Мне можно лгать (гет)

Обращение к читателю

Я помню, что после «Я не должен лгать» довольно уверенно говорила: продолжения не будет.

И говорила это не потому, что мне нечего было добавить. Наоборот. Но мне очень нравился финал именно таким, каким он получился. С одной стороны, он закрывал все вопросы, которые я как автор хотела закрыть. С другой — оставлял достаточно пространства, чтобы каждый читатель мог сам решить, что произошло дальше.

Просьб написать продолжение было много, и я довольно последовательно от них отбивалась примерно одним и тем же аргументом: история закончена там, где должна была закончиться. Пусть дальше у каждого будет свой финал. Хотя, если уж совсем честно, свой финал у меня тоже был. Но я не хотела его озвучивать. Потому что стоило мне сказать: «А вот на самом деле дальше всё было так», — и читательская версия сразу становилась как будто чуть менее настоящей. А мне этого не хотелось. Если кто-то после последней точки видел одно будущее, кто-то другое, а кто-то вообще предпочитал оставить героев ровно там, где я с ними попрощалась, — мне казалось правильным не отнимать у вас эту возможность.

А потом появилась Инна. Она дочитала «Я не должен лгать» и рассказала мне, как сама видит продолжение этой истории. И в какой-то момент я поймала себя на очень странном ощущении: она описывала практически то же самое, о чём всё это время думала я. Тот самый финал. Причём, как мне всегда казалось, далеко не самый очевидный и уж точно не самый популярный. И вот тогда я впервые подумала: а что, если я всё-таки не одна его вижу?

Примерно с этого и началось «Мне можно лгать».

При этом я до сих пор считаю «Я не должен лгать» самостоятельной и полностью законченной историей. Ей не нужно продолжение, чтобы работать. Поэтому, если вам нравится её открытый финал, если вы уже достроили для себя собственное «что было дальше» и совсем не хотите, чтобы кто-то (даже автор) пришёл туда со своей версией, я серьёзно советую остановиться здесь. Особенно если вы не готовы разбить себе сердце.

Да, вот такой из меня замечательный маркетолог: перед началом сиквела предлагаю его не читать.

Но я вас предупредила! А тех, кто всё-таки решит пойти дальше, я приглашаю в то продолжение, которое всё это время было у меня в голове.

Мне было очень важно не обесценить им первую историю. Не превратить её финал в дешёвый крючок ради следующей части, не отменить решения героев и не сделать так, чтобы всё пережитое ими вдруг оказалось лишь подготовкой к «настоящему» сюжету. Поэтому «Мне можно лгать» — не попытка повторить «Я не должен лгать» ещё раз. У этой истории другая драматургия и другие вопросы. В первой части проблема была в том, что правдивый ответ мало значит, если ты задал не тот вопрос. Теперь правильные вопросы наконец будут заданы.

Жаль, что никто не обещал, что с ответами станет легче жить.

Добро пожаловать ♥

Пролог

Если вы думаете, что после освобождения у человека становится меньше вопросов, вы ошибаетесь. Я всегда считала, что правильно заданный вопрос содержит половину ответа. Это полезное правило, если имеешь дело с задачей, заклинанием или человеком, который обязан говорить правду четыре раза из пяти. После освобождения мне пришлось признать, что правило работает не всегда. Иногда вопросов становится так много, что каждый новый ответ добавляет несколько следующих. Иногда человек говорит чистую правду, но ты всё равно ничего не понимаешь. А иногда правильный вопрос приходит в голову лишь тогда, когда задавать его уже поздно.

До освобождения мне казалось, что самым трудным будет выйти из камеры. Я представляла этот момент сотни раз и всякий раз усложняла его сверх необходимости. Даже когда надежда на побег стала слишком расплывчатой для нормального плана, я продолжала верить, что свобода непременно потребует от меня какого-нибудь последнего, исключительно трудного усилия. В действительности самый важный шаг был до обидного прост: перенести вес вперёд, не оглянуться и идти. Гораздо сложнее было понять, что делать дальше.

По другую сторону меня ждали Гарри, Рон, колдомедики, командование Ордена и такое количество вопросов, что к вечеру я начала скучать по правилам нашей игры. Там после пятого ответа заканчивалась обязательная часть.

Командование хотело знать, где меня держали, кого я видела, какие заклинания применяли, что искали легилименты и почему не нашли. Их интересовало, сколько вопросов задал Малфой, что именно я ему рассказала, когда он перестал спрашивать о «Кассандре» и каким образом убедил меня передать настоящее имя. Никто, конечно, не называл происходящее допросом. Формально оно им и не было: меня не привязывали к стулу, не лишали сна, предлагали воду и позволяли выйти, если разговор становился слишком тяжёлым. Дверь была незаперта. Я проверяла, хотя прекрасно видела, что ключа в замке нет.

Такие меры были необходимы. Более того, окажись я на месте командования, потребовала бы провести те же проверки и, вероятно, составила бы вопросы точнее. Человек возвращается после года в плену, не помнит часть допросов, несёт на себе следы десятков заклинаний и признаётся, что передал врагу доступ к секретной системе связи. Было бы безответственно позволить ему сразу войти в штаб, узнать новое расположение убежищ и обнять людей, которых он называет друзьями. Я могла обосновать всё это себе, командованию и любому, кто захотел бы обвинить Орден в излишней подозрительности. Моё тело объяснения не интересовали. Я по-прежнему первым делом смотрела на руки каждого входящего и садилась так, чтобы видеть дверь.

Я отвечала честно. Да, я передала имя добровольно. Да, понимала, что оно откроет настоящий круг «Кассандры». Да, знала людей, чьи сообщения окажутся под угрозой. Да, намеренно выбрала часть системы, которую считала способной пережить компрометацию. Нет, я не могла гарантировать, что никто не пострадает. И да, я сделала это прежде всего потому, что хотела выйти.

Никто не назвал меня предательницей. Командование предпочитало слова «компрометация», «утечка» и «оценка возможного ущерба» — формулировки были точными и совершенно бесполезными, когда остаёшься с ними наедине. Вопрос о предательстве появился не в отчётах. Я задала его себе сама после того, как несколько раз подряд повторила вслух одни и те же факты.

Предательство предполагает помощь врагу. Я не хотела помогать Пожирателям смерти, я хотела спасти себя и могла привести множество разумных доводов в пользу того, что между этими намерениями есть существенная разница. Не уверена, что для людей из западного круга «Кассандры» эта разница была настолько же очевидной. Что с ними стало, я не знала, поэтому вопрос не имел ответа.

С Драко такой неопределённости не было: его я предала. Для командования Драко Малфой был моим допросчиком и человеком, получившим доступ к системе Ордена. Для меня он был тем, кому я позволила поверить, что переданное имя стоит значительно больше, чем в действительности. Рано или поздно Яксли проверит другие перехваченные предметы и поймёт: никакого единственного ключа от «Кассандры» не существует. Я видела синяк над браслетом Драко и достаточно хорошо представляла, как люди по другую сторону войны относятся к чужим неудачам. И всё равно дала ему имя.

Формально я его не обманула. Драко спросил, могу ли передать настоящее имя, открывающее перехваченные сообщения, и получил именно такое имя. Если человек оставляет в вопросе лазейку, которой может воспользоваться Гермиона Грейнджер, ответственность за последствия в значительной степени лежит на нём. Сто восемьдесят три дня этот принцип работал безупречно и перестал казаться справедливым, когда ценой плохо заданного вопроса мог стать он сам.

Командованию я не рассказывала, что происходило после пятого вопроса, когда браслеты остывали и официальная причина наших встреч заканчивалась. В отчёты вошли правила игры, содержание обязательных вопросов, отсутствие наблюдения, прекращение пыток и постепенный переход от допроса к попытке заслужить моё доверие. Для оценки метода этого было достаточно. Чем именно стало это доверие и к чему в итоге привело, в отчёты не вошло. Я не солгала ни в одном из них, но быстро обнаружила, что правдиво отвечать на плохо сформулированные вопросы умею не хуже Малфоя.

Полностью сохранить эту часть истории при себе не получилось. Работа с психологом была одним из условий Ордена: пока она не подтвердит, что я не представляю опасности для себя и окружающих, меня не собирались допускать ни к штабу, ни к «Кассандре», ни к какой деятельности, имевшей отношение к войне. Я долго спорила, требовала предоставить точные критерии оценки и составила собственный перечень признаков, по которым можно было определить мою дееспособность. Решение оставили в силе.

Перед первым сеансом психолог принесла Непреложный обет о неразглашении всего, что могло касаться меня, Драко и сведений Ордена. У магглов врачебная тайна зависит от закона, профессиональной этики и порядочности конкретного человека. У волшебников при необходимости можно было добавить магию и тем самым избавить обе стороны от необходимости проверять чужую порядочность на практике. Формулировку обета я изучила сама, после чего согласилась войти в кабинет.

Рассказывать о Драко я не собиралась. Планировала ограничиться проблемами со сном и другими последствиями плена, которые действительно могли помешать работе. Потом психолог заметила, что я считаю её вопросы и после пятого всякий раз жду окончания разговора. Чтобы оправдать эту привычку, пришлось рассказать о браслетах. Браслеты требовали рассказа о правилах игры, правила — о значении часов после обязательной пятёрки, а дальше каждый ответ начал добавлять несколько следующих. Я до сих пор не могу точно восстановить, в какой момент перестала сообщать необходимые сведения и рассказала ей то, о чём собиралась молчать. После нескольких встреч она знала о книгах, первом поцелуе, последней игре и втором «нет». По эту сторону войны больше об этом не знал никто.

С тех пор я ненавижу психологов. Я понимаю, что делать вывод обо всей профессии на основании одного человека интеллектуально недобросовестно. Это совершенно не мешает мне сохранять предубеждение. Она не сказала прямо, что я не любила Драко. Вместо этого подробно разобрала, почему никакому чувству, возникшему в тех обстоятельствах, нельзя доверять, и предложила постепенно отделить реального человека от роли, которую он выполнял в моей камере. Для неё разница между этими утверждениями, вероятно, была существенной. Для меня — нет.

После освобождения я множество раз восстанавливала нашу последнюю игру. В тот день прозвучали две лжи, и в этом я была уверена не меньше, чем в том, что Земля вращается вокруг Солнца.

Со второй ложью всё было предельно ясно. Драко сказал «нет», и браслет наказал его. В происхождении наших чувств можно было сомневаться. В его ответе — нет. Драко Малфой меня любил.

С первой ложью было сложнее. В первые дни после освобождения я подошла к ней как к любой другой задаче с недостающими данными: нужно было сопоставить ответы Драко с несколькими отчётами и найти единственное противоречие.

В тот момент я ещё не знала, сколько сил потрачу на его поиски и сколько несостыковок найду вместо ответа. Мне казалось, что нужно лишь установить, в какой именно фразе Драко солгал. Но прежде предстояло проверить всё, что я сама придумала о его жизни по другую сторону двери.

Я понимаю вас: иногда приятнее не знать правду. Неизвестность позволяет выбрать объяснение, с которым легче жить, и достаточно долго притворяться, будто отсутствие ответа оставляет место для любого исхода. Я сама пользовалась этой возможностью дольше, чем следовало. Но факт не исчезает оттого, что его не удалось установить, поэтому прошу меня извинить: этой роскоши я вас лишу.

Драко Малфой был мёртв четвёртый день, а Гермиона продолжала искать его в каждом новом донесении.

После освобождения её поселили в жилом крыле главного убежища Ордена. Гермионе досталась угловая комната — самая большая на этаже, с тремя высокими окнами. За восемь лет войны они сменили столько убежищ, что за такую спальню обычно спорили, тянули жребий или выменивали её на несколько лишних дежурств. На этот раз желающих не нашлось. Гарри вдруг обнаружил, что не выносит утреннего света, а Рон заявил, что от трёх окон наверняка будет тянуть. Оба успели поспать в подвалах, кладовых и однажды вдвоём на продавленном диване, поэтому причины звучали не особо убедительно.

О том, как Гермиона остановилась на пороге первой предложенной спальни и попросила показать другую, никто не заговорил. В той комнате было одно узкое окно, а между кроватью и стеной едва помещался человек. Здесь до ближайшей стены было несколько шагов. Дверь Гермиона с первого дня оставляла открытой.

За два месяца она так и не успела обжить комнату: всё свободное время уходило на поиски Драко.

Вчера ей принесли список пленных, захваченных у восточной границы. Гермиона просмотрела его дважды, прежде чем заметила: по привычке ищет знакомую фамилию. Утром похожее произошло со сводкой из Шотландии. Разум прекрасно усвоил, что Драко больше не может обнаружиться среди освобождённых, раненых или замеченных при выполнении нового задания. Привычка, сформировавшаяся за эти месяцы, — нет.

До прошлой недели Драко был призраком. О нём рассказывали взаимоисключающие вещи, его видели в местах, где он не мог находиться, и приписывали задания, которых никто не мог подтвердить. Достоверного ответа не было, поэтому Гермиона могла поочерёдно убеждать себя, что он скрывается, восстанавливается после наказания или намеренно не выходит на связь. Ни одна из этих версий не охватывала всего, но и фактов, заставлявших от неё отказаться, не было.

Теперь у неё появились место, время и тело.

О смерти Драко сообщил Гарри. Сам разговор Гермиона помнила смутно. В памяти сохранились его рассечённая бровь, кровь на рукаве и первая фраза, произнесённая ещё с порога:

— Прежде чем ты начнёшь, я был у колдомедика, — предупредил Гарри, заметив, куда смотрит Гермиона. — Бровь заживёт. Кровь Дина, но он жив.

— Насколько тяжело его ранили?

— Режущее задело бок, — ответил он, опускаясь на стул напротив. — Рану закрыли, и сейчас он спорит с колдомедиками, потому что не хочет лежать в госпитале.

Гермиона невольно улыбнулась. Дина только успели залатать, а он уже пытался убедить колдомедиков, что они ему больше не нужны. Это было так на него похоже.

— Мы взяли поместье Монтегю, — продолжил Гарри.

По меркам восьмого года войны операцию можно было назвать успешной. Орден освободил троих пленных, захватил четверых Пожирателей и обнаружил склад проклятых артефактов. Несколько человек получили ранения, но все вернулись живыми. Яксли, которого рассчитывали найти в поместье, не появился.

Зато там был Драко.

— Вы его взяли? — спросила Гермиона. На этот раз сохранить прежнюю ровность в голосе не получилось.

— Нет, — ответил он, складывая испачканный рукав так, чтобы кровь не касалась стола. — Он погиб во время зачистки западного крыла.

На этом связное воспоминание заканчивалось. Гарри говорил что-то ещё. Вероятно, рассказывал, где нашли тело и почему не смогли захватить Драко живым. Она помнила движение его губ, но не слова. Помнила, как упал стул, хотя не могла восстановить момент, когда поднялась. Помнила открытую дверь, собственные пальцы, вцепившиеся в край стола, и Гарри, остановившегося поодаль после её просьбы не приближаться.

Позднее Гарри сказал, что она несколько минут не могла нормально дышать. Для Гермионы удушье длилось гораздо дольше. Однако эти минуты не складывались в цельное воспоминание: память удержала короткие, не связанные друг с другом эпизоды.

Предварительный отчёт Гарри принёс на следующее утро. Гермиона прочитала имя Драко, закрыла папку и успела добраться до ванной прежде, чем её вырвало.

Плакать не получалось. Ночами Гермиона лежала с открытыми глазами и ждала слёз. После смерти человека полагалось плакать; в этом хотя бы не было ничего сложного или двусмысленного. Но под утро глаза лишь сильнее саднили от бессонницы. Они были сухими, и Гермиона злилась на себя, словно неспособность оплакать Драко означала, что она вновь предаёт его. Вместо слёз внутри накапливалось тяжёлое давление, мешавшее дышать, есть и спать.

Корить себя было за что и без этого. В их последний день Драко сумел сказать ей самое важное, пусть и таким идиотским способом, а Гермиона свой ответ оставила на потом. На время, когда между ними не будет браслетов, пяти обязательных вопросов и закрытой двери. На следующий день дверь открылась, но ещё одного разговора им не досталось.

Отчёт содержал всё, чего ей не хватало прежде: поместье Монтегю, западное крыло, два часа семнадцать минут, предварительно подтверждённая личность. Почти два месяца она хотела определённости. Получив её, Гермиона поняла, что прежде у неё хотя бы оставалась надежда.

Избавиться от мысли, что к смерти Драко она причастна, всё равно не получалось. Она знала, что не произносила убивающее заклятие. Знала даже, что на месте бойца Ордена сама могла бы поднять палочку. Это ничего не меняло. В её памяти дорога к западному крылу всё равно начиналась в другой комнате — в тот момент, когда Гермиона назвала Драко настоящее имя и вышла через открытую дверь без него.

Теперь предполагаемая цена её свободы лежала в отделе идентификации двумя этажами ниже. При этом Драко был не единственным, чью судьбу Гермиона связывала со своим выходом из камеры.

Западный круг «Кассандры» успели скомпрометировать до того, как Орден его погасил. Мартин Килби погиб. Элис Фоули выжила, хотя последствия проклятия оказались такими, что колдомедики уже не обещали полного восстановления. Гермиона знала, в какой палате она лежит. Несколько раз даже доходила до медицинского крыла и каждый раз находила убедительную причину не открывать дверь.

Она могла составить для Элис подробное объяснение. Рассказать, почему выбрала именно их круг, сколько жизней сохранила сегментация «Кассандры», как быстро после компрометации удалось предупредить остальных. Все эти доводы были убедительны. Но ни один не позволял Гермионе войти в палату и посмотреть в глаза человеку, чью безопасность она однажды сочла приемлемой ценой за собственную свободу.

С Мартином было проще только потому, что перед мёртвым не приходилось объясняться. Его имя уже несколько недель стояло в списке погибших, и Гермиона научилась читать его, не закрывая страницу. Она считала это прогрессом.

Мартин и Элис были её виной. Драко — ещё и утратой.

Ей казалось неприличным сравнивать одну потерю с другой. Мартин не стал менее мёртвым только потому, что Гермиона знала его хуже. Элис не становилось легче от того, что Драко занимал в её мыслях больше места. И всё же различие было, сколько бы Гермиона ни ненавидела себя за него.

Окружающие довольно быстро пришли к единому заключению: год в плену всё-таки сделал с Гермионой что-то, на что колдомедики не обратили внимания. Никто не говорил этого вслух.

Гарри однажды осторожно спросил, всё ли, что происходило во время допросов, вошло в отчёты. Гермиона сразу поняла, к чему он клонит, и сказала, что Драко не сделал с ней ничего такого. Судя по лицу Гарри, он решил, что она просто пока не готова рассказать.

При этом командованию о её приступе Гарри не сообщил. Она была ему за это благодарна. Если бы командование узнало, в каком состоянии её застала новость о смерти человека, официально остававшегося её допросчиком, недавно восстановленный допуск отозвали бы немедленно.

У молчания Гарри имелось одно условие.

— В четверг ты снова пойдёшь к Хейл, — сказал он, когда Гермиона наконец смогла нормально дышать. — Я не стану рассказывать Кингсли, что здесь произошло, но делать вид, будто ничего не видел, тоже не буду.

— Это шантаж.

— Да, — согласился Гарри без малейшего раскаяния. — В четверг, Гермиона.

Рон знал ещё меньше. Он пришёл вечером после операции, принёс еду и довольно долго говорил о чём угодно, кроме Малфоя. Уже у двери всё-таки не выдержал.

— Возможно, сейчас это прозвучит неправильно, — произнёс он, задержавшись на пороге, — но что бы Малфой ни сделал с тобой там, теперь он больше не сможет.

— Да, — ответила Гермиона, не поднимая глаз от отчёта. — Это прозвучало неправильно.

Рон вернулся, пытаясь объяснить, что имел в виду, но Джинни, стоявшая за его спиной, взяла брата за локоть и вывела в коридор. Так появилось новое правило: при Гермионе имя Драко больше не произносили.

Вероятно, они считали, что молчанием помогают ей. На деле оно превращало его смерть в ещё одно проявление её болезни — тему, которую близкие договорились не обсуждать без присутствия специалиста.

Полный рапорт об операции всё ещё проходил внутреннюю проверку и оставался закрыт для всех, кто не участвовал в разборе. В распоряжении Гермионы имелись только четыре предварительные страницы, принесённые Гарри. За несколько дней она столько раз начинала перечитывать их сначала, что первые абзацы выучила наизусть.

Согласно отчёту, Драко являлся действующим Пожирателем, обнаруженным среди вооружённой группы, оказавшей сопротивление бойцам Ордена. Это оспорить было трудно. До исчезновения он семь лет воевал на стороне Волдеморта и участвовал во множестве операций. Он получил доступ к части «Кассандры». Его нашли в поместье, где удерживали пленных и хранили проклятые артефакты. Люди, вошедшие в западное крыло под заклинаниями, не могли знать, что Гермиона Грейнджер когда-то пила с ним чай и обсуждала книги.

Это не мешало ей ненавидеть Орден.

Она ненавидела формулировку «успешная операция». Эмблему на первой странице. Человека, выпустившего смертельное заклинание и обозначенного в копии только номером. Людей, вернувшихся из поместья ранеными, но живыми. Гарри — за то, что он сидел напротив с чужой кровью на рукаве и ещё не понимал, чью смерть принёс вместе с хорошими новостями.

Хуже всего было то, что без имени Драко отчёт убедил бы и её: Орден поступил правильно. Однако отчёт объяснял далеко не всё.

