Волкорам (джен)

— Эй, вы, бездельники, готовьтесь к походу!

Лис-мечник Микола расхаживал вдоль шеренг солдат. Каждый зверь, мимо которого он проходил, вытягивался по стойке смирно.

Расположившись лагерем на северных окраинах Страны Цветущих Мхов, войско лорда-барсука Уртблада укрывалось под густой листвой гордых великанов природы — бука, вяза, каштана и дуба. Долгий отдых в прохладной тени был заслуженной наградой за их последнюю победу: разгром стаи злодеев-воронов, возомнивших себя завоевателями. Заблуждениям пернатых недругов был положен быстрый и беспощадный конец: закалённые воины под знаменем Багрового Барсука обрушились на них, убив главного ворона Гиршу и рассеяв уцелевших. Эти крылатые беженцы скоро разнесут весть о новых защитниках здешних земель до всех прочих смутьянов, осмелившихся осквернить страну своим присутствием.

Эта битва, сколь бы яростной она ни была, на деле далеко не была главной целью войска. Уртблад уже давно замышлял наведаться в Страну Цветущих Мхов. Двадцать сезонов он бился, чтобы усмирить и укротить Северные Земли, движимый грозным пророчеством о грядущей катастрофе, но вести о его деяниях ещё не достигли более южных краёв. Твёрдо вознамерившись исправить это, он отдал приказ значительному отряду своих войск, числом более полутысячи, выступить в поход на юг. Самого барсука сейчас среди них не было, ибо несколькими днями ранее он покинул своё войско, чтобы в одиночку отправиться к самому знаменитому месту страны — аббатству Рэдволл. Его армия вскоре последует за ним к этому легендарному приюту, и Уртблад ожидал от своих солдат образцового поведения; он стремился произвести на рэдволльцев благоприятное впечатление, а поскольку больше половины сил в отряде составляли хищники, тем важнее было, чтобы они вели себя пристойно и учтиво. Всякий зверь, который дал бы обитателям аббатства повод пожалеть о приходе Уртблада в их дом, испытал бы на себе всю тяжесть его гнева, а последствия этого они видели достаточно раз...

Впрочем, подобные угрозы не касались Миколы или кого-либо из его лисиных собратьев. Напротив, именно они и сеяли этот страх, будучи живым воплощением воли лорда Уртблада. Их чёрный форменный мундир ясно свидетельствовал: именно они и есть блюстители порядка. Помимо их поразительного мастерства как воинов и лекарей, их главной обязанностью было поддерживать дисциплину в нижних чинах, особенно среди хищников. Многие из этих крыс, ласок, горностаев и хорьков были набраны Уртбладом из разбитых разбойничьих шаек и грабительских орд. Несмотря на все попытки исправить их и вылепить из них настоящих солдат, старые повадки умирали с трудом, и им нередко нужна была твёрдая направляющая лапа, чтобы они не скатились обратно к своему прежнему злодейскому нраву. Лисы-мечники в прошлом предотвратили не одну беду, когда буяны в войске барсука пытались показать себя.

Однако у Миколы имелась некоторая загвоздка. С самого рождения его левая нога была чуть короче правой, отчего он ходил с лёгкой хромотой — не настолько сильной, чтобы мешать боевым навыкам, ведь иначе его никогда бы не приняли в бригаду лисов-мечников, — но достаточной, чтобы производить, к несчастью, смешное впечатление на тех, кого он должен был усмирять и подчинять.

В этот день шли приготовления к последнему отрезку похода северян в Страну Цветущих Мхов и далее к Рэдволлу, где Уртблад как раз в эти самые часы делился вестью о своём пророчестве с предводителями аббатства.

Проходя вдоль передней шеренги крысиного взвода капитана Чермака, Микола не мог не заметить разбитую морду и заплывший глаз на одной слишком уж знакомой физиономии. Волкорам выглядел ещё более угрюмым и мрачным, чем обычно, стоя рядом со своими товарищами, которые нынче утром источали дух едва сдерживаемого терпения. Похоже, у этого падкого на неприятности грызуна вышла очередная драка.

Микола помедлил и бросил короткий взгляд на Волкорама, который, казалось, не мог решить, стоит ли ему выказать стыд, но в итоге остановился на выражении усталого вызова. Лис вздохнул про себя; этот крыс был слишком хорошо известен как один из тех «буйных» в войске Уртблада, за которыми нужен особый пригляд. И обычно именно Миколе выпадало присматривать за Волкорамом.

Он отвернулся от строптивого крыса и подошёл к своему командиру — Махусу, предводителю бригады лисов-мечников. Рядом со старшим лисом стояла леди Мина, единственная представительница белок племени Гоо, сопровождавших войско на юг в походе к Стране Цветущих Мхов.

Махус принял приветствие своего подчинённого.

— Как обстоят дела с войском, Микола?

— По большей части хорошо. Отдохнули и готовы к пути на Рэдволл. Большинство в приподнятом духе.

— Большинство?

Микола неловко помедлил, прежде чем продолжить. От Махуса мало что ускользало.

— Похоже, снова небольшие неурядицы с крысами. Ничего серьёзного, обычные ссадины да синяки. Если хотите, я могу поговорить с замешанными зверями… уладить всё, проследить, чтобы не повторилось…

— Это Волкорам, верно? — заключил Махус.

Микола выдержал взгляд командира, не дрогнув.

— Боюсь, что так. Вы же знаете, каков он: вспыльчив, ему трудно ладить с другими зверями, и у него нелады с теми, кто над ним поставлен…

— Пусть лучше у него не будет неладов вот с этим, — Махус провёл лапой по рукояти меча. — А свары среди рядовых внутри их собственных взводов — дело их собственных офицеров. Пусть с этим разбирается Чермак.

— Судя по тому, что я слышала об этом Волкораме, — вмешалась леди Мина, — он безответственный, себялюбивый, злобный хам! Не понимаю, зачем Уртбладу держать под оружием такого зверя. Будь моя воля, я бы велела прикончить его ещё тогда, когда мы разбирались с уцелевшими из той разбойничьей шайки, с которой он странствовал.

Махус метнул на Мину предостерегающий взгляд.

— Такие решения принимает лорд Уртблад, миледи, а не вы… и не я. Или вы сомневаетесь в его… прозорливости?

Мина пожала плечами.

— Ничуть! Но даже за лордом Уртбладом, как известно, водятся ошибки.

— Их весьма немного, иначе мы не стояли бы сейчас здесь, на северных окраинах Страны Цветущих Мхов, оставив за спиной наполовину укрощённые северные земли.

Микола прочистил горло:

— Я знаю, что Волкорам временами доставляет хлопот, но в подходящих условиях он всё же дельный воин. Он никогда не совершал ничего, что заслуживало бы изгнания из войска… или казни. Если вы просто позволите мне поговорить с ним, я уверен, всё можно уладить без крайних мер.

Махус вздохнул.

— Я ценю твою заботу о солдатах, Микола, но это войско, а не детская для диббунов. Время, что ты тратишь на увещевания смутьянов среди наших сил, можно было бы употребить на дела поважнее. Что им нужно, особенно верминам, так это суровая дисциплина и жёсткие взыскания, когда они выходят за рамки. Так всегда поступал лорд Уртблад, так поступаем и мы. А то, как ты с ними нянчишься… боюсь, это лишь размягчит их, а то и подтолкнёт к новым выходкам, если они решат, что им всё сойдёт с лап.

— А может, это внушит им новое уважение к их командирам, — возразил Микола. — Разве не за это ратует лорд Уртблад — обходиться со всеми зверями с достоинством, чтобы они научились уважать самих себя? Ты же знаешь, как нижние чины относятся к нам, лисам. Они считают нас надменными и заносчивыми: нам куют эти прекрасные мечи по особому заказу, мы приближены к Уртбладу, мы упражняемся, едим и спим отдельно от прочих. Разве не лучший способ развеять эту неприязнь — время от времени и вправду находить время, чтобы поговорить с этими зверями, узнать их поближе и попытаться решить их беды без резких слов, побоев или отправки чистить отхожие места?

Махус усмехнулся выбору слов Миколы, но тут же снова посерьёзнел.

— То, как они думают о нас сейчас, — это ровно то, как мы и хотим, чтобы они о нас думали… и потому-то мы и держимся особняком от всех прочих. Они — не невинные младенцы с деревянными мечами. Когда дисциплина необходима, её надлежит вершить с холодной расчётливостью, чтобы неуместное чувство товарищества не туманило нам рассудок. В этом отряде пятьсот восемьдесят два зверя — по крайней мере, когда я проверял в последний раз, — и да, я нахожу время знать подобные вещи. Как можно ожидать, что они поладят с лесными жителями, если они не могут ужиться даже друг с другом? У них было предостаточно времени, чтобы этому научиться, а офицеры на то и есть, чтобы улаживать свары, если сами они помириться не могут. Взглянем правде в глаза: если беда разрастается до того, что мне или кому-то из моих лисов приходится вмешаться, это уже беда, вышедшая за пределы простых слов!

Микола невольно переступил своей чуть более короткой левой задней лапой по траве, пока капитан держал речь, хотя лицо его сохраняло выражение сдержанное и подобающее солдату.

— Что ж… разве благополучие наших зверей тоже ничего не значит?

На этот раз вместо Махуса ответила леди Мина.

— Мы готовимся к пути в аббатство Рэдволл. Эти достойные звери никогда прежде не видели войска подобных размеров, и уж точно не видели вооружённых крыс или ласок, что шагают бок о бок с лесными жителями и ведут себя как порядочные создания. Крайне важно, чтобы наши солдаты вели себя образцово, если мы хотим сделать из обитателей аббатства союзников, а заставить хищников взять себя в лапы в столь короткий срок ласковыми словами и дружескими похлопываниями по плечу мы не сможем!

— Да, я знаю. Но я и вправду считаю, что мой подход лучше подойдёт именно для этого случая. Похоже, Волкораму в той стычке досталось сильнее всех; любое новое взыскание от начальства, скорее всего, только всё ухудшит.

Махус обдумал просьбу Миколы.

— Хорошо. Обычно я предоставил бы капитану Чермаку самому разбираться с дисциплиной в собственных рядах — если он вообще сочтёт, что дело требует его внимания. Но я согласен, что и впрямь ни к чему усугублять положение, раздавая наказания как раз тогда, когда мы вот-вот выступим на юг. Сначала перемолвись с Чермаком, чтобы он знал, что ты затеял, а там я позволю тебе попробовать уладить это так, как ты предпочитаешь.

Пока Микола благодарил лиса-капитана, леди-белка обратилась к нему вновь.

— Микола, позволь мне сказать, что я и вправду восхищаюсь тем, как ты стараешься найти общий язык с нижними чинами и заботишься об их бедах. Я знаю, что тебе и раньше удавалось справляться с подобными положениями на свой лад, и я нахожу это благородным...

Затем она встретилась взглядом с хромым лисом.

— Но в этом случае… Волкорам, быть может, уже недосягаем для подобной доброты. Насколько я понимаю, он едва откликается на выговоры, что раздают ему Махус и Чермак. Рано или поздно этот крыс того и гляди выкинет что-нибудь настолько безрассудное, что нам придётся убрать его из войска навсегда… так или иначе. Я не колеблясь возьмусь за дело сама, если окажусь рядом, когда настанет этот час, и знаю, что Махус тоже не станет колебаться. А ты?

— Нет, миледи, он и вправду больше почти не откликается на выговоры; тут мы с вами согласны. И в этом-то вся суть. Я не раз говорил с Волкорамом; я знаю его лучше, чем вы оба. В его натуре есть и добрые стороны — стороны, что обыкновенно таятся под гнётом сурового военного порядка. Едва ли под этой грубой оболочкой скрывается прям-таки золотое сердце, но я искренне верю, что в нём есть задатки, каких мы ещё не видели, — те самые задатки, что разглядел в нём лорд Уртблад, когда взял Волкорама к себе на службу. Если вы только дадите мне возможность сойтись с ним поближе, когда позволит время, обещаю: я сделаю всё, что смогу, чтобы превратить его в настоящего доброго зверя… или хотя бы в настоящего воина.

Белка вздохнула и опустила голову.

— Надеюсь, ты прав, Микола, искренне надеюсь. Потому что, если он снова выйдет за рамки, особенно в Рэдволле…

Микола подавил желание сглотнуть, осознав, к чему клонит предостережение леди Мины. В Рэдволле ничто не должно пойти не так — ровным счётом ничто. Ставки были попросту слишком высоки.

И именно эту ответственность Микола только что взвалил на себя.

* * *

— Хочешь моего совета, кореш? Не усложняй себе жисть больше, чем надо. Ты же знаешь, мы с Микки за тебя горой, мы можем всё это обсудить и уладить, не взъерошив никому шкуры. Только не устраивай сцен, потому как хуже этого сейчас ничего и не придумаешь!

Успокаивающая лапа Лиама крепко держала собрата-крыса за плечо, пока они стояли в строю. Хотя Волкорам и ощетинился оттого, что с ним говорят как с раскапризничавшимся малышом, да ещё в пределах слышимости товарищей, у него хватило ума не отвергать умиротворяющие увещевания друга. Если бы кто-нибудь, кроме Лиама или Миколы, сунул нос в эту передрягу и вздумал раздавать выговоры, он знал, что бед у него только прибавится. И потому потрёпанный грызун втянул глубокий, тяжёлый вдох и позволил оскорблениям и колкостям солдат, стоявших рядом, стекать с него, как ни тяжело это было. Может, он сумеет расквитаться с ними как-нибудь потом, поукромнее…

Вытолкнутый в передние ряды враждебно настроенными товарищами в надежде, что его отметины и синяки навлекут на него взыскание, Волкорам чувствовал, как шерсть его вздрагивает от возмущения всей этой несправедливостью и от боли, что до сих пор не унялась после ночного происшествия. Началось всё во время битвы с птицами Гирши; Волкорам и ещё несколько крыс из его взвода отбились от основных сил в ходе жаркой схватки. Не имея иного выбора, кроме как пробираться через лес в надежде вновь примкнуть к своему отделению, они заплутали в незнакомой чаще так основательно, что вскоре очутились в тылу вражеского строя. Что было не так уж и плохо, ибо вскоре они углядели самого Гиршу, выкрикивавшего приказы всякой вражьей птице в пределах слышимости его карканья. Амулеты, поблёскивавшие на гладких чёрных перьях шеи, и кольца, украшавшие его когти, не оставляли сомнений: это и вправду был тот самый ворон!

Волкорам увидел в этом свой звёздный час, возможность отличиться в бою. В его небольшом отряде не было никаких командиров, и потому он был волен поступать так, как сочтёт нужным. Он выхватил у другой крысы копьё и прошипел своим спутникам держать позицию, пока сам подкрадётся к птице-вожаку, вознамерившись в одиночку сразить вражеского военачальника. Однако прежде чем он успел подобраться на расстояние удара, невидимая ворона слетела с ближнего дерева, пронзительно прокричав хозяину предостережение. Волкорам неожиданно для себя оказался лицом к лицу сразу с двумя грозными крылатыми бойцами.

Шум борьбы донёсся до поджидавших крыс, но лишь Кефрин бросился ему на помощь, размахивая мечом и рубанув по вороне. Эта заминка позволила Волкораму собраться и вонзить копьё Гирше в бок, под крыло. Ворон попытался взлететь, но рана заставила его споткнуться и клюнуться носом в попытке подняться. Он должен был стать для Волкорама лёгкой добычей.

К несчастью, Кефрин не слишком-то ловко управлялся с оружием; в войске он служил больше крысом на побегушках — разносил вести, добывал провизию, ходил передовым разведчиком и подсоблял повару Гратчу со стряпнёй. Пользуясь неумелостью противника, ворона живо обезоружила Кефрина и повалила его наземь, терзая крыса клювом и когтями. Кефрин кричал Волкораму, чтобы тот помог, но жажда личной славы взяла верх, и, помедлив всего лишь миг, Волкорам повернулся, чтобы прикончить свою добычу.

Но этого мига промедления Гирше хватило сполна. Пока Волкорам глядел в сторону товарища, ворон ухитрился оторваться от земли и улететь через лес, едва-едва за пределы досягаемости копья. Позднее Волкорам узнал, что Гирша в конце концов рухнул прямо посреди бригады выдр и был сражён дротиками водяных зверей, хотя этот заслуженный конец пернатого тирана ни на йоту не приблизил Волкорама к вожделенной славе.

