Цир Вербенис (джен)

В Вербовых Холмах не любили домов выше двух этажей, заборов выше плеча и хоббитов, которые смотрели на остальных сверху вниз. Первое считалось непрактичным, второе — негостеприимным, а третье — просто дурным воспитанием.

Цир Вербенис нарушал последнее правило с пятнадцати лет, хотя меньше всего на свете хотел кого-нибудь обидеть.

Утром он вышел из дома боком, пригнув голову, и все равно зацепился макушкой за притолоку. Дверь вздрогнула, с полки над нею посыпалась мука, а мать, стоявшая у печи, даже не обернулась.

— Если однажды унесешь дверь на голове, верни к обеду, — сказала она. — После полудня обещали дождь.

— Я постараюсь унести только косяк.

— Косяк принадлежит дому.

— Тогда только муку.

Мать посмотрела на белые пряди в его волосах и вздохнула. Цир улыбнулся, стряхнул муку с плеч и окончательно выбрался наружу.

Дом Вербенисов стоял на краю деревни, где круглые холмы спускались к ручью, а за последними огородами начинался отцовский сад. Весной там белели груши, летом в траве гудели пчелы, а осенью все семейство сушило плоды на длинных решетках. Старшие братья Цира умели с первого взгляда определить, какая груша долежит до зимы, а какую нужно съесть немедленно ради спасения урожая. Отец называл это семейной наукой. Мать называла обжорством.

Цир в садовом деле обладал одним неоспоримым достоинством: ему не требовалась лестница.

— Верхний ряд у восточной изгороди, — сказал отец, протягивая ему корзину. — И проверь, не сломалась ли ветка над канавой.

Цир взял корзину двумя пальцами за ручку. Когда-то она казалась ему большой. Теперь висела возле колена, словно игрушечная.

— А братья?

— Грузят решетки.

— То есть они занимаются серьезным делом, а я снова изображаю садовую башню.

Отец прищурился.

— Башни не разговаривают.

— Поэтому вокруг них столько сражений. Никто не успевает договориться.

Отец хотел сохранить строгое лицо, но уголок рта дрогнул. Он хлопнул Цира по боку — до плеча уже не доставал — и пошел к сараю.

Цир двинулся между деревьями, стараясь не задевать низкие ветви. В Вербовых Холмах он с детства знал каждую тропинку, каждый мостик и каждую калитку, но с каждым годом деревня становилась для него теснее. Не потому, что дома сдвигались. Просто столы оказывались ниже, кровати короче, потолки ближе, а старые расстояния между вещами переставали быть проходами.

Он научился входить в кухню левым плечом вперед. Научился сидеть на табурете так, чтобы колени не поднимали стол. Научился заранее замечать балки, вывески и сушившееся белье. На деревенских танцах он держался у стены, потому что один неосторожный поворот превращал соседей в разлетающиеся кегли.

Его братья выросли такими, какими и полагалось расти хоббитам: крепкими, быстрыми, круглолицими и всего лишь умеренно низкими. К пятнадцати годам Цир стал выше отца. К семнадцати — выше мельника, которого до тех пор считали самым длинным существом в округе. Потом он вырос еще.

Сначала соседи радовались. Цира звали снимать ульи, чинить крыши и доставать застрявшие в дымоходах щетки. Потом радость стала осторожной. Слишком уж странно смотрелись волосатые хоббитские ступни под ногами почти двухметрового юноши. Дети бегали за ним по улице, взрослые замолкали, когда он входил в трактир, а приезжие спрашивали, не потерял ли он где-нибудь вторую половину великана.

Цир отвечал, что вторая половина оказалась умнее и осталась дома.

Обычно после этого смеялись. Смех был удобен: пока люди смеялись, они не успевали рассматривать его как ошибку.

Летом случилось происшествие, после которого в деревне целую неделю говорили о его росте с благодарностью. Мальчик госпожи Листы полез за воздушным змеем на крышу коптильни и провалился между стропилами. Внутри тлели опилки, дверь заклинило, а крыша была слишком хрупкой, чтобы ставить лестницу. Пока взрослые спорили, Цир встал на бочку, дотянулся до края кровли и раздвинул доски руками. Мальчик вцепился ему в шею и не отпускал до самого дома.