Последнее подтверждённое упоминание о Драко относилось к операции, состоявшейся за четыре месяца до его первой игры с Гермионой. К моменту гибели его имя отсутствовало в донесениях уже около года — четыре месяца до их первой встречи, все сто восемьдесят три дня игр и ещё два месяца после её освобождения.

Поначалу Гермиона считала, что полгода их встреч объяснить легко: новым заданием Драко стала она. Встречи проходили без наблюдения, сведения о методе не покидали узкого круга, поэтому его имя могло не появляться в обычных отчётах. Но в её камере он проводил только несколько часов в сутки. Гермиона не знала, куда Драко уходил после, где спал и какие поручения выполнял по другую сторону двери.

После освобождения она смогла проверить все ответы, данные им во время последней игры. Яксли действительно потерял терпение. Вернуть «Кассандру» в обязательную пятёрку его заставили. Обещание свободы тоже оказалось правдой: на следующий день с Гермионы сняли браслет и состоялся обмен. Вторую ложь выдал сам браслет, когда Драко отрицал свои чувства. Оставались тридцать четыре часа, которые он якобы провёл на задании.

Гермиона проверила все известные Ордену операции за тот период, но ни с одной не смогла связать Драко. Его не видели в захваченных домах, рядом с отрядами или среди раненых. Не было ни приказа, ни отчёта о результатах, ни перехваченного сообщения, подтверждавшего названное им задание.

Пленные Пожиратели утверждали, что уже тогда считали Драко пропавшим. Одни говорили о тайном поручении, другие — о немилости, заключении или бегстве из Британии. Их показания противоречили друг другу настолько, что по ним нельзя было установить даже приблизительную дату его исчезновения.

Если Драко продолжал воевать, он делал это, не оставляя следов. Если перестал, оставалось выяснить, почему после освобождения Гермионы оказался в поместье Монтегю.

Гермиона пока не могла понять, действительно ли факты не сходятся или она сама собирает из случайных несостыковок версию, в которую ей легче поверить.

Поначалу эта неопределённость даже помогала Гермионе. Каждый раз, когда мысль о последствиях «Кассандры» становилась слишком неприятной, она напоминала себе, что Драко сумел прекратить пытки, добиться полной приватности их встреч и больше полугода убеждать Яксли продолжать метод, который почти не давал результатов. Всё это казалось убедительным доказательством того, что Малфой обладал определённым влиянием и сумеет пережить собственный провал. В конце концов, Малфои всегда справлялись: их фамилия переживала смену власти, чужие обвинения и собственные ошибки. Эта версия позволяла Гермионе не задерживаться на мысли о том, кого именно она оставила по другую сторону двери.

Прежнее объяснение пришлось рассматривать так же придирчиво, как остальные. Сам Драко никогда не говорил ни о своём положении, ни о власти над происходящим. Гермиона придумала эту часть сама, а он не стал её исправлять. Чаще всего ему даже не приходилось лгать.

Последние дни ей хотелось исключительно невозможного: вернуть Драко, забрать назад отданное имя, заставить Гарри войти в западное крыло на несколько минут раньше. Но теперь впервые появилось желание, с которым ещё можно было что-то сделать: разобраться. У этой задачи хотя бы был понятный порядок действий. Получить полный рапорт. Установить, кто видел Драко до начала боя. Проверить, применял ли он палочку. Сопоставить время его появления в поместье с последними сведениями о людях Яксли.

Пока выполнить не удавалось ни одного пункта. Полный рапорт всё ещё проходил внутреннюю проверку, и Гермионе прямо отказали в доступе до её завершения. Поговорить с участниками операции тоже не получалось: до сдачи и сверки показаний им запретили обсуждать Монтегю с теми, кто не входил в группу разбора. В итоге в распоряжении Гермионы оставались те страницы, которые принёс Гарри на следующий день после операции.

Она возвращалась к ним снова и снова, хотя пользы от этого становилось всё меньше. Стоило дойти до западного крыла и двух часов семнадцати минут, как буквы начинали расплываться, пальцы немели, а воздух переставал нормально доходить до лёгких. За два дня приступ повторился трижды. После последнего Гермиона обнаружила, что сидит на полу у открытой двери с отчётом на коленях, и не смогла вспомнить, в какой момент перестала читать.

К четвергу ей пришлось признать, что условие Гарри, возможно, всё-таки не было лишено смысла. Гермиону по-прежнему приводило в ярость, что он сам решил, какая помощь ей требуется и что случится, если она от неё откажется. Но спорить с очевидным не получалось: пока она не могла прочитать четыре предварительные страницы, не начав задыхаться, добиваться полного рапорта не имело смысла.

Кабинет Мириам Хейл находился в медицинском крыле того же убежища. Гермиона пришла на встречу с заранее сформулированной задачей: за отведённые сорок пять минут понять, как остановить приступы и вернуться к отчётам.

Когда Гермиона вошла, Хейл стояла возле высокого окна. Светлые волосы были собраны на затылке в неплотный узел; одна прядь выбилась и легла на воротник. Между окном и книжным шкафом, над которым висели часы, стояли два кресла с низким столиком между ними. Дверь Хейл, по обыкновению, оставила открытой.

Гермиона выбрала кресло, из которого могла видеть коридор.

— Мне жаль, — сказала Хейл, дождавшись, пока Гермиона сядет.

— Не врите.

Хейл не оскорбилась и не стала убеждать её в собственной искренности.

— Я не знала мистера Малфоя, если вы об этом. Но я знаю, что вы потеряли человека, который был вам небезразличен. Мне не обязательно быть знакомой с ним, чтобы сожалеть об этом.

Хейл не сказала, что Гермиона потеряла любимого человека. Психолог сказала лишь, что она потеряла того, кто ей был небезразличен. Так в её словах оставалось место и для зависимости, и для благодарности, и для всех прежних объяснений, после которых Гермиона сама переставала понимать, что чувствовала. Получилось удобное соболезнование: ей посочувствовали, по-прежнему не признавая её любовь любовью.

Психолог наклонилась и придвинула к Гермионе стакан воды. Серый кардиган подчёркивал мягкую полноту её фигуры. Напротив неё Гермиона казалась ещё более угловатой: острые колени под тканью брюк, тонкие запястья, выступающие ключицы.

— Все вокруг считают, что я окончательно сошла с ума.

— У ваших друзей есть основания предполагать самое неприятное, — сказала Хейл, не повышая голоса. — Мистер Поттер знает, что человек, допрашивавший вас почти полгода, погиб, а вы восприняли его смерть как потерю близкого. Но он не знает, что происходило между вами. Он видит ваше состояние и не понимает его причины. В таких обстоятельствах самое опасное объяснение начинает казаться самым вероятным: мистер Малфой причинил вам вред, о котором вы пока не способны рассказать. Это не означает, что друзья считают вас безумной. Они боятся, что не заметили чего-то важного.

Хейл ненадолго замолчала. Гермиона уже собиралась возразить, но неприятная параллель возникла сама. Ведь она полгода делала то же самое с жизнью Драко за пределами камеры. Только Гарри заполнял неизвестное самым страшным объяснением, а Гермиона выбирала то, с которым было легче жить. Постепенно эти объяснения так прочно заняли место фактов, что она перестала замечать, где заканчиваются слова Малфоя и начинаются её собственные выводы.

— Я не хочу снова обсуждать, являлись ли мои чувства настоящими, — предупредила Гермиона. — Я хочу просто прочитать эти чёртовы отчёты до конца и не задохнуться.

— А вы пока и не сможете их дочитать, — ответила Хейл. Она не пыталась ни надавить на Гермиону, ни смягчить сказанное. Причина приступов, похоже, давно была ей ясна. — Сейчас отчёт для вас не является источником сведений. Каждую строку вы воспринимаете как очередное доказательство того, что вышли из камеры ценой его жизни. Пока чтение и самообвинение остаются для вас одним и тем же процессом, организм будет реагировать на эту папку как на непосредственную угрозу: паникой, тошнотой или диссоциацией.

— Не смейте называть это самообвинением, — сказала Гермиона. Она подалась вперёд, стиснув подлокотники. Голос стал громче, но сдерживать его Гермиона уже не пыталась. — Вы говорите так, будто я приписываю себе вину, которой нет. Но я ничего не придумываю. Я перечисляю факты. Я передала имя. Я знала, что обман раскроется. Видела следы наказания на руке Драко и всё равно позволила ему поверить, что он получит значительно больше, чем я собиралась отдать. После этого я вышла, а он остался. Так покажите мне, в каком именно месте заканчивается моя вина.

— Там, где вы заполнили собственной виной всё, чего пока не знаете, — ответила Хейл. — Между вашим освобождением и смертью мистера Малфоя прошло два месяца. Вы не знаете, почему он оказался в поместье, кто отправил его туда и что произошло в западном крыле до появления отряда. Ничто из того, что вам известно, не позволяет считать ваш выход из камеры причиной его смерти.

Из всей фразы Гермиона услышала только последнее слово. Смерть. Хейл произнесла его спокойно, не сделав особого ударения. До этой минуты Гермионе удавалось говорить только о том, что ещё можно было проверить или исправить: об имени, Яксли, отчёте, собственном выборе. Исправить смерть Драко было нельзя.

Он лежал в отделе идентификации всего двумя этажами ниже. Гермиона искала его по всей Британии, а теперь расстояние между ними сократилось до двух лестничных пролётов и впервые стало непреодолимым. Ни одна найденная ошибка не заставит Драко открыть глаза, произнести её имя или услышать то, что она не успела сказать.

Тяжесть под рёбрами резко усилилась. Гермиона попыталась вдохнуть глубже, но воздух снова остановился где-то в верхней части груди. Кончики пальцев начали неметь.

Хейл заметила перемену.

— Не пытайтесь сделать глубокий вдох, — произнесла она ровным голосом. — Сначала медленно выдохните. Вы находитесь в моём кабинете. Дверь открыта.

Гермиона послушалась. Воздух вышел из лёгких прерывисто, новый вдох оказался немногим лучше предыдущего, но комната хотя бы перестала отдаляться.

Хейл подождала, пока Гермиона снова сможет смотреть на неё, а не сквозь неё.

— Я задам вопрос не о том, что произошло в поместье, — сказала она. — Я хочу понять, какого выбора вы теперь требуете от себя. Отвечать мне необязательно, но себе постарайтесь не лгать. Если бы та дверь открылась снова и вы заранее знали, что ценой вашей свободы станет смерть мистера Малфоя, вы бы остались?

Вопрос был неправильным. Все последние дни Гермиона возвращалась к тому выбору, который уже сделала. Можно было бесконечно спорить о том, что произошло потом, искать недостающие звенья и напоминать себе, что последствий она не знала. Хейл сейчас предлагала оставить всё это за пределами вопроса. Не имело значения, как Драко оказался в Монтегю и была ли между её освобождением и его смертью причинная связь. Ей предлагали другое: представить, что цена известна заранее, и выбрать ещё раз.

Нет.

Она снова перенесла бы вес вперёд. Снова вышла бы в коридор, потому что за дверью находились Гарри, Рон, воздух, небо и жизнь, которую у неё почти год отнимали по одному дню. Любовь к Драко не уничтожила желание выжить. Даже теперь Гермиона не могла заставить себя поверить, что должна была добровольно остаться в камере и умереть рядом с ним.

Браслета на запястье не было, но разум, как последний дурак, желал боли. Он поймал бы Гермиону на лжи и превратил её «нет» в такое же признание, каким когда-то стало «нет» Драко. Тело с разумом не соглашалось. Для него браслет ничего не доказывал — это было обычным орудием пытки.

Первая слеза скользнула по щеке неожиданно. Гермиона сердито стёрла её тыльной стороной ладони, но следом появилась другая. Четыре дня она ждала их в одиночестве — и теперь они пришли именно здесь, перед женщиной, которой Гермиона меньше всего хотела показывать слёзы и отвечать на вопросы.

— То, что вы выбрали бы собственную жизнь, не означает, что вы выбрали его смерть, — сказала Хейл.

— Замолчите.

Хейл умолкла, но было поздно.

— Не объясняйте мне, что желание жить естественно. Я знаю. Могу перечислить исследования, механизмы адаптации и все ваши проклятые термины. — Слова вырывались вместе с болезненными вдохами. Гермиона уже не пыталась говорить тише, а слёзы продолжали течь, сколько бы она ни стирала их ладонью. — Драко тоже это знал. Поэтому не просил меня остаться. Он открыл передо мной дверь и позволил мне выбрать собственную жизнь, потому что прекрасно понимал, каким будет ответ.

Она схватила стакан. Вода выплеснулась на пальцы и рукав, но Гермиона не почувствовала холода.

— А теперь он мёртв, и каждый вокруг пытается объяснить мне, почему я поступила правильно!

Стакан ударился о стену и разлетелся на осколки.

— Он был жив, пока я сидела здесь! — выкрикнула Гермиона. — Пока вы объясняли мне, почему я должна отделить настоящего человека от роли, которую он выполнял в моей камере. Он был жив, а я приходила сюда и позволяла вам разбирать его на последствия моего плена!

Она толкнула стол. Тяжёлая столешница сдвинулась лишь на пару дюймов, и это бессилие разозлило ещё сильнее. Гермиона ударила по ней обеими руками.

— Гермиона, — позвала Хейл. Голос оставался твёрдым, но теперь в нём появилась осторожность. — Остановитесь, пожалуйста.

— Не говорите мне, что делать!

Палочка оказалась в руке. Хейл замерла. Между ними вспыхнула бледная полоса защитных чар.

— Положите палочку.

— А потом что? — Гермиона рассмеялась сквозь слёзы. — Вы запишете, что я выполнила указание? Что пациентка снова способна контролировать импульсы?

Заклинание ударило в шкаф у противоположной стены. Одна дверца сорвалась с петель, книги посыпались на пол, а часы над шкафом разлетелись вместе со стеклом. Стрелки слетели с оси, часы остановились — на четыре дня позже, чем было нужно.

— Я могла рассказать Гарри! — крикнула она, отправляя в стену ещё одно заклинание. — Могла сказать, что Драко прекратил пытки, добился обмена, лгал ради меня. Но я молчала, потому что боялась, что они назовут всё это болезнью!

— Вы не могли знать, что так случится, — сказала Хейл.

— Перестаньте повторять, чего я не знала!

Хейл не ответила. Последние минуты Гермиона держалась на одном гневе, и в наступившей тишине его вдруг не осталось. Рука с палочкой опустилась вдоль тела. Гермиона не собиралась выпускать её, но пальцы ослабли, и древко беззвучно упало на ковёр. Пока она кричала, тело позволяло ей не замечать ни четырёх бессонных ночей, ни пустого желудка, ни боли под рёбрами. Гнев отпустил — и вместе с ним отпустило всё, что до сих пор удерживало её на ногах.

Она сделала шаг назад, наткнулась на кресло и опустилась на самый край. Гермиона наклонилась, закрыла лицо ладонями и наконец перестала вытирать слёзы, позволив им стекать между пальцами.

Хейл дождалась, пока дыхание Гермионы стало немного тише, и убрала защитные чары. Бледная полоса между ними растворилась, и только тогда Гермиона услышала совсем близко торопливые шаги. Они оборвались у открытой двери, на пороге которой стояли двое дежурных бойцов и колдомедик с поднятыми палочками.

— Что здесь произошло? — спросил один из бойцов, обводя взглядом сорванную дверцу шкафа, рассыпанные книги и осколки. — Сигнальные чары зарегистрировали два боевых заклинания.

Хейл поднялась, но приближаться к двери не стала.

— Всё в порядке. Никто не пострадал, непосредственной угрозы больше нет, поэтому палочки можно опустить.

— Вы уверены?

— Да.

Колдомедик первым отвёл палочку в сторону. Бойцы переглянулись, однако последовать его примеру не спешили.

— Вы уверены, что помощь не требуется? — спросил старший. Его взгляд переместился с палочки возле ног Гермионы на остатки защитных чар. — Судя по тому, что мы видим, ситуация была не вполне безопасной.

— Я присутствовала при обоих заклинаниях и представляю, что здесь произошло. Сейчас три направленные на мою пациентку палочки не помогают.

После этого бойцы всё-таки опустили оружие, хотя убирать его не стали.

— Её палочку нам придётся забрать, — предупредил старший, обращаясь теперь к Гермионе. — Только до разговора с командованием. Это обязательная мера после применения боевой магии в медицинском крыле.

Второй боец окутал лежавшую на ковре палочку Гермионы прозрачной оболочкой чар; она поднялась и легла в его протянутую руку. Хейл проследила за этим, не возражая.

Гермиона тоже смотрела. Возмущение ещё шевельнулось где-то внутри, но даже оно теперь требовало сил, которых не осталось.

— Прежде чем уйти, попросите принести чай, — обратилась Хейл к колдомедику. — И возьмите в дежурной аптечке самое слабое успокаивающее зелье.

Когда в дверях снова никого не осталось, кабинет показался Гермионе непривычно тихим: разбитые часы больше не тикали. Хейл не стала поднимать книги, чинить шкаф или убирать осколки. Она вернулась в своё кресло, сохранив между ними прежнее расстояние, и до появления колдомедика больше ничего не говорила.

На принесённом подносе стояли чайник, две чашки и небольшой флакон тёмного стекла. Хейл поставила его перед Гермионой этикеткой вперёд.

— Это слабое успокаивающее зелье, — объяснила она, не прикасаясь к пробке. — Четверть дозы не вызовет сонливости и не повлияет на память, но должна уменьшить дрожь. Я добавлю его в чай, только если вы согласны.

— Сначала дайте посмотреть, — попросила Гермиона и протянула руку.

Гермионе было стыдно просить об этом. Хейл только что убедила троих вооружённых людей опустить палочки, а теперь одного её слова оказалось недостаточно. Однако руку она не убрала.

Странным было не само недоверие, а то, что по-настоящему оно проявилось только на свободе. В плену Гермионе не приходилось решать, можно ли пить из поставленной перед ней чашки: что бы в ней ни находилось, выбор уже сделали другие. Здесь флакон поворачивали этикеткой к ней и ждали согласия. Свобода вернула Гермионе право отказаться и вместе с ним — страх согласиться не на то.

Хейл придвинула флакон ближе и взялась за чайник. Пока она разливала чай, Гермиона обеими руками подняла тёмный пузырёк и поднесла его к свету. Пальцы всё ещё дрожали, стекло мелко постукивало о кольцо на правой руке, но Гермиона прочитала название и состав, проверила защитную печать, дату изготовления и рекомендуемую дозировку.

После этого она вернула флакон Хейл и кивнула. Та отмерила четыре капли, размешала зелье в одной из чашек и поставила её перед Гермионой. Пальцы сомкнулись на тёплом фарфоре, но пить она не спешила. Сначала ещё раз посмотрела на флакон, стоявший возле руки Хейл, и только потом поднесла чай к губам. Зелье оставило на языке слабую горечь, почти неразличимую за вкусом крепкой заварки.

Через несколько глотков фарфор перестал постукивать о кольцо. Дыхание выровнялось, напряжение в пальцах ослабло, но мысли остались прежними. Зелье успокоило тело и не сделало ничего с тем, что привело Гермиону в этот кабинет.

— На сегодня достаточно, — сказала Хейл, когда Гермиона допила. — То, о чём мы говорили, останется между нами, но сигнальные чары уже передали сведения о заклинаниях дежурным и командованию. Скрыть сам инцидент я не смогу.

— Это я поняла.

Голос прозвучал спокойно и непривычно отстранённо. Видимо, четверть дозы всё-таки была рассчитана правильно.

— Я сообщу, что сейчас вы не представляете опасности ни для себя, ни для окружающих, — продолжила Хейл. — Но решение о возвращении палочки и сохранении допуска принимает командование.

Гермиона кивнула. Объяснять ей, что произойдёт дальше, не требовалось: она и сама знала порядок не хуже Хейл.

До жилого крыла её проводил тот же колдомедик. Он шёл сзади, подстраиваясь под её темп, и не пытался изображать случайного попутчика. У двери комнаты спросил, не позвать ли кого-нибудь из друзей. Гермиона отказалась. Колдомедик помедлил, но всё-таки ушёл, оставив дверь открытой.

Отчёт по-прежнему лежал на столе. Гермиона села на кровать и посмотрела на него, но открывать не стала. Она ушла в медицинское крыло ради этих страниц и вернулась без палочки, с разбитым кабинетом за спиной и всё с той же неспособностью дочитать их до конца.

— Дура, дура, какая же ты дура.

Пустой желудок неприятно свело. За весь день в нём оказался только чай Хейл, и следом, совсем некстати, вспомнилась овсянка.

В их последний день у Драко было, как всегда, пять обязательных вопросов. Первым он спросил, кормили ли её. Тогда Гермиона разозлилась, что Малфой тратил один из пяти вопросов на её отвратительную овсянку. Теперь именно этот вопрос не давал ей покоя. Даже тогда Драко хотел знать, не оставили ли её голодной.

Так было не впервые. Гермиона вспомнила лампу, однажды появившуюся на столе. Накануне она весь вечер придвигала книгу к самому лицу, пытаясь разобрать мелкий шрифт при тусклом свете. Она ничего не просила и ни разу не пожаловалась, но Драко всё равно заметил.

— Лампа? — спросила она, увидев её на столе.

— Ты читаешь недопустимо медленно, Грейнджер, — отозвался Драко, открывая собственную книгу. — Я решил устранить хотя бы одну из причин.

По косяку открытой двери постучали — воспоминание оборвалось. Гермиона подняла голову.

В коридоре стояла Пэнси Паркинсон.

