Цир Вербенис (джен)

В Вербовых Холмах не любили домов выше двух этажей, заборов выше плеча и хоббитов, которые смотрели на остальных сверху вниз. Первое считалось непрактичным, второе — негостеприимным, а третье — просто дурным воспитанием.

Цир Вербенис нарушал последнее правило с пятнадцати лет, хотя меньше всего на свете хотел кого-нибудь обидеть.

Утром он вышел из дома боком, пригнув голову, и все равно зацепился макушкой за притолоку. Дверь вздрогнула, с полки над нею посыпалась мука, а мать, стоявшая у печи, даже не обернулась.

— Если однажды унесешь дверь на голове, верни к обеду, — сказала она. — После полудня обещали дождь.

— Я постараюсь унести только косяк.

— Косяк принадлежит дому.

— Тогда только муку.

Мать посмотрела на белые пряди в его волосах и вздохнула. Цир улыбнулся, стряхнул муку с плеч и окончательно выбрался наружу.

Дом Вербенисов стоял на краю деревни, где круглые холмы спускались к ручью, а за последними огородами начинался отцовский сад. Весной там белели груши, летом в траве гудели пчелы, а осенью все семейство сушило плоды на длинных решетках. Старшие братья Цира умели с первого взгляда определить, какая груша долежит до зимы, а какую нужно съесть немедленно ради спасения урожая. Отец называл это семейной наукой. Мать называла обжорством.

Цир в садовом деле обладал одним неоспоримым достоинством: ему не требовалась лестница.

— Верхний ряд у восточной изгороди, — сказал отец, протягивая ему корзину. — И проверь, не сломалась ли ветка над канавой.

Цир взял корзину двумя пальцами за ручку. Когда-то она казалась ему большой. Теперь висела возле колена, словно игрушечная.

— А братья?

— Грузят решетки.

— То есть они занимаются серьезным делом, а я снова изображаю садовую башню.

Отец прищурился.

— Башни не разговаривают.

— Поэтому вокруг них столько сражений. Никто не успевает договориться.

Отец хотел сохранить строгое лицо, но уголок рта дрогнул. Он хлопнул Цира по боку — до плеча уже не доставал — и пошел к сараю.

Цир двинулся между деревьями, стараясь не задевать низкие ветви. В Вербовых Холмах он с детства знал каждую тропинку, каждый мостик и каждую калитку, но с каждым годом деревня становилась для него теснее. Не потому, что дома сдвигались. Просто столы оказывались ниже, кровати короче, потолки ближе, а старые расстояния между вещами переставали быть проходами.

Он научился входить в кухню левым плечом вперед. Научился сидеть на табурете так, чтобы колени не поднимали стол. Научился заранее замечать балки, вывески и сушившееся белье. На деревенских танцах он держался у стены, потому что один неосторожный поворот превращал соседей в разлетающиеся кегли.

Его братья выросли такими, какими и полагалось расти хоббитам: крепкими, быстрыми, круглолицими и всего лишь умеренно низкими. К пятнадцати годам Цир стал выше отца. К семнадцати — выше мельника, которого до тех пор считали самым длинным существом в округе. Потом он вырос еще.

Сначала соседи радовались. Цира звали снимать ульи, чинить крыши и доставать застрявшие в дымоходах щетки. Потом радость стала осторожной. Слишком уж странно смотрелись волосатые хоббитские ступни под ногами почти двухметрового юноши. Дети бегали за ним по улице, взрослые замолкали, когда он входил в трактир, а приезжие спрашивали, не потерял ли он где-нибудь вторую половину великана.

Цир отвечал, что вторая половина оказалась умнее и осталась дома.

Обычно после этого смеялись. Смех был удобен: пока люди смеялись, они не успевали рассматривать его как ошибку.

Летом случилось происшествие, после которого в деревне целую неделю говорили о его росте с благодарностью. Мальчик госпожи Листы полез за воздушным змеем на крышу коптильни и провалился между стропилами. Внутри тлели опилки, дверь заклинило, а крыша была слишком хрупкой, чтобы ставить лестницу. Пока взрослые спорили, Цир встал на бочку, дотянулся до края кровли и раздвинул доски руками. Мальчик вцепился ему в шею и не отпускал до самого дома.

— Ты был как герой из сказки, — сообщила Мира вечером.

Цир сидел у ручья и промывал порезы на ладонях.

— В сказках герои обычно входят через дверь.

— Дверь была закрыта.

— Поэтому сказка получилась короткой.

На следующий день госпожа Листа принесла пирог. Благодарила отца и мать, а на Цира почти не смотрела. Когда он сам открыл дверь, она вздрогнула, хотя тут же улыбнулась и протянула сверток.

— Ты спас Томми.

— Он сам почти выбрался.

— Нет, — сказала она. — Не выбрался бы.

В ее голосе была честность, но за нею оставался страх. Цир понял: полезный великан не перестает быть великаном. Благодарность меняет отношение к поступку, а не обязательно к тому, кто его совершил.

Он съел пирог вместе с Мирой на иве. Мира заявила, что госпожа Листа просто медленно думает.

— Когда-нибудь додумается, — сказала она.

— До чего?

— Что ты Цир.

Это казалось простой мыслью. Возможно, именно поэтому взрослым она давалась так трудно.

Он добрался до восточной изгороди и поднял корзину к ветвям. Самые спелые груши прятались наверху, где их прежде оставляли птицам. Цир снимал плоды осторожно, поворачивая каждый за хвостик, и складывал так, чтобы не помять бока.

— Ты опять разговаривал с дверью?

Мира сидела на изгороди, болтая босыми ногами. Ей было девять, и она обладала редким даром появляться рядом без единого шороха. По крайней мере, Цир предпочитал считать это даром, а не свидетельством собственной невнимательности.

— Дверь первая начала.

— Мама сказала, ты обещал починить полку.

— Я обещал посмотреть на нее с пониманием.

— Она падает.

— Значит, ей особенно нужно понимание.

Мира спрыгнула с изгороди и протянула руки. Цир снял для нее маленькую золотистую грушу.

— Эта с верхушки, — сказал он. — Там плоды лучше видят солнце и потому считают себя важнее остальных.

— А ты тоже считаешь себя важным?

Вопрос прозвучал без насмешки. Мира всегда спрашивала прямо, как спрашивают о погоде или о том, сколько меда осталось в горшке.

Цир посмотрел поверх сада. С этой точки он видел дым над деревенскими крышами, изгиб дороги, дальнюю мельницу и стадо овец, которое пастух еще только собирался заметить у чужого поля.

— Нет, — ответил он. — Я просто первым вижу дождь.

Мира вытерла грушу о платье.

— А еще ты видишь дорогу дальше поворота.

— Там ничего интересного. Телега господина Бриста, две бочки и коза на веревке.

Коза как раз перегрызла веревку и скрылась за поворотом. Через четверть часа господин Брист прибежал в сад, размахивая обрывком, и Цир указал, куда ушло животное. Мира объявила, что высокий брат спас торговлю, две бочки и деревенскую репутацию коз. Цир решил, что быть дозорной башней иногда не так уж плохо.

— Я не про сейчас.

Цир опустил глаза. Мира смотрела на него снизу вверх, но в ее взгляде не было той осторожности, которая появилась у соседей. Она просто ждала ответа.

— Дорога и за поворотом остается дорогой, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Иначе поворот был бы очень опасным местом.

Мира засмеялась. Цир поднял корзину и пошел дальше, а она зашагала рядом, рассказывая о том, как утром подслушала спор братьев. Один утверждал, что мыши не едят сушеные груши, если рядом положить луковицу, второй предлагал положить рядом кота. Цир слушал вполуха. За деревьями тянулась дорога, и он видел ее дольше всех в Вербовых Холмах.

В тот вечер в деревне устраивали праздник урожая. На площади поставили столы, принесли пироги, зажгли фонари. Скрипач играл возле колодца, дети носились между взрослыми, а староста произносил речь, которую никто не слушал, потому что все уже чувствовали запах жареных каштанов.

Цир пришел позже остальных. Он надел новый жилет, сшитый матерью с таким запасом ткани, что из остатков можно было одеть еще одного обычного хоббита. Пуговицы блестели, ворот не давил, но рукава все равно казались короткими.

— Красивый, — сказала Мира.

— Жилет?

— Ты.

— Тогда жилету следует потребовать обратно деньги.

Она взяла его за два пальца и потянула к площади.

Первые полчаса прошли хорошо. Цир помог повесить гирлянду, которую никто другой не мог дотянуть до ветки. Потом снял с крыши мяч. Потом держал фонарь, пока староста искал в траве выпавшую булавку. Полезность окружала его со всех сторон, и он почти поверил, что этого достаточно.

Когда начались танцы, Мира заставила его выйти из тени.

— Я не умею.

— Ты умеешь ходить.

— Танец — это ходьба, которой стало скучно.

— Вот и не скучай.

Она положила ладони ему на пояс, потому что до плеч не доставала, и Цир осторожно сделал первый шаг. Потом второй. На третьем он отступил, чтобы не задеть кружившуюся пару, ударился бедром о край стола и подбросил миску с орехами. Миска перевернулась. Орехи посыпались под ноги танцующим. Скрипач сбился, кто-то вскрикнул, староста сел мимо скамьи.

На площади стало тихо.

Цир поймал миску у самого пола.

— Хорошая новость, — сказал он. — Миска цела.

Первым засмеялся один из братьев. Потом еще кто-то. Смех прошел по площади, и разговоры возобновились. Хозяин стола хлопнул Цира по локтю и велел не переживать.

Но Цир заметил женщину у колодца. Она прижала к себе сына, когда он проходил рядом. Совсем легко, почти незаметно. Будто Цир был неуклюжим животным, которое может наступить на ребенка.

Он поставил миску и ушел прежде, чем Мира успела его остановить.

Старая ива росла за домом, у ручья. Ее нижние ветви были такими толстыми, что на них можно было лежать. В детстве Цир прятался там от братьев и слушал рассказы про дальние города. Теперь ветка прогибалась под ним, но держала.

С площади доносилась музыка. Отсюда фонари казались маленькими золотыми точками, а танцующие — фигурками на расписной доске. Цир вытянул ноги. Пятки почти касались воды.

— Я принесла тебе пирог.

Мира вскарабкалась на ветку, держа кусок обеими руками.

— Это подкуп?

— Нет. Подкуп был бы с медом.

Она села рядом. Несколько минут они молчали.

— Ты сломал только танец, — сказала Мира. — Завтра его все равно не было бы.

