Есть вещи важнее магии (джен)

Эллери с большой неохотой согласился днем на пару часов оторваться от работы, чтобы помочь матери принять за обедом его двоюродную сестру Петунью с мужем и детьми. Вообще-то в выходной ему и вовсе не полагалось работать, но это мало что меняло: почти каждые выходные он хотя бы часть времени посвящал работе, а сейчас у него было несколько очень интересных и важных проектов, которые хотелось закончить. Дело было не в том, что он недостаточно любил мать или не желал помогать ей всегда и во всем, — по правде говоря, ему даже нравилось оставаться дома и хлопотать с чаем, когда к ней приходили подруги. Но сегодня все его силы уйдут на то, чтобы не потерять самообладание и не забыть о приличиях, лишь бы не расстроить мать сильнее, чем расстроило бы его отсутствие.

С Петуньей они никогда не ладили. Она была на несколько лет старше, и Эллери всегда казалось, что она смотрит на него свысока и с неодобрением. После того как Петунья вышла замуж за самого нетерпимого и невыносимого мужчину, какого только могла найти, — во всяком случае, по мнению Эллери, — все стало еще хуже. Он с грустью думал о том, что его другая двоюродная сестра, Лили, сестра Петуньи, опять не приедет. Лили словно совсем выпала из обычной жизни: уже несколько лет ни он, ни мать ничего о ней не слышали, и это было совершенно на нее не похоже. Даже когда она училась в школе-пансионе, а потом, став молодой матерью, она регулярно писала им. Петунья отказывалась говорить о сестре, так что Эллери даже не знал, поддерживают ли они связь. У него возникало искушение воспользоваться возможностями МИ-6 и попытаться разыскать Лили, но он слишком дорожил своей работой, чтобы ею рисковать, да и занимал слишком скромное место в служебной иерархии, чтобы такое нарушение правил могло сойти ему с рук.

Как раз к приезду родственников он закончил делать сэндвичи, разогрел суп к обеду и подготовил сервировочный столик. Эллери был рад возможности задержаться на кухне, пока закипал чайник, и дождаться, когда мать встретит гостей и всех рассадит, прежде чем везти к ним чай и сэндвичи. Квартира была слишком мала для отдельной столовой, а за маленьким кухонным столом они бы все не поместились. По правде говоря, и для такой роскоши, как сервировочный столик на колесиках, места было маловато, но в тяжелые дни он помогал матери передвигаться по квартире и перевозить вещи, при этом не напоминая старческие ходунки, — за это она его и любила.

Эллери поздоровался с Петуньей, ее мужем Верноном и их четырехлетним Дадли, а потом с любопытством посмотрел на маленького ребенка, сидевшего на полу в углу. Он был примерно вдвое мельче Дадли, но что-то в его лице делало его на вид гораздо старше первенца Петуньи. Эллери не слышал, чтобы у нее родился второй ребенок, хотя, пожалуй, вполне мог пропустить это мимо ушей, если ему сообщили новость, когда он был занят какой-нибудь сложной и срочной рабочей задачей.

— Привет, — сказал он мальчику с улыбкой. — Хочешь сэндвич?

— Нет! — заорал Дадли.

Эллери повернулся к нему:

— Если не хочешь, можешь не есть сэндвичи. Есть еще салат и суп. Но я спрашивал твоего брата. Может быть, он хочет.

— Это не мой сын, — огрызнулся Вернон.

— Вот как? — с любопытством спросила Далия Бертон.

— Это мой племянник, — неохотно призналась Петунья.

— Сын Лили? — оживилась Далия. — Надолго его вам оставили?

— Его подбросили нам на порог почти три года назад, — отрезала Петунья.

— Что случилось с Лили? — спросил Эллери. Всякий раз, когда он спрашивал о двоюродной сестре, которая с детства была его любимой кузиной, Петунья заявляла, что та слишком занята, чтобы поддерживать отношения с родней. Он не видел Лили с самой ее свадьбы и лишь смутно помнил, что слышал о рождении у нее сына.

— Они с ее никчемным муженьком разбились в машине. Пьяными за руль сели, а мальчишку оставили обузой таким порядочным людям, как мы, — презрительно сказал Вернон.