В коридоре стояла Пэнси Паркинсон. За прошедшие годы её чёрные волосы отросли до плеч, лицо стало худее, но выражение не изменилось. Левая бровь по-прежнему была чуть приподнята: Паркинсон ещё не вошла, а происходящее уже вызывало у неё сомнения.

О том, что Пэнси после нескольких месяцев проверок всё-таки допустили к работе на Орден, Гермиона знала давно. Последние полгода её фамилия появлялась в сводках разведки, списках допущенных к внутренним материалам и отчётах по перебежчикам. Саму Паркинсон Гермиона за два месяца после освобождения не видела ни разу. У Ордена давно было достаточно людей, помещений и уровней допуска, чтобы двое могли работать на одну войну месяцами и ни разу не встретиться в коридоре.

Поэтому её появление здесь выглядело странно. Ещё страннее было то, что Пэнси не держала в руках ни еды, ни зелий, ни чего-либо ещё, что в последнее время обычно приносили люди, решившие помочь Гермионе против её воли.

— Привет, Грейнджер.

Не дожидаясь приглашения, она вошла и потянула дверь за собой.

— Не закрывай. — Голос прозвучал громче, чем Гермиона хотела, хотя благодаря зелью не дрогнул. Пальцы стиснули покрывало. — Оставь её открытой, пожалуйста.

Пэнси распахнула дверь до упора и отошла на середину комнаты. На подоконнике лежали сводки, возле стола громоздились папки, ещё несколько листов Гермиона так и не убрала с кровати. Она изучила всё это внимательнее, чем требовал обычный интерес, но вопросов не задала.

Сигнальные чары, похоже, справлялись с распространением новостей не хуже громовещателя. О происшествии уже наверняка знала половина убежища, а к ужину будет знать и вторая. Тем подозрительнее было молчание Пэнси.

— Я собиралась побыть одна, — сказала Гермиона.

— Поттер предупреждал. Сейчас в его изложении любое твоё желание звучит как повод вызвать колдомедика, поэтому я не стала полагаться на его оценку.

— Значит, он всё-таки тебя прислал.

— Как раз наоборот. Поттер велел мне сюда не приходить. — Пэнси чуть склонила голову, разглядывая Гермиону. — Видимо, даже у него сохранились остатки здравого смысла. Так что нет, Грейнджер, это моя собственная инициатива.

Пэнси не села. Вместо этого прошлась вдоль стены, остановилась у книжной полки и пробежала глазами по корешкам. Гермиона следила за ней без особого интереса, пока пальцы Паркинсон не коснулись знакомого переплёта.

От одного прикосновения под рёбрами неприятно сжалось. С первого дня после освобождения книга Бальтазара Блэка стояла на одной и той же полке, ничем не отличаясь от остальных, пока её не тронул кто-то другой.

— Сегодня Поттер спрашивал меня о Драко, — сказала Пэнси, не убирая руки с книги.

Имя прозвучало непривычно. За два месяца в этих стенах его всегда заменяли на «Малфоя», «вашего допросчика» или осторожное «он». Пэнси произнесла «Драко» так просто, словно это по-прежнему было имя живого человека, а не имя, вокруг которого все остальные научились ходить на цыпочках.

— Не о Монтегю, — продолжила она. — О самом Драко. Каким он был, когда хотел чего-нибудь добиться от человека. Умел ли притворяться заботливым. Мог ли месяцами изображать то, чего не чувствовал. Пользовался ли когда-нибудь чужой привязанностью, чтобы получить нужное.

— И что ты ему ответила?

— Что он задал очень много вопросов, на которые невозможно ответить одним «да» или «нет». Поттеру это не понравилось.

Гермиона понимала, почему. Гарри нужны были ответы, из которых можно собрать понятного человека: да, Малфой умел манипулировать; нет, его заботе нельзя было доверять. Но каждый из этих вопросов допускал и противоположный ответ, который не становился от этого ложью. Драко мог использовать чужую привязанность и всё-таки быть привязанным сам. Мог притворяться заботливым — и заботиться.

Странным образом именно это успокоило Гермиону сильнее, чем если бы Пэнси просто сказала «нет». Она не бросилась защищать Драко и не попыталась сделать его лучше после смерти, но и не позволила Гарри свести человека, которого знала большую часть сознательной жизни, к набору удобных ответов. Гермиона пока не понимала, нравится ли ей такая честность.

— Потом он спросил, знала ли я, что Драко допрашивал тебя почти полгода. Вот этого я, кстати, не знала.

Пальцы Пэнси соскользнули с корешка. Она убрала руку от книги и обернулась к Гермионе; прежней насмешки в её лице уже не было.

— До своего побега я ещё видела его. Потом о нём месяцами никто ничего не слышал. Но не знала, что всё это время он приходил к тебе. — Пэнси выдержала короткую паузу. — Поэтому я здесь не ради Поттера и не ради тебя, Грейнджер. Я хочу понять, что происходило с моим другом последние месяцы его жизни.

От полки она отошла к ближайшему окну, сдвинула лежавшие на подоконнике сводки и оперлась ладонью о край.

— Я тоже хочу понять, — сказала Гермиона. — Так что готовых ответов у меня нет.

— Готовые мне и не нужны.

Пэнси провела большим пальцем по загнувшемуся углу верхнего листа и только потом спросила:

— Каким он был?

Отвечать не хотелось. Ей вообще не хотелось говорить о Драко — ни с Пэнси, ни с Гарри, ни с кем-либо ещё. Единственным человеком, которому она позволила задавать о нём вопросы, была Хейл, и после сегодняшнего разговора повторять этот опыт не тянуло.

Гермиона отвела глаза. Она уже собиралась сказать, что Паркинсон лучше уйти, когда движение у стены заставило её повернуть голову. В кресле, которое ещё секунду назад пустовало, сидел Драко. Он устроился так, как делал это сотни раз в её камере: глубоко откинулся на спинку и лениво закинул ногу на ногу.

Мёртвого Драко Гермиона никогда не видела. Его смерть досталась ей в виде нескольких страниц отчёта, слов Гарри и названия чужого поместья. У этой смерти не было лица. Поэтому память вернула Драко живым — таким, каким сохранила его после их последней встречи.

Белая рубашка была расстёгнута у горла на две пуговицы, рукава закатаны до локтей. На колене лежала раскрытая книга, большой палец придерживал страницу. Светлая прядь падала на лоб, у виска проступала тонкая синяя вена, на костяшке указательного пальца белел старый порез. На правом запястье поблёскивал серебряный браслет, а прямо над ним темнела желтовато-лиловая полоса синяка. Всё было именно так, как Гермиона запомнила.

Кресло, разумеется, пустовало. Гермиона это знала, но Драко всё равно сидел в нём. Возможно, дело было в зелье, бессоннице или четырёх днях, на протяжении которых ей не удавалось представить его мёртвым. Разбираться сейчас она не собиралась.

Драко сидел в кресле. Пусть.

Отвратительно сформулированный вопрос, Паркинсон.

Гермиона почти услышала, как он проглотил окончание фамилии, как делал всегда, когда особенно собой гордился. И сразу захотелось возразить. Не Пэнси — ему.

— Он был внимательным. Иногда до невозможности.

Она собиралась на этом остановиться. Сказать что-нибудь ещё означало выпустить наружу очень много того, что до сих пор принадлежало только ей. Но Драко сидел напротив и молчать перед ним почему-то оказалось труднее, чем перед Пэнси.

— Он замечал, если я плохо спала, если не ела, если мне не нравилась книга, хотя я ещё сама не успевала решить, почему.

С каждым словом уголок его рта поднимался всё выше — именно так бывало, когда Драко слышал о себе что-нибудь лестное и собирался сделать вид, что это его нисколько не занимает. Гермиона тут же захотела добавить что-нибудь менее приятное, чтобы он не сильно собой гордился.

— А ещё он был раздражающим и самодовольным. Ужасно любил моменты, когда считал, что поймал меня на противоречии.

Драко приподнял бровь.

Считал? Грейнджер, я могу вспомнить как минимум двенадцать случаев.

Гермиона подавила желание ответить, что половину из них Малфой наверняка придумал задним числом.

— И он был ужасно уверен в собственной правоте, — добавила она.

— Вот теперь я узнаю Драко, — отозвалась Пэнси.

Гермиона моргнула и только тогда посмотрела на неё. О Пэнси она успела забыть напрочь. Разговор уже несколько минут шёл втроём, хотя Пэнси об этом не подозревала.

Пожалуй, всё-таки стоило спросить у колдомедика, что именно было в том зелье. Здравый смысл требовал немедленно отказаться от этой мысли. Вместо этого она прикинула, сможет ли Хейл выписать ещё.

— Он всегда замечал такие вещи, — продолжила Пэнси. — Даже те, которые лучше было бы не замечать.

— Например?

— У меня аллергия на апельсиновый мармелад. Драко узнал об этом лет в тринадцать и с тех пор вылавливал его из каждой коробки сладостей, которая попадала к нам в гостиную.

Драко лениво перелистнул страницу.

Не преувеличивай. Мне просто не хотелось объяснять декану, почему ты умерла из-за конфеты.

Гермиона всё-таки прыснула. Пэнси бросила на неё короткий взгляд, но ничего странного в реакции, похоже, не нашла. История и без того вполне допускала смех.

— Правда, когда мы однажды серьёзно поссорились, он специально поставил передо мной коробку с апельсиновыми сладостями. Закрытую, конечно. Хотел, чтобы я поняла намёк.

— У меня так было с изюмом, — сказала Гермиона, не успев решить, стоит ли вообще этим делиться. — Я терпеть его не могу. Драко заметил, что я разламываю каждое печенье перед тем, как откусить. Спросил, зачем. После этого на столе ни разу не появилось печенье с изюмом.

Пэнси на мгновение замерла, не успев отодвинуть очередной лист.

— Значит, вы всё-таки были близки.

Гермиона снова сосредоточилась на кресле. Для Пэнси это, наверное, выглядело обычной паузой перед ответом. Драко же смотрел на неё поверх раскрытой книги, склонив голову.

Неужели мы сейчас будем искать лазейку в слове «близки»?

— С чего ты взяла?

— Потому что Драко не запоминал подобную ерунду обо всех подряд. — Пэнси пожала плечом. — Он мог быть очень внимательным, когда считал человека важным. Ко всем остальным его наблюдательность обычно служила куда менее приятным целям.

С этим Гермиона спорить не собиралась. Когда-то и она была одной из таких целей. Драко запоминал её реакции, следил за паузами, менял вопросы, искал способ подобраться к «Кассандре». Их игра вообще началась с того, что она была задачей, которую он собирался решить. Просто где-то по дороге всё зашло гораздо дальше, чем предполагали они оба.

— Да, — сказала Гермиона. — Были.

Пэнси приняла ответ без видимой реакции. Гермиона не понимала, почему именно этого ей вдруг захотелось от неё добиться.

— Насколько близки?

Гермиона покосилась на кресло. Драко уже откровенно веселился.

О, вот это уже значительно лучше сформулированный вопрос.

— Я его люблю.

Слова дались легко. Только потом Гермиона поняла, что сказала «люблю», а не «любила». Не то чтобы она избегала прошедшего времени, говоря о Драко. Он приносил ей чай, спорил с ней, целовал, раздражал, однажды сказал «нет» и заплатил за эту ложь болью. Всё это уже было в прошлом. Но собственное чувство почему-то оставалось в настоящем. «Любила» звучало неправдой.

Всё это время Гермиона смотрела не на Пэнси, а на Драко. На того, кого помнила живым. Пэнси могла принять её рассеянность за нежелание встречаться глазами, но признание предназначалось вовсе не ей.

Драко больше не улыбался.

— Вот дерьмо, — сказала Пэнси. В её голосе не было осторожного сочувствия, с которым в последнее время разговаривали с Гермионой. Судя по тому, как быстро изменилось её лицо, признание оказалось хуже всего, что она успела предположить. — А Драко?

— Тоже.

— Ты правда в этом уверена? — Пэнси нахмурилась. — Не смотри так, Драко умел любить, я это знаю. Я говорю, что помню идиота, который искренне считал твоё происхождение веской причиной относиться к тебе как к чему-то второсортному. Позволь мне хотя бы удивиться.

Драко в кресле поморщился.

Паркинсон всегда отличалась удивительным талантом формулировать комплименты.

— Скажем так, у нашей игры всё-таки имелись определённые преимущества.

Пэнси не была её подругой, и её мнение о том, что происходило между Гермионой и Драко, не должно было иметь значения. И всё же ей хотелось, чтобы человек, знавший Драко большую часть его жизни, услышал хотя бы один факт, способный заставить усомниться в том, насколько хорошо она вообще его знала.

Без правил игры ответ Гермионы ничего Пэнси не объяснял, поэтому пришлось рассказать о ста восьмидесяти трёх встречах, пяти обязательных вопросах, одной разрешённой лжи и браслетах, наказывавших за вторую. Гермиона рассказала и о последнем вопросе, на который Драко ответил «нет», после чего браслет сразу выдал эту ложь.

Пэнси выслушала, не перебивая.

— Так что да. Это единственное, в чём мне не приходится сомневаться, — закончила Гермиона.

— Очень на него похоже, — произнесла Пэнси наконец. — Даже признаться в любви он умудрился способом, который требовал проклятого артефакта и физической боли.

Я предпочитаю термин «убедительная аргументация».

— Хорошо, тогда об этом спорить не будем. У тебя, судя по всему, доказательная база лучше моей. — Пэнси коснулась пальцами верхней папки на подоконнике. — Только любовь отвечает на один вопрос, Грейнджер. А ты, кажется, пытаешься с её помощью разобраться во всех остальных.

Гермионе не понравилось, как незаметно они поменялись местами. Пэнси пришла сюда за ответами о Драко, а теперь вытаскивала из Гермиониных слов больше, чем та собиралась сказать. Особенно раздражало, что именно Паркинсон попала точно в цель.

— Если ты к чему-то ведёшь, говори прямо.

— Ладно. — Пэнси скрестила руки на груди. — Ты знала его сто восемьдесят три дня в одной комнате. Я не говорю, что этого мало. Я говорю, что Драко целиком в эту комнату не помещался. Заботливый Драко и жестокий Драко никогда друг другу особенно не мешали.

Гермиона посмотрела на Драко. Сейчас он обязательно должен был фыркнуть, придраться к формулировке или напомнить, что Паркинсон всегда любила драматизировать. Вместо этого Драко сидел неподвижно, придерживая раскрытую книгу, и молча смотрел на неё. Эта тишина была новой. До сих пор Гермионе стоило только подумать о его ответе, как тот возникал сам — с нужной интонацией, усмешкой, движением брови. Она подождала ещё немного и мысленно поторопила его: «Ну?» Но знакомого голоса не услышала.

— Ты знала, что на пятом курсе он заколдовал одну девчонку с Когтеврана? — спросила Пэнси.

Гермиона не сразу смогла отвести глаза от кресла.

— Драко заколдовал половину Хогвартса. Тебе придётся сузить выборку.

— Эта имела несчастье сказать за завтраком, что я похожа на мопса. К обеду каждый раз, когда она пыталась произнести моё имя, вместо слов получался лай. — На губах Пэнси мелькнула улыбка. — Драко до конца года уверял, что понятия не имеет, кто это сделал.

В кресле перевернулась страница.

Если память не изменяет, лай у неё получался весьма убедительный. Возможно, я даже помог раскрыть талант.

Облегчение оказалось таким сильным, что Гермиона на мгновение перестала слушать Пэнси. Вот он. Снова здесь. Возмущённый чужой версией событий и довольный собственной.

— Это должно убедить меня, что в пятнадцать лет Малфой был мелочным засранцем? — спросила она, стараясь не смотреть на него слишком долго. — Боюсь, доказательств у меня и без тебя достаточно.

— Нет. В пятнадцать это было даже смешно. Если Драко считал кого-то своим, он очень быстро начинал считать личным делом всё, что этого человека касалось: кто его обидел, кто плохо посмотрел, кто подмешал что-нибудь в тыквенный сок. Тогда худшим последствием его преданности было то, что кто-нибудь неделю лаял на уроках.

Пэнси повернулась к окну. Ветер трепал верхушки деревьев, а в комнате на секунду стало слышно только шелест бумаг на подоконнике.

— Потом школа закончилась, — произнесла Пэнси. — А привычка осталась.

Гермиона уже понимала, что следующая история ей не понравится.

— Ты знаешь про операцию в Тинворте?

Конечно, Гермиона знала. Во время этой операции она уже около двух месяцев находилась в плену и узнала о случившемся только после освобождения, когда начала восстанавливать последние известные перемещения Драко.

— Зачистка почти год назад, — ответила Гермиона. — Пять домов сгорели, официальное число погибших меняли трижды. Орден потерял там двоих.

— Семь домов, — поправила Пэнси. — Два признали непригодными позже. И Орден был далеко не главной проблемой. Долохову нужен был один человек. Связной, который прятался в квартале вместе с магглами. И нужен был живым. Поэтому аппарацию в квартале заблокировали, оба выезда перекрыли, а дальше собирались идти дом за домом, пока его не найдут. На западном выходе стояла я. Моей задачей было держать щит поперёк улицы и никого не выпускать.

Теперь Гермиона представила происходившее куда яснее. Не абстрактную операцию из старой сводки, а улицу с домами по обе стороны и Пэнси в её конце, с поднятой палочкой.

— Не спрашивай, кто начал пожар. Я не знаю. Там летело столько заклинаний, что потом уже никто толком не мог вспомнить, с чего всё началось. Загорелась крыша, огонь перекинулся дальше, люди начали выбегать из домов. Сначала двое, потом больше. Они видели свободную улицу и бежали к ней, а потом врезались в мой щит.

Пэнси говорила спокойно, хотя пальцы, лежавшие на подоконнике, сжались сильнее.

— Я держала его до тех пор, пока одна женщина не вынесла ребёнка. Не волшебница. Обычная маггла. Она понятия не имела, во что упирается, и пыталась толкать щит руками. — Пэнси ненадолго прикрыла глаза. — Вот тогда я опустила палочку.

Гермиона молчала.

— Долохов заметил. Он вообще замечал такие вещи. У него была замечательная теория о слабостях: если человек чего-то не может, его нужно заставить сделать именно это. Если тебя после этого вырвет, ты свалишься в обморок или до утра будешь орать в подушку — неважно. Главное, чтобы в следующий раз рука уже не дрогнула.

Пэнси криво улыбнулась.

— Удивительная воспитательная система.

Драко должен был что-нибудь сказать. Про педагогические таланты Долохова, про склонность Пэнси к драме, хотя бы отпустить какую-нибудь мерзкую шутку про ребёнка. Но он молчал.

— Долохов приказал мне поднять щит обратно, — продолжила Пэнси. — Я не смогла. И не потому, что внезапно стала разборчивее в вопросах добра и зла. К тому времени я успела сделать достаточно вещей, о которых теперь не рассказываю за ужином. Но я смотрела на эту женщину и понимала: ещё одно движение палочкой — и я сама оставлю её там. Не Долохов. Не приказ. Я.

— И что сделал Долохов?

— Ничего. Не успел. — Пэнси наконец обернулась и посмотрела Гермионе прямо в глаза. — Драко подошёл раньше.

Гермиона уже понимала: продолжение будет хуже. Хотелось отвернуться, опустить взгляд, вообще перестать слушать и оставить Тинворт там, где он до сих пор находился — в старых сводках, среди чужих погибших и чужих решений. Пока ещё можно было вернуться к Драко с книгой на колене, чаем, изюмом и привычкой спорить до последнего. Остановить Пэнси сейчас значило признать, что правды Гермиона испугалась.

— Продолжай, — сказала Гермиона.

— Он сказал, что я держу щит отвратительно и западный выход проще отдать ему. Долохов спросил, с каких пор Малфой раздаёт распоряжения в его операции. Драко ответил, что с тех пор, как чужая некомпетентность начала мешать ему выполнить приказ. Долохов успел напомнить, кто здесь командует; Драко — что это не делает его компетентнее. Потом он встал на моё место и поднял щит.

Гермиона посмотрела в кресло. Белая рубашка, раскрытая книга, светлая прядь на лбу — всё оставалось на месте, но его лицо впервые ничего ей не подсказывало.

— И сколько он его держал?

— Пока Долохов не нашёл связного. — К последним словам Пэнси уже повернулась к окну. — Только после этого разрешили снять щиты и выпустить тех, кто ещё мог выйти сам.

Чем закончился Тинворт, Гермиона прекрасно знала. Цифры менялись от сводки к сводке: сперва тридцать с лишним погибших, потом больше сорока. В итоговом отчёте осталось сорок семь.

Приписать Драко все эти смерти было бы слишком просто. Одни погибли в домах, другие попали под заклинания, кто-то задохнулся в дыму, не добравшись до улицы. Но западный выход оставался дорогой наружу. Люди бежали туда и упирались в щит — сначала Пэнси, потом Драко. Не подними он его снова, часть из них могла выйти.

Гермиона знала эту военную арифметику очень хорошо. Орден тоже взрывал мосты, оставлял людей прикрывать отступление и принимал решения, после которых кто-то не возвращался. За восемь лет у каждого накопились поступки, которые плохо звучали без обстоятельств. Пятерым приходилось оставаться, чтобы двадцать успели уйти. Отряд сдавал позицию, потому что за спиной находился госпиталь. Бывало, приходилось решать, за кем уже нельзя возвращаться: попытка спасти одного могла утащить следом остальных.

