А если подумать?.. (джен)

Как же там было?.. А, точно. Жила-была… Ага, родилась, умерла. Да, штамп на клише и шаблоном погоняет. Ну да ничего, бумага стерпит, авось и читатель переживёт.

Итак, жила-была девочка. Самая, казалось бы, обычная. Пока не проснётся и не повернётся зубами от стенки. В остальном девочка была особенной. Хотя не присматриваясь да издалека — так и не скажешь. Но если подойти поближе и посмотреть ей в глаза… Самые обычные, карие. Вот только под их взглядом любому, особенно тому, кто за собой чувствовал или знал какой грешок, становилось некомфортно. Всё дело было в том, что девочка родилась с… Ну, назовём это особенным даром? Хотя точнее будет — с проклятием. А разве ж это не проклятие: жить среди людей и видеть несправедливость?

Она говорить начала в год. По словам родителей, исключительно для того, чтобы иметь возможность донести до них и воспитателей, кто неправ и почему.

И ролевые модели девочка выбирала соответствующие… Поэтому, когда в июле 1991-го к Гермионе Грейнджер в гости заявилась профессор Макгонагалл, на пороге её встретило встрёпанное чучело с горящим взором и в мешковатой белой майке, на которой через всю грудь нарочито агрессивно было написано: «VOUS NE ME FAITES PAS PEUR»⁽¹⁾. Про Симону Вейль уважаемая декан была не в курсе, но бунтарский… даже не душок, а смрад почувствовала моментально.

— Да, вы волшебница. Как и я, — заканчивала она тарабанить набившую оскомину тираду. — Задумайтесь: я уверена, что вы припомните странные, казалось бы, необъяснимые события в своей жизни.

На последних словах родители Гермионы, превентивно обработанные зельем доверия и потому слегка расслабленные, издали какой-то странный звук — что-то между смешком и тяжёлым вздохом. Макгонагалл не обратила на это особого внимания, так как с того самого момента, как познакомилась с девочкой, её не оставляло ощущение глубокого душевного дискомфорта. Обычный вроде ребёнок. Ну, одета неряшливо. Ну, слова какие-то непонятные на майке нарисованы. В остальном вроде бы всё в порядке. Но под взглядом карих глаз рука сама тянулась проверить укладку волос — не выбилась ли прядка. Отработанный ритуал подливания зелья в чай гостеприимным хозяевам казался дешёвым трюком от бракодела. Как-то само собой подумалось, что с маглами надо разговаривать, объяснять, а не совать пилюли в зубы, чтобы заткнуть все возможные и вообще-то легитимные тревоги и вопросы.

А девочка слушала и смотрела своими невозможными глазами в самую душу. Не прикасалась к чаёчку и слушала.

«Да что ж такое, — думала Макгонагалл, смахивая с брови пот, — всего лишь ребёнок же. Что это со мной?»

— Готовы ли вы отправиться на Косую аллею за всем необходимым для школы? — собравшись, наконец спросила она.

Девочка моргнула, широко улыбнулась и с совершенно обычным для маглорождённых энтузиазмом заявила:

— Да! Конечно! Не могу дождаться! Только, наверное, мне стоило бы переодеться, как считаете? Что бы вы посоветовали, чтобы не выделяться?

Макгонагалл выдохнула и успокоилась. Показалось, наверное. Тем не менее то чувство, что она предала собственные идеалы, начала слишком часто искать лёгких путей, проснулось и раздражённым котом скребло по сердцу.

Наверное, именно поэтому, вместо того чтобы бладжером пронестись по магазинам, отмахиваясь от вопросов девочки, профессор вспомнила, как сама впервые попала на Косую аллею, и, будто смахнув пыль с очков, увидела старую улицу новыми глазами. Она охотно и полно отвечала на нескончаемые «Как?», «Зачем?» и «Почему?». Декан рассказывала своей — а она многое бы отдала, чтобы девочка попала на её факультет — ученице о магии, о магах, об обществе и его традициях, о сказках и о школе. И даже в книжном посоветовала четыре дополнительные книги.