Эллери нахмурился. Зачем Петунья ему врала? Впрочем, судя по выражению ее лица, честного ответа он все равно не добьется, а если затеет ссору за чаем, только расстроит маму.

— Как зовут ребенка? — спросила Далия.

— Гарри. Грубое, простонародное имя, — ответила Петунья.

— Которое носит и один из принцев, — парировал Эллери и снова повернулся к мальчику. — Хочешь сэндвич, Гарри? Есть с куриным салатом, очень хорошие, и с лососем — тоже вкусные. Готовлю я так себе, но сэндвичи делаю отменные, хоть и сам себя хвалю.

— Ненормальные не едят с приличными людьми, — недоуменно сказал Дадли, повторяя то, что ему всегда говорили, и не очень понимая, насколько это обидно.

Гарри, до этого с надеждой смотревший на Эллери, опустил глаза и еще крепче обхватил руками колени.

— Ну, сэндвичи мои, и я хочу, чтобы Гарри их поел, — ответил Эллери, наполнил две тарелки и сел рядом с ним. — Вот, Гарри. Ешь, пожалуйста.

— Мои сэндвичи! — потребовал Дадли, протягивая к ним руки.

— Нет, Дадли. Когда я раздавал сэндвичи, ты сказал, что не хочешь. Теперь придется подождать, пока кто-нибудь доест и сможет тебе подать. Этот сэндвич я дал Гарри, и Гарри будет хорошим мальчиком и съест его, — сказал Эллери, с улыбкой глядя, как Гарри взял сэндвич и принялся жадно есть.

Петунья тут же встала и подала сыну два сэндвича. Он откусил, выплюнул и заныл, требуя картошку фри или сладости. Петунья дала ему большой кусок пирога, но, к сожалению, это заставило Дадли замолчать лишь на то время, которое понадобилось, чтобы без малейшего намека на приличия запихнуть его в рот. Эллери с облегчением отметил, что тот хотя бы не подавился.

Эллери слышал, как мать пытается поддержать с Петуньей и ее мужем вежливую беседу ни о чем, пока сам он уговаривал Гарри поесть и тщетно пытался помешать Дадли бить их обоих руками и ногами, а заодно пинать мамину мебель. Он радовался, что Гарри ведет себя лучше, но его тревожило, что мальчик едва слышно всхлипывал, когда Дадли обдирал ему голени ботинками, а ни мать, ни отец Дадли даже не пытались вмешаться.

— Может быть, мы присмотрим за мальчиками до вечера? — неохотно предложила Далия после многочисленных намеков со стороны племянницы и ее мужа на то, как трудно ходить по магазинам с двумя маленькими детьми.

Эллери в ужасе посмотрел на мать. Дадли и при родителях был невыносим — что же будет без них? А если по возвращении Вернон и Петунья обнаружат, что он попытался приструнить их «чудесного малыша», они наверняка придут в ярость.

— Мне нужно купить Дадлику новую одежду. Он так быстро растет, а рядом с Литтл-Уингингом приличных вещей просто не найти, — сказала Петунья, словно подразумевая, что Гарри ничего не покупают лишь потому, что он не вырос. Эллери в детстве, когда денег не хватало, тоже немало поносил и чужих обносков, и вещей, купленных с рук, и понимал, что на новое деньги есть не всегда. Но мать неизменно старалась, чтобы его одежда была чистой и опрятной, и ушивала ее по фигуре, а вещи на Гарри были в пятнах, протерлись на коленях и оказались ему чудовищно велики. Остальные гости были довольно нарядно одеты, и Эллери невольно задумался: это лучшая одежда, которая есть у мальчика, или его нарочно постарались выставить грязным и невзрачным, чтобы Далия уделяла больше внимания их собственному сыну? Даже похожий на полуголодного беспризорника, Гарри был хорошеньким ребенком, куда симпатичнее насупленного толстого Дадли.

— Славный парень растет, — с гордостью добавил Вернон.

Далия про себя подумала, что дело не в качестве одежды, а в том, чтобы найти хоть что-то по размеру их чрезмерно полному сыну и не перешивать потом до неузнаваемости. Вообще-то она удивлялась, почему им еще не приходится шить на заказ большую часть его гардероба. В обхвате Дадли казался заметно толще Эллери, хотя ее Эллери вымахал до метра восьмидесяти пяти, а Дадли едва достигал метра.