Всё это не делало решение правильным только потому, что его приняли свои. Орден ошибался, порой чудовищно. Цена оказывалась выше расчётов, люди заходили дальше приказа, и разбираться с ними приходилось тем, кто ещё помнил, ради чего они вообще воюют. Но в самых мерзких задачах Гермиона всё равно искала одно: что этой ценой пытались сохранить.

В Тинворте сорок семь человек остались за щитами ради одного связного, которого Долохову хотелось получить живым. Гермиона перебирала обстоятельства и не находила привычной логики: никто не выводил раненых, не прикрывал отступление, не выигрывал время для тех, кто иначе погиб бы. Был приказ. Был человек, которого требовалось захватить. И был Драко, видевший людей по другую сторону щита и всё равно поднявший палочку.

— После Тинворта ты ушла к Ордену?

— Не сразу. — Пэнси усмехнулась, но в этой усмешке не осталось ничего весёлого. — Было бы очень удобно рассказать, что я увидела сорок семь погибших, внезапно обнаружила совесть и в ту же ночь отправилась искать Поттера. Из меня вышла бы гораздо более приличная перебежчица. Но я осталась. Ещё два месяца получала задания, ела со всеми за одним столом и объясняла себе, что это война. Что хороших решений здесь не бывает. Что приказ всё равно выполнит кто-нибудь другой, а мой отказ добавит к погибшим только меня. Оказывается, жить с собой довольно легко, если каждый вечер находить новое объяснение тому, что сделал утром.

Она провела ладонью по лицу и опустила руку.

— Потом Долохов решил проверить, чему меня научил Тинворт. Дал другой приказ. Я посмотрела на него и поняла, что второй раз не смогу. И на этот раз позволять кому-то становиться на моё место тоже не собиралась.

Пэнси выдохнула через нос.

— Два дня я никому ничего не говорила. Даже Драко. Потом дождалась ночной смены. У северной лестницы одного охранника отозвали, второй почему-то задержался; во дворе как раз сняли часть защитных чар на время поставки. Наверное, за всю войну это был единственный вечер, когда всё сложилось в мою пользу. Мне хватило времени добраться до границы и аппарировать.

— И Драко не знал?

— Нет. После Тинворта я решила, что больше не дам ему возможности выбирать за меня. Через неделю после моего побега люди Поттера обсуждали, убить меня сразу или сперва выслушать. Как видишь, любопытство победило.

— И что из этого, по-твоему, следует? — спросила Гермиона.

— Для тебя — не знаю. Я не пришла выдавать тебе правильный вывод. — Пэнси оттолкнулась от подоконника. — Но вот почему я не спорю про книги и изюм. Я верю тебе. Драко действительно мог заметить, что ты не ешь, принести нужную книгу и сделать так, чтобы никто больше тебя не трогал. Особенно если ты стала для него своей. Только у него всегда была одна скверная особенность: если человек становился своим, ради него Драко мог перестать считать всех остальных.

Драко всё ещё сидел в кресле, но прежняя чёткость исчезла. Светлая прядь на лбу уже не отделялась от кожи, складки белой рубашки теряли глубину, края книги сливались с тёмной обивкой. Гермиона моргнула, потом сильно потёрла глаза и принялась собирать его заново из того, что знала наизусть: две расстёгнутые пуговицы, закатанные рукава, синяя вена у виска. Каждая деталь вспоминалась без труда. Вместе они больше не складывались в Драко.

Сначала перестало получаться лицо. Потом руки. Книга исчезла так незаметно, что Гермиона поняла это, только когда увидела пустые колени. Дольше всего держалась белая рубашка, ещё видневшаяся светлым пятном на сером кресле, но и она постепенно поблекла.

Хотелось сказать: «Не уходи». Попросить его остаться, вернуть хотя бы одну ехидную фразу, снова услышать своё имя его голосом. Гермиона сжала губы. Объяснять Пэнси Паркинсон, что всё это время они разговаривали втроём, она не собиралась.

Через мгновение в кресле осталась одна потёртая обивка.

Страх сменился злостью быстрее, чем Гермиона успела её остановить. Но ещё совсем недавно Драко сидел в этом кресле, язвил, листал книгу и спорил с ней. Потом Пэнси рассказала о Тинворте, и его не стало.

— Уходи, — сказала Гермиона.

Пэнси замерла.

— Грейнджер…

— Пожалуйста. — Теперь Гермиона посмотрела на неё. Злиться было проще, когда у злости наконец появилось лицо. — Я услышала, правда. На сегодня с меня хватит. Просто уходи.

Пэнси несколько секунд изучала её, но спорить не стала. Она прошла к двери и задержалась на пороге.

— Я оставлю открытой.

Пэнси ушла. Её шаги стихли в коридоре, а Гермиона ещё долго смотрела на пустое кресло, упрямо перечисляя про себя все детали, которые совсем недавно умели превращаться в Драко. Но кресло оставалось креслом, и чем старательнее Гермиона пыталась вернуть в него человека, тем сильнее собственная память напоминала заклинание, которое внезапно перестало получаться: все движения были известны, слова произнесены правильно, а магии не было.

В конце концов глаза начало резать. Гермиона сняла туфли и легла поверх покрывала, собираясь лишь немного полежать. На сон она не рассчитывала. За четыре ночи после смерти Драко ей ни разу не удалось проспать больше двух часов подряд, и утром всё равно придётся просить у колдомедика зелье для сна без сновидений. Добровольно лишать себя возможности проснуться ей не нравилось, но перспектива ещё одной бессонной ночи нравилась куда меньше.

Глаза она закрыла только затем, чтобы дать им отдохнуть, а открыла уже утром. Свет из трёх окон лежал поперёк кровати, неприятно нагревая щёку. Шея затекла, одна рука оказалась прижата собственным телом и онемела до локтя. Гермиона перевернулась, посмотрела на часы и не сразу поверила цифрам. Она проспала больше восьми часов.

Ночью она ни разу не проснулась. Не вставала проверять отчёты, не прислушивалась к шагам в коридоре, не лежала часами, глядя в потолок. Всё это время тело соглашалось забыться лишь на час-другой, а сегодня выключилось раньше, чем Гермиона успела заметить, что засыпает.

К утру резь в глазах почти прошла, пальцы больше не дрожали, а попытка сосредоточиться впервые за эти дни не отзывалась тупой болью в висках. После умывания Гермиона чувствовала себя непривычно бодрой. За столом она машинально взяла верхний лист предварительного отчёта и прочла его от начала до конца. Только перевернув страницу, заметила, что ни разу не возвращалась к предыдущей строке.

Уже неплохо.

Отчёт о Монтегю она отложила. До западного крыла всё равно пока не добраться, зато рядом лежали материалы, собранные ещё во время поисков Драко: сводки операций, протоколы допросов, показания перебежчиков и выписки с датами. Раньше они отвечали на один вопрос: где он находился после её освобождения. Теперь искать следовало раньше.

Из нижней стопки Гермиона достала отчёт по Тинворту. Дата давно была обведена чернилами. Последнее подтверждённое появление Драко в материалах Ордена. После этой операции его имя исчезло из сводок так резко, что прежде Гермиона объясняла это тайным назначением или работой, о которой Орден ничего не знал. Вчера выяснилось, что пропал только след. Сам Драко ещё два месяца оставался среди Пожирателей, виделся с Пэнси, разговаривал с ней, участвовал в той же жизни, из которой уже исчез для Ордена.

На чистом листе появилась дата Тинворта. Ниже Гермиона записала день побега Пэнси, ещё ниже первую встречу с Драко в своей камере. Три даты заняли меньше половины страницы. Между первой и второй лежали два месяца. Почти столько же отделяло побег Пэнси от первой игры.

Гермиона перечитала их и увидела то, чего раньше не замечала. Судя по всем доступным ей свидетельствам, Пэнси была последним человеком из прежнего окружения Драко, который наверняка видел его перед тем, как исчезли уже не только сводки, но и личные наблюдения. Следующей была она сама.

Это ей не понравилось.

Перо легло на стол. Гермиона попыталась восстановить их первую встречу и с раздражением обнаружила, что помнит её хуже, чем хотелось бы. Тогда Малфой был всего лишь очередным человеком, которого прислали за «Кассандрой», разве что с новым способом её получить. Она следила за его руками, пыталась понять, почему он пришёл без палочки, искала подвох в обещанной приватности и прикидывала, насколько высоко он успел подняться, если Яксли позволил ему устанавливать собственные правила.

Одну фразу память всё-таки сохранила: «Моё влияние в этих стенах трудно переоценить».

Тогда Гермиона решила, что Драко смеётся над собственной привилегированностью. Теперь слова легли рядом с тремя датами и приобрели совсем другой оттенок.

Стул резко отъехал назад. Рано. Три даты и рассказ Пэнси ничего не доказывали. Гермиона отлично знала, чем заканчивается желание заполнить неизвестное удобным объяснением. Именно так она уже однажды придумала жизнь Драко по другую сторону двери, хотя никогда её не видела. Второй раз совершать ту же ошибку было бы непростительно.

Если между побегом Пэнси и их первой встречей с Драко действительно что-то произошло, след мог остаться не только в сводках. Гермиона перевела взгляд на предварительный рапорт по Монтегю. Полный отчёт всё ещё проходил внутреннюю проверку; не было завершено и посмертное исследование. Тела, привезённые после операций, до окончания таких разбирательств оставались в отделе идентификации под сохраняющими чарами. Значит, Драко по-прежнему находился двумя этажами ниже.

Пять дней Гермиона старательно не думала о том, что это означает. Не спрашивала, когда закончится исследование, что произойдёт с телом потом и кто вообще будет решать, куда его отдать. Пока смерть Драко помещалась на страницах предварительного отчёта, ей удавалось не видеть его мёртвым. Теперь у неё появилась причина спуститься, и вместе с этой мыслью Гермиона с удивлением поняла, что сегодня не боится его увидеть. До сих пор дорога вниз означала только одно: там лежит человек, которого она уже не сможет вернуть. Сейчас к этому добавилось другое. Возможно, на его теле осталось что-то, способное рассказать о Драко живом то, чего он сам ей никогда не рассказывал.

Впервые после смерти Драко Гермиона собиралась пойти к нему сама.

Получить разрешение оказалось проще, чем Гермиона ожидала. Возможно, потому, что командование ещё не успело решить, какие именно ограничения наложить на неё после вчерашнего происшествия. Дежурный колдомедик только дважды уточнил, понимает ли она, что посмертное исследование ещё не завершено и прикасаться к телу без его разрешения нельзя. Гермиона ответила, что понимает.

Отдел идентификации занимал несколько помещений в нижней части медицинского крыла. За первой дверью находилась небольшая приёмная, дальше начинался коридор, заканчивавшийся просторным залом без окон. Здесь держался стойкий запах дезинфицирующих настоев. Чары очистки воздуха работали постоянно, и никаких других запахов Гермиона не различала. Почему-то ей казалось, что в таких местах должно пахнуть иначе.

— После Монтегю сюда доставили девять погибших с вражеской стороны, — сказал сопровождавший её колдомедик. — Сначала устанавливаем личность, фиксируем причину смерти, остаточную магию и всё, что может понадобиться для расследования. После завершения исследования тела либо передают тем, кто имеет право их забрать, либо хоронят за счёт Ордена.

Гермиона ничего не ответила. В этом они хотя бы отличались от Пожирателей. Те нередко оставляли погибших там, где они умерли, если возвращаться за телами было неудобно или опасно. Орден забирал даже врагов.

Сопровождавшего её колдомедика звали Томас Рид. Его фамилия не раз попадалась Гермионе в медицинских заключениях, хотя лично они прежде не встречались. Риду было чуть за сорок. Он был невысок, с заметной сединой у висков.

Вдоль дальней стены тянулся ряд невысоких каменных платформ. На каждой лежало тело, накрытое до плеч серой тканью; у изголовья крепилась карточка с именем или номером, если личность ещё не успели установить. Гермиона невольно замедлилась. Она знала, что Драко где-то здесь, но до этой минуты представляла только его самого, будто остальные погибшие существовали исключительно в строке отчёта: девять тел с вражеской стороны.

Первые два лица были ей незнакомы. Третьего мужчину Гермиона, кажется, однажды видела в одном из списков подозреваемых, но фамилию вспомнить не смогла. Дальше лежала молодая женщина с короткими тёмными волосами. Всякий раз, понимая, что перед ней не Драко, Гермиона чувствовала себя немного легче — ровно до следующей платформы.

Не он.

Это было бессмысленно. Драко не мог исчезнуть из комнаты только потому, что Гермиона ещё не дошла до него. И всё же каждое чужое лицо ненадолго отодвигало встречу, к которой, как ей казалось, она была готова.

Рид остановился первым. Гермионе хватило светлых волос, чтобы понять, почему. Она подошла ближе и только тогда посмотрела на лицо.

— Драко Люциус Малфой. Личность подтверждена. Время смерти — два часа семнадцать минут. Причина смерти — Убивающее проклятие. След «Авады Кедавры» подтверждён при первичном исследовании. Полное заключение ещё не готово.

Ещё несколько лет назад последняя фраза потребовала бы отдельного расследования уже сама по себе. Первые пять лет войны Орден не использовал Непростительные даже против Пожирателей смерти. Это было одним из принципов, которыми они особенно любили отличать себя от противника. Потом война затянулась. Потери росли, людей становилось меньше, а правила, казавшиеся незыблемыми в первый год, постепенно обзавелись исключениями. Сначала Непростительные разрешили в отдельных операциях, затем — при непосредственной угрозе жизни. Теперь «Авада Кедавра» в боевом отчёте всё ещё требовала проверки, но уже не означала, что тот, кто её произнёс, понесёт наказание.

Если бы на этой платформе лежал кто-то другой, Гермиона сама сочла бы такой порядок разумным. Но лежал Драко. Два часа семнадцать минут она уже видела десятки раз. В отчёте эти цифры неизменно заставляли её остановиться. Только сейчас она впервые подумала о них не как о времени смерти. В два часа шестнадцать у Драко ещё была целая жизнь. Через минуту не осталось ничего.

Гермиона ожидала, что мёртвый Драко будет выглядеть иначе. За последние дни она успела придумать между ним и человеком из своих воспоминаний какую-то заметную границу, которую смерть непременно должна была провести. Но ничего подобного не произошло. Перед ней лежал Драко: неровно сросшийся когда-то нос, светлые ресницы, тонкий шрам у подбородка, заметный только вблизи. Даже волосы лежали почти так же, как в её памяти; только светлую прядь со лба теперь никто раздражённо не убирал.

Непривычнее всего были закрытые глаза. За сто восемьдесят три дня она успела выучить его глаза лучше, чем хотела бы признать: по ним прежде всего замечала раздражение, сомнение, насмешку. Сейчас веки оставались неподвижными, и Гермионе вдруг очень захотелось, чтобы Драко просто посмотрел на неё.

Она всё смотрела на него, пока не вспомнила, что они здесь не одни. Рид находился всего в паре шагов, и теперь Гермиона остро ощущала его рядом. Он не торопил её, не смотрел демонстративно в сторону и вообще не делал ничего, за что можно было бы на него злиться. Наверное, именно это и раздражало. Гермионе хотелось побыть с Драко одной хотя бы сейчас, а вместо этого рядом стоял человек, для которого он оставался телом с номером исследования и незавершённым заключением.

— Мне нужно немного времени, — сказала она.

Рид нахмурился. Просьба ему явно не понравилась.

— Поймите меня правильно, мисс Грейнджер, я не имею права оставлять здесь посетителей без сопровождения. Расследование ещё не завершено, и тело остаётся частью материалов дела. Единственное, что я могу сделать, — отойти к двери и не мешать вам.

Гермиона кивнула. Возражать Риду она не стала. Вообще-то она всегда относилась к правилам с уважением. Но за последние годы довольно часто оказывалось, что правила были разумными ровно до того момента, пока не начинали мешать сделать то, что Гермиона считала необходимым.

Рид отошёл к двери и повернулся к коридору, оставив ей столько уединения, сколько позволяли правила. Теперь никто не мешал, и от этого почему-то стало не легче. Она уже увидела то, чего боялась увидеть все эти дни. Оставалось вспомнить, зачем пришла.

Гермиона отвела взгляд от лица Драко. Через секунду снова обнаружила, что смотрит на его закрытые веки. Со второй попытки ей удалось задержать взгляд ниже — на серой ткани, закрывавшей его до плеч. Если на теле действительно остались следы последних месяцев его жизни, искать их следовало не на лице.

— Рид?

Колдомедик обернулся.

— Я могу приподнять ткань?

По его лицу было видно, что разрешение он даёт неохотно.

— Можете. Только не меняйте положение тела. Если захотите осмотреть спину или то, до чего нельзя добраться без перемещения, позовите меня.

Гермиона кивнула и взялась за край ткани. Рука не сразу послушалась. Пока ткань закрывала тело, оставалась возможность смотреть только на знакомое лицо и не видеть остального. Гермиона всё-таки отвела её в сторону. Первым открылось правое плечо, затем — грудь и руки. В области груди оставались следы диагностических чар — тонкие разноцветные линии, нанесённые прямо на кожу и уходившие к месту смертельного повреждения.

Драко был худее, чем она помнила. Через белые рубашки этого не было заметно, но теперь выступавшие ключицы и очертания рёбер делали перемену очевидной. Гермиона попыталась вспомнить их последнюю встречу: свободно ли сидела рубашка, насколько тонкими казались запястья, изменилось ли лицо за последние недели. В памяти нашлись десятки деталей, но ни одной, которой она могла бы доверять. Тогда она смотрела на него совсем по другим причинам.

На правом запястье Гермиона заметила бледную полосу. На мгновение взгляд сам связал её с серебряным браслетом, который Драко носил во время их игр, но след был шире и охватывал запястье целиком. Потом Гермиона посмотрела на левую руку. Там была такая же отметина. Драко всегда носил серебряный браслет только на правой руке.

Она оттянула манжет и посмотрела на собственную руку. Возле косточки всё ещё оставался бледный след от магических наручников, в которых она провела первые месяцы плена. Когда Драко впервые вошёл в её камеру, наручников на ней уже не было. Их место на правом запястье занял серебряный браслет с совсем другим назначением.

Гермиона снова посмотрела на руки Драко. Эту отметину она знала по собственной коже.

— Рид, — позвала она, не отводя взгляда от запястья. — Эти следы внесены в заключение?

Колдомедик подошёл ближе и остановился с другой стороны платформы.

— Да. На обеих руках. Остаточная магия тоже зафиксирована, — ответил он, наклонившись. — Предварительно это следы ограничивающего артефакта. Точный тип установят после полного анализа.

— Наручники?

— Возможно. Магические фиксаторы, подавители, тюремные браслеты — принцип у них похожий. По коже название артефакта не прочитаешь.

Гермиона подтянула рукав выше и протянула ему свою руку. Рид задержал взгляд на её запястье, потом снова посмотрел на Драко.

— У меня это осталось от наручников, — сказала она. — Первые месяцы плена я носила их постоянно.

— Характер повреждения похож, — признал Рид. Его голос стал суше; вероятно, таким же голосом он не раз останавливал родственников, уже нашедших в его словах тот ответ, который хотели услышать. — Но сходство ещё не означает идентичности.

— Вы можете определить, как долго он их носил?

Рид выпрямился.

— С точностью до дня я это не датирую. Такое не остаётся после перевозки или пары часов фиксации. Повреждена не только кожа: остаточная магия ушла глубже, а по краям видны следы повторного повреждения. Если проще: артефакт либо носили долго, либо надевали регулярно.

— Неделями?

— Не исключено, — ответил Рид после короткой паузы. — Насколько именно, скажет эксперт по артефактным повреждениям. Точнее сейчас я говорить не возьмусь.

Гермиона сжала губы. Ответ раздражал своей неопределённостью. Она снова осмотрела Драко, теперь внимательнее. На предплечьях оставались старые порезы, возле локтя темнел след крупного кровоподтёка. За восемь лет войны у неё самой хватало подобных отметин, чтобы не искать особого смысла в каждом шраме. Но худобу, следы наручников и плохо зажившие травмы уже становилось труднее отделять друг от друга.

— А это? — Она указала на неровность сбоку под рёбрами.

Рид наклонился.

— Старый перелом. Уже сросшийся. Ещё два ребра были повреждены позднее, левое плечо тоже когда-то травмировали. Часть лечили нормально, часть заживала сама.

— Можно понять, как он их получил?

— Нет. — Рид покачал головой. — Через столько времени боевую травму не всегда отличишь от последствий допроса, драки или обычного падения. По тому, как срослось ребро, я не скажу вам, как это произошло.

Гермиона вспомнила двери, которые ему всегда открывали другие. Отсутствие палочки. Охранников в коридоре. Тридцать четыре часа на задании, которого она так и не смогла найти. Его имя, исчезнувшее из донесений задолго до первой игры. И две бледные полосы на запястьях, которые она безошибочно узнала.

Что, если Гермиона всё это время ошибалась не в том, насколько большим влиянием обладал Драко, а в самом предположении, что оно у него было?

Ответа на теле Драко не было. Оно могло показать, что с ним делали, но не объяснить, зачем, по чьему приказу и что происходило после того, как он выходил из её камеры. Для этого Гермионе нужен был человек, который находился по другую сторону тех дверей и знал правила куда лучше неё.

Проблема заключалась лишь в том, что этого человека искала не она одна. Если Гермиона хотела задать свои вопросы, ей следовало добраться до него раньше Ордена.

Гарри сидел в бывшей столовой, которую после переезда штаба превратили в комнату оперативных совещаний. От прежнего назначения остался длинный дубовый стол; теперь его поверхность занимали карты, пачки донесений и чашки, которые никто не считал нужным возвращать на кухню. Он просматривал сводку и поднял голову, когда Гермиона вошла. Взгляд задержался на её лице.