Вернув ребёнка домой, Минерва впервые за последние лет дцать даже не подумала приласкать отошедших родителей конфундусом, а долго и нудно отвечала на вопросы и рассказывала, рассказывала, рассказывала. Вернулась в школу она ближе к полуночи — охрипшая, с гудящими ногами, но при этом с таким чудесным и благостным чувством хорошо выполненной работы, какого не испытывала с первых лет деканства.

«Когда я позволила безразличию превратить себя в чинушу от образования? Стыд и срам!» — промелькнуло на границе сознания.

А в пригороде Лондона в это же время на кровати лежала девочка. На этот раз её майка была чёрной. Белая надпись на ней гласила: «Things that try to look like things often do look more like things than things. Well-known fact»⁽²⁾ Она открыла глаза, а потом открыла их снова. Видите ли, Гермиона Грейнджер ещё восьмого июля 1989 года решила, что, когда вырастет, станет ведьмой. И то, что девочка была умненькой и рациональненькой, да и доказательств существования ведьм не имела, не помешало ей решить для себя, что это — её. С июля 89-го, когда родители попытались отвлечь дочурку «лёгким чтивом» и она открыла для себя сэра Пратчетта и сказку о восьмом сыне.

И вот с сумбуром впечатлений в голове и многообещающей улыбкой на устах она сказала синей ночи за окном:

— Я стану ведьмой!

«Вряд ли в том смысле, в котором это понимает магическое сообщество Британии. Ну что ж. О, горе им, горе...» — тихо вздохнуло мироздание.

1) Дословно: «Вы меня не запугаете». Это культовая цитата из истории французской политики. Фраза принадлежит Симоне Вейль — бывшему министру здравоохранения Франции, первому председателю Европарламента и женщине, пережившей Холокост. В 1979 году во время её выступления на митинге радикалы из Национального фронта попытались устроить провокацию и сорвать речь. Вейль прервала выступление, посмотрела на беснующуюся толпу и бросила в лицо эту фразу, добавив, что она пережила и что-то пострашнее кучки недоделанных нацистов. Для Гермионы эта майка — не просто манифест, а броня.

Вернуться к тексту

2) «Вещи, которые стараются выглядеть как вещи, часто выглядят куда более вещно, чем сами вещи. Общеизвестный факт». Все права на эту блестящую мысль принадлежат Великому Сэру Пратчетту.

Вернуться к тексту

Хогвартс-экспресс был красив, аутентичен, вонюч и соответствовал названию.

«Я еду в школу имени Бородавчатой Свиньи⁽¹⁾ на доисторическом паровозе верхом на сундуке. У меня на кофте сажа от антрацита, на коленке — жвачка из-под столика, через окно видно в основном пыль… шикарное начало волшебного путешествия», — подумала Гермиона, кое-как устраиваясь в купе.

Девочкой она была самостоятельной и независимой. Поэтому разлуку с родителями восприняла как благо. Да и, в принципе, папа, будучи наследственным аристократом, вышедшим из бординговой школы, считал отъезд ребенка вполне нормальной практикой. С поправкой на магию, естественно. Надо признать, что о своей дочери он вообще не знал, что думать. С одной стороны, ребеночек у него получился гениальным. Папина гордость! И пошла раньше сверстников, и заговорила, и IQ зашкаливает… С другой — проблема в том, что она говорила и кому. Сколько школ они сменили, пока этот кареглазый ангелочек не научился фильтровать, что и кому она высказывает. И «вы правда считаете, что горящая от ваших шлепков задница поможет Майклу осознать, что щипать Ричи нехорошо? Или просто научит не попадаться?» в лицо директору садика было цветочками.