Кипя от ярости из-за упущенной возможности, он бросился обратно к бьющемуся крысу — лишь для того, чтобы обнаружить, что ворона выклевала Кефрину один глаз и разодрала ему горло. Волкорам сразил птицу прежде, чем та успела развернуться и встать к нему лицом, а затем опустился на колени подле Кефрина. Сражённый грызун содрогался и бился в судорогах, кровь хлестала у него изо рта и из горла, а потом он затих. Остальные крысы как раз в этот миг наконец набрались храбрости и подступили ближе — и увидели растерзанные морду и шею Кефрина, тогда как Волкорам стоял рядом с виду невредимый и без единого трофея в награду за свои доблестные старания. Обвиняющие взгляды, которыми они обменялись, были холодны, как снега Северных Земель.

Быть может, это было неизбежно. Кефрина любили. Волкорама — нет. Предыдущей ночью ватага крыс и ласок набросилась на Волкорама в отместку за то, что они считали его виной в гибели Кефрина. После короткой возни ласка заломила Волкораму лапы за спину, а в пасть ему запихнули тряпку, чтобы заглушить крики, после чего нападавшие принялись по очереди бить его кулаками и ногами в грудь, живот и пах. Расправа завершилась хлёсткой пощёчиной, от которой глазное яблоко крыса перевернулось в глазнице, а затем они отпустили его и оставили распластанным на земле.

На протяжении всех побоев Волкорам различал смутный силуэт лиса-мечника, привалившегося к дереву шагах в двадцати. Рыжешёрстый ублюдок спокойно наблюдал, как мучители осыпают Волкорама ударами, и лапой не двинул, чтобы прекратить издевательство. Когда крыс поднял взгляд от собственной рвоты, бесстрастная фигура уже исчезла.

Такая реакция лиса-мечника — или отсутствие таковой — его почти не удивила. Волкорам давно был у лисов на дурном счету, да и у нескольких других командиров тоже. Они, наверно, были только рады видеть, как ему время от времени задают хорошую трёпку. Особенно ненавидел его Чермак, видевший в Волкораме воплощение всех худших россказней об их племени (как будто тот сукин сын, набранный Уртбладом из шайки работорговцев, был хоть чем-то лучше!) И если с равными себе можно было расквитаться разными способами, будь ты осторожен и изобретателен, то попытка свести счёты с командиром силой грозила заработать тебе за труды столь же жестокие побои, а пойдёшь против лиса-мечника — и глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в неглубокой могиле. Порой Волкорам предавался подробным мечтам о том, как Чермак и большинство лисов примут лютую и мучительную смерть в какой-нибудь грядущей битве — желательно так, чтобы Волкорам оказался достаточно близко и мог показательно пренебречь их мольбами о спасении.

Волкораму нравились такие мечты!

Но не всякий начальник был его личным врагом. Одним из немногих в войске Уртблада, кто взирал на Волкорама с чем-то меньшим, нежели полная злоба, был Микола — вероятно, единственный лис-мечник, что не держался спесивым остолопом. А ещё был Лиам, молодой сержант из взвода самого Волкорама, снискавший огромное уважение и у вышестоящих, и у нижних чинов благодаря своей храбрости, открытости, а также заботе и преданности, что он выказывал каждой крысе под своим началом. И Микола, и Лиам вступались за него в некоторых прошлых передрягах. Порой Волкорам задумывался, не их ли стараниями он до сих пор жив.

Лиам был прав; лучше всего просто пережить этот день, а когда попозже вечером выдастся минутка для себя, можно будет поговорить с Миколой. Отзывчивый лис наверняка поймёт, что Волкорам не виноват в гибели Кефрина и что нападение на него было совершенно несправедливым. Хорошо бы ещё и уговорить Миколу заняться его ранами; он не удивился бы, если бы ноющая боль в груди означала пару треснувших рёбер, и очень надеялся, что перемежающиеся уколы боли между ног — всего лишь следствие неудачно расположенного ушиба…

Пара лисов-мечников прошагала мимо, завершая последний осмотр громадного разноплемённого строя, ожидавшего сигнала выступать к Рэдволлу. Волкорам ждал этого визита со смесью предвкушения и тревоги. С одной стороны, аббатство славилось своим гостеприимством, радушной атмосферой и щедрыми трапезами, которыми его обитатели наслаждались изо дня в день; Волкорам давно верил, что враждебность собратьев-солдат притупится, если каждую ночь его будут ждать сытная горячая еда и тёплая, мягкая постель вместо пресных сухарей и голой земли — обычной доли всякого, кто ходит в походы. С другой стороны, он никогда не ладил с лесными жителями, и начальство об этом знало. Не раз его спина отведала розги за непочтительность к какому-нибудь глупому мышу или ежу из селян Севера. Было своего рода чудом, что он не влип во что похуже; он до сих пор содрогался, вспоминая участь, едва не постигшую того горностая, ныне навечно прикованного к бойцу мышиного взвода, — и хотя провинности Волкорама были далеко не так тяжки, ему всё же придётся ступать осторожно во время пребывания в Рэдволле, чтобы никто из обитателей аббатства не помчался к Махусу с жалобами на буркнутое под нос ворчание или мрачный взгляд крысиного чужака.

И вот осмотр был завершён, и командиры заняли свои места. Вдалеке послышался Махус, отдававший приказ выступать. Приказ передавался по шеренгам, тянувшимся на сотни зверей, покуда капитан Чермак не выкрикнул своим крысам начинать марш. Всё ещё морщась от боли, Волкорам зашагал в ногу позади бригады землероек. Стараясь изо всех сил не замечать ощутимой враждебности своих ближайших «товарищей» — и до чего же обманчиво звучало это слово применительно к собратьям по оружию, что могли так жестоко обойтись с одним из своих, — Волкорам надеялся, что войско не грянет одну из своих нелепых походных песен. Даже если бы лишённого музыкального слуха крыса и не наделили певческим голосом, способным довести престарелую крольчиху-мать до смертоубийства, его истерзанной груди такое напряжение было бы вовсе ни к чему. Ну да ладно — всегда можно просто шевелить губами и делать вид. Он и так частенько поступал именно так.

Вот так войско Уртблада и выступило в поход, чтобы вновь соединиться со своим прежним повелителем у аббатства Рэдволл. И большинство идущих, включая Волкорама и Миколу, крепко чуяли, что этот визит станет началом чего-то нового и значимого — для земель Страны Цветущих Мхов, а может статься, и для них самих…

Войско пробиралось к аббатству Рэдволл уже около половины ходового дня, когда разразилась буря.

Желая как можно скорее воссоединиться с лордом Уртбладом, они шли ускоренным шагом без привалов, принимая пищу на ходу; посулы долгого отдыха, доброй еды и свежей питьевой воды, как надеялись, приглушат любой ропот усталых солдат. На ранних порах похода Клистра, сокол-вестник Уртблада, слетел к голове колонны, чтобы принять от Махуса и леди Мины донесение о битве со стаей Гирши. Крылатый воитель быстро вернулся в небеса, чтобы передать вести барсуку в Рэдволле.

Прежде чем день подошёл к концу, бойцам, шагавшим под знаменем Багрового Барсука, доведётся позавидовать способности сокола покрывать за часы такие расстояния, на какие наземному зверю потребовались бы дни. Ближе к вечеру, когда солнце склонилось к западным горам, над всем восточным окоёмом возникло плотное, зловещее покрывало тёмных туч. Оно быстро расползлось, застлав небо над головой, и вскоре громыхающие, набухшие грозовые тучи погрузили земли в глубокий летний сумрак, и северяне ощутили, как по их шерсти застучали капли дождя.

Звери-солдаты привыкли шагать под дождём, ведь походы Уртблада нередко требовали от них идти в любую погоду. Но первые тяжёлые удары капель по листве и земле быстро обернулись сплошным ливнем, хлеставшим их со всех сторон свирепым потоком. Плотные чёрные тучи превратили летний день в темень, почти столь же непроглядную, как глухая ночь, прорезаемую частыми вспышками и разрядами молний. Раскаты грома, будто сам мир грозил разлететься на части, скорее ощущались, чем слышались, едва не теряясь среди барабанящего ливня. В довершение всего буря остудила тёплый летний день до осеннего холода. Северяне были снаряжены для мягких, солнечных дней Страны Цветущих Мхов и не захватили с собой ни тёплой одежды, ни дождевого снаряжения, а потому быстро промокли до самой шкуры.

Когда буря достигла своего разгара, Махус выкрикнул команду остановиться и созвал спешное собрание капитанов, чтобы обсудить, как быть дальше. Сэйбрук, чьим выдрам не было ни малейшего дела до мокрой шерсти, предложил удвоить шаг, чтобы как можно быстрее достичь защиты Рэдволла, но лис-мечник понимал, что в тёмном, грохочущем хаосе колонну попросту не удержать вместе, а дороги вскоре раскиснут и станут непролазными для и без того измотанных солдат. Ночь стремительно приближалась, так что не оставалось ничего иного, кроме как расположиться там, где стояли, и уповать, что к утру буря пройдёт. А если нет — то по крайней мере днём им будет лучше видно. Не то чтобы они рассчитывали на настоящий отдых; холодной сырости и раскатов грома хватило бы, чтобы нарушить сон даже самых крепко спящих среди них.

Когда решение было принято, капитаны зажгли крытые фонари, которыми снабдил их корпус Кротоначальника, и принялись раскачивать их над головами, ведя свои взводы глубже в чащу, где лесной полог мог укрыть их от худшего из ливня. Воины сбивались в кучу под соснами, дубами и вязами, доставали свои пайки для скорой трапезы и пытались приготовиться к долгой и скверной ночи.

Хотя Миколе было не уютнее, чем всем прочим, ненастье он всё же приветствовал — по крайней мере, в одном отношении. Днём он перемолвился с Чермаком, и крыс-капитан всё же дал Миколе позволение сделать для Волкорама что тот сможет. Одолжив у кротов ещё один фонарь, лис отправился разыскивать крысиные бригады сквозь косой дождь. Ему посчастливилось почти сразу же наткнуться на Лиама; крыс-сержант, не страшась дождя, расхаживал между сидящими группами, пытаясь подбодрить их. Лиам знал, где Волкорам, и тотчас отправился привести его с уединённого места на краю лагеря. Вернувшись с угрюмым, побитым крысом, Лиам был рад передать Волкорама на временное попечение Миколы. Лис отыскал низко нависшую ель, немного укрытую от прочих, и велел своему понурому спутнику последовать за ним туда.

Микола поставил фонарь на землю под ветвями, пока Волкорам с явственным стоном привалился к стволу. Лис раскрыл свой небольшой заплечный мешок и вытащил флягу, протянув её товарищу. Крыс принял её и сделал глоток, а затем закашлялся от неожиданного мягкого жжения, когда напиток скользнул по горлу.

— Кхе! Что это у тебя во фляге? — спросил он, обратив на лиса удивлённый взгляд и утирая с подбородка капли.

— Бренди, — ответил Микола. — Мы, лисы, порой носим его с собой. Привилегия чина, видишь ли! — На его ухмылку Волкорам ответил недоумённым (и весьма завистливым) взглядом. — Но если серьёзно, он нужен нам для лекарского дела — чтобы обеззараживать раны, притуплять боль пациентам в спешном случае, ну и всё в таком роде. Пожалуй, мне стоит взглянуть на кое-какие из твоих синяков, так что тебе, может, захочется отхлебнуть ещё немного.

Волкорам повиновался, опрокинув в себя ещё пару глотков крепкого напитка; не так уж часто выпадала такая возможность в дисциплинированном войске Уртблада. Лис начал осмотр с того, что склонил голову крыса к свету фонаря, чтобы хорошенько разглядеть заплывший правый глаз.

— Что ж, выглядит не так уж скверно. Опухоль спала с самого утра. Может, боль бы поутихла, приложи ты к нему мокрую тряпицу, — да теперь уж всё равно. Скоро само сойдёт совсем.

Микола перешёл к побитой и покрытой синяками груди крыса. Волкорам снял жилет, чтобы лис мог осмотреть его рёбра на предмет возможных переломов. Микола ощупал серую шерсть на груди, вызывая то вздох, то стон всякий раз, как натыкался на болезненное место. Глаза его обеспокоенно сузились.

— Вот это уже посерьёзнее. У тебя и правда есть переломы рёбер. Придётся перебинтовать тебе грудь, чтобы не стало хуже. Лучше всего тебе бы отлежаться несколько дней, но, к несчастью, это никак не выйдет, пока мы не доберёмся до Рэдволла.

Он снова полез в мешок и вытащил моток бинтов и ещё одну флягу с мутной жидкостью.

— Вот это, — сказал он, приподняв небольшую флягу, — особый отвар из растёртой в порошок коры ивы. Он снимает боль. И в твоём случае это не просто для облегчения; при сломанных рёбрах кашлять больно, и потому кашель обычно стараются сдерживать. Но кашель помогает уберечься от воспаления лёгких, а его-то в такую погоду тебе подхватить меньше всего хочется. Так что в ближайшие несколько дней не забывай почаще откашливаться. Будет больно, не стану лгать, но так тебе же будет лучше, а это снадобье должно тебе это облегчить.

Волкорам кивнул и сделал изрядный глоток снадобья, скривившись от горького вкуса, пока Микола разматывал бинты и усаживался позади своего пациента, чтобы обмотать тканью крысиный торс. Волкорам морщился и вздрагивал всякий раз, как на его синяки и переломы приходилось слишком сильное давление, но в остальном заставлял себя не шевелиться.

— Обмотать грудь целиком кругом я не могу — так тебе будет слишком тяжело дышать. Придётся вместо этого перекинуть через плечи. Если тебя тревожит, как ты будешь выглядеть перед товарищами, думаю, я сумею одолжить лишнюю рубаху, что налезет поверх жилета. Так всё будет спрятано.

— Кхм… спасибо. Ценю, — пробормотал крыс.

Микола принялся бинтовать Волкорама в тёплом свете одолженного фонаря. Земля здесь, под елью, была мягкой от старой опавшей хвои и лишь чуть влажной; даже плотно сомкнутых хвойных ветвей не хватало, чтобы полностью укрыть их природное убежище от этого неослабного ливня. За пределами этого спасительного шатра буря по-прежнему хлестала земли своей яростью, а стучащий дождь и рокочущий гром служили фоновой симфонией одному из излюбленных творений природы. В этом было что-то странно умиротворяющее.

— Кровь и шерсть, ну и отделали же тебя, Волкорам! Знаешь, кто это сделал?

Крыс, до сих пор хранивший молчание, гневно скривился.

— Ага, знаю, чего уж там. Только имён называть не стану, коль не возражаешь.

— Из-за чего началась драка?

— Драка? — сплюнул Волкорам. — Никакая это была не драка, а расправа, чистая и простая! Набросились на меня прошлой ночью, ни словечка в объяснение. Едва успел разок-другой отмахнуться, покуда меня не скрутили.

Микола вздохнул. Рассказ крыса звучал правдоподобно; порой и вправду случалось, что одиноких солдат травили, если те чем-то делались неугодны собратьям по оружию. С другой стороны, Волкорам и прежде объявлял себя жертвой беспричинного насилия, тогда как на деле сам отчасти — а то и целиком — заваривал всю кашу. Да и добудь Микола даже имена тех, кто напал на Волкорама, не было никакой поруки, что и они окажутся правдивы.

— Таким зверям не место в этом войске! Только и знают, что беды чинить! Ты один принимаешь меня всерьёз, Микки; прочие командиры лишь ухмыльнутся да засмеются, узнай они, что со мной стряслось. А то и хуже — свалят всё наказание на меня, а виновных отпустят подобру-поздорову!

Микола усмехнулся про себя — и оттого, что подчинённый только что назвал его «Микки» (ни один другой лис-мечник не потерпел бы такой фамильярности), и над лицемерием крыса, ведь Волкорам получил, пожалуй, больше выговоров, чем любой другой зверь в войске. Но усмешка эта была с оттенком грусти; если Микола хотел помочь Волкораму исправиться, ему надлежало действовать теперь осторожно, чтобы не оттолкнуть крыса, но всё же подвести Волкорама к признанию, что и на нём, возможно, лежит доля вины за случившееся.