После возвращения из плена Гермиона привыкла, что люди сперва оценивают её состояние и лишь потом начинают разговор. Смотрели, не дрожат ли руки, нормально ли она дышит, не бледнее ли она обычного. За последние пять дней эти проверки стали откровеннее: после смерти Драко окружающие, похоже, вообще перестали верить её словам о том, что с ней всё в порядке.

— Ты хорошо выглядишь. Лучше, чем в последние дни, — сказал Гарри, откладывая сводку, а потом нахмурился. — Это прозвучало ужасно, да?

— Немного. — Гермиона села напротив. На этот раз замечание не раздражало. — Но спасибо.

— Спала?

— Восемь часов подряд. Проснулась сама и даже не сразу поверила часам. Впервые за последние дни я не просыпалась посреди ночи и не лежала до утра, — ответила Гермиона. — Так что да, сегодня мне действительно лучше.

Гарри кивнул, но больше ничего не спросил. Раньше Гермиона едва ли заметила бы возникшую между ними паузу. За годы войны случались ссоры, секреты, решения, которые один принимал вопреки другому, но всё это не лишало их способности сидеть за одним столом и не следить за каждым словом. После возвращения изменилось именно это. Гермиона замечала вопросы, которых ей не задали, и ловила себя на том, что заранее решает, что сказать, а что оставить при себе. С Гарри ей не хотелось быть осторожной. Перестать всё равно не получалось.

Гарри первым избавил их от молчания.

— Если тебя утешит, я спал часа четыре. В пять утра Джинни разбудила меня, потому что я во сне стащил с неё всё одеяло.

Гермиона улыбнулась, но развивать тему домашних привычек Поттеров не стала. Она пришла сюда за другим.

— Мне нужна твоя помощь, Гарри.

— Мне уже начинать нервничать?

— Нужно, чтобы ты поговорил с Кингсли насчёт палочки. Хейл уже дала заключение, что я не представляю угрозы ни себе, ни окружающим. Держать меня разоружённой после этого нет оснований.

Гарри опустил взгляд на лежавшую перед ним сводку, хотя читать её уже не собирался.

— Ты же знаешь, что такие решения принимаю не я.

— Знаю. Но Кингсли тебя слушает. Если ты скажешь, что не считаешь необходимым дальше держать мою палочку под замком, твоё мнение учтут.

Гарри прикрыл глаза и качнул головой.

— То есть ты хочешь, чтобы я за тебя поручился.

— Я хочу, чтобы ты сказал ему то, что действительно думаешь. Если ты считаешь, что после вчерашнего мне нельзя доверять палочку, так и скажи.

— Это нечестный приём, — произнёс Гарри уже без прежней шутливости.

— Почему?

— Потому что ты прекрасно знаешь, что я не считаю тебя опасной. И так же прекрасно знаешь, что между «опасна» и «вчера разнесла кабинет психолога двумя боевыми заклинаниями» есть вполне разумное «давай хотя бы немного подождём».

— Я никого не пыталась ранить.

— Знаю, — перебил Гарри прежде, чем она успела развить аргумент. — Я говорил с Хейл. Она тоже это знает. Но если я пойду к Кингсли, вопрос будет не в том, почему тебя не надо запирать под круглосуточное наблюдение. С этим, к счастью, никто не спорит. Мне придётся объяснить, почему я считаю, что вчерашнее не повторится.

— Сегодня я пришла к тебе, — сказала Гермиона. — Я не пыталась забрать палочку сама, не пошла ругаться с Кингсли и не стала искать способ обойти его решение. Я пришла к человеку, которому доверяю, и прошу помочь решить этот вопрос через Кингсли, а не за его спиной.

Аргумент едва ли заслуживал награды за благоразумие. Взрослого человека не полагалось хвалить за то, что он не попытался выкрасть свою палочку спустя сутки после того, как её у него забрали. Но Гарри знал Гермиону достаточно хорошо, чтобы оценить и это.

Он провёл ладонью по подбородку, обдумывая услышанное.

— Хорошо. Допустим, я поговорю с Кингсли. Что ты собираешься делать, когда палочку вернут?

Вот этого вопроса Гермиона и ждала. Она мысленно разобрала разговор по знакомым правилам: какой ответ закроет тему, какое слово потянет за собой следующее уточнение, где правда может закончиться раньше, чем закончится её план. С Гарри пользоваться этим навыком было неприятнее всего.

— Вернусь к работе, — ответила она. — К архивам, «Кассандре», сводкам. Ко всему, чем занималась до этого. На выезд я не прошусь и распоряжения Кингсли нарушать не собираюсь. Мне нужна моя палочка и возможность нормально работать, а не просить сопровождения всякий раз, когда требуется открыть защищённый материал.

Лицо Гарри стало спокойнее. Работа со сводками, видимо, казалась ему самым безобидным из её возможных планов.

— Хорошо. Я поговорю с Кингсли, — сказал он. — Не обещаю, что палочку вернут сегодня, но скажу, что дальше держать её у дежурных не вижу смысла.

Гермиона улыбнулась и накрыла ладонью его руку. Сказать «спасибо» было легко; объяснить, за что именно, оказалось бы труднее. За доверие. За готовность снова встать на её сторону перед Кингсли. За то, что Гарри всё ещё позволял ей самой решать, где заканчивается необходимая помощь и начинается контроль.

— Спасибо. Правда.

Гарри перевернул ладонь и сжал её пальцы.

— Сначала дождись, чем закончится разговор с Кингсли. У него есть особый взгляд, после которого я начинаю вспоминать решения, о которых уже лет десять предпочитаю не вспоминать.

— Тогда постарайся не начинать с первого курса.

— Именно. К ужину хотелось бы освободиться.

Гермиона рассмеялась и убрала руку. Ненадолго всё стало знакомым: Гарри напротив, идиотская шутка, пачки пергамента между ними. Так они разговаривали раньше — если не считать второго вопроса, о котором Гермиона помнила с самого начала.

— Яксли так и не нашли? — спросила она, возвращая внимание к разложенным на столе картам.

— Пока нет. Я не участвую в поисках напрямую, поэтому половины деталей не знаю. Но в этот раз у разведки хотя бы есть с чем работать, а не очередной пьяница из «Кабаньей головы», который клянётся, что видел Яксли возле собственного мусорного бака.

— Уже прогресс.

— Огромный. — Гарри усмехнулся. — Есть человек, который контактировал с его группой недавно. И ещё одна зацепка, подробности которой Кингсли пока придерживает при себе. И человека, и зацепку решили проверить всерьёз.

Гермиона провела пальцем по краю лежавшей перед ней карты.

— Значит, думаете, он всё ещё в Британии?

— Думаем. Но я бы пока не радовался. Ты же знаешь, как это бывает: решим, что наконец кого-то прижали, а через день он уже машет нам рукой с другого конца страны. В Яксли я поверю, когда увижу его под охраной.

— А тот человек? Уже дал что-нибудь полезное?

— Для человека, которому просто интересно, ты расспрашиваешь довольно основательно, — заметил Гарри, и шутки в его голосе уже не было.

— Он руководил моими допросами, Гарри, — напомнила Гермиона. — Если его найдут, я предпочла бы узнать об этом не из вечерней сводки.

Гарри принял объяснение без дальнейших вопросов.

— Ладно. Пока ничего, чем можно воспользоваться. Но Кингсли уверен, что он знает больше, чем говорит, и если они сумеют его расколоть…

В этот момент дверь открылась. Первое, что увидела Гермиона, — белая рубашка.

Окончание фразы Гарри потеряло смысл. За сто восемьдесят три дня памяти хватило одной детали, чтобы вернуть Драко целиком: расстёгнутый ворот, рукава, закатанные до локтей, серебро браслета на правом запястье. Вернулся даже запах мыла — чистый, прохладный, остававшийся на ткани, когда он наклонялся через стол или садился рядом. Где-то совсем близко должна была шелестнуть перевёрнутая страница, а следом прозвучать её фамилия тем тоном, от которого Гермионе всякий раз хотелось спорить ещё до того, как Малфой успевал сказать что-нибудь стоящее.

Мужчина повернулся к Гарри. Волосы у него были тёмными.

Пальцы Гермионы сжали край карты. Она не успела всерьёз принять его за Драко — разум прекрасно знал, где тот находился. Хуже было другое: какая-то часть её всё равно успела обрадоваться.

— Поттер, у тебя сводка по северным портам? — спросил мужчина, подходя к столу. — Мой экземпляр каким-то чудом оказался у Макмиллана, а Макмиллан теперь утверждает, что никогда его не видел.

Подойдя ближе, он наконец заметил Гермиону и остановился.

— Простите. Я, кажется, прервал разговор.

— Нет, мы как раз закончили, — сказал Гарри. — Вы, кажется, ещё не знакомы. Гермиона, это Адам Беннетт. Адам, Гермиона Грейнджер.

— Мы знакомы, — отозвался Беннетт.

Гермиона всмотрелась в его лицо. Тёмные волосы, карие глаза — ничего знакомого.

— Заочно, — пояснил он. — Вы трижды вернули мои сводки из-за отсутствующих ссылок на источники.

Гермиона решила это не комментировать.

— Так что со сводкой? — Беннетт снова повернулся к Гарри.

— А, да. — Он принялся перебирать бумаги. — Если Макмиллан её не уничтожил, она должна быть где-то здесь.

Гермиона снова посмотрела на Беннетта. Вблизи рубашка оказалась тёплого молочного оттенка; рукава были застёгнуты у запястий, на правой руке не было браслета. От человека, которого память успела поставить на его место у двери, не осталось ни одной детали.

Гарри наконец нашёл сводку и раскрыл её перед Беннеттом. Тот склонился над страницей, пробежал глазами первые строки и ткнул пальцем в пометку на полях. Они заговорили о несоответствии в датах, и Гермиона поднялась. Беннетт стал частью этой комнаты — одним из сотрудников разведки, который пришёл за потерянным документом и успел забыть о её присутствии. Так было проще.

— Я пойду, — сказала она Гарри. — Спасибо ещё раз.

Он оторвался от сводки.

— Я найду тебя после разговора с Кингсли.

Гермиона кивнула и вышла, оставив их разбираться с Макмилланом и северными портами.

Гарри сдержал слово. Палочку вернули на следующий вечер. Кингсли оставил в силе запрет на оперативные выезды, временно отстранил Гермиону от прямой работы с действующими источниками и запретил без согласования менять состав или настройки активных кругов «Кассандры». Архивы, старые сегменты и материалы разведки, к которым у неё уже был допуск, оставались открыты. Кроме того, ей назначили ещё одну встречу с Хейл и выдали письменное предупреждение, составленное с особой тщательностью. Перед тем как поставить подпись, Гермиона изучила каждую формулировку. Поводов спорить она не нашла.

Следующая неделя оказалась спокойнее первых дней после смерти Драко. Гермиона работала с утра до вечера, не спорила с ограничениями и приходила к Хейл в назначенное время. В кабинете психолога больше ничего не разбилось. Даже о Драко получалось говорить иначе: его имя перестало каждый раз вставать комом в горле, и Гермиона могла рассказывать о нём, не следя за дыханием. Она не знала, что повлияло сильнее: то, что она увидела Драко в отделе идентификации и больше не могла прятаться от факта его смерти, или то, что у её дней снова появилась конкретная цель. Оставались вопросы, на которые она ещё могла найти ответы.

Из людей, которых Пэнси помнила рядом с Яксли, троих уже успели взять. Два старых убежища оказались пустыми, ещё одно сгорело полгода назад. Человек, которого Гермиона помнила по коридорам своего плена, погиб во время рейда в Уэльсе. В показаниях перебежчиков Яксли появлялся регулярно и всегда в прошедшем времени: был, приказал, уехал, велел передать. Где он находился сейчас, не знал никто.

У Ордена дела шли лучше. Гермиона старалась не расспрашивать Гарри при каждой встрече, однако новости всё равно попадали в обычные разговоры. Во вторник один из задержанных людей Яксли подтвердил имя посредника, которого раньше не удавалось связать с ним напрямую. В четверг разведка проверила адрес, считавшийся ложным, и вернулась оттуда не с пустыми руками. К субботе Кингсли второй день подряд отменял всё, что не относилось к поиску, а Гарри за завтраком обронил, что группа теперь работает не над тем, где искать Яксли, а над тем, как к нему подобраться.

Гермиона никак это не прокомментировала. После слов Гарри стало ясно: продолжать в прежнем темпе нельзя. Если Орден доберётся до Яксли первым, уже не она будет решать, когда и какие вопросы ему задавать.

К вечеру воскресенья Гермиона открыла архив «Кассандры». Погашенные сегменты хранились отдельно от действующих кругов, и она без труда нашла западную связку. После её освобождения канал отключили: участников перевели, старые ключи признали скомпрометированными, сообщения прекратились. Больше двух месяцев западный круг существовал в архивных записях и в тех предметах, которые Пожиратели успели захватить до отключения.

Именно к этому кругу Гермиона открыла имя. Через него Яксли получил доступ к части сообщений Ордена.

Следующая мысль казалась настолько безумной, что Гермиона предпочла бы не рассматривать её всерьёз. И всё же отмахнуться не получалось: чем дольше она прокручивала идею в голове, тем больше доводов находилось в её пользу.

Что, если искать дорогу к Яксли вообще не требовалось? Он уже однажды потратил месяцы, пытаясь добраться до «Кассандры». Возможно, достаточно было напомнить ему, что Гермиона всё ещё располагала тем, чего он хотел.

Гермиона поднялась из-за стола и подошла к запечатанному архивному ящику, в котором хранились предметы погашенных кругов. Для западной связки она когда-то выбрала обычные тёмные пуговицы с четырьмя отверстиями. Она достала одну, потёртую по краям, положила перед собой и провела большим пальцем по гладкому ободку. Больше двух месяцев на поверхности не появлялось ни одного нового знака, но саму магическую привязку при отключении не разрушали. Её можно было восстановить.

Пока это никому не угрожало. Через западную связку больше не шли действующие сообщения, прежних участников давно перевели в другие круги. Если захваченные предметы уничтожили, её слова не увидит никто. Если у Яксли сохранился хотя бы один, сообщение появится и на нём.

Гермиона восстановила старую привязку, включила оповещение о входящем ответе и коснулась тёмного ободка палочкой.

«Похоже, ваше гостеприимство всё-таки может окупиться ещё раз».

Она перечитала сообщение. В нём не было ни её имени, ни «Кассандры», ничего, что помогло бы постороннему понять смысл. Яксли должен был узнать собственные слова. Если пуговица оказалась в чужих руках, фраза останется странной насмешкой без адресата.

Гермиона отправила сообщение.

Первые пять минут она держала пуговицу в ладони. Потом проверила ободок, хотя прекрасно знала: оповещение не даст пропустить ответ. Ещё через пять минут оставила её на столе и взяла отчёт. Прочитала страницу, перевернула и обнаружила, что не помнит, о чём была предыдущая. Рука сама потянулась обратно к столу. Через четверть часа ожидание начало действовать ей на нервы.

Захваченные пуговицы могли давно затеряться среди ненужных вещей в брошенном убежище. Или остаться у человека, который понятия не имел, что делать с внезапно ожившей связью. Гермиона обдумала эти возможности заранее. Пустой ободок заставлял возвращаться к ним снова.

Наконец она оставила пуговицу на столе и поднялась. Если Яксли собирался отвечать, пристальный взгляд не заставит его сделать это быстрее. Гермиона переоделась, легла и оставила свет включённым. В последние дни сон впервые начал возвращаться без зелий и долгих часов в темноте; жертвовать им ради Яксли она не собиралась.

Засыпала она всё равно медленно. Мысль возвращалась к столу, но постепенно начала путаться со сном. Поэтому тихий щелчок сперва тоже показался его частью.

Гермиона открыла глаза. Спросонья она не поняла, что её разбудило, но память о сообщении вернулась мгновенно, прогнав остатки сна. Она села и посмотрела на стол. По тёмному ободку уже проступали новые буквы. Гермиона сбросила одеяло, подошла ближе и взяла пуговицу в руку.

«Излагайте».

Гермиона замерла, глядя на единственное слово. Ответ Яксли оказался короче всего, что она успела придумать заранее, и заготовленные фразы вдруг потеряли смысл. Она мысленно перебрала их заново. В одних приходилось объяснять собственные мотивы, в других — рассчитывать, что Яксли поверит объяснению. Обе стратегии были одинаково бесполезны. С ним стоило говорить на единственном языке, который не предполагал доверия: назвать цену и потребовать своё.

Она коснулась пуговицы палочкой.

«Мне нужны сведения о человеке, которого вы когда-то посадили напротив меня. У меня есть возможность предложить за них нечто более полезное, чем благодарность».

По ободку долго не проступало ни одной буквы.

«Вы уже однажды переоценили ценность своего предложения».

Гермиона стиснула зубы.

«И всё же вы ответили».

Теперь пауза оказалась короче.

«Что вы предлагаете?»

«Один действующий круг».

Буквы сменились без задержки.

«С чего мне вам верить?»

До сих пор разговор не стоил ей ничего. Но для встречи требовалось доказательство, которое Яксли сможет проверить сам.

«Я открою круг до нашей встречи».

На этот раз Яксли ответил быстрее.

«Круг выбираю я».

Два месяца назад Яксли не смог бы поставить такое условие. Тогда Пожиратели искали единый вход в «Кассандру», уверенные, что настоящее имя откроет им всю сеть. Западная связка избавила их от этого заблуждения. Имя, которое дала Гермиона, позволяло читать сообщения только одного круга. Основную сеть она сохранила, но её устройство перестало быть тайной: независимые связки, каждая со своим доступом.

Сейчас Яксли, зная устройство сети, требовал выбрать один из кругов сам.

Гермиона боялась именно этого. Действующего круга, который можно было бы отдать без последствий, не было, но собственный выбор хотя бы оставлял ей возможность заранее оценить ущерб. Она могла знать, чьи сообщения окажутся у Пожирателей, сколько людей попадёт под угрозу и какую часть сети придётся погасить после. Яксли требовал, чтобы эту границу определял он.

«Выбирайте».

Ответ долго ждать не пришлось.

«Медицинский».

Гермиона перечитала слово. К такому выбору она не готовилась. Пока ждала ответа, успела перебрать наиболее очевидные варианты и почти убедила себя, что Яксли потребует разведывательный круг. Это было бы логично: возможность узнать, какие имена уже известны Ордену, какие операции раскрыты и за какими людьми ведётся наблюдение, стоила гораздо больше случайного доступа к чужим ранениям и запасам зелий. Она допускала боевой, эвакуационный, даже один из кругов внутренней координации и заранее пыталась представить, какой ущерб сможет ограничить в каждом случае.

Медицинский в эту логику не вписывался. Через него не передавали планы атак или имена разведчиков. Там сообщали, куда доставили раненых, кому требовались кровь и зелья, какие госпитали перегружены и по каким безопасным маршрутам перевозят тех, кто уже не способен добраться самостоятельно. Сведения были полезными, но в распоряжении Яксли наверняка нашлись бы круги ценнее.

Значит, выбирал он не только из военных соображений.

Гермиона нашла единственное обоснование для выбора медицинского круга. Он хотел проверить: согласится ли она добровольно открыть ему доступ к людям, которые в случае нападения даже не смогут защитить себя. Он хотел знать, насколько сильно ей нужны ответы.

Отказаться ещё было можно. Наверное, этого от неё и ждали бы все, кто знал Гермиону Грейнджер достаточно хорошо. Ещё несколько дней назад она и сама не сомневалась бы в ответе. Теперь сомнений не было по другой причине.

«До нашей встречи вы только наблюдаете. Не вмешиваетесь в передачу сообщений, не используете полученные сведения и ничего не предпринимаете против участников. После разговора круг останется открыт. Что вы сделаете с ним дальше, меня не касается».

Это было последнее, что Гермиона ещё могла выторговать.

«Согласен».

На этом торг закончился. Гермиона сообщила, через какой предмет восстановит медицинскую связку и во сколько откроет доступ; Яксли в ответ назвал время встречи и точку, куда ей предстояло аппарировать.

К назначенному часу медицинский круг должен был открыться, и вот здесь возникала проблема: собственного доступа к нему у Гермионы больше не было. Зато она знала, где его можно получить.

Нужен был один из сводных галлеонов командования. Когда-то Гермиона сама создавала эту часть «Кассандры» и предусмотрела способы вмешаться в работу отдельных кругов: восстановить связь, изменить привязку или заменить утраченный предмет. Ей и в голову не приходило, что однажды эти возможности понадобятся, чтобы обойти ограничения, установленные ею самой.

Позже она будет вспоминать эту ночь как череду решений, после каждого из которых следующее давалось почему-то легче. Сначала она согласилась отдать Яксли медицинский круг. Потом признала, что ради этого придётся воспользоваться доверием одного из самых близких ей людей. А вскоре уже перебирала в голове способы сделать всё так, чтобы к утру никто ничего не заметил. Именно тогда Гермиона впервые всерьёз испугалась не того, что собиралась совершить, а себя самой.

Справедливости ради, Гермиона никогда не была особенно добродетельной. Ещё в школе она прекрасно умела нарушать правила, если считала их глупыми, и не отличалась щепетильностью в выборе методов, когда была уверена в собственной правоте. Рита Скитер могла бы многое рассказать об этой стороне её характера. Мариэтта Эджкомб — ещё больше. Но прежние проступки теперь казались подростковой шалостью: тогда Гермиона хотя бы не сомневалась, на чьей стороне находится и ради чего переступает очередную черту. Сейчас причина была до неприятного личной. Впервые за долгое время она нарушала собственные правила не ради Ордена, не ради чужого спасения и даже не ради собственной жизни.