— Ты был как герой из сказки, — сообщила Мира вечером.

Цир сидел у ручья и промывал порезы на ладонях.

— В сказках герои обычно входят через дверь.

— Дверь была закрыта.

— Поэтому сказка получилась короткой.

На следующий день госпожа Листа принесла пирог. Благодарила отца и мать, а на Цира почти не смотрела. Когда он сам открыл дверь, она вздрогнула, хотя тут же улыбнулась и протянула сверток.

— Ты спас Томми.

— Он сам почти выбрался.

— Нет, — сказала она. — Не выбрался бы.

В ее голосе была честность, но за нею оставался страх. Цир понял: полезный великан не перестает быть великаном. Благодарность меняет отношение к поступку, а не обязательно к тому, кто его совершил.

Он съел пирог вместе с Мирой на иве. Мира заявила, что госпожа Листа просто медленно думает.

— Когда-нибудь додумается, — сказала она.

— До чего?

— Что ты Цир.

Это казалось простой мыслью. Возможно, именно поэтому взрослым она давалась так трудно.

Он добрался до восточной изгороди и поднял корзину к ветвям. Самые спелые груши прятались наверху, где их прежде оставляли птицам. Цир снимал плоды осторожно, поворачивая каждый за хвостик, и складывал так, чтобы не помять бока.

— Ты опять разговаривал с дверью?

Мира сидела на изгороди, болтая босыми ногами. Ей было девять, и она обладала редким даром появляться рядом без единого шороха. По крайней мере, Цир предпочитал считать это даром, а не свидетельством собственной невнимательности.

— Дверь первая начала.

— Мама сказала, ты обещал починить полку.

— Я обещал посмотреть на нее с пониманием.

— Она падает.

— Значит, ей особенно нужно понимание.

Мира спрыгнула с изгороди и протянула руки. Цир снял для нее маленькую золотистую грушу.

— Эта с верхушки, — сказал он. — Там плоды лучше видят солнце и потому считают себя важнее остальных.

— А ты тоже считаешь себя важным?

Вопрос прозвучал без насмешки. Мира всегда спрашивала прямо, как спрашивают о погоде или о том, сколько меда осталось в горшке.

Цир посмотрел поверх сада. С этой точки он видел дым над деревенскими крышами, изгиб дороги, дальнюю мельницу и стадо овец, которое пастух еще только собирался заметить у чужого поля.

— Нет, — ответил он. — Я просто первым вижу дождь.

Мира вытерла грушу о платье.

— А еще ты видишь дорогу дальше поворота.

— Там ничего интересного. Телега господина Бриста, две бочки и коза на веревке.

Коза как раз перегрызла веревку и скрылась за поворотом. Через четверть часа господин Брист прибежал в сад, размахивая обрывком, и Цир указал, куда ушло животное. Мира объявила, что высокий брат спас торговлю, две бочки и деревенскую репутацию коз. Цир решил, что быть дозорной башней иногда не так уж плохо.

— Я не про сейчас.

Цир опустил глаза. Мира смотрела на него снизу вверх, но в ее взгляде не было той осторожности, которая появилась у соседей. Она просто ждала ответа.

— Дорога и за поворотом остается дорогой, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Иначе поворот был бы очень опасным местом.

Мира засмеялась. Цир поднял корзину и пошел дальше, а она зашагала рядом, рассказывая о том, как утром подслушала спор братьев. Один утверждал, что мыши не едят сушеные груши, если рядом положить луковицу, второй предлагал положить рядом кота. Цир слушал вполуха. За деревьями тянулась дорога, и он видел ее дольше всех в Вербовых Холмах.

В тот вечер в деревне устраивали праздник урожая. На площади поставили столы, принесли пироги, зажгли фонари. Скрипач играл возле колодца, дети носились между взрослыми, а староста произносил речь, которую никто не слушал, потому что все уже чувствовали запах жареных каштанов.

Цир пришел позже остальных. Он надел новый жилет, сшитый матерью с таким запасом ткани, что из остатков можно было одеть еще одного обычного хоббита. Пуговицы блестели, ворот не давил, но рукава все равно казались короткими.