Он был славным консервативным либералом. Его жена — хорошая, правильная женщина из среднего класса — имела право работать, если ей так этого хотелось. Он старался не наказывать дочь… по большей части потому, что после этого дела́ в семье шли куда хуже, чем до наказания. Нет, он не был плохим человеком. Не засиживался в пабах… А как засидишься, если работаешь с супругой через дверь и домой едешь вместе? В гольф-клуб ездил не чаще двух раз в месяц… Нет, он был хорошим мужем и отцом. Ведь хорошим же? Он же был! Этого должно быть достаточно? Но Гермионе почему-то так не казалось. Она его вроде бы даже не упрекала, но в её присутствии логические цепочки типа «Я мужчина и забочусь о вас, посему цыц и слушаем все умного человека» распадались карточными домиками на ветру.

И Дэниел Грейнджер в каком-то смысле тоже был счастлив, что дочь уезжала. Без неё собственная значимость и правота ярче блистали и вызывали меньше сомнений.

Эмма Грейнджер в дочери души не чаяла. Она была чистой, доброй, безумно красивой и великодушной. Гермиона отвечала матери взаимностью, хотя и замечала за собой, что часто — слишком часто — видела в маминой доброте мягкотелость, которая до добра не доведет. Она с безоглядной решимостью защищала мать даже тогда, когда той этого было не надо… То есть в подавляющем большинстве случаев. Наверное, поэтому и Эмма была не то чтобы рада, но приняла необходимость отъезда любимой дочери.

Всё это Гермиона видела вторым взглядом. Это была её фишка. Это как открыть глаза, а потом открыть их ещё раз. Первым взглядом она видела мир вокруг, а вторым — суть того, что показывал первый. Вот, например, выглянув из окна, она смутно видела через грязное стекло рыжую шумную компанию весёлых людей. Вторым она подмечала усталость, беспокойство и «честную бедность», выставленную напоказ, как струпья у нищего.

Но какое ей до того дело? Не правда ли? С тем Гермиона и уткнулась в историю Лучшей Школы имени Пумбы.

Минут через десять в купе, споткнувшись на пороге, зашел полненький блондин с выражением удивлённого сожаления на лице. До того, как парень решился задать вопрос, Гермиона ответила:

— Не занято, Грейнджер, первый курс.

— Аэ-э-э…

— Заходи, конечно. Нет, у меня не занято. Я буду рада компании. Особенно если она будет тихой. Меня зовут Грейнджер. Гермиона. Не Мия, не Герми, не Она. Гермиона. Я еду поступать на первый курс.

— Невилл. Приятно познакомиться… — проблеял несчастный ребенок и дал задний ход.

Гермиона пожала плечами и вернулась к чтению. За первый час пути диалог с Невиллом — если к их общению вообще был применим этот термин — был единственным. Нет, в купе заглянуло человек пять: мелкий рыжий из «честных бедняков», зализанный белобрысый, будто выпрыгнувший из «Школьных лет Тома Брауна»⁽²⁾. Потом ещё два рыжих и одинаковых. Потом она даже не отвлекалась на звук открывающейся двери. Зачем? Надо будет — с ней самой заговорят. И дождалась.

— Гермиона, прости, пожалуйста, я потерял жабу. Ты не видела? — извиняясь, казалось, за одно своё существование в этом мире, спросил давешний увалень.

— Нет, не видела. Помочь найти?

— Если тебя не затруднит…

— Пошли, показывай, где ты заходил в вагон, в какие купе заглядывал.

Скоро выяснилось, что Невилл не в состоянии вспомнить, где он был, куда заходил и что там делал. Гермионе быстро надоело помогать растяпе, но хорошая ведьма делает не то, что хочется, а то, что до́лжно.

— Всем привет. Это Невилл, я — Гермиона. Мы ищем жабу, — в сто-пятисотый раз скороговоркой пробубнила Гермиона, вломившись в очередное купе.

Мизансцена, правда, заставила девочку очнуться от медитативного повторения одной и той же нудятины.