— Очень утешительно.

— А миску не сломал.

— Это главная победа вечера.

Мира откусила от пирога, хотя принесла его вроде бы Циру.

— Госпожа Листа дура.

— Нельзя так говорить о взрослых.

— Почему?

— Они расстраиваются, когда узнают правду.

Мира хихикнула, потом снова стала серьезной.

— Она не должна была хватать Томми. Ты бы на него не наступил.

— Она не знает.

— Все знают, что ты осторожный.

Цир смотрел на свое отражение в ручье. В темной воде фигура ломалась между бликами и казалась еще длиннее.

— Иногда людям недостаточно знать. Им нужно, чтобы то, что они видят, совпадало с тем, что они привыкли видеть.

— А можно стать ниже?

Он повернул голову.

— Наверное. Маги меняют форму вещей. Алхимики варят зелья. Где-нибудь должна существовать бутылка, после которой я снова буду помещаться за нашим столом.

— Ты и сейчас помещаешься.

— Мои колени считают иначе.

— Тогда папа сделает стол выше.

— А двери?

— Сделаем выше.

— Кровати?

— Длиннее.

— Всю деревню?

Мира задумалась, оценивая масштаб работ.

— Деревня сама виновата, что построилась маленькой.

Цир рассмеялся. На этот раз ему не пришлось делать смешным себя.

Осень закончилась рано. Пришли холодные дожди, дорогу развезло, и в Вербовых Холмах остановился странствующий торговец. Он продавал иглы, ленты, стеклянные бусы, мази от ревматизма и три десятка бутылочек, назначение которых менялось в зависимости от покупателя.

Цир увидел их на прилавке возле трактира. В одной плавали серебряные хлопья, другая была мутно-синей, третья казалась совершенно прозрачной, но отбрасывала зеленую тень.

— Молодому господину нужно средство для волос? — спросил торговец.

— Молодому господину нужно меньше молодого господина.

Торговец поднял брови.

— В каком смысле?

— В продольном.

Цир объяснил. Торговец внимательно оглядел его, потом достал из ящика маленький коричневый пузырек.

— Эликсир телесного равновесия. Древний рецепт южных мастеров. Возвращает тело к природной мере.

— К чьей природной мере?

— К правильной.

— Очень точная единица измерения.

Пузырек стоил почти столько, сколько отец выручал за две корзины лучших сушеных груш. Цир отдал деньги, накопленные за лето. Вечером он заперся в сарае, поставил бутылочку на стол и долго смотрел на нее.

Если зелье сработает, утром он войдет в дом, не пригибаясь. Сядет на обычный стул. Станцует, не сбивая посуду. Госпожа Листа не станет хватать сына. Братья перестанут называть его дозорной башней. Отец снова положит ладонь ему на плечо, а не хлопнет по боку.

Цир вытащил пробку и выпил.

На вкус эликсир напоминал воду, в которой долго лежала старая монета. Он подождал. Ничего не произошло.

Потом у него зачесался нос.

К полуночи Цир покрылся густой рыжей шерстью от запястий до плеч. К утру шерсть добралась до шеи. Мать три часа вычесывала ее гребнем, братья лежали на полу от смеха, отец требовал найти торговца, а Мира сидела рядом с ножницами и уверяла, что рыжий цвет ему идет.

Торговец уехал до рассвета.

Через неделю шерсть выпала сама. Цир собрал ее в мешочек и повесил над своей кроватью.

— Зачем? — спросила Мира.

— В память о первом научном опыте.

— Ты просто выпил что-то у незнакомого человека.

— Каждая наука начинается с плохого решения.

Но после этого он стал искать книги. В лавке старьевщика нашел потрепанный справочник по простым настойкам. У лекаря выпросил список безопасных трав. Научился сушить корни, отмерять порошки и не наклоняться над кипящим котелком, если в рецепте есть слова «летучая соль».

Отец не запрещал. Только однажды вошел в сарай, увидел стол, заставленный склянками, и спросил:

— Ты действительно хочешь стать меньше?

Цир продолжал растирать мел в ступке.

— Я хочу стать нормальным.

— Это не одно и то же.

— Для меня сейчас одно.

Отец взял с полки мешочек с рыжей шерстью, повертел в руках и повесил обратно.

— Когда ты был маленьким, — сказал он, — я носил тебя на плечах. Ты кричал, что видишь весь мир. Потом ты вырос и стал видеть дальше меня. Мне это не всегда нравится. Но дело не в тебе. Просто отцу трудно обнаружить, что сыну больше не нужны его плечи.

Цир отложил пестик.

— Мне нужны.

— Нет. И это хорошо.

Отец вышел, пригнувшись под притолокой, хотя ему пригибаться не требовалось. Цир долго смотрел ему вслед.

Весной дорога просохла. На старой иве появились зеленые листья. Цир снова сидел на привычной ветке, а Мира устроилась ниже и читала вслух книгу о мореплавателях. Она путала незнакомые названия, и Цир каждый раз придумывал новое объяснение, почему далекий остров называется именно так.

По дороге приближалась повозка. Цир заметил ее задолго до того, как скрип колес услышали в деревне. На козлах сидел сухой старик в широкополой шляпе. За его спиной позвякивали ящики со стеклом.

— Кто там? — спросила Мира.

— Путник.

— Торговец?

Цир присмотрелся. На боку повозки была нарисована ступка, обвитая тремя ветками полыни.

— Алхимик, — сказал он.

Мира закрыла книгу.

— У него будет зелье?

Цир коснулся макушкой молодой ветки. За зиму он вырос еще на полпальца.

— Если нет, — ответил он, — я спрошу, как его сварить.

Старик остановил повозку у трактира и представился Фарни. Он еще не знал, что в Вербовых Холмах его ждет самый высокий хоббит на свете, мешок рыжей шерсти и вопрос, на который нельзя ответить одним рецептом.

Цир спрыгнул с ивы и пошел ему навстречу.

Фарни говорил, что у хорошего алхимика должны быть точные весы, чистые руки и привычка читать рецепт до конца. Цир приобрел весы, вымыл руки и прочитал рецепт трижды. На четвертый раз он решил, что теперь имеет право его улучшить.

— Нет, — сказал Фарни.

— Я еще ничего не сделал.

— Ты посмотрел на сушеную медуницу тем взглядом, которым молодые люди смотрят на чужие кошельки и необязательные предостережения.

— В рецепте ее слишком мало.

— Почему?

— Потому что она закончилась на середине ложки.

— Это не научное заключение.

— Зато практическое.

Фарни отобрал у него банку и вернул на верхнюю полку. Делать это в присутствии Цира было бессмысленно: верхних полок для него почти не существовало. Но старик считал порядок нравственной категорией и требовал, чтобы каждая вещь хотя бы начинала день на положенном месте.

Мастерская Фарни располагалась в бывшей караульне на окраине городка Белые Ключи. Башенка была узкой, каменной и совершенно не предназначенной для высокого хоббита. Цир жил там вторую неделю и уже дважды пересчитал балки собственным лбом. Фарни предложил выдать ему шлем. Цир предложил поднять потолок. Оба решили, что легче привыкнуть к ударам.

На столе остывала колба с сероватой жидкостью. Это была четвертая попытка приготовить состав, способный ненадолго уменьшить живое существо. Первые три испытали на тыквах. Первая сморщилась, вторая стала прозрачной, третья приобрела запах копченой рыбы и привлекла всех городских котов.

— Сегодня без улучшений, — сказал Фарни. — Отмерь медуницу заново.

Цир взял щипцы.

— Если все делать по старому рецепту, мы получим старый результат.

— А если каждый раз менять по три условия, мы не узнаем, почему башня исчезла.

— Она уже исчезала?

— Нет. И я хотел бы сохранить это достижение.

Фарни был стар, сух и пах полынью даже после бани. Его седые волосы торчали вокруг головы, словно однажды он сунул палец в грозовое облако и с тех пор не захотел пригладиться. Он торговал лекарствами, восстанавливал испорченные настойки и раз в месяц ездил по деревням, где лечил скот, людей и их убеждение, будто яд становится полезнее, если назвать его семейным средством.

В Вербовых Холмах он задержался на три дня. На второй день Цир показал ему книгу, склянки и мешочек рыжей шерсти. На третий Фарни предложил место помощника.

Отец спросил, надолго ли Цир уезжает.

— Пока не научусь, — ответил тот.

— Чему?

Цир мог бы сказать: алхимии. Мог бы сказать: ремеслу. Но отец ждал правды.

— Становиться меньше.

Мать дала ему две рубахи, запас еды и новый дорожный плащ. Братья спорили, кто займет освободившуюся половину комнаты. Мира не плакала. Она заставила его пообещать писать и сунула в сумку плоский камень из ручья.

— Чтобы ты знал, где низ, — объяснила она.

В первый месяц Цир писал домой каждую неделю. В письмах мастерская Фарни казалась местом непрерывных открытий: котел бурлил, загадочные порошки меняли цвет, старик произносил мудрые наставления. Цир не сообщал, что половину времени отмывает стекло, а мудрые наставления чаще всего звучат как «не нюхай это».

Мира отвечала чаще родителей. Рассказывала, что отец поставил в кухне новый стул, рассчитанный на Цира, хотя тот уехал; что мать хранит его чашку на прежней полке; что братья спорили из-за комнаты, но в итоге ничего не переставили.

«Когда ты станешь маленьким, — написала она однажды, — тебе придется снова спать на своей половине. Поэтому не старайся слишком быстро».

Цир три дня носил письмо в кармане. Потом приготовил первый состав строго без отступлений и получил прозрачную жидкость, которая уменьшила деревянную ложку на четверть. Эффект длился девять вдохов. На десятом ложка вернулась к прежнему размеру и расколола узкую колбу.

Фарни долго рассматривал осколки.

— Это успех, — сказал он.

— Ложка погибла.

— Но уменьшилась.

— На девять вдохов.

— Вчера ты не мог сделать и этого.

Цир записал результат. Впервые строка в тетради не походила на перечень поражений. Однако вечером, глядя на собственные руки, он подумал, что девять вдохов ему было бы достаточно, чтобы войти в родной дом не пригибаясь. Эта мысль испугала сильнее неудачи: слишком легко было согласиться на краткий обман, если он давал почувствовать себя правильным.

На следующий день он повторил опыт с сапогом. Сапог уменьшился, но шнурки сохранили прежнюю длину и легли вокруг него спутанным гнездом. Фарни велел зарисовать результат.

— Зачем?

— Чтобы помнить: изменение одной меры не приводит остальной мир в порядок.