— Мы могли бы оставить Гарри у себя до вечера, хотя, по-моему, ему тоже не помешала бы новая одежда, — предложил Эллери, радуясь, что с ними оставляют не избалованного старшего мальчика.

— У нас для него полно вещей, из которых вырос Дадличек, — сказала Петунья, презрительно фыркнув в сторону племянника.

— Вряд ли они ему подходят. Мальчики совершенно разного телосложения, — возразил Эллери, но его слова пропустили мимо ушей.

— Смотри веди себя хорошо у тети Далии. И без фокусов! Ты меня слышишь? Если я что-нибудь узнаю… — пригрозил Гарри Вернон.

— Да, дядя Вернон? — прошептал Гарри.

— По-моему, угрозы совершенно излишни. Гарри весь день вел себя безупречно, — сказал Эллери. Это Дадли закатывал истерики и прыгал по мебели, а ему никто и слова не сказал, хотя Далия с явным огорчением смотрела на грязные ботинки на своем диване.

Когда Петунья с мужем и сыном ушли, Эллери принялся собирать посуду.

— Поможешь мне, Гарри? — спросил он, надеясь, что во время уборки удастся уговорить малыша съесть еще что-нибудь из оставшегося.

Гарри молча поднялся и деловито помог отнести все на кухню, а потом подтащил к раковине стул и принялся мыть посуду — еще неловко, но явно привычными движениями.

— Эй, погоди, Гарри! Я вовсе не собирался заставлять тебя все делать! Я хотел, чтобы ты помог мне доесть сэндвичи, — сказал Эллери, подхватил мальчика, усадил на стол рядом с блюдом и вручил ему сэндвич. Пирога не осталось: Вернон и Дадли слопали все, так что даже Эллери не досталось ни кусочка, не говоря уже о Гарри. Впрочем, сэндвичи, наверное, в любом случае были для малыша полезнее. Эллери заметил, что Гарри охотно ест, если дать ему сэндвич прямо в руки, но сам с блюда по-прежнему ничего не берет.

— Ешь, Гарри. Это все тебе, — мягко сказал Эллери.

Гарри изумленно распахнул глаза, и Эллери задумался, давно ли мальчику позволяли есть досыта.

— Не торопись, спешить некуда. Никто не станет отбирать у тебя сэндвичи. Мы с мамой наелись и больше не хотим. Если наешься, уберем остальное в холодильник, потом доешь. Только не ешь через силу, а то станет плохо.

Гарри все еще поглядывал настороженно, но стал есть медленнее, а потом нерешительно взял еще один сэндвич, пока Эллери быстро домыл посуду и закончил уборку.

Эллери улыбнулся.

— Молодец, Гарри. Я рад, что тебе понравились мои сэндвичи.

Гарри робко улыбнулся в ответ — всего на мгновение.

В дверях появилась Далия и улыбнулась им обоим.

— Как хорошо, что вы подружились. Может быть, сходите погулять в парк, пока я немного отдохну?

— Хочешь в парк, Гарри? Мам, тебе помочь с чем-нибудь, прежде чем мы уйдем? — спросил Эллери.

— Нет, я прибрала в гостиной, насколько смогла. Конечно, там все нужно хорошенько почистить, но я бы не бралась за это, пока Петунья не заберет Гарри. А то ее несносный ребенок опять начнет прыгать по мебели и все испачкает, — вздохнула Далия.

— Я не прыгал по мебели, — почти беззвучно сказал себе под нос Гарри.

Эллери едва расслышал его, но заметил, как опечалилось лицо мальчика.

— Нет, Гарри, мама не тебя назвала несносным. Ты вел себя очень хорошо. Жаль, что твой кузен не умеет вести себя так же, — мягко сказал он.

— Это не я виноват? — дрожащим голосом спросил Гарри.

— Нет, Гарри, ты не виноват в том, что Дадли плохо себя вел, — твердо ответил Эллери. — Ты не отвечаешь за поведение других людей.

— Я всегда виноват, — еле слышно сказал Гарри.

