Волкорам (джен)

— Эй, вы, бездельники, готовьтесь к походу!

Лис-мечник Микола расхаживал вдоль шеренг солдат. Каждый зверь, мимо которого он проходил, вытягивался по стойке смирно.

Расположившись лагерем на северных окраинах Страны Цветущих Мхов, войско лорда-барсука Уртблада укрывалось под густой листвой гордых великанов природы — бука, вяза, каштана и дуба. Долгий отдых в прохладной тени был заслуженной наградой за их последнюю победу: разгром стаи злодеев-воронов, возомнивших себя завоевателями. Заблуждениям пернатых недругов был положен быстрый и беспощадный конец: закалённые воины под знаменем Багрового Барсука обрушились на них, убив главного ворона Гиршу и рассеяв уцелевших. Эти крылатые беженцы скоро разнесут весть о новых защитниках здешних земель до всех прочих смутьянов, осмелившихся осквернить страну своим присутствием.

Эта битва, сколь бы яростной она ни была, на деле далеко не была главной целью войска. Уртблад уже давно замышлял наведаться в Страну Цветущих Мхов. Двадцать сезонов он бился, чтобы усмирить и укротить Северные Земли, движимый грозным пророчеством о грядущей катастрофе, но вести о его деяниях ещё не достигли более южных краёв. Твёрдо вознамерившись исправить это, он отдал приказ значительному отряду своих войск, числом более полутысячи, выступить в поход на юг. Самого барсука сейчас среди них не было, ибо несколькими днями ранее он покинул своё войско, чтобы в одиночку отправиться к самому знаменитому месту страны — аббатству Рэдволл. Его армия вскоре последует за ним к этому легендарному приюту, и Уртблад ожидал от своих солдат образцового поведения; он стремился произвести на рэдволльцев благоприятное впечатление, а поскольку больше половины сил в отряде составляли хищники, тем важнее было, чтобы они вели себя пристойно и учтиво. Всякий зверь, который дал бы обитателям аббатства повод пожалеть о приходе Уртблада в их дом, испытал бы на себе всю тяжесть его гнева, а последствия этого они видели достаточно раз...

Впрочем, подобные угрозы не касались Миколы или кого-либо из его лисиных собратьев. Напротив, именно они и сеяли этот страх, будучи живым воплощением воли лорда Уртблада. Их чёрный форменный мундир ясно свидетельствовал: именно они и есть блюстители порядка. Помимо их поразительного мастерства как воинов и лекарей, их главной обязанностью было поддерживать дисциплину в нижних чинах, особенно среди хищников. Многие из этих крыс, ласок, горностаев и хорьков были набраны Уртбладом из разбитых разбойничьих шаек и грабительских орд. Несмотря на все попытки исправить их и вылепить из них настоящих солдат, старые повадки умирали с трудом, и им нередко нужна была твёрдая направляющая лапа, чтобы они не скатились обратно к своему прежнему злодейскому нраву. Лисы-мечники в прошлом предотвратили не одну беду, когда буяны в войске барсука пытались показать себя.

Однако у Миколы имелась некоторая загвоздка. С самого рождения его левая нога была чуть короче правой, отчего он ходил с лёгкой хромотой — не настолько сильной, чтобы мешать боевым навыкам, ведь иначе его никогда бы не приняли в бригаду лисов-мечников, — но достаточной, чтобы производить, к несчастью, смешное впечатление на тех, кого он должен был усмирять и подчинять.

В этот день шли приготовления к последнему отрезку похода северян в Страну Цветущих Мхов и далее к Рэдволлу, где Уртблад как раз в эти самые часы делился вестью о своём пророчестве с предводителями аббатства.

Проходя вдоль передней шеренги крысиного взвода капитана Чермака, Микола не мог не заметить разбитую морду и заплывший глаз на одной слишком уж знакомой физиономии. Волкорам выглядел ещё более угрюмым и мрачным, чем обычно, стоя рядом со своими товарищами, которые нынче утром источали дух едва сдерживаемого терпения. Похоже, у этого падкого на неприятности грызуна вышла очередная драка.