— Вы сейчас говорите о сапоге?

— Я всегда говорю о сапоге, если ученик еще не готов услышать другое.

Цир все же сделал рисунок. Много лет спустя он помнил не формулу под ним, а длинные шнурки вокруг маленькой обуви.

Разбитую ложку он тоже сохранил. Фарни ворчал, что мастерская превращается в кладбище ошибок, но не выбросил ни одного обломка. Так они оба учились терпению.

Теперь камень лежал возле весов Фарни и удерживал развернутой страницу рецепта.

Цир отмерил медуницу. Фарни проверил вес, кивнул и позволил бросить траву в колбу. Жидкость пошла серебряными кругами. Цир перемешал ее стеклянной палочкой ровно семь раз.

— Теперь ждем, — сказал Фарни.

— Сколько?

— До синего цвета.

— Она серая.

— Поэтому ждем.

Через час жидкость осталась серой. Через два стала гуще. К вечеру в колбе образовался кусок вещества, по твердости напоминавший кирпич.

Цир постучал по нему палочкой.

— Можно строить второй этаж.

— Башня не выдержит.

— Тогда продадим каменщикам.

— Сначала запиши результат.

В своей тетради Цир вывел: «Попытка четвертая. Все сделано правильно. Результат бесполезен, но устойчив».

Фарни заглянул через плечо.

— Последнее важнее первого.

— Бесполезность?

— Устойчивость. Ты опять считаешь ошибку приговором. Это всего лишь сведения.

Цир подвинул тетрадь.

— Сведения говорят, что я останусь таким до старости.

— Сведения говорят, что ты не превратился в тыкву. Для сегодняшнего дня достаточно.

На жизнь Цир зарабатывал мелкими заказами. Чистил аптечную посуду, растирал порошки, доставлял лекарства и готовил простые хозяйственные составы. Через месяц он изобрел отличное средство от ржавчины. Оно очистило старые крючья, наконечники стрел и дверные петли Фарни так быстро, что заказчики выстроились в очередь.

На третий день выяснилось, что средство растворяет медь.

Пять монет превратились в зеленые пятна на дне чашки.

— Деньги должны работать, — сказал Цир, показывая результат Фарни. — Эти работали особенно усердно.

Старик заставил его возместить стоимость монет из заработка.

Потом было светящееся зелье. Цир хотел получить мягкий белый огонь для чтения, но жидкость светилась зеленым, пульсировала каждые семь вдохов и пробивала сиянием три слоя ткани. Ночью стража увидела его из другого конца улицы.

— Зато невозможно потеряться, — объяснил Цир.

— Ты пытался спать с бутылкой под кроватью.

— Я был уверен, что кровать непрозрачная.

Зелье для чистки обуви оказалось еще решительнее. Оно смыло грязь, старую краску и половину подошвы, после чего добралось до пояса Цира. Пряжка упала на пол, штаны последовали за нею. В этот момент в мастерскую вошла заказчица.

Фарни позже сказал, что никогда не видел, чтобы человек так быстро прятался за перегонный куб.

— Я хоббит.

— В тот миг это было трудно установить.

Цир шутил, записывал ошибки и начинал заново. Однако каждый неудачный состав оставлял после себя не только запах, испорченную посуду и новую строку в тетради. Он словно подтверждал, что даже в тщательно рассчитанном мире его тело остается задачей без решения.

Однажды Фарни застал его за составлением десятой версии постоянного уменьшающего эликсира.

На столе лежали редкие корни, порошок лунного стекла и высушенная железа болотной саламандры. Часть компонентов Цир купил на собственные деньги. Часть одолжил без разрешения.

— Ты не готов, — сказал Фарни.

— Поэтому и составил расчеты.

— Расчеты не заменяют готовность.

— А что заменяет?

Фарни взял лист. У Цира были крупные, неровные буквы, зато числа стояли аккуратными столбцами.

— Ты предусмотрел изменение обмена веществ. Неплохо. Учел нестабильный магический след. Хорошо. Даже нашел предупреждение о реакции на родовые чары.

— Значит, можно пробовать.

— Значит, ты научился читать.

— На это ушло меньше двух лет.

Фарни положил лист на стол.

— Ты хочешь получить не средство, Цир. Ты хочешь бесконечно переделывать себя, пока мир не перестанет спорить с твоим существованием.

— Мир начал первым.

— Мир часто ведет себя невоспитанно.

— Тогда почему исправляться должен я?

— Именно это я у тебя и спрашиваю.

Цир отвернулся к окну. Внизу по площади шли обычные люди, гномы, хоббиты. Все они помещались под навесами и не задевали вывески.

— Я хочу войти домой, не кланяясь двери.

— Это понятно.

— Хочу сидеть с семьей за столом, а не складываться вокруг него.

— Тоже понятно.

— Хочу, чтобы чужие дети не боялись моих ног.

Фарни молчал.

— Я не прошу стать красивее или сильнее, — продолжил Цир. — Я хочу стать тем, кем родился.

— Ты уже тот, кем родился.

— Нет. Я похож на плохую шутку о хоббите.

Фарни подошел ближе.

— Тогда ответь: зелье будет инструментом или доказательством того, что без него ты недостаточен?

— Какая разница, если оно сработает?

— Огромная. Инструмент можно отложить. Доказательству придется служить всю жизнь.

Цир забрал лист.

— Ты просто не хочешь рисковать.

— Верно.

— Потому что считаешь меня плохим алхимиком.

— Потому что считаю тебя живым человеком.

Они поссорились. Цир собрал вещи и снял комнату над трактиром. На следующий день нашел работу у аптекаря, которому требовался помощник. Еще через неделю услышал, что в город приехал судья Рендаль — богатый, влиятельный и известный привычкой покупать редкости раньше, чем остальные узнавали об их существовании.

У судьи имелась коллекция алхимических рукописей.

Одна из них называлась «О соразмерности тел и перемене природных мер».

Цир узнал об этом от пьяного переплетчика. К утру он уже знал, в каком крыле дома находится библиотека, сколько слуг остается ночью и какое окно не видно с улицы.

Он не называл это кражей. Он собирался только прочитать рукопись, сделать выписки и вернуть все на место. Правда, для этого требовалось проникнуть в чужой дом после полуночи, вскрыть окно и не сообщить владельцу, но научные определения иногда нуждались в терпимости.

Замок на садовой калитке оказался простым. Цир использовал две проволоки и тонкую пластинку, которую изготовил из сломанного шпателя. Окно библиотеки располагалось на втором этаже. Для обычного хоббита оно было недоступно. Цир дотянулся до карниза с земли.

Рама не поддалась. Он вставил пластинку в щель, нащупал защелку и почти открыл ее, когда под ногой хрустнула декоративная решетка.

Цир повис на одной руке. Второй продолжал держать банку со светящимся составом: фонарь он не взял, чтобы не привлекать внимания.

Банка выскользнула.

Зеленая жидкость попала на решетку. Та была покрыта свежей краской, в которой содержалась свинцовая соль. Цир успел подумать, что не проверил возможную реакцию.

Потом окно судьи Рендаля вспыхнуло изумрудным светом и вылетело внутрь вместе с рамой.

В библиотеке зазвонили все стеклянные предметы. На верхнем этаже закричала женщина. В сад выбежал сторож в ночной рубахе и шлеме. Цир отпустил карниз, упал в кусты, вскочил и побежал, светясь так ярко, что прятаться не имело смысла.

Его поймали у фонтана.

Утром Цир стоял в кабинете судьи. Рендаль был невысоким человеком с аккуратной бородой и выражением лица, словно вся жизнь представляла собой плохо составленный счет.

На столе лежали осколки окна, обгоревшая защелка и тетрадь Цира.

— Вы проникли в мой дом, — сказал судья.

— Технически я не успел проникнуть.

— Вы взорвали мою библиотеку.

— Только окно.

— Рукопись о соразмерности тел лежала на соседнем столе.

Цир перестал улыбаться.

— Она цела?

— Вас это действительно волнует больше собственного положения?

— Сейчас — да.

Судья изучал его долго. Потом раскрыл тетрадь. Там были рецепты, расчеты, перечень долгов и точная стоимость каждой испорченной вещи, которую Цир собирался когда-нибудь возместить.

— Вы умеете считать.

— Иногда даже раньше, чем действовать.

— Сегодня этого не произошло.

— Сегодня была сложная ночь.

Судья мог отправить его в тюрьму. Вместо этого назначил выплату за окно, решетку и испорченную мебель. Сумма была такой, что Цир перечитал ее трижды.

— Если вы не заплатите, — сказал Рендаль, — я ничего не потеряю. Но вы всю жизнь будете помнить, что превратили свою нужду в оправдание.

— Я заплачу.

— Вы даже не знаете, где будете жить завтра.

— Поэтому долг удобно взять с собой.

Фарни пришел за ним к полудню. Не сказал «я предупреждал». Не спросил, чему Цир научился. Просто положил на стол судьи мешочек с деньгами и договорился, чтобы выплату разбили на части.

На улице Цир шел рядом молча.

— Рукопись была поддельной, — наконец сказал Фарни.

— Что?

— Ее написал лет двадцать назад один шарлатан. Постоянное изменение размера по его рецепту заканчивается отказом сердца.

— Откуда ты знаешь?

— Я продал ее судье.

Цир остановился.

Фарни прошел еще несколько шагов и обернулся.

— Ты мог сказать.

— Мог. Но тогда ты нашел бы другую рукопись, другое окно и другое оправдание.

— Поэтому позволил мне взорвать дом?

— Я надеялся, что ты ограничишься чтением.

Цир несколько секунд смотрел на старика, потом рассмеялся. Смех вышел злым и усталым.

— Что теперь?

— Теперь ты вернешься в мастерскую, — сказал Фарни. — Будешь работать. Выплатишь долг. И перестанешь трогать редкие компоненты без разрешения.

— А зелье?

— Когда-нибудь ты, возможно, сумеешь его приготовить.

— И позволишь выпить?

— Нет.

— Тогда в чем смысл?

Фарни поправил ремень сумки.

— В том, чтобы к этому времени ты научился решать сам и понимал цену решения.

Цир вернулся. Он возместил Фарни деньги за лунное стекло, а судье начал отправлять небольшие суммы. Рендаль ни разу не напомнил о долге, но Цир вел счет и знал остаток до последней медной монеты.

Прошло еще несколько месяцев. Затем в Белые Ключи прибыл армейский обоз. Саперной роте требовались люди, которые умели обращаться с металлом, замками, составами и собственными ошибками. Жалованье обещали небольшое, зато регулярное.