— Ты прав: подобной расправе не место ни в одном войске, какими бы ни были обстоятельства. Но мне, может статься, будет полезно понять, отчего кто-то счёл, что просто обязан на тебя наброситься. Почему они это сделали, Волча? Будь со мной честен; сказать мне правду в конечном счёте лучше, чем носить её бременем на сердце. К тому же, раз уж те, кто так с тобой обошёлся, предпочли взять дело в собственные лапы, а не донести начальству, стало быть, за это тебе не грозит уж очень большая беда.

Волкорам замялся, страшась, что беды ему всё же не миновать, невзирая на заверения своего попечителя (а может, он попросту боялся, что Микола станет думать о нём хуже, узнав правду). Но в конце концов, пока лис продолжал бинтовать ему рёбра, он поведал, как отбился от основных сил во время битвы, как ему представилась возможность прикончить Гиршу, как он погнался за этой целью в ущерб крысу, что пришёл ему на выручку, и как остальные теперь считают Волкорама виновным в гибели Кефрина. Разумеется, он позаботился рассказать всё так, чтобы снять с себя всякую вину, изобразив жертву Кефрина трагическим поворотом битвы в общем стратегическом замысле сразить вражеского военачальника.

— …Ну то есть, не отвлеки он меня, я б того пернатого точно уложил! И разве все твои дружки-командиры со мной не согласятся? Смерть вражеского вожака стоит поболе, чем какой-то жалкий солдат!

Микола помолчал. О гибели Кефрина он, разумеется, знал, но только в общем ключе. Тот крыс был ему по душе, и он скорбел о его кончине; то, что Волкорам оказался к этому причастен, пусть и не был повинен напрямую, и впрямь немного его разозлило. Но сейчас нельзя было этого показывать; напротив, ему следовало деликатно, но прямо изложить своему подопечному свои мысли на этот счёт, а затем предпринять шаги, чтобы помочь Волкораму понять и принять свою роль в случившемся.

— Волкорам, я согласен в том смысле, что большинство командиров сочли бы, что ты принял верное решение. Полководцы часто жертвуют отдельными бойцами ради битвы в целом. И раз уж остальные не больно-то спешили на выручку тебе или Кефрину, им и вправду не пристало так скоро тебя судить. Но… я не думаю, что ты поступил правильно, — лицо Волкорама сделалось удивлённым и настороженным. — Отчасти оттого, что я не такой, как прочие командиры; я, верно, выбрал бы спасти Кефрина, а не пытаться убить ворона. Но ещё и из-за обстоятельств. Когда ты наткнулся на Гиршу, битва, по сути, была уже выиграна. Большинство его приспешников были перебиты или разбежались, так что, сколь бы впечатляюще ни было ранить его и едва не прикончить, в конечном счёте это мало что дало. И наконец… при всём моём уважении к твоему рвению, я не думаю, что выбрать Гиршу, а не товарища, тебя заставил солдатский долг. Ты хотел славы и почёта для себя, и это-то и погнало тебя за вороном. Разве не так?

Проницательные вопросы Миколы немало ошеломили крыса.

— Но… но я же должен был сразить Гиршу! Разве не в этом мой долг солдата!

— На тебе лежит и долг помогать товарищам, когда они в беде. Но дело не в этом. Быть может, ты и вправду поступил верно — по крайней мере, по меркам лорда Уртблада, — если у тебя не было способа узнать, окончена битва или нет, и попытаться напасть на птицу в одиночку и впрямь было храбро, пусть и слегка безрассудно. Но ты должен понять, отчего те звери, что набросились на тебя прошлой ночью, сочли это необходимым. Даже если они поступили дурно — а я, безусловно, считаю так — они видели в такой каре единственную управу за то, что стряслось с их другом, ведь их начальство, скорее всего, само тебя бы не наказало.

— Ну, это лишь доказывает, что не было у них никакого повода этак поступать! — полукриком выпалил Волкорам, поморщившись от боли в груди. — Капитаны да сержанты меня не жалуют, так что нету никакого оправдания тому, чтоб ещё и свои же на меня всем скопом кидались!

— Я не о том говорю! Послушай — если бы ты считал, что кто-то стал причиной гибели дорогого друга, пусть даже этот друг сам решил поступить так, что мог себя погубить, разве не захотелось бы тебе хоть малой толики расплаты? Пусть даже наперекор воле начальства?

Микола тут же осознал, что вопрос этот, пожалуй, был не лучшим способом пробудить в Волкораме сочувствие, ведь у крыса, судя по всему, не было близких друзей — во всяком случае, таких, ради кого он готов был бы столь многим рискнуть. К счастью, Волкорам всё же оказался способен представить себе подобное положение.

— Я… я, пожалуй, поступил бы, как они, точно. А может, и того похлеще. Но это ж не меняет того, что я не в ответе за то, что стряслось с Кефрином!

— Вот тут-то, по-моему, ты и заблуждаешься, Волкорам, — возразил Микола, и лицо его пациента вновь сделалось холодным и испуганным. — Ты, разумеется, не был виноват целиком; обстоятельства были тяжёлыми, и многие добрые солдаты поступили бы так же, как ты. Но это всё же привело к гибели Кефрина, от этого никуда не деться. И ты не ответил на вопрос, что я задал тебе раньше: и вправду ли долг перед лордом Уртбладом погнал тебя за Гиршей в ущерб Кефрину — или же жажда личной славы?

Крыс не знал, что сказать, лишь запинался и шевелил губами, не выдавив ни слова. Микола поднял лапу, останавливая его.

— Прежде чем ты скажешь что-нибудь ещё, позволь мне ясно дать понять: я не пытаюсь хитростью вынудить тебя признаться в чём-то, за что тебя можно наказать. Я просто хочу знать правду — как твой командир и как друг, — и правда нужна мне, чтобы тебе помочь. Позволь мне попробовать угадать, отчего ты поступил именно так. Как мы оба знаем, у тебя в этом войске изрядно дурная слава — и среди равных, и среди начальства. Отчасти в этом виноват ты сам, отчасти — несправедливый суд других, — «что уж там, по правде говоря, куда больше первое», — молча отметил про себя Микола, но сейчас было вовсе не время говорить так. — Убить вражеского полководца в одиночку было для тебя случаем блеснуть, вернуть уважение собратьев и наконец заслужить хоть немного похвалы и восхищения. Ты так отчаянно этого жаждал, что пренебрёг мольбами Кефрина о помощи, хотя в глубине души знал, что должен прийти ему на выручку. Прав ли я, Волкорам?

Поначалу Волкорам будто бы собрался возразить, но убеждающий взгляд Миколы и мягкая лапа на плече крыса заставили его передумать. После долгого молчания он отвёл глаза и прошептал:

— Да… да, пожалуй, так…

Лис был рад, что ему удалось добиться хотя бы этого.

— Я рад, что ты можешь это признать, Волкорам. Важно уметь смотреть на собственные поступки с такой честностью. И хотя я по-прежнему считаю, что ты поступил себялюбиво, я могу понять, как зверь может допустить подобную оплошность в пылу битвы. Ты был в трудном положении, на тебя только что напали две громадные птицы, и тебя раздирало между долгом перед Уртбладом, ответственностью перед товарищем и жаждой заслужить наше уважение. Мы не всегда так сильны и мудры, как нам того хотелось бы. Но это всё же была ошибка, Волкорам. Или, если тебе угодно, назови это просчётом. Печальным просчётом, что стоил Кефрину жизни. Даже если ты стремился восстановить свою репутацию и должен был принять трудное решение на месте, — ты всё же выбрал бросить крыса, что вышел вперёд тебя спасти. Ты поступил дурно, и с этим ты должен посмотреть в лицо и это признать.

Обыкновенно Волкорам машинально отмёл бы саму мысль о том, что он в ответе за что-либо скверное, что случилось из-за него или с ним, — особенно после ночного нападения. Но что-то в словах и в голосе лиса подтолкнуло его заглянуть внутрь себя, и вправду задуматься о собственной роли в своих злоключениях. И в кои-то веки — что случалось так редко, что за все свои беседы с ним Микола видел это слишком нечасто, — в глазах крыса впервые замерцали проблески стыда.

— Ага, но… ты хочешь сказать, что мне надо просто стерпеть то, что они со мной сделали?

— Вовсе нет. Но дело не только в прошлой ночи, Волча. Дело во всей твоей службе в этом войске. Это не был единичный случай; ты попадаешь в подобные передряги с самого своего прихода к нам. И мы должны попытаться это исправить. Я всегда старался уберечь тебя от расправы всякий раз, как ты влипал в беду, но я не могу нести тебя на своих плечах всю твою службу в войске лорда Уртблада; рано или поздно ты должен сам научиться вести себя и ладить с собратьями. Не стану отрицать, что кое-кто из здешних командиров считает, будто тебя вообще нельзя было ставить в строй, и они жаждут увидеть, как тебя уберут из войска — так или иначе.

Волкорам заметно содрогнулся от того, к чему клонили слова лиса-мечника; чтобы успокоить крыса, Микола вновь положил утешающую лапу ему на плечо.

— А я не хочу, чтобы это случилось. Я хочу, чтобы ты мог служить бок о бок с нами с гордостью и достоинством. Но чтобы ты сумел это, ты должен уметь признавать свои промахи перед самим собой и стремиться их исправить. Ты должен научиться смотреть на вещи с точки зрения других зверей. Я знаю, это трудно, но лишь так ты сможешь вести достойную, честную жизнь; если же ты будешь и дальше идти этим путём, он приведёт лишь к тому, что тебя казнят, когда ты совершишь настолько чудовищную ошибку, что я уже тебе не помогу.

Микола вздохнул, и теперь настал его черёд опустить взгляд к земле.

— Если уж быть совсем честным, порой я задаюсь вопросом, был ли ты и вправду создан для воинского дела, Волкорам. Я не говорю, что ты плохой боец; ты искусно владеешь мечом и копьём и в бою вполне сносно исполняешь приказы. Но не всякому зверю дано то, что нужно, чтобы вынести строгую дисциплину, какую требует войско вроде нашего. Ты с нами лишь потому, что у тебя не было иного выбора; тебе оставалось либо примкнуть к нам, либо жить на милости тех зверей, которых угнетала твоя шайка. Порой, звери, которым вовсе не следовало бы взваливать на себя этакую ношу, всё же в итоге её несут. Уж я-то знаю; я сам взял на себя труд помогать им и наставлять их, ибо больше, кажется, никто не желает этого делать!

И то была правда; из множества командиров в войске лорда Уртблада — и здешних, и оставшихся в cеверных pемлях — Микола и вправду был зверем довольно исключительным. Из тех, кого он знал, лишь Лиам — который был всего лишь сержантом и даже не полноправным командиром — да ещё немногие разделяли схожие чувства.

Во всяком войске, во всяком орудии войны, устроенном по укладу железной дисциплины, всегда сыщется несколько смутьянов — зверей, что не вписываются в заведённый порядок. Таким зачастую нелегко вести достойную жизнь в любом сообществе. Но в войске, где зверям изо дня в день приходится вести борьбу за собственную жизнь, где единство и сплочённость его членов нередко держатся на тончайшей нити, а угроза смерти постоянно таится за углом, жизнь для таких чужаков может стать вовсе невыносимой, ибо их быстро начинают презирать и сторониться и начальники, и равные, видящие в них угрозу хрупкому братству войска. Волкорам был одним из таких зверей — и в известном смысле таким был и Микола.

В отличие от большинства своих собратьев-хищников, лис никогда не принадлежал ни к разбитой захватнической орде, ни к разбойничьей шайке, ни к невольничьему каравану. Микола родился на восточном побережье северных земель, в деревушке из разного рода лисов, хорьков и ласок. Его отец был главным защитником деревни — суровым, строгим и требовательным зверем. Большинство односельчан насмехались над хромотой Миколы, а отец, в основном, сторонился его. Когда отряд под предводительством лорда Уртблада проходил через те края, барсук почуял в нём скрытые задатки, невзирая на хромоту. Миколе предложили место в почётной бригаде лисов-мечников Махуса, и вскоре он начал свои странствия с войском барсука, навсегда оставив родные места позади.

Быть может, именно его недуг и положение изгоя в юные сезоны и позволили ему испытывать сочувствие к другим зверям со схожими бедами и переживаниями. Хотя он оставался безраздельно предан Уртбладу и мечте лорда-барсука о земле, где создания всех племён могли бы жить как ровня и друзья, Миколе порой было не по себе от той холодной отчуждённости, какую его собратья-лисы обыкновенно выказывали нижним чинам — в особенности прочим хищникам, — и от их презрения к тем, кому нелегко давалось приспособиться к новой жизни ратника по призванию. И потому он сам взял на себя труд быть иным.

Звери, что до смерти боялись идти в бой, которым трудно было сходиться и ладить с собратьями, кого удручала мысль об убийстве других созданий, кто никак не мог совладать с дисциплиной и покорностью начальству, каких от них ожидали, — с ними лис проводил столько времени, сколько мог. Ему были по душе те, кто выпадал за принятые рамки и выделялся из толпы; они были ему милее, чем сильные, исправные и дисциплинированные солдаты, которых прочие командиры почитали за образец.

Это делало его весьма любимым среди простых зверей под его началом, ведь он всегда был рядом, когда им нужны были помощь и поддержка; в нём было сердце, в отличие от многих ему равных. Но его приёмы не столь ценились прочими командирами, вроде Махуса или Мины, что считали его чересчур мягким с иными из закоренелых хищников.

Микола любил прибегать к одному сравнению, чтобы объяснить свой подход. Войско виделось ему подобным складной картинке-головоломке, где солдаты — это сцепляющиеся кусочки, что подходят друг к другу слаженно и ладно, дополняя сильные и слабые стороны один другого. Но время от времени попадается кусочек, вырезанный чуть иначе, чем остальные, — края у него глаже, или зазубреннее, или же он попросту не способен точно сойтись с прочими. И если не выбросить этот кусочек прочь, надо отыскать какой-то способ вставить его в головоломку, невзирая на его непохожесть. Один путь — попросту вколотить и вбить его между другими, вогнав в картину грубой силой. Это действует — быстро и легко — и обычно этому способу и отдают предпочтение. Загвоздка в том, что подобное насилие, как правило, ведёт к непоправимым трещинам в головоломке — и на самом строптивом кусочке, и на окружающих. Путь получше — бережно переделать и придать кусочку новую форму, не спеша сгладить его края, чтобы он лучше подошёл к соседям, а по возможности поработать и над окружающими кусочками, чтобы и они стали покладистее и приветливее к своему новому собрату по оружию.

Беда с этим подходом в том, что он может потребовать уймы времени и труда — а того у войска зачастую в обрез.

Волкорам был одним из самых плохо подходящих кусочков в головоломке войска лорда Уртблада. В чём-то его детство походило на детство Миколы: рождённый в нищей деревушке, он потерял мать, скончавшуюся от горячки, ещё в юности, а его жестокий отец несколькими сезонами позже утонул в реке во время пьяного разгула. Какое-то время он жил в лачугах других крыс, что обыкновенно кончалось тем, что его выставляли вон из-за вспыльчивого нрава и повадок. После этого он странствовал с разбойничьей шайкой, чтобы перебиваться грабежом и запугиванием лесных жителей, попадавшихся ему и его дружкам на пути. Роковую ошибку они совершили, когда напали на купеческий караван, который как раз навещали Уртблад и отряд белок Гоо; большинство разбойников пали от могучего меча барсука или были пронзены беличьими стрелами. Немногих уцелевших обезоружили и заставили преклонить колени перед суровым воином в багровых доспехах, что расхаживал перед ними взад и вперёд, вглядываясь им глубоко в глаза, дабы измерить их нрав и определить их участь. Большинство он счёл слишком порочными и безнадёжными, чтобы оставить в живых. Лишь троим, и Волкораму в их числе, лорд-барсук явил свою милость и предложил выбор: примкнуть к его войску либо уйти и жить мирной жизнью, под страхом смерти, вздумай они когда-нибудь вновь докучать порядочным созданиям. Одна из крыс предпочла уйти, а Волкорам и другой — павший в одной из позднейших битв — приняли предложение, лишь бы не влачить существование на милости своих прежних жертв.