Микола помедлил и бросил короткий взгляд на Волкорама, который, казалось, не мог решить, стоит ли ему выказать стыд, но в итоге остановился на выражении усталого вызова. Лис вздохнул про себя; этот крыс был слишком хорошо известен как один из тех «буйных» в войске Уртблада, за которыми нужен особый пригляд. И обычно именно Миколе выпадало присматривать за Волкорамом.

Он отвернулся от строптивого крыса и подошёл к своему командиру — Махусу, предводителю бригады лисов-мечников. Рядом со старшим лисом стояла леди Мина, единственная представительница белок племени Гоо, сопровождавших войско на юг в походе к Стране Цветущих Мхов.

Махус принял приветствие своего подчинённого.

— Как обстоят дела с войском, Микола?

— По большей части хорошо. Отдохнули и готовы к пути на Рэдволл. Большинство в приподнятом духе.

— Большинство?

Микола неловко помедлил, прежде чем продолжить. От Махуса мало что ускользало.

— Похоже, снова небольшие неурядицы с крысами. Ничего серьёзного, обычные ссадины да синяки. Если хотите, я могу поговорить с замешанными зверями… уладить всё, проследить, чтобы не повторилось…

— Это Волкорам, верно? — заключил Махус.

Микола выдержал взгляд командира, не дрогнув.

— Боюсь, что так. Вы же знаете, каков он: вспыльчив, ему трудно ладить с другими зверями, и у него нелады с теми, кто над ним поставлен…

— Пусть лучше у него не будет неладов вот с этим, — Махус провёл лапой по рукояти меча. — А свары среди рядовых внутри их собственных взводов — дело их собственных офицеров. Пусть с этим разбирается Чермак.

— Судя по тому, что я слышала об этом Волкораме, — вмешалась леди Мина, — он безответственный, себялюбивый, злобный хам! Не понимаю, зачем Уртбладу держать под оружием такого зверя. Будь моя воля, я бы велела прикончить его ещё тогда, когда мы разбирались с уцелевшими из той разбойничьей шайки, с которой он странствовал.

Махус метнул на Мину предостерегающий взгляд.

— Такие решения принимает лорд Уртблад, миледи, а не вы… и не я. Или вы сомневаетесь в его… прозорливости?

Мина пожала плечами.

— Ничуть! Но даже за лордом Уртбладом, как известно, водятся ошибки.

— Их весьма немного, иначе мы не стояли бы сейчас здесь, на северных окраинах Страны Цветущих Мхов, оставив за спиной наполовину укрощённые северные земли.

Микола прочистил горло:

— Я знаю, что Волкорам временами доставляет хлопот, но в подходящих условиях он всё же дельный воин. Он никогда не совершал ничего, что заслуживало бы изгнания из войска… или казни. Если вы просто позволите мне поговорить с ним, я уверен, всё можно уладить без крайних мер.

Махус вздохнул.

— Я ценю твою заботу о солдатах, Микола, но это войско, а не детская для диббунов. Время, что ты тратишь на увещевания смутьянов среди наших сил, можно было бы употребить на дела поважнее. Что им нужно, особенно верминам, так это суровая дисциплина и жёсткие взыскания, когда они выходят за рамки. Так всегда поступал лорд Уртблад, так поступаем и мы. А то, как ты с ними нянчишься… боюсь, это лишь размягчит их, а то и подтолкнёт к новым выходкам, если они решат, что им всё сойдёт с лап.