— В армии мне пригодится рост, — сказал Цир.

— В армии пригодится все, что не убьет тебя раньше времени, — ответил Фарни.

Старик дал ему новые весы, тетрадь в кожаном переплете и заставил повторить правила.

— Точные меры, чистые руки, читать до конца, — перечислил Цир.

— И?

— Не улучшать рецепт взглядом.

— И?

Цир вздохнул.

— Ошибка — это сведения, а не приговор.

Фарни кивнул.

Перед отъездом Цир написал Мире длинное письмо. О взрыве он сообщил только, что научная работа привлекла внимание городских властей. Потом сложил тетради, прицепил к поясу первые собственные отмычки и отправился на север.

Долг судье лежал в сумке отдельным списком. Камень из ручья — в кармане. А вопрос Фарни он нес с собой, хотя предпочел бы оставить его в башне:

если зелье однажды окажется перед ним, станет ли оно инструментом — или доказательством?

В саперной роте Цира сначала приняли за человека.

Писарь поднял голову от бумаг, оглядел новобранца, велел назвать имя и записал: «Цир Вербенис, человек, рост высокий, сложение худое».

— Хоббит, — поправил Цир.

Перо остановилось.

— Что?

— Я хоббит.

Писарь посмотрел на его босые волосатые ступни, затем медленно поднял глаза к лицу.

— Так не бывает.

— Я тоже возмущен.

Писарь позвал сержанта. Сержант позвал лекаря. Лекарь проверил зубы, пульс, уши и ступни, после чего заявил, что Цир действительно хоббит, просто организм проявил чрезмерное усердие.

В ведомости слово «человек» зачеркнули. Над ним вписали «хоббит». Рядом кто-то позднее добавил: «очень».

Так началась его служба.

Рота стояла на севере, где дороги шли между каменными грядами, дождь начинался без предупреждения, а старые крепости переживали хозяев и продолжали разваливаться из одного упрямства. Саперы чинили мосты, снимали ловушки, укрепляли стены, расчищали завалы и объясняли пехоте, почему нельзя греть сапоги на ящике с порохом.

Циру выдали форму, рассчитанную на широкого гнома. Штаны пришлось надставить, рукава — удлинить полосами другой ткани. Получилось так, будто его собирали из двух солдат, не совпавших по цвету.

— Зато враг не поймет, куда целиться, — сказал он.

— В тебя трудно промахнуться, — ответил капрал Лодер.

Лодер был коренастым человеком лет сорока с седой полосой в черных волосах и руками каменщика. Он командовал отделением, говорил мало и никогда не повышал голос. Когда остальные спорили, Лодер ждал. Обычно спорщики успевали сами обнаружить глупость прежде, чем он открывал рот.

В первый день он привел Цира к учебному мосту.

— Осмотри.

Мост перекинули через сухой овраг. Доски были новыми, веревки крепкими, опоры прямыми.

Цир прошелся по настилу, заглянул под балки, потрогал узлы.

— Левая опора стоит глубже правой.

— Еще.

— Третья доска закреплена старыми гвоздями.

— Еще.

Цир лег на живот и посмотрел вниз.

— На нижней балке трещина. Ее замазали смолой.

— Еще.

— Если вы будете повторять это достаточно долго, я найду недостатки в самой идее мостов.

Лодер впервые улыбнулся.

— Трещина настоящая. Остальное сделали нарочно. Хорошо смотришь.

— Мне сверху видно.

— Дело не в росте.

Цира определили в разведывательную пару при саперах. Он шел впереди обоза, проверял броды и крепления, искал следы подкопов. Там, где обычному хоббиту помогала малость, ему помогала длина рук. Он доставал до высоких швов в кладке, перебирался через провалы и мог заглянуть поверх щита. Там, где требовалось пролезть в узкую щель, Цир оставался снаружи и подавал советы.

— Важнейшая часть любой работы, — уверял он, — находится возле человека, который ее не делает.

Солдаты смеялись. В армии смех означал принятие быстрее, чем дружеские речи.

Через два месяца Цир уже знал, кто храпит, кто прячет сладости, кто боится грозы и кто пишет домой, хотя уверяет, что семьи у него нет. Он разговаривал почти непрерывно. Комментировал погоду, котелок, командование, качество сапог и нравственные недостатки каждой встречной двери.

Один солдат пожаловался Лодеру.

— Он когда-нибудь молчит?

— Молчит, когда слушает замок, — ответил капрал.

— А в остальное время?

— Разговорчивый человек в саперной роте безопаснее молчаливого, если знает, когда закрыть рот.

— А он знает?

Лодер посмотрел на Цира, который в другом конце двора объяснял новобранцам, что взрывчатый порошок чувствителен к огню, удару и человеческой самоуверенности.

— Узнает.

Первое настоящее задание пришло осенью. На северной дороге обвалился каменный мост, и обоз с продовольствием застрял перед ущельем. Вода внизу поднялась после дождей. Требовалось закрепить временный настил до темноты.

Цир работал рядом с Лодером. Они спустились на веревках, установили крючья и протянули опорные канаты. Вода ревела, дождь бил по лицу. Одно крепление сорвалось. Цир успел поймать канат и обмотал вокруг руки.

Рывок едва не выдернул плечо. Лодер вбил новый клин, перехватил веревку и крикнул:

— Отпусти!

— Она уйдет!

— Руку сломаешь!

— Второй нет!

— У тебя две!

— Но эта удобнее!

Лодер ударил молотком по клину. Крепление выдержало. Цира втащили наверх с содранной ладонью, после чего лекарь бинтовал его и ругался.

— Почему не отпустил?

— Внизу стояла телега с сыром.

— Люди стояли!

— Люди умеют бегать. Сыр беспомощен.

После этого случая его перестали считать только забавной ошибкой в ведомости.

Весной отделение сопровождало обоз через затопленные луга. Дорога исчезла под водой, и проводник предложил ждать, пока спадет течение. Припасов оставалось на два дня. Лодер развернул карту, но старый брод оказался отмечен неверно.

Цир забрался на полуразрушенную сторожевую вышку. Верхняя площадка шаталась, доски были мокрыми. С высоты он увидел, как под водой меняется цвет травы: там проходила прежняя насыпь. Правее торчали верхушки каменных столбов.

— Дорога там, — крикнул он.

— На карте левее! — ответил проводник.

— Карта ниже меня!

Лодер отправил Цира с веревкой. Тот прошел первым, нащупывая ногами камни. В самом глубоком месте вода поднялась ему до груди; обычного хоббита унесло бы сразу. Он закрепил канат на дальнем столбе, и обоз перебрался до наступления темноты.

У костра Лодер протянул ему карту.

— Исправь.

— Я не картограф.

— Теперь картограф.

Цир нанес новую линию и поставил рядом знак вышки.

— Она скоро рухнет, — сказал он.

— Тогда напиши.

Цир добавил: «Не лезть вдвоем. Не доверять левой лестнице. Сверху хороший вид».

— Последнее к дороге отношения не имеет, — заметил Лодер.

— Имеет к тому, кто ее ищет.

Это была первая собственная пометка Цира на армейской карте. Позднее таких замечаний стало больше, чем официальных обозначений.

Зимой роту направили к старому форту Эрдан. Его построили еще во время пограничных войн, потом забросили. Теперь разведка сообщила, что подземные склады можно использовать для снабжения. Саперам предстояло проверить стены, очистить шахты и обезвредить оставшиеся механизмы.

Форт стоял на плоской вершине, черный от дождя и времени. Часть башни обрушилась, ворота висели на одной петле. Ветер проходил через бойницы и выл в коридорах так, словно гарнизон все еще пытался подать сигнал.

Циру место не понравилось сразу.

— У крепости плохой характер, — сказал он.

— Камни не имеют характера, — ответил молодой сапер Олин.

— Тогда почему этот хочет нас убить?

Лодер велел не расходиться. Они проверяли помещение за помещением, отмечая мелом безопасные проходы. В нижнем ярусе обнаружили запертый арсенал. Дверь была железной, замок — старым, но сложным.

Цир опустился перед ним.

— Пять штифтов. Два ложных паза. Пружина устала.

— Вскроешь? — спросил Лодер.

— Она уже почти согласна.

Он работал отмычками, прислушиваясь к слабым щелчкам. За дверью пахло сыростью и чем-то острым. Цир остановился.

— Порошок.

Лодер присел рядом.

— Старый?

— Запах свежий.

Олин фыркнул.

— Тут двадцать лет никого не было.

— Порошок не умеет считать.

Лодер приказал отойти. Дверь открыли веревкой из-за угла. Ничего не произошло.

Внутри стояли ящики. На полу тянулись темные дорожки, будто кто-то рассыпал содержимое и смел к стене. Саперы вошли осторожно. Цир увидел на дальней балке тонкую металлическую нить.

— Стойте.

Все замерли.

Нить уходила к маленькому ударному механизму над дверью. Если бы створку распахнули полностью, кремень высек бы искру.

— Я же говорил, — прошептал Цир. — Плохой характер.

Они обезвредили механизм. Лодер отправил двоих осмотреть вентиляционную шахту, остальных — вынести целые ящики. Цир остался у входа проверять каждый перед перемещением.

Работа шла до вечера. Дождь усилился. В коридорах стало темно, и солдаты зажгли закрытые лампы.

Последний взрывчатый ящик оказался подгнившим. Его поставили отдельно. Олин нагнулся посмотреть маркировку.

— Не трогай, — сказал Цир.

— Я только читаю.

— Читай издалека.

Олин повернул ящик. Нижняя доска треснула. Серый порошок посыпался на камни.

Все произошло слишком быстро. Лампа висела в трех шагах. Порыв ветра ворвался из шахты, качнул пламя. Лодер крикнул. Цир бросился к Олину.

Вспышка была белой.

Цир не услышал взрыва. Мир ударил его в грудь и исчез. Потом вернулся отдельными частями: каменный пол под щекой, вкус крови, пыль, чужой крик, темнота перед левым глазом.

Он попытался встать. Не смог. Где-то горела доска. Сквозь звон в ушах пробился голос Лодера.

— Вербенис!

Цир поднял руку.

— Здесь.

— Олин?

Цир нащупал рядом тело. Олин дышал, но лицо было в крови. Один глаз он закрывал обеими руками.

— Жив.

Лодер появился из дыма, опустился рядом и прижал повязку к лицу Олина. Другие вытаскивали раненых. Вторичный огонь полз к рассыпанному порошку.