Однако ратная служба Волкорама была, мягко говоря, беспокойной — до того, что иные дивились, зачем Уртблад вообще его пощадил. Неурядицы начались, едва крыса поставили в строй. Он отказывался исполнять приказы, вечно опаздывал к утреннему построению, бранил и оскорблял начальство и упрямо стоял на том, что в любом деле прав именно он. В конце концов командирам удалось запугать его до некоторого подобия покорности щедрым применением побоев, порки, урезания пайков и прочих кар, но это лишь загнало его упрямый норов тлеть под поверхностью. Заодно это привело к тому, что свою злость он стал вымещать на равных себе; он то и дело ввязывался в перепалки и потасовки из-за сущих пустяков. Довольно скоро он нажил себе вдоволь врагов и среди рядовых, и среди командиров — поистине опасное положение.

Вот таким Микола его и застал. Там, где большинство прочих презирали Волкорама и держались от него подальше, общаясь с ним лишь по нужде, лис ощущал к нему странную близость и сочувствие, будто в крысе было нечто большее, чем виделось на первый взгляд. И, как он поступал со многими другими солдатами, он решил взять на себя труд превратить Волкорама в настоящего воина и доброго зверя.

Волкорам, поначалу настороженный из-за давней вражды между собой и лисами-мечниками, вскоре оттаял к Миколе и стал доверять хромому лису больше, чем любому другому зверю в войске. Лис всегда был рядом всякий раз, как крыс влипал в беду. Всякий раз, как позволяли время и служба, Микола разыскивал крыса для беседы, и Волкорам обыкновенно — хоть по большей части и молча — бывал благодарен за общество. Лис неизменно старался убедить своего подопечного исправиться, и хотя дело шло медленно и туго, в конце концов ему всё же удалось добиться небольших перемен; Волкорам стал чуть лучше ладить с собратьями-солдатами, его озлобление на начальство прорывалось не так часто, и совладать со своим норовом ему удавалось чаще прежнего. Он даже расположил к себе нескольких других крыс из своего взвода настолько, что те стали порой водить с ним компанию, а когда Лиама — крыса, бывшего противоположностью Волкораму почти во всём, — произвели в сержанты, у того появился ещё один командир, которому можно было доверять, что сняло часть бремени с плеч Миколы.

Но при всём том многие из бед никуда не делись. Он по-прежнему ввязывался в драки, по-прежнему был неучтив со зверями за пределами войска, по-прежнему ненавидел большинство своих начальников, и хотя с иными созданиями он и ладил, большинству он по-прежнему был не по нраву. И хотя Микола старался улаживать подобные дела миром, Волкорам всё равно нет-нет да и ощущал на спине жгучую плеть — кары, что мало способствовали улучшению его нрава.

Если разобраться, знал Микола, величайшим изъяном Волкорама была его неспособность отвечать за свои поступки. Для крыса всякая его беда была виной других. Если командиры налагали на него взыскания, то оттого, что они злились, будто кто-то не вылизывает им лапы день напролёт, а вовсе не оттого, что он задержал всё войско, явившись с опозданием, когда пришло время выступать. Если он ходил в синяках после драк с товарищами, то оттого, что они были злобными задирами, которым в радость было над ним измываться, а не оттого, что он сам принимался им угрожать из-за какого-нибудь мнимого оскорбления, которого они и в мыслях не держали. Если он попадал в беду, когда семейство ежей жаловалось на него Чермаку, то виновата была их предвзятость к крысам, а не тот факт, что он пытался украсть у них еду, а потом, будучи пойман, чуть на них не набросился. Ему просто не приходило в голову, что и он сам приложил лапу к собственным злоключениям. Мир, дескать, попросту ополчился против него.

Миколу печалило видеть, как Волкорам себя ведёт. Ибо, несмотря на эти явные пороки, лис не мог не питать приязни к падкому на неприятности крысу. Хотя Волкорам и обрёл некоторое товарищество в лице Миколы, Лиама да немногих крыс во взводе, что терпели его присутствие, в глубине души он всё же оставался очень одиноким, отгороженным созданием. Лис, а быть может, и Лиам, были самым близким к настоящим друзьям, что у него имелось, и, вопреки тому, что подумало бы большинство прочих, вина лежала не всецело на нём; ибо много ли зверей и вправду пыталось сойтись с ним и повести себя дружелюбно с той поры, как он впервые примкнул к войску?

В те редкие мгновения, когда он бывал по-настоящему счастлив и доволен своей жизнью, Волкорам мог являть совершенно иные стороны своей натуры. В такие минуты он бывал открытым, приветливым и даже дружелюбным. Больше всего Миколе нравились те беседы с ним, когда крыс чувствовал себя в его присутствии по-настоящему в безопасности и покое и мог без утайки делиться пережитым и воспоминаниями. Он даже умел слушать внимательно и с интересом, когда лис рассказывал ему о своей собственной жизни, детстве и воспитании, — быть может, находя черты сходства между ними двумя. Одними из излюбленных его занятий, которые он открывал одному лишь лису, было любоваться цветами, что попадались ему в странствиях, и лежать ночью на спине, глядя на звёзды; он на удивление хорошо разбирался в растениях и созвездиях. И хотя вне боя зверем он был не слишком надёжным, в бою на него можно было куда больше положиться; он был добрым бойцом, искусно владел и мечом, и копьём, вполне сносно исполнял приказы на поле брани и сумел совершить в схватках такие подвиги, что могли бы снискать ему восхищение начальства, если бы не его нрав в целом.

Эти мгновения подстёгивали Миколу тем сильнее стараться ему помочь. Он видел намёки на то, каким созданием мог бы стать Волкорам, если бы только крыс сумел одолеть самого себя. И Микола не хотел, чтобы эти задатки сгинули в безымянной, бесчестной могиле.

Эти мысли и воспоминания проносились у него в голове, пока он ждал ответа своего пациента, встревоженный и неуверенный, удалось ли ему достучаться до строптивого крыса. Но наконец, после нескольких долгих мгновений напряжённого молчания, Волкорам опустил глаза и произнёс, почти неслышно:

— Ты… может, ты и прав. Я… и вправду приложил лапу к тому, что стряслось с Кефрином. Придётся мне с этим смириться и стараться не допустить, чтоб такое повторилось…

Микола про себя облегчённо вздохнул и одарил крыса тёплой улыбкой. И вправду суметь заставить грызуна признать свою ошибку и взять за неё ответственность было настоящим достижением. Он лишь надеялся, что Волкорам пронесёт этот урок с собой; ему и прежде удавалось добиться подобных сдвигов, и хотя на время это помогало, крыс вскоре возвращался к старым повадкам. Но, быть может, на сей раз всё выйдет иначе…

— Спасибо тебе, Волкорам, что сумел взглянуть на это так. Мне поистине отрадно знать, что ты способен посмотреть в лицо тому, что сделал. Если ты сохранишь этот урок и постараешься ему следовать, я знаю, что дела пойдут на лад. Я поговорю с капитаном Чермаком и позабочусь, чтобы из-за Кефрина против тебя больше не было никаких расправ.

Крыс еле заметно кивнул, и по лицу его нельзя было прочесть его мыслей. За нависшими ветвями бушующая буря продолжала свой яростный пляс сквозь ночь.

Лис нанёс последние штрихи на повязки, что стянул на груди Волкорама.

— Ну вот, так тебя должно хватить на какое-то время. Хотелось бы мне уберечь бинты от промокания в этакую погоду, да только я, право, не знаю, как это сделать. Придётся тебе просто потерпеть и уповать, что буря скоро пройдёт.

Он снова полез в свой мешок и вытащил одеяла и скатки.

— Можешь спать здесь, со мной, Волча. Так ты по крайней мере эту ночь пробудешь почти сухим и более-менее в тепле. Завтра нам придётся ускорить шаг, чтобы добраться до Рэдволла, покуда нас не унесло ветром и дождём, так что пользуйся тем лишним сном, что нам сейчас выпадает. А утром я первым же делом позабочусь одолжить ту рубаху.

Крыс завязывал жилет поверх перебинтованного торса, когда что-то вспомнил.

— Э-э, прости, но… есть ещё одна вещь…

Лис обеспокоенно взглянул на Волкорама.

— Да?

— Ну, э-э, с самой прошлой ночи у меня вот это… Понимаешь, они мне пару раз наподдали между ног, и с тех пор у меня эти… уколы боли. Я вот всё думал, ты не считаешь, что это что-то… серьёзное?

Микола нахмурил брови.

— Вот это уже вызывает некоторое беспокойство. Если ты с тех пор чувствуешь боль, это может означать, что есть повреждение… той части твоего тела. Впрочем, не думаю, что риск так уж велик. Всего вероятнее, это просто болезненный ушиб в том месте, что скоро сам пройдёт.

Грызун при этих словах явно почувствовал облегчение.

— Ну, это хорошо знать…

— Но, — лис посерьёзнел, — пускать это на самотёк всё же не стоит. Позже могут возникнуть осложнения, если мы не убедимся, что ничего серьёзного нет. Пожалуй, мне лучше тебя осмотреть. — Он придвинул фонарь ближе, чтобы получить нужное количество света, и в то же время слегка притушил пламя. — Не мог бы ты лечь и ослабить штаны?

Жёлтые глаза Волкорама сделались круглыми, как блюдца.

* * *

Наутро буря бушевала всё так же яростно, обрушивая на земли дождь и удары молний. Трудно было поверить, что накануне вообще существовали солнце и ясное синее небо, — мир погрузился в тёмно-серую, гнетущую трясину, что пробирала всякого зверя до самых костей.

Несмотря на погоду, войску приходилось идти дальше, чтобы не отстать от намеченного срока. Ворчащую, стонущую массу зверей, что за ночь почти не сомкнули глаз из-за промокшей шерсти и неумолчных раскатов грома, подняли и построили на привычных местах вдоль дороги, которая теперь походила скорее на тянущийся многие мили грязевой пирог, чем на ту полосу утоптанной земли, какой была накануне. Иные лисы выказали дальновидность опытных лекарей, приготовив отвар, что служил снадобьем всякому, кто простыл за сырую ночь, — за что несколько чихающих, зверей с опухшими глазами были им признательны. Так скоро, как только позволяли эти далеко не совершенные обстоятельства, капитаны выстроили свои войска, чтобы продолжить путь к теплу и уюту Рэдволла.

Пока Микола расхаживал среди собиравшихся воинов, он услышал, как его окликает знакомый голос. Обернувшись, он увидел Волкорама, что пробирался к нему, неся жилет поверх рубахи, которую лис тем же утром передал через Лиама, — так что бинтов было не видно. Лицо его выражало смесь смущения и неуверенности с примесью благодарности. «Осмотр» Миколы прошлой ночью показал, что у крыса всё ещё было в добром порядке; он по-прежнему сможет иметь детей. Не то чтобы на это был велик шанс; хотя крыс порой и похвалялся своей мужской удалью, когда у костров заходил такой разговор, лис знал из одной из их более откровенных бесед, что Волкорам всё ещё был девственником. Большинство крысок не желали иметь с ним ничего общего, а в тех немногих случаях, когда какая-нибудь и вправду к нему подступалась, Волкорам приходил в такой ужас и такое смятение, что обыкновенно спешил ретироваться. Да и отцом он, скорее всего, вышел бы прескверным.

Уделив несколько мгновений от своих обязанностей, чтобы его выслушать, лис подождал, пока друг соберётся с духом. Когда Волкорам наконец заговорил, голос он сделал достаточно громким, чтобы его было слышно сквозь дождь, но при этом склонился к Миколе поближе, чтобы его не расслышал никто другой.

— Э-э… спасибо тебе за помощь прошлой ночью и за то, что уладил те мои беды. Я и вправду это ценю. Постараюсь держать в уме то, что ты мне сказал.

Лис-мечник улыбался этому проявлению смирения и благодарности со стороны крыса — и тут тот вдруг помрачнел, подался ещё дальше вперёд и прошептал с рыком:

— Но ежели ты когда-нибудь, когда-нибудь обмолвишься хоть кому про тот последний осмотр, что ты делал, я…

Он осёкся, когда лицо лиса внезапно посуровело. Даже Микола не потерпел бы угрозы от подчинённого — пусть даже в шутку. Тон Волкорама сделался вместо этого умоляющим.

— Просто… пожалуйста, пожалуйста, не говори никому про это. Я… я просто этого не вынесу…

Лис вздохнул, и лицо его снова смягчилось.

— Волкорам, тебе бы следовало знать меня получше. Разумеется, я никогда об этом никому не обмолвлюсь. Это останется между мной и тобой. Договорились?

Помедлив мгновение, грызун кивнул.

— Ладно.

Микола похлопал его по плечу.

— Ступай теперь к своим товарищам. Увидимся позже.

Двое зверей простились друг с другом, заняв свои привычные места вдоль войсковой колонны длиной больше сотни зверей. Когда наконец все солдаты были как следует собраны, Махус вновь подал сигнал к маршу, и войско затопало по дороге, увязая лапами в раскисшей, грязной земле, покуда дождь всё лил и лил им на головы. Пусть они и не знали, что им уготовано и как их нынешний путь определит будущее здешних земель, звери, что поклялись в верности багровому барсуку, знали одно: их прибытие в Рэдволл никак не могло наступить слишком скоро.

Дождь не унимался весь день и не выказывал никаких признаков спада, когда на них опустилась вторая ночь похода.

Измотанная, унылая и промокшая до нитки масса созданий, что залегла на ещё одну холодную, сырую ночь в лесах Страны Цветущих Мхов. На сей раз Миколе не удалось отыскать ни одной ели, под которой можно было бы укрыться в относительной сухости, и он довольствовался ночлегом под менее укрывистой и вовсю капающей берёзой. Там, во взводе крыс Чермака, Волкорам обошёлся столь же негодным дубом. В тот день Миколе не довелось поговорить с Волкорамом — он был слишком занят тем, чтобы помогать удерживать войсковую колонну вместе во время бури. Сумрачная погода, ужасные условия марша и скудный сон вместе держали дух всякого зверя в упадке, невзирая на все старания командиров поддержать боевой настрой. Он мог лишь надеяться, что это настроение не слишком скажется на нраве крыса.

Рассвет третьего дня застал ливень всё таким же неистовым, как прежде. Многие командиры забеспокоились, надолго ли ещё хватит их войск; ещё день-другой такого — и дисциплина могла бы расшататься до опасной черты. Но спустя несколько часов после начала марша, как раз когда настроение было самым мрачным, а каждый шаг вперёд, казалось, требовал высшего напряжения воли, дождь ослаб, а затем и вовсе прекратился. Вскоре после этого среди туч показалось несколько благословенных клочков синего неба, и первые несмелые лучи солнца пробились сквозь лесной полог и вдоль открытой дороги, вновь заиграв бодрящим сиянием. Громовой ликующий крик почти шестисотенного отряда взметнулся из рядов и раскатился по лесу; хотя обыкновенно капитаны нахмурились бы на этакое неуставное проявление чувств, Махус и прочие командиры отделений на сей раз пропустили его без выговора, дружно вздохнув с облегчением оттого, что им не пришлось прибегать к каким-либо крутым мерам, чтобы держать войска в строю и в движении.

С деревьев вокруг них всё ещё щедро капало после этого многодневного вымокания, а дорога всё ещё пачкала лапы солдат грязью, но возвращение солнца тотчас же приподняло дух у всех и позволило каждому зверю шагать с обретённой заново бодростью. К началу второй половины дня земля просохла достаточно, чтобы позволить им первый настоящий привал за два дня. Гратч расставил свои горшки и котлы, чтобы состряпать что-нибудь повкуснее сухарей, которыми им приходилось перебиваться последние несколько дней, и несколько созданий (в том числе Волкорам, о чём Микола с удовольствием узнал) подсобили повару-крысу, отправившись добывать провизию в богатых окрестностях Леса Цветущих Мхов. Полтора часа спустя, с приятно наполненными животами, идущие вновь встрепенулись, чтобы продолжить путь. Махус рассудил, что они могут пройти ещё несколько часов, прежде чем расположиться на заслуженный ранний ночлег, и всё равно достигнуть Рэдволла послезавтра, даже если будут держаться неспешного шага. Уж на это-то войска, по меньшей мере, заслужили право.