— Красивый, — сказала Мира.

— Жилет?

— Ты.

— Тогда жилету следует потребовать обратно деньги.

Она взяла его за два пальца и потянула к площади.

Первые полчаса прошли хорошо. Цир помог повесить гирлянду, которую никто другой не мог дотянуть до ветки. Потом снял с крыши мяч. Потом держал фонарь, пока староста искал в траве выпавшую булавку. Полезность окружала его со всех сторон, и он почти поверил, что этого достаточно.

Когда начались танцы, Мира заставила его выйти из тени.

— Я не умею.

— Ты умеешь ходить.

— Танец — это ходьба, которой стало скучно.

— Вот и не скучай.

Она положила ладони ему на пояс, потому что до плеч не доставала, и Цир осторожно сделал первый шаг. Потом второй. На третьем он отступил, чтобы не задеть кружившуюся пару, ударился бедром о край стола и подбросил миску с орехами. Миска перевернулась. Орехи посыпались под ноги танцующим. Скрипач сбился, кто-то вскрикнул, староста сел мимо скамьи.

На площади стало тихо.

Цир поймал миску у самого пола.

— Хорошая новость, — сказал он. — Миска цела.

Первым засмеялся один из братьев. Потом еще кто-то. Смех прошел по площади, и разговоры возобновились. Хозяин стола хлопнул Цира по локтю и велел не переживать.

Но Цир заметил женщину у колодца. Она прижала к себе сына, когда он проходил рядом. Совсем легко, почти незаметно. Будто Цир был неуклюжим животным, которое может наступить на ребенка.

Он поставил миску и ушел прежде, чем Мира успела его остановить.

Старая ива росла за домом, у ручья. Ее нижние ветви были такими толстыми, что на них можно было лежать. В детстве Цир прятался там от братьев и слушал рассказы про дальние города. Теперь ветка прогибалась под ним, но держала.

С площади доносилась музыка. Отсюда фонари казались маленькими золотыми точками, а танцующие — фигурками на расписной доске. Цир вытянул ноги. Пятки почти касались воды.

— Я принесла тебе пирог.

Мира вскарабкалась на ветку, держа кусок обеими руками.

— Это подкуп?

— Нет. Подкуп был бы с медом.

Она села рядом. Несколько минут они молчали.

— Ты сломал только танец, — сказала Мира. — Завтра его все равно не было бы.

— Очень утешительно.

— А миску не сломал.

— Это главная победа вечера.

Мира откусила от пирога, хотя принесла его вроде бы Циру.

— Госпожа Листа дура.

— Нельзя так говорить о взрослых.

— Почему?

— Они расстраиваются, когда узнают правду.

Мира хихикнула, потом снова стала серьезной.

— Она не должна была хватать Томми. Ты бы на него не наступил.

— Она не знает.

— Все знают, что ты осторожный.

Цир смотрел на свое отражение в ручье. В темной воде фигура ломалась между бликами и казалась еще длиннее.

— Иногда людям недостаточно знать. Им нужно, чтобы то, что они видят, совпадало с тем, что они привыкли видеть.

— А можно стать ниже?

Он повернул голову.

— Наверное. Маги меняют форму вещей. Алхимики варят зелья. Где-нибудь должна существовать бутылка, после которой я снова буду помещаться за нашим столом.

— Ты и сейчас помещаешься.

— Мои колени считают иначе.

— Тогда папа сделает стол выше.

— А двери?

— Сделаем выше.

— Кровати?

— Длиннее.

— Всю деревню?

Мира задумалась, оценивая масштаб работ.

— Деревня сама виновата, что построилась маленькой.

Цир рассмеялся. На этот раз ему не пришлось делать смешным себя.

Осень закончилась рано. Пришли холодные дожди, дорогу развезло, и в Вербовых Холмах остановился странствующий торговец. Он продавал иглы, ленты, стеклянные бусы, мази от ревматизма и три десятка бутылочек, назначение которых менялось в зависимости от покупателя.

Цир увидел их на прилавке возле трактира. В одной плавали серебряные хлопья, другая была мутно-синей, третья казалась совершенно прозрачной, но отбрасывала зеленую тень.