— Уходим, — сказал Лодер.

Цир увидел балку, упавшую поперек прохода. Под нею застрял сапер Рем. Тот не кричал, только пытался освободить ногу.

— Еще один.

— Я вижу.

Они вдвоем подняли балку. Цир уперся спиной в камень, Лодер вытащил Рема. Огонь стал ближе.

— Теперь беги!

Цир подхватил Олина. Тот был легче мешка с мукой, но коридор качался, а легкие не принимали воздух. Они добрались до лестницы за несколько мгновений до второго взрыва.

Утром дождь погасил форт. Один сапер погиб. Трое были ранены. Олин сохранил жизнь, но потерял глаз.

Командир сказал, что отряд действовал правильно и катастрофу невозможно было предвидеть. Цир знал, что это ложь. Он почувствовал запах порошка. Видел ящик. Предупредил Олина, но позволил ему подойти. Можно было убрать лампу дальше. Можно было вынести ящик первым. Можно было настоять.

«Можно было» размножалось в голове быстрее любой алхимической ошибки.

После похорон никто не разговаривал. Солдаты сидели у костра, смотрели в огонь и передавали кружку по кругу. Олин лежал в лазарете. Пустое место погибшего оставалось между Лодером и котелком.

Цир открыл рот. Не знал, что сказать. Любая шутка казалась предательством.

Лодер посмотрел на него.

— Ну?

— Что?

— Ты уже час молчишь. Люди начинают бояться.

Несколько лиц поднялись.

Цир сглотнул.

— Я думаю о торжественной речи.

— Плохая мысль.

— Согласен. В ней вы были умнее командира, а это нарушение устава.

Кто-то тихо фыркнул. Лодер взял кружку.

— Продолжай.

— Потом я хотел сказать, что наш покойный друг был прекрасным сапером. Но вспомнил, как он однажды поставил котелок на сигнальную ракету.

— Это был другой котелок, — сказал Рем.

— Вот видите. Уже начинаются разногласия с историческими источниками.

Солдаты засмеялись. Не громко. Не весело. Но первый смех позволил произнести имя погибшего. За первой историей пришла вторая, потом третья. К полуночи они говорили о нем живом, а не о теле под мокрой землей.

Позднее Лодер сказал:

— Вот зачем ты нужен роте.

— Чтобы оскорблять память павших?

— Чтобы люди могли ее выдержать.

Цир после форта изменился. Он по-прежнему говорил много, но теперь всегда выбирал место, откуда видел дверь. Входя в помещение, считал окна. Проверял, где лежит обувь. На мостах замечал крепления, на лестницах — трещины, в чужом доме — тени за занавесками.

Ночью он просыпался от резких звуков и хватался за нож или крюк. Иногда ему снился белый свет, после которого мир возвращался без звука. Утром он шутил громче обычного.

Лодер ни разу не спросил, страшно ли ему. Просто однажды пересел так, чтобы Цир мог видеть вход в столовую.

Служба продолжалась еще два года. Олин научился стрелять с одним глазом и говорил, что теперь тратит вдвое меньше времени на прицеливание. Рем хромал в холодную погоду. Цир стал лучшим в отделении по замкам и вторым по поиску ловушек. Первым оставался Лодер.

Перед увольнением Цир навестил Олина. Тот служил при складе и носил черную повязку. Они долго говорили о погоде, новом командире и отвратительном армейском хлебе, пока Цир наконец не спросил:

— Ты меня винишь?

Олин повернул к нему здоровый глаз.

— За что?

— Я видел ящик. Почувствовал порошок. Мог остановить тебя.

— Ты сказал не трогать.

— Недостаточно громко.

— А я решил, что умнее.

Цир опустил голову.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет. Если хочешь, могу ударить тебя, чтобы стало понятнее.

— Предпочитаю письменную претензию.

Олин усмехнулся.

— Ты вытащил меня. Вот это я помню. А остальное мы оба будем помнить каждый свое.

Он не простил Цира, потому что не считал себя судьей. Это оказалось тяжелее и полезнее прощения.

На обратном пути Цир прошел мимо учебного моста, с которого началась его служба. Старые гвозди заменили, трещину на балке стянули железной скобой, но левая опора по-прежнему стояла глубже правой. Новобранцы бегали по настилу, не замечая ни одного изъяна.

Цир хотел остановить их и перечислить все опасности. Потом увидел сержанта, который наблюдал у перил и считал шаги. Кто-то уже отвечал за мост.

Он провел ладонью по дереву и пошел дальше. Умение уходить, когда твоя работа закончена, в армии не преподавали. Приходилось осваивать самому.

У ворот его догнал Рем и сунул в руки сверток. Внутри лежал старый армейский крюк, очищенный и заново заточенный.

— Казенный, — сказал Цир.

— Списанный.

— Он висел в кладовой утром.

— Очень быстро списанный.

Рем пожал ему руку и ушел, прежде чем благодарность успела превратиться в неловкость. Цир прикрепил крюк к поясу. Впоследствии он менял веревки, пружины и рукояти, но не сам металл. Это была вещь, предназначенная удерживать вес, когда человек уже не справляется один. Цир понял это не сразу.

Перед окончанием срока капрал вызвал его в кладовую.

На столе лежала сложенная карта северных дорог. Края истерлись, некоторые линии поблекли. В пустых местах Лодер оставил пометки мелким почерком.

— Возьми.

— Это ваша.

— Теперь твоя.

Цир развернул карту. Там были мосты, гарнизоны, броды, старые шахты и дороги, которых уже не существовало.

— Почему?

— Ты смотришь дальше остальных.

— Потому что высокий?

— Потому что помнишь, где прошел.

Лодер показал пустые поля по краям.

— Карта не обязана знать только важные места. Отмечай, где мост шумит. Где хозяин трактира ворует из миски мясо. Где можно спрятаться от дождя. Если уйдешь далеко, оставь путь обратно.

— Для себя?

— Для того, кто пойдет после.

Цир сложил карту и убрал за пояс.

— Я не умею благодарить без шуток.

— Знаю.

— Это очень облегчает задачу.

Лодер протянул руку. Цир пожал ее.

— Не путай молчание с одиночеством, — сказал капрал. — И если снова почувствуешь запах порошка, кричи громче.

После армии Цир отправился на юг. Он отмечал на карте плохие ночлеги, надежные колодцы, одинокий камень у развилки и сарай, в котором можно было переждать град. Часть жалованья отправил судье Рендалю. Часть — домой. Мире написал, что научился строить мосты и разрушать чужое представление о военной дисциплине.

В Монтбеле он остановился у дешевого постоялого двора. Работы не было, деньги заканчивались. На следующее утро к нему подсел человек в дорогом плаще и спросил, умеет ли Цир переносить тяжелые ящики, не задавая вопросов.

— Я умею даже задавать вопросы, не ожидая ответа, — сказал Цир.

Человек назвал плату.

Цир посмотрел на карту, на остаток долга и согласился.

Он еще не знал, что некоторые дороги лучше не наносить на бумагу.

Человека в дорогом плаще звали Грасс. Он произнес свое имя так, будто одалживал его Циру на время и собирался потребовать обратно в идеальном состоянии.

— Работа простая, — сказал он. — Забираешь ящики на складе у западной стены и отвозишь по указанному адресу.

— Что в ящиках?

— Ты плохо слушал.

— Я умею не задавать вопросов. Но вы еще не заплатили за это умение.

Грасс положил на стол две серебряные монеты. Столько Цир зарабатывал за три дня тяжелой работы.

— Половина сейчас, половина после доставки.

— За простую работу слишком много.

— За длинные руки.

— Они берут отдельную плату.

Грасс добавил третью монету.

Цир согласился.

Склад стоял в старом кожевенном квартале, где даже дождь пах дубильной корой и гнилыми шкурами. У ворот дежурили двое мужчин. Один проверил бумагу Грасса, другой оглядел Цира и спросил:

— Это кто?

— Подъемный механизм, — ответил Цир.

Мужчина не засмеялся.

Внутри лежали ящики без клейм. Некоторые были достаточно маленькими, чтобы поместиться под мышкой. Другие приходилось поднимать вдвоем. Цир грузил их на телегу, а Грасс отмечал номера в книге.

Первый маршрут закончился у лавки благовоний. Второй — возле частного дома с закрытыми ставнями. Третий ящик приняли в подвале трактира. Получатели не задавали вопросов и не открывали груз при нем.

Цир отметил на карте три адреса.

Не потому, что подозревал преступление. Просто Лодер учил записывать дорогу. Но уже через неделю Цир заметил, что маршруты не совпадают с накладными. Ящик, якобы предназначенный стекольщику, увезли к ювелиру. Сушеные травы оказались тяжелее железа. На крышках стояли следы старых печатей, тщательно соскобленных ножом.

— Мы занимаемся контрабандой? — спросил он Грасса.

— Мы занимаемся доставкой.

— Закон видит разницу?

— Закон видит то, за что ему заплатили.

Циру ответ не понравился. Однако деньги приходили вовремя. Он снимал комнату, ел каждый день, отправлял монеты судье и домой. Работа не требовала лгать — только молчать. После армии молчание иногда казалось отдыхом.

Он установил для себя правила. Не перевозить оружие к городским воротам. Не работать ночью возле жилых домов. Не брать запечатанные ящики, из которых слышно дыхание. Грасс согласился слишком легко.

— У каждого человека должна быть совесть, — сказал он. — Иначе как узнать, сколько стоит ее обойти?

— Моя дорогая.

— Все так говорят до первого голодного месяца.

Цир улыбнулся, но записал фразу в тетрадь рядом с именем Грасса.

Среди грузчиков был гном по имени Шерд, молчаливый и сутулый. Он работал на складе дольше остальных, носил кожаные перчатки и никогда не касался ящиков голыми руками. Однажды Цир спросил почему.

— Занозы, — ответил Шерд.

— Ящики гладкие.

— Значит, перчатки помогают.

Через месяц Шерд исчез. Грасс сказал, что тот уехал. На его месте появился другой грузчик, который не знал, что тяжелые ящики нужно поднимать ногами, а не спиной.

Цир продолжил работу.

Он убеждал себя, что товар все равно доставит кто-нибудь другой. Что человеку с долгами не полагается выбирать безупречный заработок. Что после форта он имеет право на простую жизнь, где опасность умещается в запертую коробку и принадлежит не ему.

Однажды вечером они грузили телегу перед грозой. Воздух был тяжелым, лошади нервничали. Грасс торопил работников, потому что партию требовалось вывезти до закрытия ворот.