Однако вышло так, что остаток их пути оказался каким угодно, только не лёгким, — хотя и завершился быстрее.

Когда солнце склонилось к западным горам, а капитаны принялись выискивать подходящее место для лагеря, коршун-капитан Уртблада Халприн ринулась вниз из вечернего неба и опустилась перед полком лисов. Пронзив Махуса пристальным взглядом, она объявила:

— Уртблад ждёт вас в Рэдволле.

«Ну, а где ещё ему нас ждать?» — с язвительной колкостью подумал лис-мечник, но оставил эту мысль при себе. — Тоже рад тебя видеть, Халприн, — сказал он вместо этого. — Если ты возвращаешься в Рэдволл, можешь передать ему, что мы будем там послезавтра утром. Думаю, моим зверям после этакой бури не грех дать немного отдохнуть.

— Не послезавтра. Завтра.

— Что? — Халприн произнесла это отрывистым тоном официального приказа, но до утомлённого лиса слова не сразу дошли в полной мере.

— Уртблад велит войску быть в Рэдволле завтра.

— Завтра? — переспросил Махус, не понимая, отчего от них могут потребовать этого в столь короткий срок. — Почему? Что-то стряслось?

— Ничего не стряслось, никакой опасности. Но Уртблад велит: важно войску быть в Рэдволле завтра.

— Что ж… полагаю, с этим мы справимся. Снимемся с лагеря до восхода, чтобы выйти пораньше, и весь день будем держать быстрый шаг. Так мы должны добраться туда к завтрашнему вечеру.

— Не к вечеру. Завтра утром.

— Завтра утром? Ты, верно, шутишь!

— Уртблад серьёзно, Халприн серьёзно, теперь и ты будь серьёзно.

— Мои войска не в состоянии для этакого форсированного марша. Они уже два дня надрывались сквозь эту бурю, почти без сна. Мне пришлось бы загнать их до изнеможения, лишь бы доставить их туда хотя бы к завтрашнему полудню!

— Тогда загони до изнеможения и доберись к полудню. Но не позже. Уртблад сказал очень ясно. Войско в Рэдволле в ранней части дня. Не после полудня, не вечером, не ночью. — Она метнула взгляд на грязную, взмокшую массу созданий, стоявшую позади лиса-мечника. Хотя птичьи лица прочесть было весьма непросто, Махус мог сказать, что увиденным она осталась далеко не довольна. — И ещё Уртблад велит: проследи, чтобы войска были в пристойном виде. Хочет доброго впечатления на рэдволльцев. Ручей в недолгой ходьбе к югу отсюда. Ступайте помойтесь.

И прежде чем Махус успел высказать дальнейшие возражения, Халприн развернулась и взмахнула могучими крыльями, чтобы вновь подняться в небо. В качестве последнего унизительного прощания ветер от её взлёта забрызгал ему лицо и мундир крапинками дорожной грязи, добавив ещё один повод привести всех в порядок.

— Благодарю тебя, Халприн… — с каменным лицом пробормотал капитан мечников, прежде чем повернуться обратно к своему полку.

Это поставило Махуса в весьма затруднительное положение: ему приходилось отступиться от собственного обещания дать войскам заслуженный полноценный ночной отдых после трудных минувших дней и вместо этого гнать их сквозь тьму, после того как они уже провели на ногах целый день. Рядовые будут недовольны, мягко говоря. Но прямому приказу багрового барсука нельзя было не подчиниться; Северные земли никогда не были бы укрощены, будь капитаны и войска вольны выбирать, каким приказам следовать, а какими пренебречь. Здешним солдатам просто придётся вытерпеть ещё одну скверную ночь — на сей раз форсированный марш под покровом тьмы вместо промокших шкур и неумолчного грохота грома. Если уж на то пошло, в Северных Землях им доводилось сталкиваться и с худшим. С другой стороны, в Северных Землях у Махуса хватало ума не сулить удобств, которых он не мог дать, и здесь ему следовало быть не глупее. Лис-мечник молча клял себя за то, что позволил радушным окрестностям Страны Цветущих Мхов и предвкушению рэдволльских удобств довести себя до такой беспечности.

Он обратился к своим собратьям-лисам, стирая крапинки грязи со лба.

— Ну, вы слышали, что она сказала. Соберите войска и ведите их к тому ручью. Помоемся так быстро, как только сможем, а затем… что ж, приготовимся к долгой ночи…

Микола не мог припомнить случая — даже в суровых северных землях, — когда войска выказывали бы большую неохоту исполнять приказ. То было не столько прямое неповиновение или деятельное сопротивление; эти звери попросту вымотались, а весть о том, что им откажут в обещанных отдыхе и сне, сбила их боевой дух так же низко, как истощились их запасы сил. Командиры, устав ничуть не меньше своих солдат, увещевали, улещали и сыпали угрозами, чтобы расшевелить нерасторопных подчинённых, — и даже в полках лесных жителей, что было постыдным зрелищем для войска, гордившегося своей верностью и преданностью. Наконец вновь построившись во сколько-нибудь стройные ряды, они за полчаса марша достигли ручья, о котором говорила Халприн.

«Ручей» оказался не чем иным, как самой рекой Мшистой, хотя никто из северян не догадывался, что это она и есть. Здесь Мшистая становилась мелким бродом, где путники могли перейти её вброд, хотя после недавних сильных дождей широкий поток тёк глубже и стремительнее обычного. Сейбрук возглавил дело, выслав своих выдр в сумеречные воды, чтобы те несли стражу против всякой щуки или иной опасной рыбы, что могла таиться в этих вздувшихся течениях, и были готовы выловить любого из собратьев-солдат, кого собьёт с лап во время мытья или последующей переправы.

Махус распорядился, чтобы каждый полк входил в ручей по очереди, в порядке марша… отчего его лисы оказались первыми. Пока выдры Сэйбрука сторожили подходы вверх и вниз по течению (и заодно сами мылись), лисы-мечники перебрели на другую сторону, смывая худшее из грязи. Благополучно взойдя на южный берег, каждый лис снял с себя мундир, чтобы как следует его вымочить и выжать, вернув ему чистый и пристойный вид, покуда ласки Маттуна занимали свой черёд в ручье. То не было каким-либо основательным мытьём — на него не было времени, — и всякий зверь, без сомнения, всё равно нёс на шерсти толику пота, а на одежде — несколько въевшихся пятен грязи. Но по крайней мере это делало их вид чуть менее измождённым, так что они походили на войско солдат, а не на сборище попрошаек. А если они и не были в безупречном парадном порядке, — что ж, лорду Уртбладу некого было винить, кроме самого себя — правда, вслух подобных мыслей Махус своему повелителю-барсуку ни за что не высказал бы.

Ополоснувшись как мог, Микола натянул мокрую форму обратно на столь же мокрую шерсть, радуясь, что липкая прохлада чудовищной бури уступила место более обычному сухому теплу разгара лета. Разглаживая и обдёргивая мундир, чтобы по возможности расправить складки, он направился в рощицу, где Махус и Мина стояли, давая своим шкурам и одежде немного просохнуть. Леди-белка предпочла встать чуть поодаль от моющихся ласок и прочих солдат, что шли следом за ними. Мине повезло: её одежда была достаточно чиста, чтобы не требовать ничего, кроме нескольких быстрых оттираний в нужных местах, а потому ей не пришлось снимать что-либо на глазах у прочих. Теперь она стояла, помахивая влажным хвостом взад-вперёд в довольно тщетной попытке его высушить, подле всё ещё промокшего капитана-лиса, которому потребовалось более основательно вымыть и шерсть, и мундир.

Миколе едва не захотелось рассмеяться при виде того довольно неприглядного состояния, в каком пребывали он и его начальники, но он передумал. Отдав столь безупречное приветствие, сколь мог, он обратился к ним.

— Похоже, эта ночь нам предстоит нелёгкая, командир.

— Да, Микола, предстоит, — со вздохом согласился Махус.

— Есть догадки, отчего этот пернатый мешок потребовал, чтобы мы прибыли завтра?

— Не пристало отзываться так о капитане Уртблада, — напомнил ему Махус, но выговор старшего лиса прозвучал в лучшем случае вполсилы. — Нет, известно лишь, что мы должны быть там где-то в первой половине завтрашнего дня. Халприн сказала, что в аббатстве ничего не стряслось, и надеюсь, коршун права, потому как боеспособны мы вряд ли будем после марша всю ночь напролёт. Право слово, ума не приложу, к чему всё это. Будем лишь уповать, что дело достаточно важное, чтобы оправдать все эти лишние хлопоты.

Вставила своё слово и Мина:

— Мне больно было видеть, как отреагировали войска. Всё это нытьё, ворчание да упрямство. Да что там, я проходила мимо ежового отряда и, клянусь, этот Тилламук едва ли не пинками и оплеухами гнал своих ежей вперёд! То есть, подобного поведения я ждала бы от крыс, или ласок, или горностаев, но не от настоящих добрых зверей! — Вспомнив, в чьём она обществе, Мина тут же приняла виноватый вид. — Это было бестактно. Прошу прощения.

— Ничего страшного, — ответил Махус. — Большинство хищников малость более неотёсанны, чем их собратья из лесных жителей, тут и спору нет. Только помни, что мы стараемся переменить свои повадки.

— Хищник или лесной житель, а всё же должен сказать, что это понятно, — произнёс Микола. — Мы посулили им передышку после недавних их злоключений, а теперь вынуждены пойти на попятную. Это не может пойти на пользу нраву ни одного зверя.

Ни Мина, ни Микола не заметили мимолётной гримасы, что скользнула по лицу Махуса, когда ему напомнили о его собственной оплошности на сей счёт. Мина покачала головой и бросила на Миколу неодобрительный взгляд, как уже делала во время их беседы два дня назад.

— Вот, опять ты за своё. Когда командирам, чтобы сдвинуть войска с места, приходится едва ли не прибегать к угрозам расправы, особенно среди лесных жителей, это позор, как бы они ни были утомлены. Их поведение нынче было постыдным. Ты чересчур мягок с ними.

Микола отмахнулся от её упрёка. Ничего нового от неё в этом не было, и он не видел причины спорить об этом прямо сейчас. Заговори Махус в том же духе, Миколе пришлось бы ответить, но Мина, строго говоря, не была его начальницей, и ни один лис не был обязан держать перед ней ответ. Никто из белок-лучников Гоо официально не влился в войско Уртблада.

Однако Махусу было что сказать.

— Кстати о непослушных войсках: ты ведь ещё не рассказал нам о своей беседе с Волкорамом. Откликнулся ли он на твою… доброту, как ты и полагал?

Коротконогий лис уловил недоверие в голосе капитана. Однако на сей раз он чувствовал, что и вправду добился со своим подопечным настоящего сдвига, и даже рад был поведать о своей долгой беседе с Волкорамом. Он рассказал Махусу и Мине о том, как врачевал раны крыса, старательно упирая на то, что они были следствием ничем не спровоцированного нападения его товарищей.

К его удивлению, и Махус, и Мина, похоже, были скорее поражены тем, что Волкорам едва не убил Гиршу, нежели возмущены тем, что он бросил Кефрина.

— Кто бы мог подумать, что тот крыс способен на такое геройство? — сказал капитан лисов-мечников. — Ты уверен, что он попросту не лжёт, чтобы произвести на нас впечатление?

— Уверен. Я говорил с Лиамом и ещё несколькими крысами Чермака, и все они подтверждают, что так всё и было.

Это, похоже, утолило любопытство капитана-лиса. Миколе хотелось возразить, воспротивиться этому, казалось бы, бездушному пренебрежению к гибели Кефрина; ведь именно это он и старался внушить Волкораму как главный проступок крыса и именно это сам считал величайшим изъяном Волкорама. Но он оставил это; ему не хотелось наживать никаких неприятностей для своего подопечного, и раз уж Махус решил закрыть на это глаза, то, пожалуй, оно было и к лучшему.

Далее Микола описал свои старания заставить крыса признать свою долю в гибели товарища. Младший лис старался не преувеличивать своего успеха, ибо хотел ясно дать понять, что Волкорам всё ещё нуждается в твёрдом наставлении и помощи, чтобы это самокопание сказалось на нём сколько-нибудь прочно. Но он надеялся, что Махус и Мина хотя бы осознают, каких сдвигов можно добиться, когда Микола применяет собственные приёмы, а не строгую дисциплину, какой обыкновенно отдают предпочтение большинство командиров.

Как он и обещал своему пациенту двумя ночами ранее, он и словом не обмолвился о том довольно щекотливом осмотре, что учинил Волкораму под конец. Хотя ни Махус, ни Мина вряд ли стали бы повторять подобные сведения или обращать их против крыса, лучше было просто оставить это между ними двумя. Да и Микола, в конце концов, дал слово.

— …И я думаю, что заставить Волкорама выказать сокрушение, когда это даётся ему так трудно, — это признак настоящего сдвига, — заключил Микола. — Ты не согласен?

Махус обдумал эту оценку.

— Что ж… Да, пожалуй. То есть, если он не просто ломает комедию, чтобы разжалобить тебя.

Как он ни старался, Микола не сумел вовсе изгнать из голоса нотку обиды.

— Командир, я знаю Волкорама! — он повернулся к Махусу и к Мине. — Вы оба правы: он безответственный, себялюбивый, злобный и всё прочее. Но он не лжец! Он не сумел бы никого одурачить, как вы намекаете — для этого он слишком уж никудышный лицедей. Когда я вижу в его глазах стыд, я знаю, что он искренен!

Он осознал, что заговорил с начальником неподобающим образом, и с досадой опустил взгляд. К счастью, Махус решил не пенять ему за это.

— Что ж, ты и вправду знаешь его лучше, чем любой из нас, так что, полагаю, нам просто придётся поверить тебе на слово. Да и Волкораму — через тебя.

Затем его глаза впились в Миколу.

— А теперь: ты уверен, что этот последний случай улажен и окончен? Будет ли он вести себя пристойно, когда мы доберёмся до Рэдволла?

Микола встретил взгляд начальника.

— Да. Волкорам не выйдет за рамки. Я буду держать его под неусыпным надзором и позабочусь, чтобы он вёл себя образцово. У Волкорама и вправду есть образцовое поведение, и оно на изрядную ступень выше его обычного нрава.

— Что ж, будем на это уповать. — Махус позволил себе мимолётную улыбку, затем снова посерьёзнел. — Микола, если твои беседы с ним — это то, что нужно, чтобы он вёл себя в аббатстве как добрый зверь, ты заслужишь мою глубочайшую благодарность, и я возьму назад всё дурное, что когда-либо говорил о твоём подходе к нему и к прочим смутьянам. Но помни также, что я возложу на тебя ответственность за его поведение, хорошее ли, дурное, и если он выйдет за рамки на глазах у рэдволльцев, я сочту виноватым в этом отчасти и тебя. Ясно ли нам это?

То, к чему клонили слова капитана лисов, заставило Миколу задуматься. Как он мог поручиться, что Волкорам не наделает в аббатстве бед? Да и как вообще можно быть в подобных вещах совершенно уверенным? Время и обстоятельства могли обрушить на любого зверя непредвиденные и злосчастные события. Но он посвятил себя этому делу и взял на себя труд наставить крыса и помочь ему поладить с собратьями и не осрамить войско перед рэдволльцами. И Волкорам, и Махус на него рассчитывали, и вряд ли теперь он мог пойти на попятную — только не после всего, что наговорил и сделал. Какими бы ни были опасности, что грозили ему на этом пути, ему просто придётся встретить это испытание лицом к лицу.

— Совершенно ясно, командир.

Махус кивнул в ответ.

— Хорошо. Больше я ни о чём и не прошу.

Микола был признателен капитану за доверие, но чувствовал, что должен сказать ещё кое-что.

— Махус, пойми, я делаю это не только затем, чтобы уберечь Волкорама от беды в Рэдволле. Это, разумеется, наша самая насущная забота, но не то, чего я в конечном счёте надеюсь достичь. Я хочу помочь ему стать настоящим добрым зверем, позаботиться о том, чтобы то доброе поведение, что он выкажет в Рэдволле, осталось при нём навсегда.