— Нет, милый. Кто бы ни говорил тебе, что ты отвечаешь за поведение Дадли, он неправ. Дадли сам решает безобразничать, а его родители сами решают ему это позволять. Ты никогда не бываешь виноват в том, как ведет себя кто-то другой. Ты отвечаешь только за себя, что бы тебе ни говорили. А сегодня ты был очень хорошим мальчиком, — сказала Далия, возвращаясь в кухню, и подошла обнять совершенно растерянного малыша.

— Если бы ты попросил Дадли не прыгать по мебели и не пинаться, он бы не стал тебя слушать, как не слушал нас с мамой. Ты никак не мог ему помешать безобразничать, — добавил Эллери.

В парке они пробыли недолго: Гарри настоял на том, чтобы всю дорогу идти самому, и отверг предложение Эллери понести его на руках или на спине. Он и без того сильно разволновался, когда Эллери взял его за руку, чтобы безопасно провести мимо дороги, поэтому Эллери хотел убедиться, что у мальчика хватит сил и на обратный путь, — иначе пришлось бы брать его на руки, а это грозило истерикой. Эллери заметил, что Гарри держится подальше от остальных детей, особенно от тех, кто крупнее его. И все-таки маленькая горка ему, кажется, понравилась, а от качелей он и вовсе пришел в восторг, стоило только оправиться от потрясения: ему не только разрешили на них сесть, но Эллери еще и не пожалел сил его покачать.

— Думаю, нам стоит предложить Гарри переехать к нам. Петунье и Вернону он явно не нужен, — сказал Эллери после того, как мальчик настоял на том, чтобы помочь с уборкой гостиной, поучаствовал в приготовлении ужина и уснул. Если бы они остались вдвоем, то обошлись бы супом и сэндвичами, оставшимися с обеда, но и Эллери, и Далия хотели, чтобы у малыша была возможность поесть нормальной горячей еды, пусть даже много он не осилит.

— Я не смогу как следует за ним ухаживать, а ты все время на работе, Эллери, — с сожалением ответила Далия. Она видела, что ее племянница с мужем плохо обращаются с мальчиком, но из-за артрита в большинство дней ей едва хватало сил на то, чтобы позаботиться о самой себе. И даже при этом она чувствовала себя виноватой из-за того, сколько Эллери приходилось помогать ей с готовкой и домашними делами. Ее тревожило, что он почти никуда не ходит и ни с кем не общается: ведь ему казалось, что после работы он обязан поскорее вернуться домой и обеспечить ей горячий ужин, независимо от того, может ли она сегодня готовить сама. Если к этому добавится еще и забота о Гарри, на его плечи ляжет только больше хлопот.

— По-моему, у Петуньи и Вернона о нем вообще никто не заботится. Он мог бы немного помогать тебе, пока я на работе. Он посуду мыл и картошку чистил почти не хуже меня, а вот в парке мне пришлось показывать ему, как играть, будто он никогда в жизни не бывал на детской площадке, — сказал Эллери. Тут он преувеличивал: маленькими руками Гарри было неудобно орудовать овощечисткой, но было очевидно, что для своего возраста мальчик слишком уж привык к такой работе. — По крайней мере, у нас ему позволят сесть за стол и поесть вместе со всеми то, что он помогал готовить, и никто не станет таскать еду у него из тарелки или вырывать из рук. Мы будем благодарить его за помощь, и ты знаешь, что я его не ударю. Он тихий ребенок. Наверное, будет счастлив выполнять для тебя мелкие поручения, а потом сидеть рядом и слушать, как ты ему читаешь.

— Сейчас он тихий и старается угодить, потому что отчаянно нуждается хоть в капле доброго внимания. Но так будет не всегда. Когда он поймет, что его не накажут за разговоры и игры, он изменится, — сказала Далия.

— А разве он не заслуживает возможности привыкнуть к тому, что ему разрешено быть обычным ребенком? — спросил Эллери.

Далия колебалась. Эллери был прав: Гарри заслуживал возможности побыть ребенком. Беда в том, что она не была уверена, сумеет ли справиться с ним, когда он наконец себе это позволит.