Цир поднял длинный ящик. Доска под пальцами хрустнула.

— Стой, — сказал он.

Никто не услышал. Гром ударил над крышами. Лошадь дернулась. Угол ящика столкнулся с телегой, прогнившая стенка раскололась.

На камни посыпались металлические оправы, обрывки цепочек и мутные кристаллы. Несколько амулетов разбились. Из одного вырвалась синяя искра и умерла в луже.

Грасс подбежал первым.

— Собирай.

Цир опустился на колено. В руке оказался медальон, разломанный пополам. Внутри сохранилась прядь детских волос и маленькая пластина с именем.

— Это не новые вещи.

— Собирай.

— Их носили.

Грасс схватил его за запястье.

— Ты получаешь деньги за руки, Вербенис. Не за мысли.

Цир посмотрел на его пальцы. Потом на лицо.

— Уберите руку.

Грасс отпустил.

Они собрали груз. Ящик унесли в заднее помещение. Остальных работников отправили домой, а Циру велели остаться.

В конторе Грасс налил себе вина.

— Амулеты сделаны из старых магических фокусов, — сказал он. — Закон не запрещает переплавлять лом.

— Почему на ломе имена?

— Люди подписывают вещи.

— Почему один еще держал заряд?

Грасс отпил вина.

— Иногда фокус ломают прежде, чем дар полностью угасает.

— Кто ломает?

— Какая разница?

Цир почувствовал запах старого форта: пыль, металл и острый порошок. Его там не было. Он возник из памяти, предупреждая раньше разума.

— Эти вещи отнимали у людей.

— Покупали, отбирали за долги, конфисковывали. Иногда владелец уже мертв. Иногда ему все равно не разрешили бы пользоваться даром. Материал не должен пропадать.

Материал.

Цир вспомнил медальон с детскими волосами.

— Я ухожу.

Грасс кивнул, словно ожидал именно этого.

— Конечно. Но сначала оплатишь молчание.

Он развернул книгу. В ней стояли суммы за жилье, еду, рабочую одежду, поврежденный ящик и «доверительный сбор». Цифры складывались в долг, в несколько раз превышавший весь заработок Цира.

— Я не брал у вас в долг.

— Ты пользовался комнатой нашего человека. Ел в трактире нашего человека. Получил одежду.

— Вы удерживали это из платы.

— То была плата за посредничество.

Цир провел пальцем по строкам. Считал он хорошо. Именно поэтому подлог был очевиден.

— А если я не заплачу?

— Тогда стража узнает, кто перевозил запрещенные магические предметы. Судья услышит про взорванное окно. Армия — про пропавшие со склада составы.

— Я ничего не крал в армии.

— Правда редко доходит до суда без платы за дорогу.

Грасс закрыл книгу.

— Возвращайся завтра. Все останется как прежде.

Цир ушел.

В комнате над постоялым двором он положил на стол карту, тетрадь долгов и камень Миры. Потом достал армейский крюк, нож и набор отмычек.

Можно было сбежать. Северная дорога начиналась за воротами, и Грасс не стал бы искать его долго. Можно было обратиться к страже, но Цир не знал, кто уже получает деньги со склада. Можно было предупредить покупателей, если бы он понимал, кому предназначалась новая партия.

Он рассматривал отметки на карте. Три адреса, затем еще семь. Возле каждого стояла дата и номер ящика. Лодер велел оставлять путь для того, кто пойдет после. Но карта ничего не меняла, если тот, кто держал ее, уходил в другую сторону.

Цир закрыл глаза.

В форте он почувствовал опасность и не закричал достаточно громко. Теперь запах снова появился раньше беды.

Он надел темную рубаху и вернулся к складу после полуночи.

Дождь закончился, но крыши еще капали. Возле главных ворот дежурил один человек. Второй обходил двор каждые двенадцать минут. Цир знал это, потому что месяц грузил ночные партии и всегда считал шаги охраны.

Он обошел здание сзади. Между складом и соседним двором находилась кирпичная стена. За нею держали коз, двух мулов и огромного серого гуся, который ненавидел человечество без различия происхождения.

Цир перебросил крюк, подтянулся и замер наверху. Во дворе склада было пусто. Он спустился, подошел к боковой двери и достал отмычки.

Замок Грасс недавно сменил. Внутри стояли шесть штифтов и защитная пластина. Цир слушал металл кончиками пальцев. Первый штифт поднялся. Второй оказался ложным. Третий заедал. По улице прошел сторож, кашляя и шаркая сапогами.

— Не торопись, — прошептал Цир замку. — У нас обоих трудная ночь.

Щелкнул последний штифт.

Внутри пахло деревом и маслом. Цир не стал зажигать свет. Он помнил расположение ящиков и дошел до конторы, касаясь стены. Дверь там была проще.

Книги лежали в запертом шкафу. Цир вытащил все: учет грузов, платежи охране, имена посредников, списки людей, у которых были изъяты магические предметы. Некоторые строки помечались словом «истощен». Другие — «годен повторно».

Он почувствовал, как внутри становится тихо.

Не страшно. Не яростно. Просто тихо — так бывало в армии, когда боль уже названа и оставалось сделать полезное.

Цир сложил главную книгу в сумку. Остальные открыл на страницах с именами и залил средством от ржавчины. Зеленоватая жидкость разъела металлические скобы, расползлась по чернилам и превратила аккуратные счета в темные пятна.

Потом он пошел к ящикам.

Унести все было невозможно. Разбить — опасно. Цир вскрывал крышки и менял таблички местами, смешивал номера, вынимал упаковочные листы. В несколько ящиков положил записки: «Товар краденый. Спросите Грасса, у кого».

На улице прозвучали шаги.

Цир спрятался между стеллажами. Дверь открылась. Вошел ночной сторож с лампой.

Свет двигался вдоль прохода. Цир видел выход, два окна и лестницу на чердак. Отступать было некуда: сторож шел прямо к нему.

Тогда Цир вынул из кармана маленькую колбу светящегося зелья — последнюю из тех, что приготовил у Фарни. Жидкость все еще пульсировала зеленым.

Он бросил колбу в дальний угол.

Стекло разбилось. Стена вспыхнула призрачным сиянием.

Сторож выругался и побежал туда. Цир выскользнул за дверь, пересек двор и взобрался на стену.

Серый гусь увидел его первым.

— Только не сейчас, — прошептал Цир.

Гусь расправил крылья и издал боевой крик.

Залаяли собаки. Козы заметались. Один мул лягнул стойло. Во дворе склада закричал сторож.

Цир спрыгнул к животным, открыл засовы и распахнул ворота соседнего двора. Гусь атаковал его в колено, затем переключился на появившегося охранника. Козы хлынули на улицу. Мулы понеслись за ними. Собаки, привлеченные шумом, ворвались во двор склада.

В зеленом свете происходящее выглядело как конец света, организованный домашним хозяйством.

Цир выбрался через задний проход и побежал к реке.

За ним гнались двое. Он слышал их шаги, но не оборачивался. У старой красильни свернул в переулок, перебросил крюк на балкон и поднялся. Преследователи пронеслись внизу. Цир перелез через крышу, спустился с другой стороны и добрался до постоялого двора.

У него было меньше часа.

Он собрал вещи, оставил хозяину деньги за неделю и вынул из книги Грасса страницы с платежами. Один список отправил судье Рендалю. Второй — городскому начальнику стражи, имя которого не значилось среди получателей. Третий спрятал в футляр карты.

Главную книгу он передал храмовому приюту. Настоятельница выслушала его, посмотрела на записи и спросила:

— Почему вы доверяете мне?

— Не доверяю. Поэтому копии уже у других людей.

— А если мы все куплены?

— Тогда мне следовало выбрать другую профессию.

Она спрятала книгу под рясой.

— Вы понимаете, что вас будут искать?

— Я вызываю интерес у людей с детства.

До рассвета Цир покинул Монтбель. Он шел на юг, не зажигая фонаря. В первый день ему казалось, что за каждым поворотом слышатся копыта. Во второй заметил двух всадников и ушел с дороги. Три ночи спал в лесу, выбирая место, откуда видел подходы.

На четвертый день добрался до каменного моста. Возле него стоял армейский пост. Цир мог попросить защиты, но не знал, насколько далеко тянулись связи Грасса. Он прошел мимо.

Новости настигли его через месяц. В трактире один купец рассказывал, что в Монтбеле раскрыли склад краденых магических предметов. Несколько стражников арестовали, один чиновник исчез, владельца склада не нашли. О пострадавших не говорили.

— А кто донес? — спросил слушатель.

— Какой-то вор. Разгромил книги, выпустил скотину. Говорят, был ростом с огра.

Цир сидел у стены, видел дверь и не вмешивался.

Он так и не узнал, вернули ли амулеты владельцам. Не узнал, скольким людям сломали фокусы и сколько из них пережили потерю дара. Не узнал, попался ли Грасс. Это незнание осталось с ним тяжелее долга судье.

Через несколько дней он встретил на дороге женщину с обожженной ладонью. Она сидела у колеса сломанной телеги и пыталась затянуть гайку кухонным ножом. Цир предложил помощь. Пока он ставил колесо, женщина заметила его инструменты и спросила, не был ли он в Монтбеле во время облавы.

— Проходил неподалеку.

— Говорят, нашли список владельцев.

Цир замер.

— И что?

Женщина показала ладонь. Под ожогом виднелся бледный круглый след от амулета.

— Мой фокус забрали за долг мужа. Сказали, вернут после выплаты. Потом сообщили, что его уничтожили как опасную вещь. В списке было мое имя.

— Вам вернули амулет?

— Осколки. Дар не вернулся.

Цир закончил затягивать гайку.

— Мне жаль.

— Мне тоже. Но теперь хотя бы знаю, кто это сделал.

Она предложила деньги. Цир отказался.

— Почему? — спросила женщина.

— Неправильно рассчитал стоимость работы.

Он не рассказал, что перевозил те ящики. Не признался, что мог уйти раньше, спросить раньше, разбить чужое молчание до того, как сломался груз. Правда помогла бы ему облегчить вину, но женщине пришлось бы нести еще и ее. Цир оставил это себе.

В тот вечер он впервые вычеркнул из тетради не выплаченный долг, а заработок. Рядом написал: «Молчание тоже входит в цену».

Ниже он добавил имя женщины, хотя так и не спросил его. Потом зачеркнул строку: чужая жизнь не должна превращаться в еще одну запись его счетов. Остался только рисунок круглого следа на ладони. Иногда Цир открывал тетрадь на этой странице, прежде чем соглашаться на новую работу.