Подходящий момент подвернулся той же ночью: у сводного галлеона дежурил Гарри. Под утро он ненадолго вышел, оставив Гермиону одну. Она смотрела на монету на столе и не торопилась к ней прикасаться. Просить разрешения не имело смысла: она знала Гарри слишком хорошо, чтобы сомневаться в ответе. Пожалуй, поэтому воспользоваться его доступом тайком было хуже, чем просто украсть галлеон. Кражу хотя бы можно было назвать кражей. Здесь всё выглядело куда приличнее: монета останется на месте, Гарри ничего не потеряет и, если Гермиона всё сделает правильно, даже не узнает, что его доверием распорядились без него.

Но отвращения к собственному поступку оказалось мало, чтобы заставить её отказаться от задуманного. Она всё-таки взяла галлеон, воспользовалась тем, что когда-то сама заложила в «Кассандру», и вернула его на место до возвращения Гарри. Когда он вошёл, на столе ничего не изменилось. Изменилась только Гермиона: теперь она знала имя медицинского круга.

Гарри ещё вытирал волосы полотенцем, когда заметил, что она не собирается уходить.

— Что?

Всё в нём было до обидного привычным. Мокрые волосы торчали во все стороны, стёкла очков запотели, а одна дужка снова держалась на честном слове. Гермиона поморщилась, подошла ближе и привычным движением коснулась оправы палочкой.

— Репаро.

С первого курса в этом смысле мало что изменилось: Гарри по-прежнему умудрялся ломать очки, а Гермиона только и успевала, что их чинить. Он снял их, проверил дужку и посмотрел на неё уже внимательнее. Она не знала, увидит ли его таким завтра. Яксли мог её убить. Но даже если она вернётся, Гарри вполне может смотреть на неё иначе. За эту ночь Гермиона успела сделать для этого достаточно.

— Ты знаешь, что я тебя люблю? — спросила она.

Гарри перестал разглядывать починенную дужку.

— Так. Где тело?

— Нет никакого тела. Это Хейл, — соврала Гермиона. Ложь пришлось обосновывать уже после того, как она прозвучала, но с этим за последний год Гермиона научилась справляться отлично. — Она считает, что я слишком многое оставляю в категории «это и так понятно». Чувства, просьбы, вещи, которые мне не нравится произносить вслух, потому что после этого они почему-то начинают казаться важнее. Мы обсуждали, что я слишком привыкла оставлять главное недосказанным.

Гарри выслушал её с подозрительно серьёзным лицом.

— Понятно.

— И всё?

— Просто пытаюсь привыкнуть к мысли, что без назначения Хейл я бы этого не услышал. — Он надел очки и поправил их на переносице. — Если она научит тебя говорить людям приятные вещи до того, как ты доведёшь их до нервного тика, я готов признать пользу терапии.

— Очень смешно.

— Мне — да. Полагаю, я сегодня тренировочный образец?

— С тобой мне проще начать, — сказала Гермиона, и в этой части придуманного объяснения она хотя бы не лгала. — С Роном этот номер так легко не пройдёт. Ему тоже надо сказать. Я в последнее время была с ним не особенно…

— Человечна?

Гермиона подняла голову.

— Вежлива.

Гарри хмыкнул.

— Тогда начни с извинений. Рон переживёт, если признание в любви получит вторым пунктом.

Гермиона улыбнулась. Наверное, улыбка получилась вымученной, но Гарри, к счастью, этого не заметил.

— И я тебя люблю, — сказал он. — А теперь больше никогда так не начинай разговор в четыре утра. Я уже успел трижды тебя похоронить.

Гарри не знал, насколько удачно подобрал слово. Смерть была одним из вариантов. Наверное, именно здесь человеку с более здоровым отношением к неизвестности полагалось бы остановиться и признать, что некоторые вопросы лучше оставить без ответа.

С детства Гермиона относилась к неизвестности как к задаче, которую обязана решить. В школе она первой поднимала руку, не успокаивалась, пока не сходилось решение, и могла вернуться к уже прочитанной книге ради одной строки, смысл которой ускользнул. С возрастом изменились сами задачи. За ошибку теперь можно было расплачиваться не баллами, а чужой безопасностью, доверием близких и собственной жизнью.

Последние месяцы жизни Драко были худшей из таких задач. Она уже знала слишком много, чтобы по-прежнему верить в прежнюю картину, и слишком мало, чтобы понять, что происходило на самом деле. А где-то впереди находился человек, который знал недостающую часть, и сколько бы причин остановиться Гермиона ни находила, к нему она всё равно собиралась пойти.

К назначенному часу медицинский круг уже был открыт. Гермиона проверила связь в последний раз, убрала пуговицу во внутренний карман мантии и аппарировала по координатам, которые прислал Яксли.

Её ждали двое. Ни одного лица Гермиона не узнала, и это почему-то успокоило больше, чем встреча со старыми знакомыми. Один провёл палочкой вдоль её мантии, проверяя на следящие чары и спрятанные артефакты, второй молча наблюдал. На кобуре у её бедра проверяющее заклинание задержалось, но палочку забирать никто не стал.

— Доставать без необходимости не советую, — сказал мужчина.

— Тогда будем надеяться, что необходимости не возникнет, — ответила Гермиона и поправила мантию, закрывая кобуру.

После этого её повели внутрь. Поначалу коридоры ни о чём ей не говорили: каменные стены, одинаковые двери, тусклый свет, защитные чары, от которых неприятно покалывало кожу. Потом под ногами появилась знакомая неровность пола. Ещё дальше коридор повернул налево, и Гермиона обнаружила, что уже знает, что увидит за поворотом.

Она замедлила шаг.

Этот коридор она видела всего один раз — в день освобождения. Тогда ей было не до стен и расстояния между факелами: она шла вперёд, стараясь не оборачиваться и не думать о том, что остаётся за спиной. И всё же какие-то детали память сохранила сама. Теперь они возникали одна за другой, и с каждой становилось труднее притворяться, что дорога ведёт куда-то ещё.

Она прекрасно понимала расчёт Яксли. Само возвращение в знакомые стены сделает за него половину работы. Желудок стянуло, пальцы похолодели, дыхание стало поверхностным, а стук собственных шагов по камню вдруг начал мешать думать — Гермиона слышала каждый из них.

За следующим поворотом появилась дверь, и тут ошибиться было уже невозможно.

Серый металл, потёртость возле замка, царапина у нижней петли. За этой дверью помещались четыре шага в длину, три с половиной в ширину, прикрученный к полу стол, два стула и год её жизни. Сто восемьдесят три дня из этого года туда ещё входил Драко Малфой.

Гермионе захотелось развернуться. Не придумать иной способ получить ответы, не потребовать другую комнату и не объяснить Яксли, что его дешёвая попытка запугать её провалилась. Просто уйти. Вернуться к Гарри, забрать всё сказанное этой ночью обратно, погасить медицинский круг и признать, что существуют вопросы, ответы на которые она всё-таки не готова покупать любой ценой.

Гермиона постояла у двери, отгоняя желание развернуться, глубоко вдохнула и переступила порог.

Комната не изменилась. Возможно, перекрасили одну стену или заменили койку, но память Гермионы не интересовали такие мелочи. Она мгновенно восстановила прежнюю геометрию: где проходила полоска света, где стояла стопка книг, на каком краю столешницы Драко обычно оставлял чашку. Сам стол остался тем же. Гермиона узнала длинную выбоину возле дальнего угла и тонкую царапину, которую когда-то часами рассматривала, когда не хотела поднимать глаза на сидящего напротив человека.

Сейчас напротив сидел Яксли.

Он сидел вполоборота, закинув ногу на ногу, и лениво покачивал носком ботинка. Когда Гермиона вошла, Яксли даже не поднялся. Остановку у порога он заметил. И, судя по улыбке, едва тронувшей его губы, получил именно ту реакцию, на которую рассчитывал.

Больше Гермиона его радовать не собиралась. Она подошла к столу и села напротив.

— С возвращением в родные стены, мисс Грейнджер.

— Я ожидала от вас чего-нибудь изобретательнее. — Гермиона провела пальцами по краю столешницы и выдержала его взгляд. — Привести меня обратно в бывшую камеру, чтобы проверить, задрожат ли руки? Дешёвый спектакль.

Его взгляд снова ушёл ей за плечо; он кивнул. После этого дверь закрылась с тяжёлым лязгом. Гермиона ещё успела услышать движение снаружи, прежде чем ключ дважды повернулся в замке.

Яксли подождал, пока стихнет эхо.

— Правда?

По телу прошла короткая дрожь. Гермиона знала, что дверь закроется, но на мгновение перестала верить, что её откроют снова. Она не обернулась. Вместо этого пальцы сами нашли рукоять палочки у бедра и крепко сомкнулись вокруг неё. Знакомое дерево под ладонью успокаивало.

Хейл однажды сказала, что в такие моменты бесполезно убеждать тело, будто оно ошибается. Лучше напомнить ему, где оно находится сейчас. Гермиона повторила про себя очевидные факты: руки свободны, палочка при ней, сюда она пришла сама. За дверью стоят люди Яксли, но на этот раз ей не нужно ждать, когда кто-нибудь решит, можно ли ей защищаться.

Дыхание постепенно выровнялось. Паника никуда не исчезла, зато отступила ровно настолько, чтобы Гермиона смогла разжать пальцы на палочке и снова посмотреть на Яксли.

— В прошлый раз вам, надо признать, повезло, — сказал Яксли. — Драко Малфой оказался удивительно разговорчивым допросчиком. Книги, чай, долгие беседы… Боюсь, сегодня условия будут заметно скромнее.

Имя Яксли произнёс намеренно. Гермиона это поняла по тому, как внимательно он следил за её лицом. Видимо, рассчитывал, что именно это довершит то, чего не смогли коридор, знакомая дверь и щёлкнувший за спиной замок. Но имя Драко подействовало совсем иначе. Страх никуда не делся, а занял положенное ему место где-то на периферии. Драко был не частью этой комнаты, которой можно было её пугать; он был причиной, по которой Гермиона сюда вернулась. Яксли хотел превратить Драко в ещё одно оружие этой комнаты. Вместо этого напомнил Гермионе, зачем она сюда пришла.

— Если вы рассчитывали, что одна дверь заставит меня забыть, зачем я сюда пришла, вам стоило потратить на подготовку больше времени.

— Напротив. — Яксли слегка улыбнулся. — Я рассчитывал именно на то, что вы вспомните.

— Тогда перейдём к тому, ради чего я здесь. — Гермиона положила руки на стол. — Полагаю, правила вам объяснять не придётся. Пять вопросов. На каждый вы отвечаете. Один раз можете солгать. За вторую ложь браслет накажет. После пятого ответа обязательство заканчивается.

Яксли рассмеялся. Негромко, но на этот раз искренне.

— Вы добровольно вернулись в собственную камеру, мисс Грейнджер, чтобы предложить мне игру Драко Малфоя? — Он покачал головой. — Должен признать, я недооценивал ваше чувство юмора.

— Я вернулась за ответами. И после знакомства с вами предпочитаю, чтобы у них была хоть какая-нибудь гарантия.

Яксли перестал смеяться.

— Гарантия, несомненно, полезная вещь, мисс Грейнджер. Для вас. А что получаю я? Медицинский круг уже открыт. Более того, вы сами пообещали оставить его мне после нашей встречи. Я могу сейчас подняться, пожелать вам доброй ночи и уйти отсюда ровно с тем же, с чем ушёл бы после пяти ваших вопросов.

Возразить было нечего. Гермиона сама написала эти условия и теперь особенно ясно понимала, почему Яксли согласился на них без торга. Он ничего не отдавал взамен.

— Вы забываете одну деталь. Круг открыт потому, что я позволила ему открыться, — сказала она. — Я ничего не говорила о том, что произойдёт, если встреча закончится иначе, чем мы договорились. Неужели вы всерьёз решили, что я добровольно аппарирую к вам, войду в эту комнату и не оставлю себе ни одного способа испортить вам вечер?

На самом деле никакой страховки не было. Яксли смотрел на неё уже без улыбки. Гермиона выдержала его взгляд и заставила себя ничего не добавлять. Блеф больше всего хотелось подкрепить подробностями: объяснить несуществующее заклинание, намекнуть на оставленный где-то механизм, придумать условие, при котором круг погаснет сам. Но каждая лишняя деталь давала Яксли возможность задать следующий вопрос. Поэтому Гермиона молчала и старалась выглядеть невозмутимо.

— Предусмотрительно, — произнёс Яксли наконец. — И очень в вашем духе.

Гермиона пожала плечами.

— Я предпочитаю возвращаться с переговоров живой.

— Ордену с вами повезло, — заметил Яксли после короткой паузы. — Умны, расчётливы, умеете переступать через неприятные решения, когда результат того стоит. Признаться, я всегда считал ваш Орден излишне сентиментальным. Вы приятно портите впечатление. Жаль только, что выбрали не ту сторону.

Гермиона почувствовала, как внутри всё неприятно подобралось. Оскорбление было бы принять проще, чем похвалу: Яксли хвалил именно то, чего она сама за эту ночь успела в себе испугаться. Ей почти по-детски захотелось тут же возразить, сказать, что он ошибается, что между ними нет ничего общего. Но поспешное возмущение лишь подтвердило бы, что он попал в цель.

— Что ж. В вашу игру я сыграю. — Он провёл большим пальцем по костяшкам другой руки и добавил уже совсем буднично: — Но за каждый вопрос я хочу один действующий круг.

Гермиона не сразу поняла, что услышала правильно.

— Пять кругов?

— Пять вопросов, мисс Грейнджер, — спокойно поправил Яксли. — Мне кажется, арифметика вполне справедливая.

После всего, что случилось в этой комнате, сама смена ролей казалась Гермионе подобием справедливости: теперь вопросы задавала она, а отвечать должен был Яксли. Отсюда, наверное, и взялась уверенность, что хотя бы правила останутся за ней. Яксли не стал оспаривать ни одно. Только назначил за неё цену, после которой сама победа переставала казаться победой.

Гермиона понимала, что бесплатно ответы не получит. Ещё один круг казался неизбежной платой; при особенно неудачном торге она допускала и второй. Но пять означали уже не отдельную утечку, последствия которой можно попытаться ограничить. Яксли предлагал ей разбирать «Кассандру» собственными руками за каждый вопрос о Драко.

Ей почему-то вспомнился Тинворт. Драко, поднявший щит перед Пэнси, и люди, оставшиеся с другой стороны. Пэнси тогда сказала, что, если кто-то становился его человеком, Драко умел перестать считать остальных. Гермионе эта способность казалась одной из самых страшных вещей, которые она о нём узнала.

Теперь от неё требовалось почти то же самое: решить, сколько чужих жизней она готова перестать считать ради ответов о человеке, которого уже потеряла.

Он заметил её молчание. Разумеется, заметил.

— Я переоценил вашу решимость. — Разочарования в его голосе не было; напротив, Яксли явно заинтересовало, что граница всё-таки нашлась. — Впрочем, вы правы в одном. По вашим правилам я гарантирую только четыре правдивых ответа. Брать отдельную плату за ложь было бы невежливо.

— Четыре круга, — сказала Гермиона.

Яксли приподнял брови.

— Вот так просто?

— Нет. Медицинский уже ваш. Остальные три выбираю я.

Несколько мгновений он молча её разглядывал, а затем усмехнулся.

— Всё больше понимаю, чем вы так очаровали Драко Малфоя.

Гермиона пропустила имя мимо ушей. Сейчас важнее было не дать Яксли времени придумать новое условие.

— Есть ещё одна проблема. Остальных трёх имён у меня нет. Сегодня утром у меня не было и медицинского. Если хотите получить остальные круги, до моего возвращения этот никто не трогает. Вы можете читать сообщения, но не использовать их. Никаких нападений, задержаний и визитов по адресам. Если Орден поймёт, что связка раскрыта, мне закроют доступ прежде, чем я успею добраться до чего-нибудь ещё.

— То есть вы предлагаете мне отдать вам ответы сейчас, после чего спокойно отпустить домой в надежде, что совесть за ночь не проснётся?

— Я предлагаю вам потерпеть ради четырёх кругов вместо одного.

— Нет, мисс Грейнджер. Вы предлагаете мне довериться вам. А наши отношения, как мне кажется, уже давно миновали стадию, на которой подобное возможно.

— Тогда вам придётся рискнуть.

— Нет. Рисковать сегодня будете вы.

Гермиона уже знала, что ей не понравится продолжение.

— Что вы предлагаете?

— Непреложный обет.

На этот раз молчание принадлежало ей.

— Медицинский круг засчитываем первым. Остальные три выбираете вы, — продолжил Яксли. — Сегодня я отвечаю на ваши пять вопросов. До полуночи послезавтра медицинский круг остаётся только под наблюдением: никаких нападений, задержаний и использования полученных через него сведений. А вы до того же срока добываете имена трёх действующих кругов по своему выбору и передаёте их мне.

До этой минуты у Гермионы ещё оставалось будущее, в котором она могла что-нибудь придумать: затянуть срок, снова вынудить Яксли торговаться, найти другую плату или просто не вернуться. Обет лишал её этой возможности. Двое суток давали время добыть три имени, но не оставляли никакого выхода, если после сегодняшнего разговора Гермиона передумает. Что бы она ни узнала здесь, после выхода из этой комнаты ей предстояло выполнить обещанное. Даже если один из ответов окажется ложью. Даже если правда о Драко будет совсем не той, за которой она сюда пришла.

— Согласна, — сказала Гермиона.

Яксли не стал переспрашивать. Он поднялся, постучал костяшками по двери и вернулся на своё место. Внутрь вошёл один из мужчин, встретивших Гермиону у входа. Палочку тот уже держал в руке, словно подобный исход разговора предусматривался заранее. Впрочем, Гермиона не стала придавать этому лишнего значения: Яксли наверняка подготовился не к одному варианту сегодняшней встречи.

Они остались сидеть друг напротив друга. Яксли протянул через стол правую руку, и Гермиона вложила в неё свою. Мужчина остановился рядом, подняв палочку над их сцепленными пальцами. С этого момента Гермиона слушала каждое слово особенно внимательно. Неточная формулировка теперь означала не лазейку для будущего спора, а обязательство, которое магия поймёт буквально. Она не собиралась соглашаться ни с одной фразой, пока не убедится, что в ней нет ничего сверх уже оговорённого.

Последняя огненная петля сомкнулась поверх остальных и растаяла. Гермиона разжала пальцы и машинально провела большим пальцем по ладони. Кожа выглядела как прежде, хотя торг только что закончился: медицинский круг уже принадлежал Яксли, а ещё три теперь стали её долгом.

Мужчина убрал палочку и вышел, а вернулся уже с небольшим футляром. Внутри лежал серебряный браслет — один, потому что сегодня правила связывали только того, кому предстояло отвечать. Охранник защёлкнул серебряный браслет на запястье Яксли и отошёл к двери. Тот несколько раз повернул кисть, привыкая к непривычной тяжести, после чего положил руку на стол.

— Можете приступать, мисс Грейнджер.

Гермиона готовила эти вопросы не по степени важности. Первый вообще не должен был сообщить ей ничего нового. Его назначение было другим.

Самая очевидная формулировка — «Драко был вашим пленником?» — пришла ей в голову почти сразу — и сразу же была вычеркнута. За сто восемьдесят три дня она уже однажды убедилась, как дорого обходятся слова, в которые каждый собеседник может вложить собственный смысл. Пленник, заключённый, поднадзорный, наказанный Пожиратель — Яксли мог выбрать любое название и справедливо решить, что ответил на вопрос.

— В течение этих ста восьмидесяти трёх дней Драко мог сам решить, что больше не будет приходить ко мне, и после этого уйти отсюда без вашего разрешения или разрешения ваших людей?

Яксли внимательно посмотрел на неё. Лицо осталось спокойным, и Гермиона не смогла определить, что именно его задело.

— Да.

Серебро на его запястье никак себя не выдало. Именно на такой ответ Гермиона и ставила.

Следы на теле Драко, его исчезновение из донесений, отсутствие палочки, двери, которые перед ним неизменно открывал кто-нибудь другой, рассказ Пэнси — каждую из этих деталей отдельно можно было объяснить. Последние недели Гермиона только этим и занималась. Вместе они оставляли Яксли всё меньше пространства для удобной истории о свободном человеке, который добровольно приходил в её камеру, а потом возвращался к собственной жизни.

И если Яксли хотел потратить единственную разрешённую ложь так, чтобы она причинила Гермионе максимальный вред, лучшего варианта было не найти. Одно «да» снова превращало Драко в человека, который мог уйти в любой день.

Гермиона не позволила себя обмануть.

— Второй вопрос. После наших встреч ваши люди запирали Драко в помещении, которое он не мог покинуть самостоятельно?

На этот раз Яксли не улыбнулся. Большой палец задержался на краю браслета, и по тому, как он посмотрел на Гермиону, стало ясно: смысл второго вопроса он понял. Понял и то, что первым ответом ввести её в заблуждение не удалось.

Теперь выбор у него был неприятный. Сказать правду и признать, что Драко не мог покинуть собственную камеру без чужого разрешения, или солгать второй раз. Эта игра полгода продолжалась с ведома Яксли; что именно делает браслет после второй лжи, он наверняка знал.

— Да.