— А может, это внушит им новое уважение к их командирам, — возразил Микола. — Разве не за это ратует лорд Уртблад — обходиться со всеми зверями с достоинством, чтобы они научились уважать самих себя? Ты же знаешь, как нижние чины относятся к нам, лисам. Они считают нас надменными и заносчивыми: нам куют эти прекрасные мечи по особому заказу, мы приближены к Уртбладу, мы упражняемся, едим и спим отдельно от прочих. Разве не лучший способ развеять эту неприязнь — время от времени и вправду находить время, чтобы поговорить с этими зверями, узнать их поближе и попытаться решить их беды без резких слов, побоев или отправки чистить отхожие места?

Махус усмехнулся выбору слов Миколы, но тут же снова посерьёзнел.

— То, как они думают о нас сейчас, — это ровно то, как мы и хотим, чтобы они о нас думали… и потому-то мы и держимся особняком от всех прочих. Они — не невинные младенцы с деревянными мечами. Когда дисциплина необходима, её надлежит вершить с холодной расчётливостью, чтобы неуместное чувство товарищества не туманило нам рассудок. В этом отряде пятьсот восемьдесят два зверя — по крайней мере, когда я проверял в последний раз, — и да, я нахожу время знать подобные вещи. Как можно ожидать, что они поладят с лесными жителями, если они не могут ужиться даже друг с другом? У них было предостаточно времени, чтобы этому научиться, а офицеры на то и есть, чтобы улаживать свары, если сами они помириться не могут. Взглянем правде в глаза: если беда разрастается до того, что мне или кому-то из моих лисов приходится вмешаться, это уже беда, вышедшая за пределы простых слов!

Микола невольно переступил своей чуть более короткой левой задней лапой по траве, пока капитан держал речь, хотя лицо его сохраняло выражение сдержанное и подобающее солдату.

— Что ж… разве благополучие наших зверей тоже ничего не значит?

На этот раз вместо Махуса ответила леди Мина.

— Мы готовимся к пути в аббатство Рэдволл. Эти достойные звери никогда прежде не видели войска подобных размеров, и уж точно не видели вооружённых крыс или ласок, что шагают бок о бок с лесными жителями и ведут себя как порядочные создания. Крайне важно, чтобы наши солдаты вели себя образцово, если мы хотим сделать из обитателей аббатства союзников, а заставить хищников взять себя в лапы в столь короткий срок ласковыми словами и дружескими похлопываниями по плечу мы не сможем!

— Да, я знаю. Но я и вправду считаю, что мой подход лучше подойдёт именно для этого случая. Похоже, Волкораму в той стычке досталось сильнее всех; любое новое взыскание от начальства, скорее всего, только всё ухудшит.

Махус обдумал просьбу Миколы.

— Хорошо. Обычно я предоставил бы капитану Чермаку самому разбираться с дисциплиной в собственных рядах — если он вообще сочтёт, что дело требует его внимания. Но я согласен, что и впрямь ни к чему усугублять положение, раздавая наказания как раз тогда, когда мы вот-вот выступим на юг. Сначала перемолвись с Чермаком, чтобы он знал, что ты затеял, а там я позволю тебе попробовать уладить это так, как ты предпочитаешь.

Пока Микола благодарил лиса-капитана, леди-белка обратилась к нему вновь.

— Микола, позволь мне сказать, что я и вправду восхищаюсь тем, как ты стараешься найти общий язык с нижними чинами и заботишься об их бедах. Я знаю, что тебе и раньше удавалось справляться с подобными положениями на свой лад, и я нахожу это благородным...

Затем она встретилась взглядом с хромым лисом.

— Но в этом случае… Волкорам, быть может, уже недосягаем для подобной доброты. Насколько я понимаю, он едва откликается на выговоры, что раздают ему Махус и Чермак. Рано или поздно этот крыс того и гляди выкинет что-нибудь настолько безрассудное, что нам придётся убрать его из войска навсегда… так или иначе. Я не колеблясь возьмусь за дело сама, если окажусь рядом, когда настанет этот час, и знаю, что Махус тоже не станет колебаться. А ты?