— Давай для начала предложим ему остаться на недельку-другую. А потом, если ему у нас понравится и мы поймем, что справляемся, договоримся с Петуньей, чтобы она привезла остальную одежду и его вещи, — предложил Эллери. — У нас на работе есть детский сад. Он мог бы ходить туда, когда ты будешь слишком плохо себя чувствовать, чтобы оставаться с ним дома днем.

— Но у нас же нет для него места. Где он будет спать? Я не хочу, чтобы тебе пришлось каждый вечер стелить себе на диване: он слишком неудобный, чтобы на нем спать. И сколько ему лет? Он умеет пользоваться туалетом? Ребенку в таком возрасте нужно помогать купаться и одеваться. На тебя свалится столько дополнительной работы, — возразила Далия.

— Туалетом он пользоваться умеет и вообще старше, чем кажется. По-моему, он ровесник Дадли, так что в следующем году или через год уже пойдет в школу. Чтобы настолько отстать в росте, он, должно быть, страшно недоедал все то время, что живет у Петуньи. А помочь ему вымыться и одеться, если понадобится, мне совсем не трудно. Он может спать на выдвижной кровати в моей комнате, — сказал Эллери, радуясь, что так и не собрался купить себе кровать побольше. Не то чтобы ему было удобно приводить кого-то с ночевкой, когда в квартире жила мать, которой в тяжелые дни часто требовалась его помощь, чтобы лечь в постель или встать. Но с тех пор, как он в последний раз вытянулся, ему хотелось кровать подлиннее, и до сегодняшнего дня он думал, что это будет его первая крупная покупка, как только появятся свободные деньги.

— Ты уверен? Тебе придется делить комнату с ребенком. Отказаться ради него от уединения — это очень большая жертва. Я могла бы поселить его у себя, — обеспокоенно сказала Далия.

— В твоей комнате для выдвижной кровати нет места. Ты только будешь рисковать ночью споткнуться об нее и упасть. А если он ляжет в твою постель, то будет ворочаться во сне и будить тебя. Тебе нужно как можно больше спать, — мягко возразил Эллери. Мать спала плохо, и боль часто не давала ей уснуть.

— Делиться комнатой с таким маленьким ребенком будет непросто. У вас будет совершенно разный распорядок дня. А как же Тирион? — тревожилась Далия.

— Я понимаю, мам, придется кое-чем пожертвовать. Но это сын Лили, и над ним издеваются. Мы не можем оставить его там. И потом, это не навсегда. Начальство довольно моей работой, скоро меня повысят, и мы сможем позволить себе квартиру побольше. А пока я переставлю компьютер в угол гостиной, чтобы работать за ним, когда Гарри спит, — ответил Эллери, покраснев, когда понял, на что еще намекала мать, и поспешил сменить тему. — Уверен, Тирион привыкнет к Гарри, и все будет хорошо. Гарри не похож на ребенка, который станет мучить домашнего любимца или грубо с ним обращаться.

— Ты не можешь этого обещать, Элл. До повышения, которое принесет достаточно денег, может пройти больше времени, чем тебе кажется, особенно если учесть дополнительные расходы на ребенка, — предостерегла Далия.

— Вообще-то больше всего меня беспокоит, что социальная служба сочтет неподобающим то, что мы с Гарри живем в одной комнате, и заберет его у нас, — сказал Эллери.

— Не думаю, что они хоть раз навещали Петунью, так что и к нам им незачем приходить, если только с Гарри не случится чего-нибудь, что заставит заподозрить, будто о нем плохо заботятся, — ответила Далия.

— Даже приемная семья, наверное, была бы для него лучше, чем возвращение к Петунье и ее мужу. Но он наша родня и заслуживает дома с нами, если мы можем ему его дать. Ты всегда говорила, что для ребенка любовь и внимание важнее вещей, — сказал Эллери.

— Да, это правда! Ну что ж, если ты уверен, что этого хочешь, давай попробуем. По крайней мере, устроим ему небольшой отдых и откормим, прежде чем он вернется, — согласилась Далия.

— Я подумал: может быть, Гарри захочет остаться у нас на недельку-другую, для начала? А если все сложится хорошо, мама поймет, что справляется с ребенком в доме, и сам Гарри захочет остаться, то, возможно, он мог бы жить с нами. Вы ведь так заняты собственным сыном, да и мальчики не ладят, — сказал Эллери.