Ответы на два вопроса противоречили друг другу. Один из них был ложью, и Гермиона не сомневалась, какой именно. Если бы от этого вывода зависела её собственная жизнь, она без колебаний поставила бы на то, что Яксли солгал в первый раз.

Перед глазами в ту же минуту возник Драко, уходящий от неё после очередной встречи. Все месяцы она представляла за дверью целый мир, которого была лишена сама: работу, приказы, людей, комнаты, куда он мог войти без разрешения. На самом деле после их книг, чая, споров и поцелуев его уводили в другую запертую камеру.

Их разделяла не дверь между пленом и свободой. По обе её стороны находились две камеры, просто об одной из них Гермиона ничего не знала.

Она не стала задерживаться на этой мысли. Для неё ещё будет время, если она отсюда выйдет.

— Перед отправкой в Монтегю вы пообещали Драко свободу за выполнение задания? — Гермиона задала третий вопрос.

— Да, — сухо ответил Яксли. Он мельком посмотрел на серебро, по-прежнему спокойно лежавшее на запястье, и снова перевёл взгляд на Гермиону. — А вас, оказывается, действительно не проведёшь. Вы хорошо усвоили правила этой игры. Впрочем, у вас было сто восемьдесят три дня практики. Мне достался один вечер.

Гермиона оставила комментарий без ответа. Яксли, видимо, рассчитывал, что упоминание ста восьмидесяти трёх дней заставит её хотя бы на мгновение отвлечься от вопросов и вспомнить всё то, что для него сейчас удобно было называть практикой. Гермиона не собиралась позволять ему распоряжаться этими воспоминаниями ещё и здесь. Следующий вопрос был важнее.

— Когда вы обещали ему свободу за Монтегю, вы действительно собирались выполнить обещание, если он вернётся с задания?

Яксли посмотрел на неё уже без прежнего веселья.

— Нет.

Гермиона готовила себя к этому ответу. И всё же до этой минуты, где-то в глубине души, она оставляла себе надежду, что Монтегю мог быть настоящим шансом. Переживи Драко задание, выполни то, что от него требовали, — дверь действительно могла открыться. Тогда где-то за пределами всего случившегося ещё оставалось то самое «потом», до которого они не добрались.

Теперь не осталось и его.

Яксли не собирался освобождать Драко ни при каком исходе. Даже если бы тот вернулся из Монтегю живым, выполнил приказ без единой ошибки и принёс всё, что от него требовали, обещанная свобода всё равно закончилась бы очередной закрытой дверью. Гермиона столько раз мысленно возвращалась к их последнему дню и мучила себя тем, что они не успели договорить, будто где-то совсем рядом было призрачное будущее, в котором ещё один разговор был возможен.

К пятому вопросу напряжение стало бить по вискам. Гермиона и сама могла бы спросить себя, какая теперь разница, кто именно решил судьбу Драко и почему. Ни один ответ не изменит Монтегю, не отменит выпущенного заклинания и не вернёт человека.

Но разница всё-таки была. После его смерти Гермиона успела возложить вину на всех по очереди: на Орден, на бойца, произнёсшего заклинание, на самого Драко, который зачем-то оказался среди Пожирателей, и на себя — за проклятое имя западного круга. Гермиона больше не хотела жить внутри очередной удобной догадки. Если кто-то сознательно выстроил цепочку, в конце которой Драко должен был погибнуть, она хотела знать это наверняка. Не для него — ему уже ничем нельзя было помочь. Для себя. Чтобы хотя бы собственную ненависть больше не приходилось делить между людьми, которые, возможно, её не заслуживали.

— Последний вопрос. — Гермиона смотрела Яксли прямо в глаза. — Когда вы отправляли Драко в Монтегю, вы специально рассчитали всё так, чтобы во время атаки Ордена он погиб?

Гермиона ждала от Яксли хотя бы короткой паузы, попытки подобрать слова, какого-нибудь движения, которое выдало бы раздражение от того, что она наконец добралась до того, чего не следовало. Но Яксли не замешкался. Лицо его вдруг изменилось, и улыбка стала шире, будто Гермиона не поймала его на правде, а наконец решила задачу, решение которой всё это время лежало перед ней.

— Да, мисс Грейнджер.

Гермиона так и застыла, не отводя от него глаз. Ответ состоял из одного слова, но в голове развернулась цепочка, которую в последние дни она собирала звено за звеном. Заклинание, убившее Драко, выпустил человек Ордена — это до сих пор было неоспоримым фактом. Яксли не стоял рядом с палочкой и не отдавал приказ убить Малфоя в тот момент, когда тот вошёл в западное крыло. Он сделал другое: дал Драко причину отправиться в Монтегю, дал Ордену причину прийти туда и заранее рассчитывал, что эти две дороги пересекутся прежде, чем Драко успеет уйти.

Пальцы сжались на краю стола. Ненависть, которую до сих пор приходилось делить между Орденом, неизвестным бойцом, Драко и ею самой, внезапно обрела человека напротив.

Гермиона рванулась через стол, схватила Яксли за ворот мантии и подтянула к себе. Вторая рука уже держала палочку; кончик упёрся ему под подбородок.

— Вы его убили.

— Нет, — возразил он, ехидно улыбаясь. — Его убил ваш Орден. Вы знаете это не хуже меня. Я ведь не должен лгать.

Гермиона сильнее сжала ткань в кулаке.

— Вы знали, что произойдёт. Вы пообещали ему свободу и отправили туда, где его должны были убить.

— Совершенно верно. — Яксли скосил глаза на палочку у собственного горла, после чего снова посмотрел на неё. — Только прежде чем вы решите восстановить справедливость прямо здесь, советую вспомнить о нашей недавней договорённости.

— Вы думаете, Обет вас защищает?

— Я думаю, что вы не настолько неосторожны, чтобы проверять обратное. Вы поклялись вернуться ко мне с тремя именами. Если сейчас убьёте человека, которому обязались их передать, то собственными руками сделаете выполнение Обета невозможным. — В голосе Яксли снова появилась та неторопливая учтивость, от которой Гермионе хотелось ударить его. — Я понятия не имею, насколько тонко эта магия различает несчастливое стечение обстоятельств и намеренный срыв клятвы. Подозреваю, вы тоже.

Он выдержал её взгляд и добавил уже тише:

— А собственной жизнью вы дорожите, мисс Грейнджер. Я знаю это не по слухам. Когда-то вы отдали за неё западный круг. Не думаю, что после таких вложений вы вдруг решите проверить Непреложный обет на себе.

Вот теперь улыбка Яксли стала по-настоящему невыносимой. Самым отвратительным было то, что он снова оказался прав. Гермиона не хотела умирать — ни тогда, в последний день плена, ни сейчас, когда под кончиком её палочки находился человек, смерть которого впервые за последние дни казалась не страшной, а правильной.

— Не принимайте моё желание жить за гарантию вашей безопасности.

— Вы неплохо провели эту партию, мисс Грейнджер. Пожалуй, заслужили ещё одну неприятную правду о Драко Малфое. На этот раз бесплатно. — Яксли чуть удобнее устроился на стуле, насколько позволял зажатый в её кулаке ворот мантии. — Вы ведь до сих пор не знаете, почему Малфой вообще оказался в камере.

Гермиона ничего не сказала.

— Началось с Паркинсон. С Тинворта, если точнее. — Яксли заметил её реакцию и усмехнулся. — Вижу, эту часть истории вы уже знаете. Тогда сэкономим время. Спустя два месяца ваша новая приятельница всё-таки обнаружила в себе совесть и решила, что ещё один похожий приказ выполнять не станет. Не самый удачный момент для нравственного пробуждения, но выбирать время мисс Паркинсон никогда особенно не умела. Вскоре она исчезла.

Гермиона нахмурилась, не понимая, к чему он ведёт.

— Полагаю, Паркинсон уже рассказывала вам, насколько благосклонно в ту ночь с ней обошлись обстоятельства. — Яксли начал загибать пальцы свободной руки. — Охранника сняли с поста. Сменщик задержался. Внешние защитные чары оказались сняты именно тогда, когда ей понадобилось выйти во двор. Исключительное везение.

Он произнёс последние слова так, что Гермионе вдруг стало холодно.

— Но вы ведь не из тех людей, которым нужно объяснять, что три удачных совпадения подряд обычно означают чью-то работу.

Хватка ослабла.

— Драко, — сказала Гермиона.

— Именно.

Она наконец отпустила ворот его мантии. Палочка опустилась, хотя желание применить её никуда не делось.

— Почему вы его не убили?

— Потому что убивать полезных людей из принципа — расточительство. К тому же Малфой всё ещё носил фамилию, вокруг которой пришлось бы объяснять больше, чем мне хотелось. Одно дело — сообщить, что человек погиб на войне. Другое — объяснять своим, почему мы казнили его за то, что он помог сбежать женщине, отказавшейся выполнить приказ. Подобные примеры имеют неприятное свойство становиться заразительными. К тому же довольно скоро ему нашлось применение.

— Я, — сказала Гермиона.

— Вы и «Кассандра», если точнее, — поправил Яксли. — Полгода мы не могли получить от вас нужный ответ, а Малфою отчаянно хотелось выбраться из нижнего блока. Оставалось предложить ему сделку, на которую в итоге, как вы уже знаете, он согласился.

Яксли выдержал небольшую паузу, разглядывая Гермиону.

— А самое занятное произошло за день до вашей последней игры. У Малфоя ещё не было ни имени, ни гарантии, что вы вообще согласитесь его отдать. Зато был последний шанс получить то, ради чего он полгода к вам ходил. И именно тогда он решил изменить условия. Потребовал включить вас в обмен на Долохова и отказался от собственной награды. — В голосе Яксли появилось искреннее недовольство, будто Драко до сих пор раздражал его плохо заключённой сделкой. — Признаться, я был разочарован. Но в этом он всегда оставался сыном своего отца: до последнего был уверен, что ещё торгуется, даже когда отдавать уже почти нечего.

Гермиона сжала палочку.

— Не смейте сравнивать его с Люциусом.

— Почему же? Оба удивительно последовательно уничтожали себя ради семьи. Просто Малфой-младший в какой-то момент решил, что к семье можно причислить и вас. — Яксли чуть наклонил голову. — И если вы ищете человека, который лишил Драко Малфоя свободы, не забывайте, сколько решений он принял сам. Паркинсон выпустил сам. На вашу игру согласился сам. От собственной награды отказался тоже сам.

Хуже всего было то, что в одном Яксли оказался прав. Драко действительно принимал эти решения сам.

Он привык объяснять собственные поступки трусостью, выгодой и желанием спасти свою шкуру. Возможно, когда-то это объяснение было исчерпывающим. Тинворт всё равно останется Тинвортом. Погибшие там не воскреснут оттого, что позже Драко помог Пэнси, а потом отказался от свободы ради Гермионы. Но и эти поступки не становились менее настоящими из-за того, что прежде он совершил нечто чудовищное.

После стольких лет войны едва ли вообще остались люди, о которых можно было сказать только хорошее или только плохое. Никто из них не вышел из неё тем же человеком, которым вошёл. Драко оказался лучше, чем привык о себе думать, но не настолько, чтобы это позволяло забыть всё остальное. И Гермионе придётся судить себя по тем же правилам. «Кассандра», Мартин, Элис и люди, которых она сознательно подвергла опасности, никуда не денутся только потому, что у неё были причины. Но если она отказывалась сводить Драко к Тинворту, то не могла всю оставшуюся жизнь сводить себя к одному решению, принятому в камере.

— Я не спорю, что он выбирал сам, — сказала Гермиона. — И Тинворт я с него не снимаю. Как и всё остальное, что он успел сделать до этой комнаты. Но не называйте это свободой. Вы запирали дверь, забирали палочку, назначали цену выхода, а потом позволяли ему выбирать из тех вариантов, которые сами оставили. Драко отвечал за то, какой из них примет. Вы отвечали за то, почему других у него не было и к чему каждый из них вёл.

— Как великодушно, — произнёс Яксли, вырывая её из мыслей. — Мёртвым вообще многое прощают.

Челюсть Гермионы свело. Большой палец вдавился в древко палочки так сильно, что заболела кисть. Пульс бился в запястье и висках. Обет, имена, последствия путались и расползались. Желание убить его — нет.

— Знаете, — сказала она, и Яксли, кажется, впервые услышал в её голосе что-то, что заставило его внимательнее посмотреть на палочку, — вы убедили меня. Убивать вас действительно слишком рискованно. Но я ничего не обещала насчёт вашей памяти.

Яксли перевёл взгляд на палочку. Улыбка исчезла. Он сглотнул, и короткое движение кадыка оказалось первым за весь вечер, которое ему не удалось скрыть.

— И если вас это успокоит, опыт у меня довольно большой. Стирание памяти — как раз тот раздел магии, который я когда-то освоила особенно хорошо.

В следующий миг раздался взрыв. Металлическая дверь выгнулась внутрь и сорвалась с креплений. Стол перед ней подскочил, стул опрокинулся вместе с Гермионой, и затылок ударился о каменный пол.

Когда она снова увидела комнату, Яксли уже не сидел напротив. Во рту чувствовался металл, перед глазами плавали тёмные пятна. Понемногу они редели, и окружающее снова обретало очертания. Первым Гермиона различила дверной проём. В нём уже стояли люди.

Спустя год кабинет Мириам Хейл выглядел совсем иначе. Он находился на втором этаже небольшого дома недалеко от Косого переулка, хотя сам переулок из окна не был виден. За стеклом тянулась обычная маггловская улица: мокрые после дождя крыши автомобилей, автобусная остановка, кофейня на углу и дерево, которое неудачно посадили между двумя фонарями, поэтому ветви каждый год приходилось подрезать с одной стороны. Хейл переехала сюда через три месяца после окончания войны и с тех пор принимала пациентов два дня в неделю. В остальные дни, насколько знала Гермиона, Хейл работала в Святом Мунго. За последний год Гермиона так и не поняла, как человек, который ежедневно выслушивает чужие проблемы, умудряется сохранять такое терпимое отношение к человечеству.

Когда-то встречи с Хейл были одним из условий возвращения к работе. После войны это условие исчезло вместе с большей частью ограничений, а встречи остались. Сначала Гермиона приходила раз в неделю, потом реже и всякий раз по собственной воле. Хейл так и не стала человеком, которому Гермиона рассказывала всё без раздумий, но необходимость заранее защищаться от каждого её вопроса постепенно сошла на нет. Некоторые вещи по-прежнему было трудно произносить вслух; разница заключалась в том, что здесь Гермиона больше не боялась того, что с ними сделают после.

Дверь в новый кабинет открывалась внутрь, и поначалу это её беспокоило. Распахнутое полотно закрывало часть коридора, поэтому из кресла невозможно было одним взглядом увидеть всё пространство за порогом. Первые несколько встреч Гермиона постоянно замечала эту слепую зону: наклонялась в сторону, прислушивалась к шагам снаружи, иногда ловила себя на желании пересесть. Потом стала вспоминать о двери всё реже.

Сегодня Гермиона вошла и, не задумавшись, закрыла её за собой.

Они успели поговорить о работе, сне и встрече с Пэнси на прошлой неделе, прежде чем взгляд Хейл остановился на потрёпанной книге у Гермионы на коленях.

— А что вы сегодня принесли? — спросила она, подавшись вперёд, чтобы разобрать облупившиеся золотые буквы.

— «Семь несчастий Бальтазара Блэка». — Гермиона повернула книгу обложкой к ней.

Хейл знала о книгах, которые Драко когда-то приносил в камеру. Гермиона рассказывала, как вслед за Бальтазаром появились другие, как они сменяли друг друга, а разговоры о прочитанном постепенно стали занимать у них больше времени, чем обязательные вопросы. Знала Хейл и то, что в день освобождения Гермиона ушла оттуда только с одной книгой.

— А почему тогда вы забрали именно Бальтазара? Драко ведь приносил вам и другие.

На обложке за последний год стало ещё меньше золота. От фамилии Блэка осталась половина первой буквы, уголок загнулся за те месяцы, когда книга ездила с Гермионой из одного временного жилья в другое. Потом появились собственная квартира и книжный шкаф, и Бальтазар занял место на второй полке между книгами, рядом с которыми выглядел особенно нелепо.

Когда-то Гермиона сказала Драко, что хорошую книгу сможет найти снова, а второго Бальтазара человечество может не пережить. Тогда ответ показался ей исчерпывающим. Спустя год причина выглядела иначе.

— Потому что с неё всё началось, — сказала она и нахмурилась. — Хотя нет. Это тоже не совсем правда. К тому времени он уже приносил чай, следил, чтобы меня кормили, и делал множество вещей, для которых я находила удобные объяснения.

На губах появилась улыбка.

— Знаете, это ужасная книга. Правда отвратительная. В какой-то момент я всерьёз начала подозревать, что автор ненавидит собственных читателей. Но Драко принёс её потому, что услышал, как я пожаловалась на отсутствие нормального чтения. Он мог этого не делать. Думаю, именно это я тогда и не смогла себе объяснить.

— Понимаю, почему вы её сохранили. Но почему принесли сюда сегодня?

За последние сутки Гермиона перебрала множество ответов, и ни один её не устроил. «Избавиться от вещи» звучало так, будто речь шла о старой одежде. «Поставить точку» раздражало ещё сильнее: между ней и мёртвым человеком невозможно было поставить точку хотя бы потому, что одна сторона в этом решении больше не участвовала.

— Я думала её сжечь, — сказала Гермиона. — Странно, наверное. Целый год она стояла у меня на полке и ничего от меня не требовала. А вчера мне вдруг показалось, что я не могу оставить её там, если хочу сделать следующий шаг.

Мириам посмотрела уже не на книгу.

— Что изменилось?

— Вчера Адам сделал мне предложение.

— И что вы ему ответили?

— Ничего. То есть попросила дать мне время, — поправилась Гермиона. — Он согласился, хотя, думаю, ожидал другого ответа.

— А вы сами знаете, что хотели сказать?

Гермиона знала. На этот раз ей не понадобилось ничего взвешивать, проверять или раскладывать по пунктам.

— Да, — призналась она. — В этом и проблема.

Мириам не торопила её следующим вопросом.

— Вчера я сидела напротив него и понимала, что мне хочется согласиться, — продолжила Гермиона. Там, где заканчивались факты и приходилось называть чувства своими именами, слова по-прежнему давались труднее. — И впервые мне не понадобилось объяснять себе, почему. Война закончилась, жизнь продолжается, люди снова строят планы — всё это правда, но дело не в этом. Я просто… хочу быть с ним. Хочу, чтобы он оставлял свои бумаги на моём столе, спорил со мной за завтраком и ещё через двадцать лет продолжал неправильно оформлять ссылки, хотя к тому времени отсутствие опыта будет совсем уж жалким оправданием.

На последних словах она улыбнулась.

— Я едва не сказала «да» сразу. Даже обрадовалась этой неожиданной лёгкости. А потом мне на глаза попался Бальтазар.

— И что вы почувствовали? — спросила Хейл.

Пальцы Гермионы сомкнулись на краю переплёта.

— Стыд.

К щекам прилил жар. В голове тут же начали выстраиваться причины, оговорки, объяснения, которыми можно было сделать признание аккуратнее и менее неприятным. Гермиона не стала произносить ни одного.

— Мне стало стыдно оттого, насколько сильно я хочу сказать Адаму «да», — продолжила она. — Драко мёртв год. Всего год. А я сижу на своей кухне с другим мужчиной и представляю, как буду жить с ним дальше. Не какое-нибудь абстрактное «когда-нибудь». Я вижу его вещи рядом с моими, обычные утра, отпуск, старость… всё то, чего у нас с Драко никогда не будет. И я хочу эту жизнь.

До того как Адам стал человеком, которому Гермиона рассказала о Драко, он оказался одним из немногих, кто после истории с Яксли разговаривал с ней как с обычным человеком.

Оснований для осторожности у остальных, справедливости ради, хватало. После той ночи Гермиону полностью отстранили от оперативной работы: доступ к действующим кругам «Кассандры» аннулировали, работу с источниками запретили, внутренние материалы текущих операций закрыли, а выезжать запретили даже в качестве консультанта. В штаб её первое время пускали по предварительному согласованию, палочку вернули лишь после отдельного рассмотрения и заключения Хейл.

Люди, появившиеся в дверном проёме после взрыва, были из Ордена, хотя Гермиона не привела их за собой и на помощь не рассчитывала. После компрометации западного круга командование перестроило «Кассандру» без участия её создательницы. Новая защита позволяла заметить подключение захваченного предмета, и, когда медицинский круг открылся у Яксли, Орден получил недостающую зацепку. Разведка к тому времени сузила поиск до нескольких убежищ; сигнал подсказал, какое проверять первым.

Гермиона ничего этого не предусмотрела.

Ей повезло.

Яксли взяли живым. Чтобы выполнить Непреложный обет, через два дня Гермиона передала ему три оставшихся имени, когда тот уже находился под охраной Ордена. В убежище нашли архивы, счета, имена и цепочки поставок; в следующие недели эти материалы вывели на другие ячейки Пожирателей.

Нашлось там и кое-что ещё. Поначалу Гермиона не доверяла ни одному слову, сказанному Яксли после пятого вопроса. Браслет к тому моменту уже молчал, а значит, он мог лгать сколько хотел — из мести, ради удовольствия или просто чтобы оставить ей ещё несколько удобных ран на память. Но журналы нижнего блока подтвердили, где держали Драко. В распоряжениях по охране Пэнси обнаружились те самые странные замены караула и указания снять защитные чары на время доставки, а среди документов о переговорах с Орденом сохранились записи об обмене Долохова. Не каждую деталь удалось восстановить, но в главном Яксли не солгал.