— Глупый крыс, перекрасься в желтый цвет, стань таким же, как солнце, как лютик, как мед! — выдал рыжий чумазый парень, ткнув палочкой в нос крысе. Крыса палочку обнюхала, смешно приподнявшись на толстых задних лапах.

— Цвет — мед, любофь — моркофь… — глубокомысленно протянула Гермиона. — Что, не получается?

— Это, наверное, братья меня надурили! Ух, я им задам…

— Смотри в процессе не купи у них Бруклинский мост…

— О чём это ты?

— О том, что каждый, кто хоть что-то слышал о магии, сам должен бы быть в состоянии догадаться, что этот стишок так же похож на заклинание, как я — на Маргарет Тетчер.

— Понятия не имею ни о какой Маргарет и не знаю, насколько ты на нее похожа или нет, но когда мои братья шутят — это ух! Посмотрел бы я на тебя, как бы ты с ними справилась. И посмеялся бы, потому что не справилась бы, забиться готов.

— Может быть, ты и прав. А может быть, и нет. Вероятнее всего, именно поэтому я — единственный ребенок в семье, — пробормотала Гермиона.

— Да, большая семья — это, конечно, здорово и все такое, но иногда совсем наоборот. Я имею в виду, нас прям слишком много. Я б не отказался от меньшего количества старших... А мелкая — это уже точно был перебор.

— Сколько вас, если не секрет? — поинтересовалась Гермиона, малодушно прокрастинируя и отважно не акцентируя внимания на отсутствии способности к логическому мышлению у рыжего.

— Мама, папа и нас семеро.

— Твоя мама — или святая, или блаженная, — шёпотом проговорила Гермиона, в мозгу которой билось: «Она рожала семь раз. Семь… семь… СЕМЬ!»

— Что, прости?

— Нет-нет, ничего. Так о чём мы? А, вы колдовали. В поезде. Я много читала учебники для нашего курса. Я ведь только узнала о волшебстве. Ну и тренировалась, конечно, не хотелось бы отставать в классе. Но на практике попробовать, естественно, ещё ничего не успела. О! У тебя очки сломаны. Можно? — и, не дожидаясь ответа от темноволосого паренька, наставила палочку прямо ему в нос, выдохнув: «Репаро».

Колдовство сработало, как и должно было. Очки починились, но парень как вжался в спинку дивана, так и сидел с глазами, сведёнными к переносице. 

«Переборщила», — с тоской подумала Гермиона.

— Ну что ж, раз жабу вы не видели, мы, пожалуй, пойдем. Невилл? — разворачиваясь позвала Гермиона своего подшефного и, чеканя шаг, отправилась в купе старост. Применение волшебства навело ее на идею обратиться за помощью к практикующим магам.

План сработал. Животинку нашли и вернули заикающемуся владельцу. 

Гермиона же вернулась в купе — читать дальше и раздумывать над понятием «золотой середины» и маминым советом «вовремя останавливаться». Ещё б кто просветил, когда это «вовремя» и как этот эпический момент узнать.

Драко Малфой после визита к Поттеру быстро шёл по коридору и кипел. Как он посмел, этот хамоватый задохлик, отвергнуть его дружбу? И ради кого? Ради рыжего ничтожества, у которого из своего только сажа на морде… Хотелось кричать и что-нибудь сломать. Но желательно не своё и не себе. А что ломается лучше всего и с наибольшим выхлопом по положительным эмоциям? Естественно, психика других людей! «Где там этот жаболюбивый слизняк обретался?»

Лонгботтом, по старой привычке любого малолетнего лемминга, вернулся в купе к Грейнджер и скромно сидел в уголочке. Не шумел, не отвлекал. Идиллия. Жаль, долго не продлилась. Дверца распахнулась с крайне качественным «бангом». Гермиона подняла глаза от книги как раз вовремя, чтобы пронаблюдать, как на сцену вплывает давешний блондин.