— Могли бы и раньше сказать, не пришлось бы нам тащиться сюда за ним, — проворчал Вернон.

Эллери нахмурился. Он знал, что крюк они сделали совсем небольшой, а по выходным движение в их районе было слабым, и не понимал, к чему эта жалоба. Против того, чтобы Гарри побыл у них, Вернон явно не возражал. Более того, при мысли, что, если все сложится удачно, мальчик останется здесь насовсем, он довольно ухмыльнулся.

Петунья, напротив, словно колебалась, и бог знает почему: за весь день она не проявила ни капли теплых чувств к племяннику, а когда мать Эллери заговорила о том, как нелегко Петунье справляться сразу с Дадли и Гарри, даже невольно кивнула.

— Пусть остается, Петунья. Твоей тете помощь Гарри по хозяйству явно нужнее, чем нам. Здесь он хоть будет приносить пользу, а не сидеть на шее у порядочных людей, — уговаривающе сказал Вернон, а потом повернулся к Гарри. — Не забывай о приличиях, мальчишка, и делай, что тебе говорят. Твоей тете Далии не под силу бегать за непослушными детьми, так что помогай ей готовить и убирать, сколько сможешь. И никаких фокусов, пока ты здесь, не то тебя отправят обратно к нам. А если вернешься раньше времени, потому что не сумел вести себя как следует, я уж позабочусь, чтобы ты усвоил урок.

Увидев, как Гарри съежился от этой угрозы, Эллери нахмурился. Пришлось прикусить язык, чтобы не ответить резко и не оскорбить Петунью с Верноном настолько, что они передумают оставлять Гарри с ним и Далией. Судя по тому, как ловко мальчик управлялся на кухне и с уборкой, он уж точно не сидел у них на шее. Эллери даже подумал, что Петунья, возможно, колеблется потому, что ей самой придется выполнять всю работу, которую обычно делал Гарри, — ведь пользоваться им как бесплатным рабом больше не получится.

Гарри отшатнулся от дяди.

— Я останусь здесь, с вами? — спросил он, умоляюще глядя на Далию и Эллери. — Я буду хорошим. Я умею помогать.

— Да, Гарри. Если твои тетя и дядя не против, мы хотели бы, чтобы ты пожил у нас пару недель, — сказал Эллери.

— В письме было сказано… — начала Петунья.

— Меня не волнует, что там было сказано в каком-то письме от сумасброда, который оставил нам мальчишку, даже не спросив разрешения. Мы согласились не отдавать его в приют. Но здесь он будет с родней. С родней, которой он нужен, — твердо заявил Вернон.

— Хорошо, Вернон, пусть остается. Смотри веди себя как следует, мальчишка. Я не позволю тебе позорить меня своими ненормальными выходками, — принялась наставлять ребенка Петунья. Эллери гадал, о каких таких ненормальных выходках они с Верноном говорят, если истерики Дадли, его жадность и нежелание делиться совершенно спокойно, даже благодушно оставляли без внимания. Гарри ведь еще слишком мал, чтобы натворить что-нибудь серьезное, а в его поведении ничто не выдавало ни скрытой жестокости, ни психопатических наклонностей. Он казался милым застенчивым ребенком — очень похожим на самого Эллери в этом возрасте.

— О чем ты говоришь? — спросил Эллери. — Гарри хороший мальчик. За все это время он и не подумал доставить нам хоть какие-нибудь хлопоты. Без всяких просьб помог убрать после обеда, подготовил овощи к ужину, а в остальное время тихо сидел на диване, разговаривал с мамой и помогал ей распутывать пряжу.

— Этот мальчик ненормальный, — заявила Петунья.

— Знаешь, мой отец тоже всегда говорил, что я ненормальный. Поэтому он считал, что меня можно бить. Поэтому мама от него ушла. Так вот почему ты позволяешь Вернону обижать Гарри? Он же маленький ребенок! Что в нем может быть такого ненормального? — сердито спросил Эллери.

— У тебя есть магия? — испуганно прошептала Петунья. И она, и Вернон отступили от него на шаг.

— Что? Магии не существует. Есть только наука и техника, которые ты пока не в состоянии понять, — растерянно ответил Эллери.

