А если подумать?.. (джен)

Как же там было?.. А, точно. Жила-была… Ага, родилась, умерла. Да, штамп на клише и шаблоном погоняет. Ну да ничего, бумага стерпит, авось и читатель переживёт.

Итак, жила-была девочка. Самая, казалось бы, обычная. Пока не проснётся и не повернётся зубами от стенки. В остальном девочка была особенной. Хотя не присматриваясь да издалека — так и не скажешь. Но если подойти поближе и посмотреть ей в глаза… Самые обычные, карие. Вот только под их взглядом любому, особенно тому, кто за собой чувствовал или знал какой грешок, становилось некомфортно. Всё дело было в том, что девочка родилась с… Ну, назовём это особенным даром? Хотя точнее будет — с проклятием. А разве ж это не проклятие: жить среди людей и видеть несправедливость?

Она говорить начала в год. По словам родителей, исключительно для того, чтобы иметь возможность донести до них и воспитателей, кто неправ и почему.

И ролевые модели девочка выбирала соответствующие… Поэтому, когда в июле 1991-го к Гермионе Грейнджер в гости заявилась профессор Макгонагалл, на пороге её встретило встрёпанное чучело с горящим взором и в мешковатой белой майке, на которой через всю грудь нарочито агрессивно было написано: «VOUS NE ME FAITES PAS PEUR»⁽¹⁾. Про Симону Вейль уважаемая декан была не в курсе, но бунтарский… даже не душок, а смрад почувствовала моментально.

— Да, вы волшебница. Как и я, — заканчивала она тарабанить набившую оскомину тираду. — Задумайтесь: я уверена, что вы припомните странные, казалось бы, необъяснимые события в своей жизни.

На последних словах родители Гермионы, превентивно обработанные зельем доверия и потому слегка расслабленные, издали какой-то странный звук — что-то между смешком и тяжёлым вздохом. Макгонагалл не обратила на это особого внимания, так как с того самого момента, как познакомилась с девочкой, её не оставляло ощущение глубокого душевного дискомфорта. Обычный вроде ребёнок. Ну, одета неряшливо. Ну, слова какие-то непонятные на майке нарисованы. В остальном вроде бы всё в порядке. Но под взглядом карих глаз рука сама тянулась проверить укладку волос — не выбилась ли прядка. Отработанный ритуал подливания зелья в чай гостеприимным хозяевам казался дешёвым трюком от бракодела. Как-то само собой подумалось, что с маглами надо разговаривать, объяснять, а не совать пилюли в зубы, чтобы заткнуть все возможные и вообще-то легитимные тревоги и вопросы.

А девочка слушала и смотрела своими невозможными глазами в самую душу. Не прикасалась к чаёчку и слушала.

«Да что ж такое, — думала Макгонагалл, смахивая с брови пот, — всего лишь ребёнок же. Что это со мной?»

— Готовы ли вы отправиться на Косую аллею за всем необходимым для школы? — собравшись, наконец спросила она.

Девочка моргнула, широко улыбнулась и с совершенно обычным для маглорождённых энтузиазмом заявила:

— Да! Конечно! Не могу дождаться! Только, наверное, мне стоило бы переодеться, как считаете? Что бы вы посоветовали, чтобы не выделяться?

Макгонагалл выдохнула и успокоилась. Показалось, наверное. Тем не менее то чувство, что она предала собственные идеалы, начала слишком часто искать лёгких путей, проснулось и раздражённым котом скребло по сердцу.

Наверное, именно поэтому, вместо того чтобы бладжером пронестись по магазинам, отмахиваясь от вопросов девочки, профессор вспомнила, как сама впервые попала на Косую аллею, и, будто смахнув пыль с очков, увидела старую улицу новыми глазами. Она охотно и полно отвечала на нескончаемые «Как?», «Зачем?» и «Почему?». Декан рассказывала своей — а она многое бы отдала, чтобы девочка попала на её факультет — ученице о магии, о магах, об обществе и его традициях, о сказках и о школе. И даже в книжном посоветовала четыре дополнительные книги.

Вернув ребёнка домой, Минерва впервые за последние лет дцать даже не подумала приласкать отошедших родителей конфундусом, а долго и нудно отвечала на вопросы и рассказывала, рассказывала, рассказывала. Вернулась в школу она ближе к полуночи — охрипшая, с гудящими ногами, но при этом с таким чудесным и благостным чувством хорошо выполненной работы, какого не испытывала с первых лет деканства.

«Когда я позволила безразличию превратить себя в чинушу от образования? Стыд и срам!» — промелькнуло на границе сознания.

А в пригороде Лондона в это же время на кровати лежала девочка. На этот раз её майка была чёрной. Белая надпись на ней гласила: «Things that try to look like things often do look more like things than things. Well-known fact»⁽²⁾ Она открыла глаза, а потом открыла их снова. Видите ли, Гермиона Грейнджер ещё восьмого июля 1989 года решила, что, когда вырастет, станет ведьмой. И то, что девочка была умненькой и рациональненькой, да и доказательств существования ведьм не имела, не помешало ей решить для себя, что это — её. С июля 89-го, когда родители попытались отвлечь дочурку «лёгким чтивом» и она открыла для себя сэра Пратчетта и сказку о восьмом сыне.

И вот с сумбуром впечатлений в голове и многообещающей улыбкой на устах она сказала синей ночи за окном:

— Я стану ведьмой!

«Вряд ли в том смысле, в котором это понимает магическое сообщество Британии. Ну что ж. О, горе им, горе...» — тихо вздохнуло мироздание.

1) Дословно: «Вы меня не запугаете». Это культовая цитата из истории французской политики. Фраза принадлежит Симоне Вейль — бывшему министру здравоохранения Франции, первому председателю Европарламента и женщине, пережившей Холокост. В 1979 году во время её выступления на митинге радикалы из Национального фронта попытались устроить провокацию и сорвать речь. Вейль прервала выступление, посмотрела на беснующуюся толпу и бросила в лицо эту фразу, добавив, что она пережила и что-то пострашнее кучки недоделанных нацистов. Для Гермионы эта майка — не просто манифест, а броня.

Вернуться к тексту

2) «Вещи, которые стараются выглядеть как вещи, часто выглядят куда более вещно, чем сами вещи. Общеизвестный факт». Все права на эту блестящую мысль принадлежат Великому Сэру Пратчетту.

Вернуться к тексту