Махус несколько мгновений разглядывал своего подчинённого, и лицо его было непроницаемым.

— Да, я это знал, — мягко произнёс он. — Я не упомянул об этом лишь потому, что счёл, что привести его в надлежащий вид к Рэдволлу — вот на что у тебя есть настоящий шанс.

Мина, что всё это время тихо наблюдала, добавила:

— Микола, не изводи себя из-за этого. Мы вовсе не ждём от тебя чудес, и тебе самому было бы неразумно на них рассчитывать. Твоя главная задача сейчас — привести Волкорама в надлежащий вид к Рэдволлу. А если этому головорезу и суждено вправду перемениться в конце концов, ему придётся сделать это самому… хотя на твоём месте я бы не возлагала слишком уж больших надежд.

Микола знал, что слова белки должны были его успокоить, но отчего-то они лишь всё ухудшили. Всякий раз, когда он заговаривал об этих делах с ними двоими, они нередко превратно понимали, отчего он так печётся о зверях вроде Волкорама. Они попросту принимали как само собой разумеющееся, что главная его забота — само войско и то, каким оно предстаёт перед лесными жителями. И хотя Микола, разумеется, тревожился обо всём этом, для него на первом месте была отдельная личность, а не целое, — участь и душа этих «смутьянов», то, как они вредят себе и другим, как их сторонятся и презирают собратья, как нет никого, кто позаботился бы о них, и как мало у них шансов по-настоящему исправиться, если всё, на что они могут уповать, — это обычная войсковая дисциплина. Даже если войску и вправду было бы без них лучше… даже если бы их не было рядом, чтобы чинить беды порядочным созданиям… даже если бы сам он не понёс за это никаких последствий, — сама мысль о том, чтобы видеть, как этих неприкаянных зверей бросают в безымянные могилы, предав их прежде клинку палача, всё равно ранила Миколу до глубины души.

За все сезоны службы под знаменем багрового барсука эта сторона войсковой жизни донимала его больше всего: то, как зверей сводили к месту в отделении или взводе, к тому, чем они могут послужить войску в целом, как их ценность определялась единственно их боевыми способностями да тем, насколько ладно они сживались с товарищами, а не их положением как мыслящих, живых созданий, — и как тех, кто не мог вписаться, признавали докукой, которую надлежит либо вколотить в покорность, либо вышвырнуть вон. Быть может, в любой воинской силе это было неизбежно, но Микола твёрдо вознамерился противостоять этому как только мог.

Впрочем, сейчас он мог лишь слабо ответить:

— Мне и прежде удавалось заставить его вести себя пристойно, и я убеждён, что удалось и теперь…

— Ты не можешь всё время быть рядом, чтобы с ним нянчиться, — перебила белка. — До сих пор тебе выпадала удача — или неудача, смотря как посмотреть, — странствовать в тех же походах в одном отряде с Волкорамом, но это вскоре может перемениться. Одним судьбам ведомо, как он себя поведёт, если тебя не окажется рядом, чтобы держать его в узде. — Лицо её сделалось мрачным. — И взглянем правде в глаза: всякий зверь, которого приходится беспрестанно наставлять, как вести себя достойно, скорее всего, порочен в самой своей основе.

Микола не знал, что на это ответить. Он раздумывал, стоит ли ему воспротивиться суровым словам беличьей леди или же просто оставить эту тему. К счастью, Махус решил это за него.

— Прошу вас обоих, нет никакого смысла спорить об этом дальше. Микола, я и вправду надеюсь, что ты преуспеешь в своей цели, ради всех нас. Я тоже желал бы, чтобы Волкорам мог стать настоящим добрым зверем. Просто у нас разные взгляды на то, как достичь этой трудной задачи. А пока сосредоточься на том, чтобы держать этого пройдоху в узде, покуда мы наслаждаемся гостеприимством Рэдволла, и с меня этого будет довольно.

Вот эти слова Миколу и вправду утешили. Одарив капитана благодарной улыбкой, он присоединился к наблюдению за солдатами, что мылись в реке. К этому времени примерно половина войск уже отбыла свой черёд, приводя себя в порядок в прохладных стремительных водах, а сейчас настала очередь бригады Абеллона. Выдры Сэйбрука вышли вперёд, чтобы поддержать каждого мыша против сильного течения и помочь созданиям поменьше безопасно переправиться.

— Похоже, нашим выдрам придётся переправлять всех мышей и землероек, а может, и ежей заодно, — заметил Махус. — Пожалуй, даже крыс.

— Прошу, судьбы, храните нас, только не крыс, — сказала Мина. — У нас их целых два взвода, и если эти грызуны не сумеют переправиться своими силами, мы не доберёмся до Рэдволла до будущего сезона!

— Откровенно говоря, думаю, нам ещё повезёт, если доберёмся к завтрашнему полудню, — ответил Махус. — Лорду Уртбладу просто придётся смириться с тем, что мы будем в аббатстве, как только сможем, и точка. А если ему это не по нраву, он всегда может послать Халприн ещё немного на меня поклекотать.

— Будем надеяться, эта холодная вода встряхнёт их достаточно, чтобы расшевелить мышцы и не дать заснуть во время ночного марша, — указал Микола. — Эта нынешняя задержка может в целом улучшить наше время. — Говоря это, он разминал бедро левой ноги. Порой, в холодную погоду или после купания в студёной воде, в его более короткой ноге заводилась докучливая боль, и он молил все судьбы, что готовы были слушать, чтобы она не пришла сейчас; это сделало бы марш ещё более невыносимым. К счастью, на сей раз он не чувствовал, чтобы она к нему подкрадывалась.

— И то верно, Микола, — отозвался Махус. — И то верно. Но так или иначе, эта задержка неизбежна. Лорд Уртблад хотел чистых зверей — что ж, чистых зверей он и получит!

На это ушло больше часа, но наконец все звери были собраны в надлежащий строй на южном берегу реки, хотя мокрая шерсть и одежда придавали им вид чуть менее грозный, чем обычно. К этому времени долгие серебристые летние сумерки угасали, обращаясь в полную тьму, — правда, на сей раз, по счастью, без воющих ветров и хлещущего дождя. Махус и капитаны вновь двинули войсковую колонну по дороге, которая, к счастью, начала просыхать из своего грязного состояния. Солдаты старались изо всех сил не замечать ноющих мышц и тяжёлых век, заставляя усталые лапы нести их по последнему отрезку пути к Рэдволлу.

* * *

Если та ночь и не была самой тяжёлой из всех, что доводилось выносить северянам за все их сезоны под началом Уртблада, то уж наверняка стояла в самом ряду труднейших. По крайней мере, луна и звёзды сияли им с высоты, давая слабый свет, при котором можно было различить путь впереди, и избавляя от нужды зажигать факелы. В какой-то миг капитан Абеллон попытался поднять боевой дух, затянув одну из их старинных походных песен, но вялая попытка тех немногих мышей, что подхватили её, захлебнулась смущённым молчанием уже через несколько куплетов, когда стало ясно, что более ни у кого нет ни сил, ни охоты горланить мотив.

Волкорам, что и всегда-то был не мастак петь, безмолвно возблагодарил судьбу за то, что старания мыша-капитана обернулись неудачей. При его измождённости даже делать вид оказалось бы слишком большим напряжением. По крайней мере, его здоровье неуклонно шло на поправку с тех пор, как Микола врачевал его два дня назад. Опухоль вокруг глаза теперь была лишь лёгким синяком, а повязки на груди сотворили чудеса, помогая рёбрам срастаться, чему способствовало и болеутоляющее действие ивового снадобья; когда они доберутся до Рэдволла, он спросит лиса, безопасно ли их снимать, а потом отыщет какое-нибудь укромное местечко, чтобы это сделать. И хотя он всё ещё ходил малость чудно из-за болезненности в укромном месте, уколы боли к этому времени по большей части унялись.

Но не менее важным было и то, как подействовала на него беседа с коротконогим лисом. Помимо обещанной защиты от расправ, именно возможность иметь такого зверя, как Микола, с кем можно говорить свободно и без утайки, и была главной причиной, отчего он так дорожил обществом лиса. Но эта беседа оставила его и в смятении противоречивых чувств и мыслей; он всё ещё пытался разобраться в том, к чему всё это вело и что Миколе удалось из него вытянуть.

Волкорам никогда не был зверем, готовым брать ответственность за свои поступки или за их последствия. Даже после разговора с Миколой он по-прежнему не был убеждён, что на нём лежит тяжесть вины за то, что стряслось с Кефрином. Но оглядываясь на тот роковой день, когда он сцепился с Гиршей, он и вправду жалел Кефрина и чувствовал вину за то, что не пришёл ему на выручку. И хотя Волкорам по-прежнему считал нападение на себя совершенно несправедливым, он мог понять, отчего тем зверям захотелось поступить так, как они поступили. Сама мысль о том, чтобы и впрямь принять на себя некую долю ответственности за собственное злоключение, сбивала его с толку, и он, честно говоря, не знал, что с ней делать.

А ещё было его обещание лису исправиться. Волкорам иногда и вправду ощущал вину, было то, когда он подводил своего заступника — и самое близкое к другу, что у него было, — там, где дело касалось попыток совладать со своим норовом и уважать других зверей. Их недавний разговор был далеко не первым разом, когда он давал подобные обещания, но всякий раз выходило так, что обстоятельства вскоре вынуждали его снова скатиться к своему обычному, скверному «я».

Хотя Волкорам обыкновенно упорно оставался слеп к своим многочисленным изъянам, его прямодушные разговоры с Миколой временами давали ему ту ясность, чтобы увидеть их такими, каковы они есть. И в эти редкие мгновения Волкорам ненавидел себя сильнее, чем любого из своих мучителей, лисов-мечников или командиров.

Нет, это был не первый раз, когда он клялся исправиться, и послужной список его на этом поприще был не больно хорош. Но, чего бы это ни стоило, Волкорам поклялся себе, что на сей раз — на сей раз — он постарается заставить Миколу им гордиться.

Когда близилась полночь, иные из войск утомились так, что их приходилось едва ли не волочь на себе товарищам, чтобы поспевать за колонной. А когда полночь миновала, кое-кого из зверей помельче — мышей, кротов и землероек — и вовсе вскинули на спины выдрам, ласкам да некоторым из крыс покрупнее, позволив им урвать несколько минут сна. Ежам, впрочем, подобных удобств никто не предлагал.

Ко всеобщему удивлению, Волкорам вызвался нести одну из землероек из взвода капитана Бремо, что шагал прямо впереди крыс Чермака, и вскоре благодарная землеройка уже свисала у него с плеча, а её громкий храп не давал и самому Волкораму заснуть на ходу.

— Ого, Волкорам, вот уж не думал, что ты этакое сдюжишь! Ты силён, что твоя выдра!

Рядом с ним шагал Лиам, который тоже нёс на спине спящую землеройку. Как и всегда, крыс-сержант старался держать бодрое выражение на радость товарищам.

— Знаешь, — продолжал Лиам, — я до того устал, что вот-вот сам свалюсь. А то, что ты можешь этак маршировать после такого долгого, изматывающего дня, да ещё и другого зверя на себе тащишь, — по-моему, это очень, очень внушительно. Ты должен гордиться собой, Волча.

Волкорам знал, что не делает ничего такого, чего не делали бы многие из его собратьев-крыс, что тоже взвалили на себя подобную ношу, и что Лиам говорит это лишь затем, чтобы его приободрить, как приободрил бы всякого другого. Но слышать этакую похвалу и дружелюбие всё равно было отрадно, ведь доставались они ему нечасто.

— Спасибо, приятель…

Лиам поднял взгляд, чтобы окинуть мерцающее ночное небо, — видно, желая продолжить этот разговор, на радость товарищу ли, себе ли самому.

— По крайности, небо чистое от туч. Не думаю, что мы сумели бы этак идти в ночь такую же хмурую, как две прошлые. Да и красиво, коли уж на то пошло; серебристый свет полной луны да эти звёзды, что мерцают, будто малые самоцветы на покрывале чёрного атласа…

Волкораму было не больно-то до бесед, но раз уж сержанту хотелось порассуждать этак поэтически о ночном небе, отчего бы и не поддержать его каким-нибудь своим замечанием. Что угодно, лишь бы отвлечься от мыслей о том, до чего же он вымотался.

— Ага, особливо Ворон.

— Какой ворон? — спросил Лиам, быть может, встревожившись, что кто-то из уцелевших из шайки Гирши решил поквитаться.

— Вон там, аккурат справа от луны, — ответил Волкорам, на миг отняв правую лапу от ноги землеройки, чтобы указать на сверкающий свод над головой. — Видишь те пять ярких звёзд в ряд да ещё четыре поперёк? Вот это и зовётся Ворон.

Лиам проследил за когтем товарища и улыбнулся, разглядев созвездие, что описал Волкорам.

— А, ну да, я и прежде примечал эти звёзды, да только не знал, что у них есть имя. «Ворон», значит? Птица-то уж всяко покраше тех, с какими нам недавно пришлось драться. — Он повернулся к спутнику, явно искренне впечатлённый познаниями крыса. — Понятия не имел, что ты столько знаешь про ночное небо, старый ты плут!

— Ну, я нахватался тут да там понемногу от разных зверей, что повстречал за сезоны. Занятно мне это малость, что уж там…

Сержант добродушно усмехнулся.

— Хотел бы я знать про это столько, сколько ты. Не думаю, что у нас были этакие звёздные имена там, откуда я родом, — ни в моей старой орде, ни в деревне Конвин, где осел мой род, когда я подался к Уртбладу. Кстати сказать, что-то не припомню, чтоб ты когда рассказывал мне, как звалось место, где ты вырос?

— Я… думаю, у него и не было имени…

Второй крыс слегка удивился.

— У него не было имени?

— Не-а, не припомню, чтоб мы его звали как-нибудь, окромя как «деревня». Мы были единственным поселением на какую-то округу, так что мы никогда особо и не путались, о каком месте речь.

Лиам поразмыслил над этим какое-то время.

— Ну, а Конвин лежал совсем близко от парочки других поселений, так что нам поневоле пришлось звать его как-то, чтоб отличать от прочих.

— Оно и понятно, пожалуй…

— По-моему, у всякой деревни должно быть своё имя. Просто негоже это, чтоб зверь рос, не зная, как зовётся место, где он родился. Вот управится Уртблад укрощать земли, и я уверен, у всякого городка да хутора будет своё собственное имя. Может, назовём твой Воронов Оплот?

Волкорам и вправду при этом слегка улыбнулся.

— Пышно это чересчур для той развалюхи, где я вырос, но спасибо на добром слове.

Лиам рассмеялся, а затем его освещённое луной лицо сделалось серьёзнее.

— Извиняй, что болтаю попусту, Волча; я просто стараюсь как могу поддержать в нас бодрость духа. Знаю, ты меня терпишь лишь оттого, что хочешь показать, будто изо всех сил стараешься дать понять мне да Миколе, что и вправду принял всерьёз наш совет насчёт того, чтоб быть подружелюбнее.

Волкорам замялся, не зная, что ответить, ведь он и сам не был уверен, в том ли причина, но Лиам перебил его, прежде чем тот успел до конца собраться с мыслями.

— И знай, что я этому очень рад. Микки тоже будет рад. По-моему, это очень добрый знак!

Тёплая, дружеская улыбка и слова Лиама всколыхнули что-то в сердце Волкорама. И, в отличие от его разговора с Миколой, чувства, что вскипали в нём теперь, были однозначно светлыми.

Почти во всём крыс-сержант был полной ему противоположностью: добрый, приветливый, храбрый, отзывчивый и самоотверженный. Полная противоположность, по правде говоря, привычному представлению о крысах. Лиамом восхищались и его уважали и начальники, и подчинённые, и он был любим в прочих полках, что среди хищников, что среди лесных жителей. Волкорам, обыкновенно столь озлобленный на всякое создание, наделённое теми добрыми качествами, каких недоставало ему самому, нехотя восхищался Лиамом за то, что тот никогда не кичился перед кем-либо своими достоинствами и не смотрел свысока на тех, кто был на него не похож.