Рисунок напоминал, что даже закрытый ящик касается чьей-то кожи.

После склада Цир больше не соглашался переносить неизвестные ящики. Он спрашивал, кому принадлежит товар, откуда взялся и кто получит деньги. Работодатели считали его неудобным. Работа стала редкой.

Зато в его тетради появилось новое правило: если богатый человек называет чужую жизнь материалом, следует проверить, где он держит книги.

Цир путешествовал несколько лет. Чинил замки, сопровождал обозы, обезвреживал старые ловушки и проигрывал в карты ровно столько, чтобы противники поверили в удачу. Он выплачивал долг Рендалю, посылал подарки Мире и каждый раз обещал себе вернуться в Вербовые Холмы, когда станет ниже, богаче или хотя бы менее заметным.

Ни одно условие не исполнялось.

Однажды в трактире «У Трех Колес» он сел играть с человеком по имени Мерн. Тот носил шелковый жилет, золотую булавку и приглашение на прием архимага Адамуса.

К полуночи Мерн проиграл все деньги. Потом часы. Потом булавку.

— Еще партия, — потребовал он.

— Вам уже нечем платить, — сказал Цир.

Мерн положил на стол плотный конверт с серебряной печатью.

— Это стоит больше твоей жизни.

Цир увидел имя Адамуса.

Об архимаге ходили слухи. Говорили, что он собирает редкости, знает потерянные рецепты и способен достать зелье, которого нет ни у одного гильдейского алхимика.

— Не уверен, что моя жизнь так дешева, — сказал Цир. — Но приглашение принимаю.

Карты легли на стол.

Мерн проиграл.

Утром он отказался отдавать долг. Кричал, угрожал страже и утверждал, что хоббит мошенничал. Цир не спорил. Приглашение он забрал еще ночью.

Вечером он разложил на кровати лучший жилет, карту северных дорог и набор отмычек. На конверте стояла дата приема.

До него оставалось три дня.

Цир посмотрел на свое отражение в мутном зеркале.

— Мы идем туда только посмотреть, — сообщил он отражению.

Отражение выглядело так, будто уже знало цену подобных обещаний.

Перед приемом архимага Цир вымыл ноги.

Не потому, что стыдился волосатых ступней. Просто в доме Адамуса наверняка были дорогие ковры, а Цир предпочитал, чтобы его разоблачили по существу, а не по следам дорожной грязи.

Лучший жилет оказался тесным в плечах. Цир переставил пуговицы, распустил боковые швы и закрыл переделку широким поясом. На голову надел шляпу с мягкими полями, которую однажды выиграл у бродячего музыканта. Она выглядела нелепо, зато отвлекала внимание от ушей. Под плащ спрятал грязный факел, набор отмычек и складную сумку.

— Мы ничего не крадем, — сказал он отражению.

Отражение не поверило.

Дом Адамуса стоял в верхней части Монтбеля, где улицы были чище, стражники вежливее, а водостоки украшали каменные драконы. К воротам подъезжали кареты. Гости показывали приглашения слугам в темных ливреях и проходили по освещенной дорожке.

Цир встал в очередь между полной дамой в жемчугах и мужчиной, от которого пахло духами и лошадью. Серебряная печать Мерна лежала в кармане. Имя на приглашении не совпадало, но Цир рассчитывал, что слуги смотрят на бумагу чаще, чем на владельца.

Он ошибся.

— Господин Мерн Лавер? — спросил распорядитель.

— Сегодня предпочитаю Цир Вербенис.

Распорядитель поднял глаза.

— Приглашение выписано на другое имя.

— Поэтому я сразу сообщил о перемене. Было бы невежливо заставлять вас гадать.

— Господин Лавер передал вам приглашение?

— Проиграл.

Дама в жемчугах повернула голову. Мужчина с запахом лошади усмехнулся.

Распорядитель явно не имел инструкции для такого случая.

— Приглашение нельзя передавать.

— На нем этого не написано.

— Это подразумевается.

— Подразумеваемое — самая ненадежная разновидность правил.

За спиной начали возмущаться. Распорядитель посмотрел на очередь, потом на почти двухметрового хоббита в смешной шляпе. Возможно, решил, что скандал привлечет больше внимания, чем нарушение.

— Вы проходите под ответственность господина Лавера.

— Боюсь, он давно от нее отказался.

Цир поклонился и вошел.

Вестибюль был выше родительского дома целиком. С потолка свисали хрустальные светильники, вдоль стен стояли мраморные фигуры, а ступени широкой лестницы не скрипели даже под десятками гостей. Цир первым делом отметил четыре выхода, два балкона и дверь для прислуги.

Потом увидел витрину с алхимическими редкостями.

Она стояла за декоративной ширмой в боковой галерее. Внутри мерцали флаконы из темного стекла, серебряные реторты и маленькие сосуды с руническими пробками. На верхней полке лежал футляр с табличкой: «Преобразующие составы. Частное собрание».

Цир забыл о музыке, гостях и необходимости выглядеть непринужденно.

Он приблизился к витрине. Замок был новым, с двойной пластиной и защитой от тонкой отмычки. Работа мастера, который уважал чужое любопытство настолько, чтобы заранее его оскорбить.

— У вас есть разрешение?

Голос прозвучал за спиной.

Цир обернулся.

Перед ним стояла молодая женщина в красной одежде. Темные волосы были собраны просто, зеленые глаза смотрели внимательно и совершенно без улыбки. Она держала бокал, но не пила. Положение плеч выдавало человека, который считал людей в комнате и замечал, когда кто-то исчезал.

— Разрешение — философское понятие, — сказал Цир.

— Замок обычно придерживается практического взгляда.

— Поэтому мы с ним и разговариваем.

— Вы собирались его открыть?

— Я собирался понять, мог бы его открыть.

— И?

Цир снова посмотрел на витрину.

— Мог бы.

Женщина не засмеялась. Но и не позвала слуг.

— Тогда лучше не доказывайте.

— Вы работаете на Адамуса?

— Нет.

— Стража?

— Нет.

— Тогда почему вас волнует его замок?

Она на мгновение задержала взгляд на его руках.

— Меня волнует, что случится с остальными, если внутри стоит что-нибудь опасное.

Цир сразу вспомнил ящик на складе.

— Справедливо, — признал он и убрал руки за спину. — Цир Вербенис. Незваный гость.

— Мелькора. Званый.

— Рад, что хотя бы один из нас соблюдает приличия.

Из главного зала донесся звон бокалов. Мелькора повернула голову, словно проверяя источник звука.

— Вы всегда считаете людей? — спросил Цир.

Она посмотрела резко.

— Что?

— Вы уже дважды осмотрели зал. Не ищете знакомого. Проверяете, все ли на месте.

— А вы всегда рассматриваете людей как замки?

— Только если они закрыты.

Мелькора ушла, не попрощавшись. Цир проводил ее взглядом и решил, что вечер становится интереснее.

В главном зале играли музыканты. Гости обсуждали торговлю, магические школы и новые городские налоги. Цир взял с подноса пирожок, спрятал еще два в карман и двинулся вдоль стены.

Черную мамбу он заметил возле колонны.

Змея лежала кольцами на специальной подушке, но не выглядела украшением. Зеленые глаза следили за проходящими. На хвосте белела отметина, похожая на молнию. Рядом стоял зеленокожий орк в синей одежде с лекарской сумкой через плечо.

Один подвыпивший дворянин наклонился к змее.

— Она настоящая?

Орк мрачно посмотрел на него.

— Нет. Это пояс.

Дворянин протянул руку.

Мамба подняла голову и раскрыла пасть. На клыках блеснул зеленоватый яд.

— Пояс невоспитанный, — заметил Цир.

Дворянин отшатнулся.

Орк перевел взгляд на Цира.

— Не трогай ее.

— Не собирался.

— И не спрашивай, кусается ли.

— Ответ представлен достаточно наглядно.

Змея продолжала смотреть на него.

— Добрый вечер, — сказал Цир. — Я пройду слева, если вы не возражаете.

Мамба чуть отодвинула хвост.

Орк поднял брови.

— Обычно люди разговаривают со мной.

— Обычно люди плохо воспитаны.

— Ты не человек.

— Наконец-то специалист.

Орка звали Мустал, змею — Нагиня. Цир не стал спрашивать, кому она принадлежит. По взгляду Нагини было ясно: прежде всего самой себе.

Они разговорились. Мустал оказался лекарем и слушал чужие нелепости с таким терпением, что Цир сначала принял это за доброту, а потом — за профессиональную привычку.

К ним снова подошел тот же дворянин. Теперь он принес двух приятелей и решил доказать, что не испугался змеи.

— Уберите животное, — потребовал он. — Здесь приличное общество.

— Тогда вам придется выйти вместе с ней, — ответил Мустал.

— Ты знаешь, кто я?

— Пациент, который пока еще может уйти самостоятельно.

Дворянин схватил орка за рукав.

Мустал не повысил голоса. Просто нажал пальцем на внутреннюю сторону его запястья. Рука дворянина разжалась. Потом лекарь назвал точное количество вина, которое тот выпил, перечислил признаки начинающегося отравления и предложил выбор: вода, свежий воздух или публичная рвота на туфли губернаторской супруги.

Дворянин выбрал свежий воздух.

— Вы добрый человек, — сказал Цир.

— Почему это звучит как обвинение?

— Потому что добрые люди опаснее. Возле них начинаешь рассказывать правду.

Мустал протянул ему воду.

— Начни с того, как попал сюда.

— Видите?

Цир рассказал о карточной партии, но умолчал о витрине. Мелькора, снова появившаяся рядом, сообщила:

— Он изучал замок у алхимического собрания.

— Это была культурная беседа.

Нагиня приподняла голову.

— Она вам не верит, — сказал Мустал.

— У нее отличный вкус.

К удивлению Цира, он остался с ними. В зале были люди богаче, влиятельнее и веселее, но за столиком возле колонны никто не пытался определить, кем он является на самом деле. Мелькора называла его Циром, не башней и не огрином. Мустал одинаково спокойно относился к его шуткам и молчанию. Нагиня следила за руками, однако не отодвигалась.

Когда Цир отправился за новой порцией пирожков, он нарочно задержался у дальней стены. Хотел проверить догадку.

Через несколько мгновений Мелькора оглядела зал.

Не увидела его.

— Цир? — позвала она слишком громко.

Он вернулся.

— Я здесь.

Мелькора сжала бокал. Лицо оставалось спокойным, но огонь ближайшей свечи вытянулся выше.