— О Мерлин, неужели я вижу достойнейшего наследника Лонгботтомов? Неужто ты и правда не сквиб? Хотя нет, о чём это я? Капля магии, наверное, нашлась. И из жалости это убожество таки было приглашено. Грегги, — обернулся Малфой к одному из крепких мальчиков за спиной, — как думаешь, это возьмут на должность половой тряпки? Или аж подметальщиком в совятню?

По мере произнесения речи Гермиона наблюдала, как внутри у неё рос и ширился огненный шар ярости. «Я головой понимаю, что мне страшно, но злость настолько велика, что страху не хватает места». Она обернулась на зашуганного и несчастного простофилю и… планка упала.

— Знаете, молодой человек, вы омерзительны. Не думала, что столкнусь с этакой карикатурой, а поди ж ты. Ни воспитания, ни тормозов, ни мозга, ни страха, ни упрёка. Выйдите из этого купе и не возвращайтесь. Нам не о чем говорить.

— А это кто тут пасть открыл? Помесь бобра с вороньим гнездом! Никогда тебя не видел. Грязнокровка? О Мерлин, Лонгботтом, ты ещё и с грязнокровкой в одном купе сидишь, фу! Тошнотворное зрелище!

У Гермионы неожиданно прошла вся злость, и с самым заинтересованным видом она повернулась к аристократишке.

— Стоп, стоп, стоп. Как ты меня только что обозвал? Гряз…

— Грязнокровка, да ещё и тупая к тому же!

— Какая прелесть! — восхитилась Гермиона, всплеснув руками. — Что, прям серьёзно тошнит? А если я до тебя дотронусь — побежишь блевать, мыться или совместишь?

— Ты вообще нормальная? — отшатнулся блондин от бесноватой, попытавшейся ткнуть в него пальцем. Почему-то средним. И предпочёл ретироваться.

— Что это было такое? — решился спросить Невилл.

— Это ж просто восхитительно! Понимаешь, я белая, в плане, светлокожая. Училась в прогрессивных школах, где дискриминация и буллинг — табу. Я никогда и подумать не могла, что когда-нибудь мне посчастливится прочувствовать, что такое апартеид и сегрегация на своём собственном опыте! Это практически сбывшаяся мечта! Да и пообщаться с человеком, вправду верящим в то, что происхождение или цвет кожи могут определять человека… Понимаешь, Невилл, в моём окружении такие люди — как сиреневые пони, кушающие радугу и какающие бабочками: существа исчезающе редкие.

— Ты и правда странная…

— Знаешь, Невилл, если быть нормальным — значит быть как вот этот наш последний гость, я, пожалуй, счастлива быть странной.

1) Школа имени бородавчатой свиньи — буквальный перевод названия Хогвартс (Hog — вепрь/боров, warts — бородавки). Сама Роулинг утверждала, что имя пришло ей во сне, но мы-то с вами понимаем, что, если вы строите элитное учебное заведение в шотландской глуши, запираете там сотни подростков с гормонами, помноженными на магию, а на входе вешаете девиз «Не щекочи спящего дракона», назвать всё это в честь покрытого бородавками кабана — единственный логичный шаг.

К слову, о филологических анекдотах, во Франции никто не знает, что такое Хогвартс, зато куча народа надеется на письмо из Пудлара на одиннадцатилетие. «Poudlard», буквально, означает «Вши у бекона» (pou de lard). Приятного аппетита.

Вернуться к тексту

2) «Школьные годы Тома Брауна» — классическая викторианская повесть Томаса Хьюза о жизни в закрытом мальчишеском пансионе «Регби». Книга, породившая тонны штампов о «настоящих джентльменах», кодексе чести, идеальной укладке, праве сильного и благородном происхождении, оправдывающем любую хтонь. Для нашей не в меру наблюдательной Гермионы Малфой выглядел идеальным косплеем на типичного высокомерного аристократишку из позапрошлого века, которому отчаянно необходимо унижать окружающих, чтобы ЧСВ ненароком не сдулось.

Вернуться к тексту