С такими заступниками, как он и Микола, на своей стороне Волкорам ощутил прилив уверенности, что ему наконец удастся всё переменить к лучшему. Хорошо бы пребывание в Рэдволле дало ему время отдохнуть и привести мысли в порядок. Может статься, ему наконец удастся стать таким зверем, каким они его побуждали быть.

Микола, что расхаживал вдоль шеренг, дабы убедиться, что всё ладно, был рад видеть Волкорама с храпящей землеройкой на плечах, притом выглядел тот ничуть не более озлобленным, чем любой другой крыс в отряде Чермака. Быть может, его разговор с неприкаянным солдатом и дружеская поддержка Лиама наконец произвели на Волкорама некое стойкое впечатление. Оставалось лишь уповать, что оно окажется прочным…

* * *

Микола так никогда и не понял, как им это удалось, но войско каким-то образом очутилось у Рэдволла ещё до полудня следующего дня.

Северяне пересилили своё изнеможение и промаршировали всю ночь напролёт и дальше, за восход. К середине утра жаркая летняя погода высушила дорогу под лапами, окутав войско густым облаком пыли, что поднималась от их усталых шагов. Всякий зверь, кроме, разве что, леди Мины и лисов-мечников, шагавших во главе колонны, был изрядно припудрен, покуда они вились к краснокирпичному строению, что вздымалось теперь прямо впереди. Когда они приблизились к передним воротам, обращённым к тропе, Махус выскочил вперёд колонны, поднял меч и выкрикнул команду остановиться, наконец завершив их трёхдневный путь от края Страны Цветущих Мхов.

Походы лорда Уртблада заносили Миколу во многие поселения и общины, даже иногда в крепости, но ничего подобного аббатству Рэдволл лис ещё не видывал. Зубчатые бойницы внешней стены, большие двустворчатые ворота, взмывающая ввысь колокольня и остроконечные гребни шиферной кровли, видневшиеся за валами, — всё было выложено из того же красного песчаника, что и дал этому месту имя. Оно и вправду производило впечатление и оплота силы, способного выстоять против любого врага, и отрадного приюта, где всякий зверь мог насладиться прославленным гостеприимством рэдволльцев.

Не то чтобы создания, что ныне выстроились по верху стены, взирая на шестисотенное войско, походили на привычных к какой-либо брани… да и выглядели они не очень-то приветливо. Микола различил мышей, ежей, белок, кротов, выдр и двух барсуков — одного в простой лесной рубахе, а другого, при виде которого сердце его подпрыгнуло, закованного в знакомые багровые доспехи; после более чем недельной разлуки они наконец воссоединялись с лордом Уртбладом. Ни единого лиса, ласки, горностая, крыса или хорька, впрочем, среди обитателей аббатства видно не было, и, судя по выражениям лиц, что Микола мог разглядеть отсюда, с дороги, для большинства из них это, пожалуй, был первый раз, когда они вообще видели вооружённых хищников — и радости им это доставляло мало.

Он видел, как Уртблад ведёт жаркий спор с мышью в зелёном рясе — по крайней мере, жаркий он был со стороны мыши. Громадный барсук, непреклонный, как всегда, вёл свою половину беседы с невозмутимой уверенностью и размеренными жестами, столь же хладнокровно владея обстановкой, как и всегда. Затем они и несколько других зверей отступили с валов, чтобы немного погодя вновь появиться, выходя через главные ворота. Уртблада и мышь в зелёном сопровождали двое самцов-мышей в коричневых одеяниях, две белки, две выдры и второй барсук, точнее, барсучиха. Лорд-барсук проводил рэдволльцев к передовому отряду бригады лисов-мечников; Махус и леди Мина выступили вперёд, чтобы он их представил, покуда остальные войска старались изо всех сил выглядеть как можно более пристойно — задача не из лёгких.

Хотя знакомство началось довольно приветливо, дело быстро пошло не на лад, когда встал вопрос о том, пригласить ли Махуса в аббатство. Один из мышей принялся возражать — как раз достаточно громко, чтобы Махус и его собратья-лисы услышали, — «не думаю, что этого зверя стоит впускать в наш дом» — и это подхватили несколько других лесных жителей. Спокойная, сдержанная реакция меченосца на их нескрываемую подозрительность напомнила Миколе, отчего он так восхищается Махусом, несмотря на их разногласия. Окажись подобная неучтивость направленной на него самого, Микола, скорее всего, резко огрызнулся бы, но Махус сумел остаться учтивым и обходительным.

Один из его товарищей, лис чуть пониже ростом по имени Кошут, наклонился и шепнул:

— Для места, знаменитого своим гостеприимством, они что-то не больно его выказывают капитану, а?

— Да уж, не больно, — отозвался он. — Странно, право слово. Уртблад должен был пробыть здесь с… примерно со времени битвы с воронами, сдаётся мне. У него было предостаточно времени, чтобы убедить этих обитателей аббатства, что мы не причиним им вреда и что они могут впустить лиса в Рэдволл.

— Ага, может, у них были какие-нибудь особо скверные дела с нашим братом. Печально, но иные звери… Клянусь шкурой!

Вновь обратив внимание вперёд, Микола увидел, что вызвало отклик товарища. Рэдволльцы, судя по всему, согласились впустить Махуса в свой дом при условии, что тот расстанется со своим оружием. Вынув меч из ножен и вручив его одной из их белок, лис-мечник был ошеломлён не меньше своих хозяев, когда те, в свою очередь, явили свой легендарный Меч Мартина, держа два клинка бок о бок.

Мечи были почти неотличимы!

— Вот те на! — выдохнул вполголоса Микола. — Ты ведь не думаешь, что лорд Уртблад выковал его с исходного образца?

— Не пойму, как бы он мог, — ответил Кошут. — Насколько я когда-либо слыхал, он прежде в Рэдволле не бывал, и вряд ли он сумел бы создать его настолько точь-в-точь по одному лишь описанию. Может статься, тут кроется больше, чем видно на первый взгляд…

Микола не мог не согласиться. Хотя все лисы получали особой выделки мечи как часть своего положения (он до сих пор помнил ту безмерную гордость, что испытал, когда Уртблад вручил ему его меч, после долгой, изнурительной поры обучения, в течение которой ему удалось одолеть своих неровные ноги), клинок, что носил их предводитель, был на голову выше прочих: выкованный их повелителем-барсуком из особого металла, на диво стойкого к износу, с прекрасным красным камнем в навершии, отлитый в форму более царственную и великолепную, чем внушительные, но более простые клинки, что носили остальные в бригаде. То было поистине великолепное оружие и свидетельство того доверия и восхищения, что Уртблад питал к своему самому доверенному капитану. Как его меч мог быть настолько схож с прославленным клинком рэдволльцев, Микола постичь не мог.

Прежде чем Микола успел поразмыслить над этим глубже, Уртблад велел Махусу отвести войска к южной стене, чтобы разбить лагерь и отдохнуть, — приказ, что не мог прийтись более по нраву измотанным, покрытым пылью созданиям. Пока Микола шёл вперёд вместе с остальной бригадой, стараясь, чтобы его хромота была не слишком заметна обитателям аббатства, он увидел, что один из войсковых выдр отделился от своего батальона, судя по всему, с дозволения Уртблада, и стоял, обмениваясь горячими приветствиями с младшим из выдр на стороне рэдволльцев.

— Кто этот выдра? — спросил он у товарищей. — Кажется, я его узнаю́…

— Это Варнокур, наш новейший новобранец, — ответил Шройер, ещё один из его собратьев-лисов-мечников. — Он раньше был рэдволльцем, а может, вернее сказать, рэдволльцем на неполный час, покуда не сбежал странствовать по Стране Цветущих Мхов в погоне за приключениями. Слыхал, он оставил в аббатстве жену и сына, так что тот, с кем он резвится, должно быть, его отпрыск.

Иные из проходивших мимо солдат бросали презрительные взгляды на своего сконфуженного собрата-выдру за его совершенно неуставное поведение. Но, видя отца и сына, обнявшихся с такой явной радостью и любовью друг к другу, Микола не мог не улыбнуться.

* * *

Даже при том, что впереди маячил заслуженный отдых (кроме кротов, которых тут же приставили к делу — рыть отхожие канавы вдоль опушки леса), измотанные ратники быстро обнаружили, что своим положением они не слишком-то довольны. Большинство полагало, что их впустят в Рэдволл сразу же по прибытии или хотя бы снабдят частью его прославленных яств и питья, — и старшие командиры мало что делали, чтобы поколебать эти надежды. Но вышло так, что Уртблад лишь этим самым утром поведал рэдволльцам о том, что у него на службе есть хищники. Об их скором прибытии никакого предупреждения дано не было — судя по всему, дабы показать беспечным обитателям аббатства, как войско такой величины может застигнуть Рэдволл врасплох.

Хотя лорд-барсук, безусловно, доказал свою правоту, Микола желал бы, чтобы это обошлось без ночного форсированного марша, последовавшего сразу за теми двумя ужасными днями в бурю, и лис знал, что большинство его товарищей чувствуют то же самое. То, что они присягнули Уртбладу на верность и почитали его спасителем здешних земель, вовсе не означало, что они обязаны были приветствовать всякое его решение.

А поскольку Рэдволлу не дали никакой возможности приготовить для них припасы или снаряжение, северянам поневоле пришлось ещё какое-то время полагаться на сухари да добытую снедь. Но пуще того, обитатели аббатства всё ещё таили недоверие ко крысам, лисам и ласкам, что так внезапно на них нагрянули, и не выказывали особого намерения впускать их внутрь. Хотя Микола и понимал, что вряд ли можно ожидать, чтобы они разместили больше полутысячи зверей в своих стенах, не говоря уж о том, чтобы сыскать пристанище для этакого числа, он всё же надеялся, что рэдволльцы охотно протянут дружескую лапу и одарят отрадной улыбкой всех этих усталых, изголодавшихся и измождённых дорогой созданий, что проделали путь к их аббатству. Найти же вместо этого ворота Рэдволла запертыми у себя перед носом, изгнанными из этого легендарного приюта гостеприимства и открытости… что ж, это могло омрачить дух не хуже всякой бури.

У них не было иного выхода, кроме как смириться со своим положением и уповать, что их доброе поведение в конце концов убедит обитателей аббатства переменить своё мнение. Расположившись лагерем за южной стеной, солдаты разомкнули строй, и всякий отдыхал как мог. Иные воспользовались случаем вздремнуть в тени деревьев на лесной опушке, но большинство предпочло пообщаться с товарищами.

Что беспокоило Миколу, так это то, что его собратья-лисы мало что делали, чтобы поддержать этот товарищеский дух, — ни на пользу войскам, ни на пользу рэдволльцам. Рыжешёрстые блюстители порядка держались особняком, по своему обыкновению, обходя дозором окраины беспорядочного сборища в поисках признаков смуты, но не присоединяясь к своим подчинённым ни для разговора, ни для шуток, ни для совместной трапезы.

— Я ценю твою заботу о нижних чинах, — сказал лис Толар, пока они с Миколой прогуливались вдоль края лагеря, — но сейчас наш долг — просто нести дозор и следить, чтобы нас не осрамили перед зверями, на которых мы пытаемся произвести впечатление. — Второй лис кивнул в сторону верха стены, где виднелись лица десятков рэдволльцев, что изучали войско за пределами своего дома со смесью любопытства и тревоги. Хорошо бы, если вид выдр и ласок, что обмениваются байками, да крыс и землероек, что смеются вместе, немало поспособствовал бы тому, чтобы убедить их в дружелюбном, надёжном нраве наших подчиненных.

Ещё одна возможность расположить к себе рэдволльцев представилась в тот день ближе к вечеру, когда несколько предводителей аббатства были выведены для осмотра войска. Войскам был отдан строжайший приказ вести себя образцово; всякий, кто нанесёт обиду лесным жителям во время их обхода, получит выговор, рядом с которым тяготы недавнего пути покажутся сущими пустяками. При таких условиях встреча рэдволльцев и солдат вышла учтивой, но не особо тёплой или дружеской, ведь обитатели аббатства всякий раз нервно озирались, проходя мимо любого скопления хищников.

Тем не менее дело шло достаточно ладно, так что к исходу дня всех капитанов Уртблада — и лесных жителей, и «хищников» — пригласили в аббатство на ужин и на ночлег. С наступлением вечера Махус, Чермак, Абеллон, Мина, Сэйбрук и прочие высшие командиры отряда оставили свои войска, чтобы насладиться доброй едой и мягкими постелями Рэдволла.

* * *

Когда тьма опустилась на прекрасные леса Страны Цветущих Мхов — первая за много ночей, когда зверям-воинам был обещан долгий, настоящий отдых, — Микола отправился в одинокую прогулку по лагерю. К этому времени большинство солдат уже вернулись к своим отрядам, чтобы улечься на заслуженный сон, но в двух шагах от стены он набрёл на костёр, вокруг которого небольшая пёстрая компания созданий решила скоротать последние часы бодрствования за беседой.

Остановившись и привалившись к ближайшему дереву чуть поодаль от света костра, он решил пренебречь приличиями и подслушать зверей, что сидели к нему спиной.

— Это ж попросту несправедливо, — сказал крыс из компании, бросив завистливый взгляд на тёплое жёлтое сияние, что струилось из окон аббатства, видневшихся поверх стены. — Им-то можно наслаждаться всей этой вкуснотищей да тёплым, мягким тюфяком, покуда нам приходится обходиться этими помоями, — он с угрюмым выражением глянул на сухарь у себя в лапе, — да голой травой заместо постели.

— Ой, да заткнись ты, Трев! — отозвался землеройка. — Вы, крысы, прирождённые нытики; порой я и не пойму, как я вообще терплю марш во главе колонны ворчливых, горластых голохвостов.

Трев фыркнул, зыркнув на двух землероек в их кружке.

— Ага, будто вы, длинноносые карлики-мыши, чем-то лучше! Отродясь не слыхал, чтоб какие звери грызлись да брюзжали, как ваш брат. Разве Бремо не пришлось грозить, что спустит шкуру с ваших паршивых хребтов, коли вы не двинетесь с места прошлой ночью?

Землеройки остались не больно довольны тем, что их уличили в лицемерии, но прежде чем они успели выпалить столь же ядовитый ответ, оставшиеся двое членов их костровой пятёрки — хорёк и ёж — подхватили разговор.

— А как насчёт вас, ежей? — осведомился хорёк. — Вы упирались выходить в путь не меньше всяких землероек, ваши командиры едва не за иголки на башке вас волокли, чтоб вывести на дорогу, покуда вы всю дорогу ныли да стонали. Я-то всегда думал, что вы вроде как из этих благонравных, простых, приземлённых, добропорядочных типчиков, вы да ваши кроты…

Ёж вскинул лапы и рассмеялся.

— Эй, мы можем быть столь же вредны да упрямы, как вы, хищники, коли уж захотим, а поскольку мы такие «приземлённые» типчики, нам туго приходится приспосабливаться к тиранам-командирам, что распоряжаются нашей жизнью да прерывают наш сладкий сон ради ночных маршей. А что до добропорядочности… ну, скажем так: от кротов я слыхал такие шуточки, что от них покраснели бы даже крысы Лорша!

Компания дружно, посмеялась над этими словами. Один из землероек полез в свой заплечный мешок и вытащил бурдюк с вином.

— Раз уж ты такой смельчак, Элби, не желаешь ли отведать вот этого?

— А что это? — спросил ёж.

— Да так, вино, что я выменял у семейки полёвок с неделю назад. Вправду недурственное.

Элби принял бурдюк и выжал себе в рот струю красной жидкости.

— М-м… объедение, — сказал он, облизнув губы. — Спасибо.

Ёж передал булькающий бурдюк обратно хозяину, и две землеройки какое-то время делили его между собой, покуда крыс Трев не спросил, достанется ли отведать и им с хорьком.

— Да немного уж и осталось, — таков был ответ. — Опять же, не больно-то умно, сдаётся мне, делиться этим с кем, кроме как с достойными добрыми зверями. Кто знает, что может стрястись, коли оно перейдёт за губы вашего брата? Помнишь, что сталось с тем горностаем, что теперь на цепи при своём дружке-мыше?

Лицо Трева помрачнело.