— Молодому господину нужно средство для волос? — спросил торговец.

— Молодому господину нужно меньше молодого господина.

Торговец поднял брови.

— В каком смысле?

— В продольном.

Цир объяснил. Торговец внимательно оглядел его, потом достал из ящика маленький коричневый пузырек.

— Эликсир телесного равновесия. Древний рецепт южных мастеров. Возвращает тело к природной мере.

— К чьей природной мере?

— К правильной.

— Очень точная единица измерения.

Пузырек стоил почти столько, сколько отец выручал за две корзины лучших сушеных груш. Цир отдал деньги, накопленные за лето. Вечером он заперся в сарае, поставил бутылочку на стол и долго смотрел на нее.

Если зелье сработает, утром он войдет в дом, не пригибаясь. Сядет на обычный стул. Станцует, не сбивая посуду. Госпожа Листа не станет хватать сына. Братья перестанут называть его дозорной башней. Отец снова положит ладонь ему на плечо, а не хлопнет по боку.

Цир вытащил пробку и выпил.

На вкус эликсир напоминал воду, в которой долго лежала старая монета. Он подождал. Ничего не произошло.

Потом у него зачесался нос.

К полуночи Цир покрылся густой рыжей шерстью от запястий до плеч. К утру шерсть добралась до шеи. Мать три часа вычесывала ее гребнем, братья лежали на полу от смеха, отец требовал найти торговца, а Мира сидела рядом с ножницами и уверяла, что рыжий цвет ему идет.

Торговец уехал до рассвета.

Через неделю шерсть выпала сама. Цир собрал ее в мешочек и повесил над своей кроватью.

— Зачем? — спросила Мира.

— В память о первом научном опыте.

— Ты просто выпил что-то у незнакомого человека.

— Каждая наука начинается с плохого решения.

Но после этого он стал искать книги. В лавке старьевщика нашел потрепанный справочник по простым настойкам. У лекаря выпросил список безопасных трав. Научился сушить корни, отмерять порошки и не наклоняться над кипящим котелком, если в рецепте есть слова «летучая соль».

Отец не запрещал. Только однажды вошел в сарай, увидел стол, заставленный склянками, и спросил:

— Ты действительно хочешь стать меньше?

Цир продолжал растирать мел в ступке.

— Я хочу стать нормальным.

— Это не одно и то же.

— Для меня сейчас одно.

Отец взял с полки мешочек с рыжей шерстью, повертел в руках и повесил обратно.

— Когда ты был маленьким, — сказал он, — я носил тебя на плечах. Ты кричал, что видишь весь мир. Потом ты вырос и стал видеть дальше меня. Мне это не всегда нравится. Но дело не в тебе. Просто отцу трудно обнаружить, что сыну больше не нужны его плечи.

Цир отложил пестик.

— Мне нужны.

— Нет. И это хорошо.

Отец вышел, пригнувшись под притолокой, хотя ему пригибаться не требовалось. Цир долго смотрел ему вслед.

Весной дорога просохла. На старой иве появились зеленые листья. Цир снова сидел на привычной ветке, а Мира устроилась ниже и читала вслух книгу о мореплавателях. Она путала незнакомые названия, и Цир каждый раз придумывал новое объяснение, почему далекий остров называется именно так.

По дороге приближалась повозка. Цир заметил ее задолго до того, как скрип колес услышали в деревне. На козлах сидел сухой старик в широкополой шляпе. За его спиной позвякивали ящики со стеклом.

— Кто там? — спросила Мира.

— Путник.

— Торговец?

Цир присмотрелся. На боку повозки была нарисована ступка, обвитая тремя ветками полыни.

— Алхимик, — сказал он.

Мира закрыла книгу.

— У него будет зелье?

Цир коснулся макушкой молодой ветки. За зиму он вырос еще на полпальца.

— Если нет, — ответил он, — я спрошу, как его сварить.

Старик остановил повозку у трактира и представился Фарни. Он еще не знал, что в Вербовых Холмах его ждет самый высокий хоббит на свете, мешок рыжей шерсти и вопрос, на который нельзя ответить одним рецептом.

Цир спрыгнул с ивы и пошел ему навстречу.