Позднее ту операцию назовут одним из событий, приблизивших конец войны. Благополучный исход не отменял того, что сделала сама Гермиона. Дисциплинарное дело росло быстрее, чем она успевала читать новые приложения. Однажды из профессионального любопытства она принялась считать страницы и на сорок седьмой решила, что человек с менее удачным послужным списком вполне мог бы знакомиться с материалами своего дела из Азкабана.

До этого не дошло прежде всего благодаря Гарри. Он не пытался убедить командование, будто Гермиона всё предусмотрела: ложь была бы слишком очевидной. Вместо этого он несколько недель доказывал Кингсли и комиссии, что её действия, пусть самовольные, опасные и совершённые в нарушение прямого приказа, нельзя считать предательством. Он спорил с формулировками, приносил документы, напоминал о её работе за годы войны и добился того, чтобы тяжёлое нарушение не превратилось в обвинение в государственной измене.

Через три месяца война закончилась. Разбирательство по делу Гермионы ещё продолжалось, но мирной Британии требовалось разбирать восемь лет накопившегося хаоса: искать пропавших, восстанавливать документы, устанавливать владельцев конфискованного имущества, готовить материалы для судов. В конце концов её сочли полезнее за рабочим столом, чем под арестом.

Гарри сделал для этого больше всех. И всё равно её не простил. Первое время Гермиона не понимала, как одно помещается рядом с другим. Гарри защищал её перед комиссией, но перестал приходить к ней домой; мог часами доказывать Кингсли, что она не предательница, а при случайной встрече ограничивался коротким приветствием. Только позже Гермиона перестала искать здесь противоречие. Он мог считать, что она не заслуживает Азкабана, и одновременно не быть готовым снова ей доверять. Его помощь не обязывала его к прощению.

С Роном всё оказалось проще. Прощать красиво он не умел: злился, спорил, комиссии сказал правду о потерянном доверии, а на следующий вечер принёс ужин и продолжил злиться уже за её кухонным столом.

Когда самые жёсткие ограничения начали снимать, Гермиону допустили к работе в комиссии по восстановлению военных архивов.

История с Яксли изменила и то, как с ней разговаривали. Кто-то становился подчеркнуто вежливым, кто-то избегал любых разговоров о войне, а некоторые слишком усердно давали понять, что ничего не осуждают. Адам Беннетт разговаривал с ней так, как разговаривал бы с любым другим человеком.

Именно там Гермиона снова увидела мужчину в молочной рубашке.

Поначалу Адам ей совсем не понравился. После Драко он казался подозрительно лёгким для понимания. Говорил быстрее, смеялся громче и на вопросы отвечал прямо, без недосказанностей и попыток оставить себе лазейку. Если чего-то не знал, так и говорил; если ошибался, мог спокойно это признать, не пытаясь любой ценой сохранить собственное достоинство. Первое время Гермиона принимала это то за поверхностность, то за недостаток упрямства. На деле Адам не был ни поверхностным, ни особенно уступчивым. Он умел спорить и делал это охотно, но не видел необходимости выигрывать каждый спор.

Особенно непривычным оказался его юмор. Драко пользовался им почти как палочкой: отбивался, нападал, прятал за насмешкой вещи, которые не хотел произносить прямо. Адам мог рассказывать историю, в которой единственным идиотом оказывался он сам, и смеяться громче всех. Первые месяцы Гермиона по привычке искала в его шутках двойное дно. Обычно его там не было.

Простым Беннетт при этом не был. Рядом с ним не требовалось превращать человеческое общение в расследование.

Когда Гермиона узнала, что он читал материалы её разбирательства и прекрасно представляет, за что её отстранили, это поставило её в тупик.

Но хуже стало позже.

После смерти Драко Гермиона научилась держать всё, что было связано с ним, отдельно от остальной жизни. Получалось довольно аккуратно. По одну сторону оставались сто восемьдесят три дня, Бальтазар, воспоминания, вопросы без ответов и любовь, которую она больше не собиралась подвергать сомнению. По другую — работа, Пэнси, Хейл, собственная квартира, планы на следующую неделю. За год его отсутствие перестало приходить заново каждое утро; в жизни снова появились вещи, которых хотелось ждать. Между этими двумя частями Гермиона возвела стену и долго считала, что так будет проще.

Адам, к её удивлению, стеной не интересовался. Он не искал слабых мест и не относился к Гермионе как к человеку, которого требуется осторожно починить после войны. Именно поэтому она не заметила, когда начала разбирать стену сама. Не было никакого решения убрать сегодня ещё один кирпич. Просто однажды Гермиона обнаружила, что Адам уже оказался там, куда после смерти Драко она больше никого не собиралась пускать, а мысль о том, что однажды она может его потерять, отзывалась знакомым страхом.

Какое-то время Гермиона ждала, что дальше всё устроится само собой. Одно чувство должно было уступить место другому. Драко останется человеком, которого она когда-то любила, а Адам — человеком, которого любит сейчас.

Только место не освобождалось.

Драко не уходил в прошедшее время. Гермиона всё ещё любила его. Теперь уже со всем, что узнала позже: с Тинвортом, Пэнси, сделкой с Яксли, нижним блоком, последним «нет» и решениями, для которых она больше не искала красивых объяснений.

Рядом с этой любовью появилась другая. Гермиона любила Адама тоже — не вместо Драко и не потому, что от первой любви со временем осталось меньше.

За стеной хлопнула дверь соседнего кабинета. Гермиона вздрогнула и на мгновение потеряла нить мыслей. Перед глазами снова оказался кабинет Хейл — мокрое окно, тёмное дерево столика, край ковра у её туфель. Пальцы свело от того, как долго она держала руки сцепленными. Гермиона разжала их и обнаружила на ладонях белые следы от ногтей. Год спустя некоторые воспоминания всё ещё умели забирать её целиком.

Ей казалось, что со смертью Драко она уже научилась жить. Предложение Адама ничего из этого не разрушило; оно вытянуло время далеко вперёд. Вчера Гермиона впервые увидела перед собой не следующий месяц и даже не следующий год, а десятилетия — и в каждом из них Драко по-прежнему был мёртв.

— Адам знает, что вы всё ещё любите Драко? — спросила Хейл.

— Он знает про Драко. Знает, что между нами было. Я рассказала ему сама.

— О том, что было, — уточнила Хейл. — А о том, что есть сейчас?

Гермиона прикусила внутреннюю сторону щеки. Хейл одним уточнением вытащила разговор из безопасного прошедшего времени. О камере, браслетах, книгах, смерти и обо всём, что выяснилось позже, Гермиона за год научилась говорить без слёз и тех пауз, когда приходилось ждать, пока голос снова начнёт ей подчиняться. Прошлое уложилось в даты и порядок. Одного глагола в настоящем времени она всё ещё избегала.

— Нет, — сказала она после паузы. — Что я до сих пор его люблю, я Адаму не говорила.

— Почему?

Ответ последние сутки ходил за ней по пятам и каждый раз выглядел немного иначе. Вчера она объясняла молчание нежеланием причинять Адаму боль. Ночью — верностью Драко. По дороге к Хейл — здравым смыслом. Гермиона сидела, сцепив руки между коленями, и впервые за последние сутки не пыталась сделать собственные причины красивее, разумнее или достойнее. Хейл здесь была ни при чём; соврать сейчас Гермиона могла только самой себе.

— Потому что при любом решении мне кажется, что я кого-нибудь предаю. Если скажу Адаму «да», то словно соглашусь на жизнь, в которой Драко навсегда останется позади. Если откажусь из-за Драко, заставлю Адама расплачиваться за смерть человека, которого он никогда не знал. А если соглашусь и продолжу чувствовать то, что чувствую сейчас… — Язык прилип к нёбу, и Гермионе пришлось сглотнуть. — Я не знаю, насколько честно обещать одному человеку всю жизнь, когда всё ещё любишь другого.

Она выдержала тишину ещё немного.

— Я понимаю, что одно чувство не обязано уничтожать другое. Могу даже довольно убедительно объяснить это кому-нибудь ещё. Но стоит мне представить кольцо на руке, и все эти рассуждения перестают помогать. Я продолжаю искать решение, после которого смогу сказать себе: вот теперь я поступила правильно.

— И вы уверены, что такое решение вообще существует? — Хейл взглянула на Бальтазара. — А сжечь его — это один из способов убедить себя, что вы поступили правильно?

Вчера эта мысль казалась разумной. Бальтазар связывал её с Драко; уничтожить книгу значило хотя бы попытаться провести ясную черту между тем, что закончилось, и тем, что могло начаться дальше. Сегодня, услышав вопрос Хейл, Гермиона уже не понимала, почему огонь должен был сделать эту границу настоящей.

— Я не знаю. — Она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. — Мне казалось, что перед тем как сказать Адаму «да», я должна сделать какой-то выбор, который это «да» подтвердит. Я должна оставить Драко в прошлом.

Фраза прозвучала жестоко, хотя ничего нового в ней не было. Драко и так остался там — год назад, без её согласия и без возможности когда-нибудь догнать её в том будущем, которое вчера предложил Адам. Гермиона покачала головой.

— Нет. Не так. Я не хочу его оставлять. Я хочу перестать чувствовать, будто, сохраняя его рядом, отнимаю что-то у Адама. Поэтому мне и понадобилось…

Последнее слово никак не находилось.

— Что? — осторожно спросила Хейл.

— Освободить для него место.

Гермиона подняла на неё глаза и замолчала, ожидая хоть какой-нибудь реакции. Хотелось, чтобы Хейл наконец сказала что-то определённое — согласилась, возразила, хотя бы дала понять, насколько разумно всё это звучит со стороны. Но Мириам не спешила давать ей ответ.

— Адам просил вас об этом? Он когда-нибудь говорил, что хочет занять место Драко?

— Что? Нет, конечно.

Адам никогда не просил её убрать Бальтазара или умолкать всякий раз, когда разговор заходил о Драко. Он ни разу не вёл себя так, будто между ним и мёртвым человеком идёт спор за одно и то же место.

— Тогда для кого вы его освобождаете?

Теперь само слово «место» показалось Гермионе неточным. Драко и Адам слишком отличались друг от друга, чтобы один мог занять пространство, оставшееся после другого. И любила она их по-разному. Пустота после Драко никуда не исчезла; вокруг неё успела вырасти жизнь. Адам появился уже в этой жизни.

Признать пришлось до обидного простую вещь.

— Для себя.

Облегчения не последовало. Зато собственная забота о справедливости вдруг предстала в менее благородном виде. Всё это время Гермиона пыталась выстроить порядок, в котором самой было бы легче дышать: прошлое должно закончиться прежде, чем начнётся будущее, одна любовь — уступить место другой.

Мириам задержала на ней внимательный взгляд.

— Вы хотите перестать любить Драко?

— Нет, — сказала Гермиона и лишь потом поняла, что не оставила себе ни секунды на сомнение.

Смерть Драко Гермиона успела рассмотреть с такого количества сторон, что некоторые мысли уже начинали ходить по кругу. Она злилась на него, пересматривала всё, что знала, прощала то, что могла простить, и оставляла непрощённым остальное. Но ни разу среди этих размышлений не появлялось желания однажды проснуться и обнаружить, что любви больше нет.

— Тогда где для вас начинается проблема? — спросила Хейл. — В том, что вы продолжаете любить Драко, или в том, что хотите будущего с Адамом?

Гермиона отвела глаза. Любовь к Драко больше не требовала доказательств. Желание выйти за Адама она поняла ещё вчера, до того как успела испугаться.

— Ни там, ни там. В этом и проблема. Пока эти вещи стоят отдельно, каждая кажется мне правильной. Я люблю Драко. Я хочу выйти замуж за Адама. Но стоит поставить их рядом, и одна начинает делать другую… нечестной.

— По отношению к кому?

— К Адаму.

Во рту стало сухо.

— Мне кажется, что он предлагает мне больше, чем я могу дать ему в ответ. Адам говорит о всей оставшейся жизни. Обо мне и о нём через десять, двадцать, сорок лет. А я собираюсь согласиться и принести в эту жизнь человека, которого там физически никогда не будет, но который всё равно никуда из меня не денется. — Гермиона поморщилась, услышав собственные слова. — Как это должно выглядеть с его стороны? «Да, я хочу стать твоей женой. Только учти: я по-прежнему люблю другого мужчину и понятия не имею, изменится ли это когда-нибудь». Прекрасное начало брака.

— Вы думаете, Адам сочтёт это неприемлемым?

Первой реакцией было раздражение от столь глупого вопроса. Разве тут требовался психолог, чтобы предсказать реакцию? Кому может понравиться признание в том, что человек, которому ты предложил разделить с тобой жизнь, всё ещё любит другого? Гермиона уже открыла рот, но остановилась. Дело было не в том, понравится ли Адаму эта правда. И даже не в том, будет ли ему больно.

Страшнее было другое.

— Я боюсь, что он уйдёт, — сказала Гермиона. — Я хочу быть с ним честной. Правда хочу. Но какая-то часть меня требует гарантии, что после этой честности ничего не изменится. Что я всё расскажу, а он посмотрит на меня и всё равно скажет, что хочет жениться.

Хейл не стала утешать её обещанием, которого не могла дать.

— А если он не скажет?

Гермиона почувствовала, как плечи сами собой напряглись. Простое предположение оказалось неприятнее всех долгих рассуждений, которые ему предшествовали. Вчера Адам сидел напротив неё, нервно крутил коробочку между пальцами и ждал ответа. До этого момента Гермиона боялась собственного «да». Теперь впервые пришлось всерьёз представить его «нет».

— Мне будет больно. Очень. Я его люблю.

— И всё же это будет его ответ. Вы уже решили за него, что ваша любовь к Драко делает ваши отношения неполными. Возможно, Адам решит так же. Возможно, нет. Но пока это только ваше предположение. Сам он ещё не сказал, считает ли Драко проблемой.

Гермиона нахмурилась.

— Я не хочу поставить его перед фактом уже после свадьбы.

— Вот это как раз зависит от вас, — спокойно сказала Мириам. — Вы можете рассказать ему сейчас, ответить на вопросы, дать время, если оно понадобится. Но честность с вашей стороны не даёт гарантии, что Адам отреагирует так, как вам хочется.

Гермиона опустила ладони на подлокотники, чувствуя под пальцами шероховатую ткань. Она могла продумать этот разговор до мелочей, подобрать самые бережные слова, объяснить Адаму всё, что сама поняла только сегодня. Могла сделать всё от неё зависящее, чтобы не причинить ему больше боли, чем было неизбежно. Но ни одна осторожность не давала ответа на главное: что он почувствует и захочет ли после этого остаться.

— У вас удивительно удобная работа: вы задаёте один вопрос, а жить с ответом потом приходится мне.

— Это одно из преимуществ моего кресла.

Гермиона усмехнулась. Разговор с Адамом всё ещё пугал, но у него по крайней мере была одна честная форма: она скажет, он ответит.

И именно это напомнило о человеке, у которого ответа уже не спросишь.

— А Драко? — спросила Гермиона.

— Что именно вы хотите решить в отношении Драко?

Гермиона собиралась ответить, но вместо слов в голове вдруг возник совсем другой разговор. Она рассказывает Драко об Адаме. Видит, как он поднимает бровь, слышит первую язвительную реплику и уже заранее знает, на каком слове разозлится и начнёт спорить. Картина получилась пугающе ясной — вплоть до того мгновения, когда Гермиона попыталась представить, что он скажет дальше.

Дальше ничего не было.

Можно было придумать за него насмешку, ревность, разрешение, даже великодушие, которого Драко при жизни наверняка постарался бы не показать. Только всё это говорила бы она сама. Уже год Драко в её голове отвечал ровно то, что Гермиона позволяла ему ответить.

— Я сама решила, что он счёл бы это предательством, — сказала она, нахмурившись. — Удобно. Мёртвые вообще очень удобные собеседники. Никогда не поправляют.

Мириам не улыбнулась.

— Тогда почему из всех ответов, которые вы могли придумать за него, выбрали именно тот, после которого вам нельзя быть счастливой?

— Не знаю. — Гермиона помолчала. — Если представить, что он не возражал бы, всё становится слишком… легко.

— Что в этом плохого?

Гермиона провела ладонью по предплечью и только тогда заметила, что кожа покрылась мурашками. В кабинете было тепло.

— Ничего. — Она нахмурилась сильнее. — В этом и проблема. Если мне можно быть счастливой, если я могу выйти замуж, построить другую жизнь и перестать чувствовать себя виноватой каждый раз, когда мне хорошо… тогда что останется от него?

Мысль лежала совсем близко, неприятно очевидная.

Всё это время Гермиона боялась не только предать Драко. Глубже жила другая, куда менее разумная вещь: если боль однажды перестанет сопровождать каждое счастливое событие, Драко понемногу перестанет быть частью её жизни.

— Я не хочу его забывать.

— Я знаю.

— И не хочу однажды говорить о нём так, будто это была какая-то болезнь, которую я наконец перенесла. — Голос стал ниже; Гермиона подождала, пока он снова перестанет дрожать. — Он не был ошибкой. Даже после Тинворта. Даже после того, что я узнала о нём потом. Я могу ненавидеть некоторые его решения и всё равно быть благодарной за то, что он был в моей жизни. Я не хочу избавляться от этого.

— Тогда зачем избавляться?

Гермиона посмотрела на неё.

— И всё?

Хейл редко обращалась к ней по имени. Поэтому следующий вопрос прозвучал мягче обычного.

— Что именно вы хотите услышать от меня, Гермиона?

— Не знаю. Какого-нибудь момента, после которого всё станет нормальным. Когда я смогу вспоминать Драко и не чувствовать вины перед Адамом. Быть счастливой с Адамом и не испытывать стыда перед Драко. Чтобы эти две части моей жизни перестали всё время требовать от меня объяснений.

Мириам не отвела взгляда.

— Ваши отношения с Драко закончились в день его смерти. Не по вашему решению и не потому, что вы перестали его любить. Просто закончились. Любовь не обязана была закончиться в тот же день. Почему вы всё ещё считаете, что эти два события должны совпасть?

Горло сжало знакомо и нехорошо. Гермиона втянула воздух через нос и задержала его на секунду, пока неприятное давление не ослабло.

Год назад слова «Драко умер» могли выбить из неё всё остальное. Теперь они помещались внутри. Больно, тесно, иногда под неправильным углом — но помещались.

— А если я никогда не перестану его любить?

— Значит, не перестанете.

Гермиона даже отстранилась.

— Вы говорите об этом так, будто это не проблема.

— Само чувство? Нет. Проблема начнётся, если из-за него вы перестанете жить свою жизнь, будете держать Адама на расстоянии или требовать от него проигрывать человеку, которого он никогда не сможет встретить. Но вы пришли ко мне сегодня потому, что хотите сказать Адаму «да». Похоже, жить вы как раз собираетесь.

Гермиона посмотрела на собственные руки.

— Можно вообще любить двух людей одновременно?

Вопрос оказался самым простым из всего, что она сказала за последний час, и оттого смутил её сильнее многих предыдущих.

— Вы же уже любите.

— Я спрашиваю, нормально ли это.

— Я могу сказать, что да. Но утром вы всё равно проснётесь с теми же чувствами. Не уверена, что моё разрешение здесь что-нибудь изменит. Важнее другое: что вы собираетесь с этими чувствами делать.

Большой палец Гермионы прошёлся по основанию безымянного пальца. Кольца там ещё не было.

— Я хочу выйти за Адама, — сказала она спокойно, и привычного «но» за этими словами не последовало. — И хочу рассказать ему правду до того, как отвечу.

— Тогда вы знаете, что делать дальше.

Только теперь Гермиона вспомнила, зачем вообще принесла сюда книгу.

— Кажется, я всё-таки не буду её сжигать.

— Почему?

Вчера огонь должен был сделать за неё то, чего она не умела сама: провести границу, доказать выбор, оставить Драко по одну сторону жизни, Адама — по другую. Теперь затея выглядела странно тяжеловесной для старой книги с облупившимися буквами.

— Потому что сожжённая книга ничего не изменит. Я всё равно буду любить Драко и всё равно захочу сказать Адаму «да». — Гермиона посмотрела на обложку. — А Бальтазар, при всех своих многочисленных преступлениях против литературы, в этом вообще не виноват.

Хейл улыбнулась, и Гермиона неожиданно ответила ей тем же.

Бальтазар поедет домой. Вернётся на вторую полку, туда, где простоял весь последний год. Может быть, когда-нибудь Гермиона сама решит переставить его, отдать кому-нибудь или всё-таки выбросить после очередной попытки перечитать третью главу. Но сегодня от неё не требовалось решать судьбу книги навсегда.

Книга могла остаться.

Драко тоже.

Вот и закончилось наше путешествие по этой истории.

Признаюсь, выкладывать вторую часть мне было страшнее, чем первую. У «Я не должен лгать» уже была своя жизнь, свой финал и своя очень высокая планка — в том числе благодаря тому, как вы эту историю приняли, прочувствовали и обсуждали. И больше всего мне не хотелось продолжением обесценить то, что уже было сказано, разрушить открытый финал первой части или превратить его в простой мостик к следующей работе.

Поэтому для меня особенно важно узнать, как вам эта история? Сработало ли продолжение? Изменило ли оно ваше восприятие первой части? Получилось ли у вас принять мою версию того, что происходило по другую сторону двери и что могло случиться после неё?

Пожалуйста, делитесь впечатлениями, мыслями, эмоциями, вопросами, злостью, болью — всем, что осталось с вами после последней строки.