— Нет, миледи, он и вправду больше почти не откликается на выговоры; тут мы с вами согласны. И в этом-то вся суть. Я не раз говорил с Волкорамом; я знаю его лучше, чем вы оба. В его натуре есть и добрые стороны — стороны, что обыкновенно таятся под гнётом сурового военного порядка. Едва ли под этой грубой оболочкой скрывается прям-таки золотое сердце, но я искренне верю, что в нём есть задатки, каких мы ещё не видели, — те самые задатки, что разглядел в нём лорд Уртблад, когда взял Волкорама к себе на службу. Если вы только дадите мне возможность сойтись с ним поближе, когда позволит время, обещаю: я сделаю всё, что смогу, чтобы превратить его в настоящего доброго зверя… или хотя бы в настоящего воина.

Белка вздохнула и опустила голову.

— Надеюсь, ты прав, Микола, искренне надеюсь. Потому что, если он снова выйдет за рамки, особенно в Рэдволле…

Микола подавил желание сглотнуть, осознав, к чему клонит предостережение леди Мины. В Рэдволле ничто не должно пойти не так — ровным счётом ничто. Ставки были попросту слишком высоки.

И именно эту ответственность Микола только что взвалил на себя.

* * *

— Хочешь моего совета, кореш? Не усложняй себе жисть больше, чем надо. Ты же знаешь, мы с Микки за тебя горой, мы можем всё это обсудить и уладить, не взъерошив никому шкуры. Только не устраивай сцен, потому как хуже этого сейчас ничего и не придумаешь!

Успокаивающая лапа Лиама крепко держала собрата-крыса за плечо, пока они стояли в строю. Хотя Волкорам и ощетинился оттого, что с ним говорят как с раскапризничавшимся малышом, да ещё в пределах слышимости товарищей, у него хватило ума не отвергать умиротворяющие увещевания друга. Если бы кто-нибудь, кроме Лиама или Миколы, сунул нос в эту передрягу и вздумал раздавать выговоры, он знал, что бед у него только прибавится. И потому потрёпанный грызун втянул глубокий, тяжёлый вдох и позволил оскорблениям и колкостям солдат, стоявших рядом, стекать с него, как ни тяжело это было. Может, он сумеет расквитаться с ними как-нибудь потом, поукромнее…

Вытолкнутый в передние ряды враждебно настроенными товарищами в надежде, что его отметины и синяки навлекут на него взыскание, Волкорам чувствовал, как шерсть его вздрагивает от возмущения всей этой несправедливостью и от боли, что до сих пор не унялась после ночного происшествия. Началось всё во время битвы с птицами Гирши; Волкорам и ещё несколько крыс из его взвода отбились от основных сил в ходе жаркой схватки. Не имея иного выбора, кроме как пробираться через лес в надежде вновь примкнуть к своему отделению, они заплутали в незнакомой чаще так основательно, что вскоре очутились в тылу вражеского строя. Что было не так уж и плохо, ибо вскоре они углядели самого Гиршу, выкрикивавшего приказы всякой вражьей птице в пределах слышимости его карканья. Амулеты, поблёскивавшие на гладких чёрных перьях шеи, и кольца, украшавшие его когти, не оставляли сомнений: это и вправду был тот самый ворон!

Волкорам увидел в этом свой звёздный час, возможность отличиться в бою. В его небольшом отряде не было никаких командиров, и потому он был волен поступать так, как сочтёт нужным. Он выхватил у другой крысы копьё и прошипел своим спутникам держать позицию, пока сам подкрадётся к птице-вожаку, вознамерившись в одиночку сразить вражеского военачальника. Однако прежде чем он успел подобраться на расстояние удара, невидимая ворона слетела с ближнего дерева, пронзительно прокричав хозяину предостережение. Волкорам неожиданно для себя оказался лицом к лицу сразу с двумя грозными крылатыми бойцами.