— Если уходишь, говори.

— Я не знал, что должен отчитываться.

— Не должен.

— Тогда зачем?

Она не ответила.

Цир мог пошутить. Вместо этого кивнул.

— Хорошо. В следующий раз скажу.

Пламя свечи стало ровным.

Позднее Адамус пригласил избранных гостей в малую гостиную. Там собралось двенадцать человек. Архимаг стоял у камина: седой, безупречно одетый, с лицом человека, который заранее знает цену каждому желанию в комнате.

Он говорил о древних дварфийских шахтах. О потерянных залах, магических механизмах и реликвиях. Нужен был небольшой отряд, способный пройти туда, куда не доберутся обычные наемники. Награда обещалась щедрая. Дополнительные условия можно было обсудить отдельно.

Цир слушал и одновременно считал двери. Одна за портьерой, вторая рядом с камином, третья позади Адамуса. Архимаг не упомянул, почему не отправляет собственных людей.

После речи гости подходили к нему по одному. Мелькора задавала вопросы о магической защите. Мустал — о возможных раненых и средствах связи. Нагиня молчала, но Адамус обращался к ней как к равной.

Цир ждал последним.

— Господин Вербенис, — сказал архимаг. — Вашего имени не было среди приглашенных.

— Зато теперь оно среди присутствующих.

— Вы вскрываете замки.

— Иногда они открываются из вежливости.

— Служили в саперной роте. Работали с алхимиком Фарни. Имеете долг перед судьей Рендалем.

Улыбка осталась на лице Цира, но внутри стало холодно.

— Вы тщательно изучаете гостей.

— Особенно незваных.

Адамус подошел к шкафу, открыл его и достал узкий флакон. Внутри находилась прозрачная жидкость с серебряной нитью.

— Вы ищете средство постоянного уменьшения.

Цир не ответил.

— В моем распоряжении есть рецепт, способный изменить телесную меру без разрушения обмена веществ. Эффект устойчив. Магический след контролируем.

— Реакция на родовые чары?

— Учтена.

Адамус знал даже это.

Цир смотрел на флакон. Горлышко было запечатано, поэтому определить состав по запаху невозможно. Серебряная нить двигалась внутри, складываясь в руны и снова распадаясь.

Он представил дом в Вербовых Холмах. Дверь, под которой не придется нагибаться. Стол. Танцы на площади. Лицо Миры, когда он вернется таким, каким, по его мнению, должен был вырасти.

— Это зелье? — спросил он.

— Образец близкого состава. Настоящее будет приготовлено после выполнения задания.

— То есть сейчас у вас его нет.

— У меня есть знания и компоненты.

— А мне нужно поверить.

— Вам нужно решить, стоит ли ваша мечта нескольких недель риска.

Фарни когда-то спросил: инструмент или доказательство?

Адамус не спрашивал. Он уже решил, чем станет зелье для Цира, и назначил цену.

— Почему я? — спросил Цир.

— Вы видите механизмы. Знаете ловушки. Умеете пролезать туда, куда человеку неудобно.

Цир посмотрел на свой рост.

— Последнее звучит как плохо проведенное исследование.

Адамус улыбнулся.

— Вы умеете находить иной путь.

Это было ближе к правде.

— Я подумаю.

— Разумеется. Только помните: некоторые возможности не повторяются.

— Это обычно говорят продавцы перед тем, как поднять цену.

Цир поклонился и ушел.

В коридоре его ждала Мелькора.

— Что он предложил?

— Награду.

— Какую?

Цир хотел ответить шуткой. Сказать, что попросил дом с высокими потолками. Что Адамус обещал пожизненный запас пирожков. Что условия договора являются философским понятием.

Но он вспомнил склад Грасса и собственное правило о людях, которые знают цену чужой слабости.

— Зелье постоянного уменьшения, — сказал он.

Мелькора не посмотрела на него с жалостью. Это было первым облегчением.

— Ты уверен, что оно существует?

— Нет.

— Но пойдешь.

— Вероятно.

— Потому что хочешь стать ниже?

Цир прислонился к стене.

— Потому что хочу однажды вернуться домой и не чувствовать, что деревне придется перестроиться ради меня.

— Может быть, дело не в деревне.

— Ты знакома с Фарни?

— Нет.

— Вы бы прекрасно раздражали друг друга.

Мелькора помолчала.

— Адамус предложил мне другое. Но тоже то, от чего трудно отказаться.

— Скажешь?

— Пока нет.

— Справедливо.

— Если согласимся, — сказала она, — никаких отдельных договоров за спиной остальных.

Цир посмотрел на закрытую дверь гостиной.

— Согласен.

— Ты слишком быстро ответил.

— Я тренировался на контрабандистах.

На следующий день они встретились в трактире «У Трех Колес». Вывеска действительно изображала три колеса: одно настоящее, второе нарисованное, третье давно отсутствовало вместе с углом доски. Мустал занял стол у стены. Нагиня устроилась на скамье рядом. Мелькора принесла лист с вопросами к Адамусу.

Цир положил на стол карту северных дорог.

— До шахт есть два пути, — сказал он. — Короткий проходит по старому мосту. Он шумит в сухую погоду, значит, после дождей ему доверять нельзя. Длинный идет мимо одинокого камня и заброшенного сарая. В сарае сквозит, но крыша цела.

Мелькора развернула карту.

— Откуда ты знаешь?

— Оставлял путь обратно.

Он дал ей бумагу и перо, чтобы снять копию. Пока она переносила линии, Цир проверил армейский крюк, очистил механизм на поясе и попытался привести в порядок грязный факел. Тряпка стала черной. Факел заметно не изменился.

— Почему ты его не выбросишь? — спросил Мустал.

— Он негасимый.

— Он не горит.

— Поэтому особенно хорошо сохраняет силы.

Нагиня подползла ближе, обнюхала факел и отвернула голову.

— Она считает его грязным, — перевел Мустал.

— Наконец-то мнение, основанное на фактах.

Они обсудили припасы, плату, порядок движения и сигналы опасности. Мелькора хотела записать все. Мустал требовал взять больше бинтов. Цир предлагал пирожки как универсальное средство. Нагиня один раз ударила хвостом по столу, когда разговор стал особенно бесполезным.

— Нас четверо, — сказала Мелькора. — Каждый предупреждает остальных, прежде чем рисковать.

— Даже Нагиня? — спросил Цир.

Змея посмотрела на него.

— Особенно я, — перевел Мустал.

Цир поднял руки.

— Никаких возражений.

После совещания Мелькора ушла покупать масло для ламп, а Мустал остался пересчитывать лекарства. Нагиня лежала между склянками и наблюдала, чтобы никто не перепутал ее с перевязочным материалом.

— Сколько я тебе должен? — спросил Цир.

— Нисколько.

— Ты оплатил веревку, сухой паек и запасные пряжки.

— У тебя не хватало денег.

— Именно это обычно означает долг.

Мустал закрыл сумку.

— Вернешь, когда сможешь.

— Так начинаются самые дорогие истории.

— Тогда не возвращай.

Цир нахмурился. Щедрость без условий раздражала его сильнее завышенной цены: с ценой можно спорить, а подарок заставлял гадать, чего от него ждут.

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что в шахтах мне понадобится веревка. И ты, вероятно, тоже.

— Это пугающе разумно.

Мустал посмотрел на него внимательнее.

— Тебе часто помогали с условием?

Цир провел пальцем по краю кружки.

— Чаще условие сообщали после помощи.

— Я сообщаю сейчас: если будешь ранен, не убегай от лекаря.

— Невыполнимое требование.

— Тогда можешь вернуть деньги.

Цир рассмеялся и записал сумму в тетрадь. Мустал не стал заглядывать. Это тоже было формой доверия.

Нагиня потянулась к странице и коснулась ее носом.

— Она считает, что ты слишком много записываешь, — сказал Мустал.

— Она умеет считать?

Змея ударила хвостом по его запястью.

— Теперь умеет взыскивать долги, — заключил Цир.

За день до выхода он получил письмо из Вербовых Холмов. Писала Мира. Ее почерк стал увереннее. Она сообщала, что отец собрал хороший урожай, мать все еще печет слишком много хлеба, братья наконец признали, что мыши едят сушеные груши независимо от наличия лука. В конце стояло: «Ты обещал вернуться, когда захочешь. Не жди, пока станешь удобным».

Цир перечитал строку несколько раз.

Потом достал список долгов. Судье Рендалю оставалось выплатить немного. Фарни он уже ничего не был должен, кроме письма. Мустал незаметно оплатил часть снаряжения, и Цир записал сумму, хотя не решил, как вернуть ее без обиды. Стоимость зелья Адамуса в тетрадь не помещалась: такие долги измерялись не монетами.

Ночью он почти не спал. Сидел у окна, видел дверь и слушал город. Каждый резкий звук возвращал белую вспышку форта. Каждый тихий шаг напоминал склад Грасса. На столе лежало чужое приглашение, с которого все началось.

Цир разорвал его на четыре части.

Утром он пришел к воротам первым. Мелькора уже была там. Мустал появился с сумками, Нагиня обвивала его плечо. За городом дорога уходила на север.

— Все взял? — спросила Мелькора.

Цир проверил крюк, отмычки, факел, карту и камень Миры.

— Нет. Но если брать все, дорога становится домом.

Они вышли из Монтбеля.

У первого моста Цир остановился и осмотрел крепления. На развилке отметил в карте новый указатель. Возле ручья нарочно отстал на несколько шагов, чтобы подтянуть ремень.

— Я задержусь, — сказал он прежде, чем Мелькора успела обернуться.

Она кивнула.

Цир догнал остальных. Нагиня скользила впереди, Мустал нес лекарскую сумку, Мелькора сверяла путь с копией карты. Никто из них не обещал, что примет его таким, какой он есть. Никто не требовал, чтобы он стал меньше. Они просто оставляли ему место рядом.

Перед дальним поворотом Цир оглянулся на город. За крышами стоял дом Адамуса, а где-то внутри, возможно, хранился рецепт, способный исполнить его мечту.

Он не отказался от нее. Пока не мог.

Но впервые мечта перестала быть единственной дорогой.

Цир коснулся карты за поясом и дал себе три обещания: ничего не трогать, не предупредив остальных; не лгать, если ему страшно; не позволить желанию стать меньше сделать его меньше как человека.

Затем поправил смешную шляпу и пошел вслед за тремя спутниками.

Для того, кто всю жизнь мечтал сделаться незаметным, это было удивительно хорошее начало.