— Нет, — со вздохом сказала Петунья. Если они ничего не знали о мире волшебников, она не могла спихнуть Лилиного отпрыска ни в чем не повинным родственникам.

— У меня IQ сто девяносто два. Для отца уже этого хватало, чтобы считать меня слишком умным для нормального ребенка. Потому что я отличался от него и слишком легко всему учился, — тихо сказал Эллери.

— Он был неправ! Нельзя оправдать избиение ребенка, — гневно заявила Далия.

— Ничем нельзя, — холодно согласился Эллери, глядя прямо на Петунью. — Забудем о двух пробных неделях. Мы рады Гарри. Если вы заберете его домой, я стану регулярно навещать своего кузена, а если узнаю, что его обижают, обращусь в соответствующие органы. Когда они вмешаются, то могут решить, что вам вообще нельзя доверять воспитание ни одного из мальчиков. Или вы оставите его у нас прямо сейчас. Здесь он будет в безопасности, и о нем будут как следует заботиться. А я буду считать, что уж с собственным сыном вы обращаетесь подобающим образом.

— Отведи Дадли в машину. Я не хочу, чтобы он это слышал, — сказала Петунья мужу.

Вернон вышел, а Петунья снова села.

— Если вы собираетесь оставить его у себя, вам нужно знать: магия существует. И я не об опережающих свое время технологиях, не об иллюзионистах и не о фокусах для развлечения гостей. Его мать Лили была ведьмой, а у Гарри уже проявлялось кое-что, так что он будет таким же ненормальным. Когда ему исполнится одиннадцать, они придут за ним и заберут в свою школу для ненормальных, как забрали Лили. Ему не место в нашем мире, и если вы позволите себе его полюбить, останетесь с разбитым сердцем, как мои родители, — с горечью сказала Петунья.

— Что значит «ведьмой»? Ты имеешь в виду, что она была язычницей? — спросила Далия.

— Нет. Я имею в виду ведьму, которая машет палочкой, превращает кошку в жабу, взрывает дом и может заставить тебя забыть то, что ты знал и видел, — с горечью ответила Петунья.

— Кто за ним придет? — с любопытством спросил Эллери.

— Эта чертова школа чародейства и волшебства. Лили была в таком восторге, родители так ею гордились, а она исчезала на целые месяцы. Они не замечали, что всякий раз, когда она возвращалась домой, наш мир становился ей все более чужим. А потом у них началась эта чертова война, и она угодила под взрыв, — с возмущением говорила Петунья.

— Значит, ты решила не привязываться к маленькому Гарри и позаботилась о том, чтобы Дадли тоже не привязался? Чтобы защитить себя и сына от боли, когда он уйдет? — спросила Далия.

— Но ты ведь понимаешь, что, позволяя Вернону так обращаться с Гарри, вредишь обоим мальчикам? — требовательно спросил Эллери.

— Вернон никогда не поднимет руки на Дадли! — в ужасе возразила Петунья.

— И ты ожидала, что трехлетний ребенок это поймет? — спросил Эллери. — Дадли понимает только одно: нужно угождать отцу, иначе в следующий раз, когда тот выйдет из себя, ударить могут уже его. Он слишком мал, чтобы осознать: Гарри наказывают за то, кто он, а не за то, что он сделал.

— Дадли знает, что мы никогда его не накажем, — настаивала Петунья.

— Если это правда, то еще хуже. Ты хоть понимаешь, что сейчас говоришь? Вы растите Дадли с убеждением, что он может вести себя как угодно отвратительно и все равно получит за это сладости и похвалы, а Гарри, как бы ни старался быть хорошим, всегда будет наказан. А может быть, Дадли не понимает, что твой муж срывает на Гарри злость просто потому, что это Гарри, и считает, что его наказывают за то, что он тихий, вежливый и старается помогать по дому. Неудивительно, что Дадли уже в этом возрасте неуправляемый хулиган! Зачем ему стараться вести себя хорошо, если вы сами поощряете его дурное поведение? Как ваш сын вообще научится сочувствовать другим или отвечать за свои поступки в такой семье? — потрясенно сказала Далия.

Петунья выглядела ошеломленной этим осуждением.