Шум борьбы донёсся до поджидавших крыс, но лишь Кефрин бросился ему на помощь, размахивая мечом и рубанув по вороне. Эта заминка позволила Волкораму собраться и вонзить копьё Гирше в бок, под крыло. Ворон попытался взлететь, но рана заставила его споткнуться и клюнуться носом в попытке подняться. Он должен был стать для Волкорама лёгкой добычей.

К несчастью, Кефрин не слишком-то ловко управлялся с оружием; в войске он служил больше крысом на побегушках — разносил вести, добывал провизию, ходил передовым разведчиком и подсоблял повару Гратчу со стряпнёй. Пользуясь неумелостью противника, ворона живо обезоружила Кефрина и повалила его наземь, терзая крыса клювом и когтями. Кефрин кричал Волкораму, чтобы тот помог, но жажда личной славы взяла верх, и, помедлив всего лишь миг, Волкорам повернулся, чтобы прикончить свою добычу.

Но этого мига промедления Гирше хватило сполна. Пока Волкорам глядел в сторону товарища, ворон ухитрился оторваться от земли и улететь через лес, едва-едва за пределы досягаемости копья. Позднее Волкорам узнал, что Гирша в конце концов рухнул прямо посреди бригады выдр и был сражён дротиками водяных зверей, хотя этот заслуженный конец пернатого тирана ни на йоту не приблизил Волкорама к вожделенной славе.

Кипя от ярости из-за упущенной возможности, он бросился обратно к бьющемуся крысу — лишь для того, чтобы обнаружить, что ворона выклевала Кефрину один глаз и разодрала ему горло. Волкорам сразил птицу прежде, чем та успела развернуться и встать к нему лицом, а затем опустился на колени подле Кефрина. Сражённый грызун содрогался и бился в судорогах, кровь хлестала у него изо рта и из горла, а потом он затих. Остальные крысы как раз в этот миг наконец набрались храбрости и подступили ближе — и увидели растерзанные морду и шею Кефрина, тогда как Волкорам стоял рядом с виду невредимый и без единого трофея в награду за свои доблестные старания. Обвиняющие взгляды, которыми они обменялись, были холодны, как снега Северных Земель.

Быть может, это было неизбежно. Кефрина любили. Волкорама — нет. Предыдущей ночью ватага крыс и ласок набросилась на Волкорама в отместку за то, что они считали его виной в гибели Кефрина. После короткой возни ласка заломила Волкораму лапы за спину, а в пасть ему запихнули тряпку, чтобы заглушить крики, после чего нападавшие принялись по очереди бить его кулаками и ногами в грудь, живот и пах. Расправа завершилась хлёсткой пощёчиной, от которой глазное яблоко крыса перевернулось в глазнице, а затем они отпустили его и оставили распластанным на земле.

На протяжении всех побоев Волкорам различал смутный силуэт лиса-мечника, привалившегося к дереву шагах в двадцати. Рыжешёрстый ублюдок спокойно наблюдал, как мучители осыпают Волкорама ударами, и лапой не двинул, чтобы прекратить издевательство. Когда крыс поднял взгляд от собственной рвоты, бесстрастная фигура уже исчезла.

Такая реакция лиса-мечника — или отсутствие таковой — его почти не удивила. Волкорам давно был у лисов на дурном счету, да и у нескольких других командиров тоже. Они, наверно, были только рады видеть, как ему время от времени задают хорошую трёпку. Особенно ненавидел его Чермак, видевший в Волкораме воплощение всех худших россказней об их племени (как будто тот сукин сын, набранный Уртбладом из шайки работорговцев, был хоть чем-то лучше!) И если с равными себе можно было расквитаться разными способами, будь ты осторожен и изобретателен, то попытка свести счёты с командиром силой грозила заработать тебе за труды столь же жестокие побои, а пойдёшь против лиса-мечника — и глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в неглубокой могиле. Порой Волкорам предавался подробным мечтам о том, как Чермак и большинство лисов примут лютую и мучительную смерть в какой-нибудь грядущей битве — желательно так, чтобы Волкорам оказался достаточно близко и мог показательно пренебречь их мольбами о спасении.

Волкораму нравились такие мечты!

Но не всякий начальник был его личным врагом. Одним из немногих в войске Уртблада, кто взирал на Волкорама с чем-то меньшим, нежели полная злоба, был Микола — вероятно, единственный лис-мечник, что не держался спесивым остолопом. А ещё был Лиам, молодой сержант из взвода самого Волкорама, снискавший огромное уважение и у вышестоящих, и у нижних чинов благодаря своей храбрости, открытости, а также заботе и преданности, что он выказывал каждой крысе под своим началом. И Микола, и Лиам вступались за него в некоторых прошлых передрягах. Порой Волкорам задумывался, не их ли стараниями он до сих пор жив.

Лиам был прав; лучше всего просто пережить этот день, а когда попозже вечером выдастся минутка для себя, можно будет поговорить с Миколой. Отзывчивый лис наверняка поймёт, что Волкорам не виноват в гибели Кефрина и что нападение на него было совершенно несправедливым. Хорошо бы ещё и уговорить Миколу заняться его ранами; он не удивился бы, если бы ноющая боль в груди означала пару треснувших рёбер, и очень надеялся, что перемежающиеся уколы боли между ног — всего лишь следствие неудачно расположенного ушиба…

Пара лисов-мечников прошагала мимо, завершая последний осмотр громадного разноплемённого строя, ожидавшего сигнала выступать к Рэдволлу. Волкорам ждал этого визита со смесью предвкушения и тревоги. С одной стороны, аббатство славилось своим гостеприимством, радушной атмосферой и щедрыми трапезами, которыми его обитатели наслаждались изо дня в день; Волкорам давно верил, что враждебность собратьев-солдат притупится, если каждую ночь его будут ждать сытная горячая еда и тёплая, мягкая постель вместо пресных сухарей и голой земли — обычной доли всякого, кто ходит в походы. С другой стороны, он никогда не ладил с лесными жителями, и начальство об этом знало. Не раз его спина отведала розги за непочтительность к какому-нибудь глупому мышу или ежу из селян Севера. Было своего рода чудом, что он не влип во что похуже; он до сих пор содрогался, вспоминая участь, едва не постигшую того горностая, ныне навечно прикованного к бойцу мышиного взвода, — и хотя провинности Волкорама были далеко не так тяжки, ему всё же придётся ступать осторожно во время пребывания в Рэдволле, чтобы никто из обитателей аббатства не помчался к Махусу с жалобами на буркнутое под нос ворчание или мрачный взгляд крысиного чужака.

И вот осмотр был завершён, и командиры заняли свои места. Вдалеке послышался Махус, отдававший приказ выступать. Приказ передавался по шеренгам, тянувшимся на сотни зверей, покуда капитан Чермак не выкрикнул своим крысам начинать марш. Всё ещё морщась от боли, Волкорам зашагал в ногу позади бригады землероек. Стараясь изо всех сил не замечать ощутимой враждебности своих ближайших «товарищей» — и до чего же обманчиво звучало это слово применительно к собратьям по оружию, что могли так жестоко обойтись с одним из своих, — Волкорам надеялся, что войско не грянет одну из своих нелепых походных песен. Даже если бы лишённого музыкального слуха крыса и не наделили певческим голосом, способным довести престарелую крольчиху-мать до смертоубийства, его истерзанной груди такое напряжение было бы вовсе ни к чему. Ну да ладно — всегда можно просто шевелить губами и делать вид. Он и так частенько поступал именно так.

Вот так войско Уртблада и выступило в поход, чтобы вновь соединиться со своим прежним повелителем у аббатства Рэдволл. И большинство идущих, включая Волкорама и Миколу, крепко чуяли, что этот визит станет началом чего-то нового и значимого — для земель Страны Цветущих Мхов, а может статься, и для них самих…