— У Броггена были нелады с этаким делом. А у нас с Улиамом нет, — сказал он, разумея своего товарища-хорька. — Но да, пожалуй, и впрямь чересчур ждать, чтоб вы поделились последними каплями вина с ворчливыми, горластыми голохвостами, которым прошлой ночью пришлось тащить на закорках ваши достойно-добропорядочные задницы…

— О-о-о! В точку, Трев! — хихикнул Улиам.

Землеройка рассудил, что тут не поспоришь, и одолжил крысу почти пустой бурдюк. Покуда Трев довольно глотал жидкость, Улиам бросил на него обеспокоенный взгляд.

— Что-то я не уверен насчёт этого, Трев. Ты ж знаешь, что иные из капитанов думают про выпивку на службе…

— Ну так капитанов-то тут нет, а? Они там, в аббатстве, столуются знаменитой рэдволльской снедью, небось наслаждаются лучшими напитками, какие только сыщутся в этом месте. Раз уж они рады бросить нас мёрзнуть на улице, — заключил он, предлагая последние остатки вина хорьку, — то, сдаётся мне, мы вправе устроить себе малость собственного веселья.

Улиам пожал плечами и принял предложение друга, осушив последние капли вина. Землеройка уныло наблюдал.

— Вот и не стало последнего из выдержанного винца Страдвика…

— И не могло оно достаться зверям достойнее! — весело сказал хорёк, возвращая теперь уже совершенно пустой бурдюк.

Второй землеройка, что до сих пор хранил молчание, наконец подал голос в общей беседе.

— Не уверен, что умно этак непочтительно отзываться о наших капитанах, Трев. Знаю, они бывают вроде как суровы и всё такое, но они всё ж таки наши командиры, что провели нас к победе через несчётные битвы. Как думаешь, что бы они сделали, услышь они, как ты этакое про них говоришь у них за спиной?

— Нынче ночью на то немного шансов, коли ты не приметил. — Крыс кивнул в сторону краснокирпичного аббатства.

— Капитаны — не единственные командиры в округе, и я уверен, что командиры чином пониже отнеслись бы к этаким речам ничуть не благосклоннее…

— Командиры-то нас, рядовых зверей, как только не обзывают, — вставил ёж Элби. — «Ленивые задницы», «паршивые бездельники», «трусливые слабаки»… Ясное дело, по большей части в шутку, но это не то чтоб та шуточка, что нам, простым зверям-солдатам, по нраву. Коли уж они сами не из крепкого теста, чтоб стерпеть пару-тройку колкостей в свой адрес, то и в командиры им идти не след.

Трев обратился к землеройке.

— И даже ты не можешь не признать, Фингалл, что эти начальники бывают порой сущими сухарями. Коли мы говорим о них этак, когда их нету рядом, то это вернее означает, что беда в них, а не в нас.

— Беда? Какая ещё беда? — Фингалл прозвучал так, будто счёл слова товарища граничащими с изменой. — Коли ты так презираешь своих начальников, чего ж ты вообще утруждаешься за ними идти?

— То, что они мне порой не по нутру, не значит, что я их не уважаю, — возразил крыс, — или что я не понимаю, что на поле боя они отменные вожаки. Это лишь значит, что я не вижу проку всё время быть перед ними этаким угодливым, особливо когда я наслаждаюсь приватными беседами с товарищами, в кои им нечего совать нос. Хотел бы я только, чтоб они оставляли нас в покое в делах, что их не касаются.

Элби усмехнулся.

— Особливо эти лисы-мечники. То есть, я восхищаюсь их умением махать мечом не меньше всякого, но, клянусь шкурой, до чего ж они бывают спесивы да высокомерны! Держатся особняком от нижних чинов, ведут себя, будто они лучше всех нас, остальных…

Трев рассмеялся и кивнул в знак согласия.

— В этом ты прав, колючий зад! Ага, немало наших командиров бывают такими, но эти лисы всех их за пояс заткнут по этой части. Да что там, услышь один из этих метёлкохвостых наши разговоры, бьюсь об заклад, они бы…

— Приказали тебе намотать двадцать кругов вокруг стен аббатства?

Звери вокруг костра едва не выскочили из собственных шкур при звуке голоса Миколы, не сообразив, что лис-мечник как-то ухитрился подкрасться к их сборищу, несмотря на свою хромоту. Переведя дух, звери-солдаты уставились на лиса, чьё суровое выражение ничуть их не успокоило. Трев поднялся, нервно пытаясь спасти положение.

— Я… прости, Микки! Мы просто шутили. Мы вовсе не хотели…

Микола улыбнулся оробевшим зверям.

— Всё в порядке; вам ничего не грозит. И вы, по правде, правы: командиры и вправду порой бывают чересчур властными. Сиди я тут с вами, я, верно, первым бы и согласился.

Он перевёл взгляд на землеройку, что предлагал товарищам бурдюк.

— Однако, хоть вы, безусловно, и вправе пропустить малость выпивки, чтоб расслабиться, помните о мере. Причина, по которой многие командиры не одобряют выпивки, в том, что у нас и прежде бывали беды с несколькими бойцами, что не умели с ней совладать, — не с одним только Броггеном. Уж мне ли не знать; иными из них мне самому доводилось заниматься. А теперь вам всем, пожалуй, стоит попробовать поспать. Вы заслужили долгий ночной отдых после трудного похода, и я советую вам им воспользоваться.

Он повернулся, чтобы вернуться к своим собратьям-лисам, бросив взгляд назад, на солдат, вздохнувших с облегчением оттого, что подслушать их разговор случилось именно этому командиру.

— И не тревожьтесь: я уверен, что рэдволльцы скоро одолеют свою настороженность, и вы будете наслаждаться их гостеприимством не меньше, чем капитаны, что сейчас там, с ними.

С этими словами Микола зашагал обратно, чтобы отойти ко сну, обращаясь в ковыляющую тень на фоне сгустившейся ночи, покуда не исчез совсем.

* * *

На это ушло несколько дней, но в конце концов предсказание Миколы сбылось.

В утро их прибытия Уртблад сообщил рэдволльцам, что его солдатам нужна баня, ведь их наспех устроенное омовение в реке Мшистой не смогло вполне выполоскать всю грязь из их шерсти. Предводители аббатства твёрдо стояли на своём отказе впустить всё войско в свой дом и вместо этого измыслили порядок, при котором вёдра, бочки и лохани воды из их пруда выносили к поджидавшим войскам, которые пользовались случаем смыть с себя всю дорожную пыль.

Вскоре после обеда, на лугу за южной стеной аббатства, северяне приступили к своим первым учениям с момента прибытия. Эти воинские упражнения, в которых участвовали и лесные жители, и хищники Уртблада наравне, были столь яростными и неистовыми, что наблюдавшие рэдволльцы поначалу приняли вспышку деятельности за мятеж внутри войска. Покуда их подчинённые ожесточённо упражнялись каждый в своём видовом полку, лисы-мечники держались особняком, как и во множестве иных дел, приберегши укромное местечко в ближнем лесу для собственных упражнений в тот вечер. Махус и его бригада ещё не были готовы позволить обитателям аббатства наблюдать за их собственными учениями.

На третий день рядовые войска Уртблада наконец впервые отведали прославленной рэдволльской снеди — повара аббатства всё утро трудились, чтобы снабдить каждого солдата половиной каравая хлеба вместе с изрядным количеством всевозможных джемов и фруктовых намазок. По рэдволльским меркам то была снедь простая, но восхищённые лица и глубокое излияние благодарности ясно давали понять, сколь роскошной казалась эта снедь зверям-солдатам на вкус. Позднее в тот день, покуда продолжались учения, двое воинов Рэдволла попробовали свои силы в поединке со скованной парой мыша и горностая — Янсом и Броггеном, — в напряжённой, драматичной схватке, о которой в обоих станах будут судачить ещё много дней после.

И наконец, когда над аббатством занялась заря четвёртого дня, предводители Рэдволла решили распространить своё гостеприимство на всех до единого созданий войска Уртблада. Солдаты будут входить в аббатство по очереди, группами примерно по сотне зараз, и каждой будет отведён один час, чтобы насладиться всем, что мог предложить Рэдволл. Им было велено оставлять оружие снаружи, ведь их хозяева всё ещё не желали видеть в своих стенах столько вооружённых хищников. Но кто мог бы посетовать на подобный уговор, когда взамен им дозволялось угощаться самой отменной едой и питьём, охлаждать лапы в пруду, отдыхать на роскошной, мягкой траве и попросту впитывать тёплую, дружелюбную атмосферу этого знаменитого приюта мира и уюта, настолько далёкого от суровой военной жизни Северных Земель, насколько только можно вообразить?

— Береги-ись!

Микола замер посреди двора аббатства, оторвав взгляд от своей полной тарелки — орехового хлеба с жёлтым сыром, салата, заправленного пряными сливками, и ломтя кротовьего фирменного пирога, — как раз вовремя, чтобы увидеть, как верхушка могучего вяза исчезает за юго-восточной стеной. Тот вяз и повергнутые в то утро его собратья простояли почти столько же, сколько и сам Рэдволл, — так, по крайней мере, слыхал Микола, — и в последних поколениях служили здешним белкам укромной тропкой через стены аббатства. Именно по настоянию Уртблада — той самой причине форсированного марша войска, чтобы нагрянуть на Рэдволл без предупреждения, — эти деревья теперь срубались, дабы лишить возможности воспользоваться ими всякого потенциального лазающего по деревьям врага, что мог бы застать аббатство врасплох. Даже Александр, предводитель беличьего патруля Рэдволла, не смог удержать своего сопротивления их вырубке. Разумеется, весьма тёплое знакомство, что Алекс свёл с леди Миной, вероятно, помогло ему увидеть ошибочность своих взглядов — да настолько, что теперь он и сам лично надзирал за устранением этих древних лесных великанов.

Взвесив тарелку в одной лапе и кружку клубничного эля в другой (рэдволльцы решили не подавать ничего покрепче при этаком количестве хищников среди них), он направился к восточным лужайкам, чтобы отыскать местечко, где можно было бы присесть и насладиться трапезой. Раз уж меча при нём не было, особого смысла делать вид, будто он на службе и начеку, не было, и он мог проникнуться общим духом не хуже любого простого зверя-солдата.

— Эй, не против, если я к тебе присоединюсь?

Лиам подошёл к нему, неся собственную нагруженную тарелку.

— Разумеется, — ответил лис-мечник. — Я всегда рад приятному обществу!

Проходя мимо последнего стола, уставленного фирменными яствами Рэдволла, они увидели Волкорама, что рьяно угощался всякой снедью, какая попадалась ему на пути. То была уже четвёртая смена северян, чей черёд настал побывать внутри аббатства. Махус и Цермак опасались впускать печально известного своей склонностью к неприятностям крыса в дом их хозяев, но об отказе одним солдатам во входе при допуске других не могло быть и речи, а потому они решили отправить Миколу и Лиама в той же самой группе. Как двое зверей, что имели на него наибольшее влияние, — так поступить казалось благоразумным.

— Может, тебе не стоит нагружаться этакой уймой лакомств…

Волкорам обернулся на слова лиса. Тарелка его была набита едой до того, что та едва не сыпалась через края, — зрелище, что снискало презрительные взгляды нескольких менее сдержанных обитателей аббатства.

— Эй, мы ж в этом аббатстве впервые, так что я попользуюсь их гостеприимством, покуда могу. А раз уж они этак долго держали нас снаружи своих стен, то оно и по справедливости, что нам можно угоститься приличной трапезой…

— И всё же не больно-то вежливо этак жадно себя выставлять. И помни: эти звери только что решили пригласить нас в свой дом, невзирая на свои подозрения, как раз затем, чтобы своими глазами увидеть, честные ли мы, надёжные да учтивые создания. Расхаживать этак, загребая их снедь, — пожалуй, не лучший способ их к себе расположить.

На миг показалось, будто Волкорам вот-вот вспыхнет гневом от этого упрёка. Но, к безмерному облегчению Миколы, крыс быстро вспомнил свои уроки минувшей недели и со стыдом опустил взгляд на свою переполненную тарелку.

— Может, мне стоит кое-что положить обратно…

— Класть обратно на их столы снедь, что ты облапал своими сальными лапами? Вот это было бы страсть как утончённо, — со смехом вставил Лиам. — Не-а, бери что взял и наслаждайся сытной трапезой теперь. Только помни, что впредь надо быть малость поменьше обжорой.

Приметив свободное местечко ближе к восточному двору, лис позвал двух крыс присоединиться к нему там, чтобы разделить трапезу вместе. Дойдя до места, Микола и Лиам собрались было усесться в тени плодовых деревьев на южном краю сада, но тут заметили, что Волкорам застыл на месте с нервным выражением на морде.

— Что стряслось, Волча? — спросил Лиам.

— Э-э… командир, а нельзя ли нам сесть где в другом месте? — спросил в ответ Волкорам, кивком указав на предмет своей тревоги.

Тут Микола и Лиам увидели, что вызвало у крыса этакое беспокойство. Близ сада, у стены, стоял ряд деревянных ульев, поставленных рэдволльцами, и их обитатели весело жужжали в воздухе вокруг построек.

Несколько сезонов назад в северных землях, когда они разбивали лагерь, Волкораму выпало несчастье усесться на сердитую осу и получить прескверный укус в зад. Зрелище того, как он скакал, взвизгивая от боли, вызвало громовой хохот у десятков солдат, что тому свидетельствовали, а это, в свой черёд, повело к новым дракам и перепалкам, а за ними, разумеется, и к новым наказаниям, наложенным на Волкорама. Весь этот случай был для него весьма обидным, и с того дня он таил затаённый страх перед осами, пчёлами и прочими жалящими насекомыми, предпочитая обходить их как можно дальше стороной.

— Разумеется, Волкорам, — сочувственно ответил лис. — Бьюсь об заклад, на северной стороне сада ничуть не менее славно.

Трое спутников перебрались на новое место, устроившись под яблоней. Там они принялись за рэдволльскую снедь, которая, пожалуй, была лучшей из всего, что кому-либо из них доводилось пробовать, и наблюдали за миром вокруг, глядя, как их товарищи снуют туда-сюда, отведывая всё, что Рэдволл мог предложить по части еды, питья, тепла и гостеприимства. Их хозяева из лесных жителей держались малость боязливо вблизи зверей-солдат, но порой превозмогали эту робость настолько, чтобы завязать с ними беседу (в частности, юный мыш в зелёном одеянии послушника, похоже, чудесно поладил со скованной парой, Янсом и Броггеном), а детвора бегала с хохотом и играла, пусть и под неусыпным оком здешней матушки-барсучихи, что заботилась, как бы они не подобрались слишком близко к кому-либо из гостей. То был день, что заставлял зверя радоваться, что он живёт на свете, и забыть, что за этими стенами существует мир посуровее, — забыть напрочь о форсированных маршах под дождём и по грязи, о гложущем голоде, что можно утолить лишь пресными сухарями, и о беспощадном, кровавом и хаотичном неистовстве битвы.

Волкорам первым нарушил молчание:

— Красивое зрелище, а?..

Двое его спутников воззрились на него, немало удивлённые тем, что услышали этакое нежное, светлое замечание от резкого, неотёсанного крыса.

— Ага, что верно, то верно, — согласился Лиам. — Такой разительный контраст с той жизнью, что мы, северяне да хищники, обыкновенно ведём, что почти и не верится. — Он малость тревожно огляделся и понизил голос, будто боясь, как бы кто не подслушал его слов. — Мне бы, право, не след об этом сплетничать, но я тут давеча слыхал, как иные из моих приятелей, в том числе кое-кто из начальства, обмозговывали мыслишку бросить войско лорда Уртблада и осесть тут насовсем.

Микола выглядел изрядно ошеломлённым тем, что кто-то этак открыто высказывает подобные, почти изменнические, мысли.

— Быть не может, чтоб они всерьёз? — ответил лис, стараясь быть как можно более сдержанным. — Оставить дело лорда Уртблада в этакий решающий час? Им и в шутку-то не следует говорить про такое!

Лиама, похоже, немного озадачило отношение Миколы, но он всё же решился нажать на эту тему.

— Должен признаться честно, Микки, но я могу понять их мысли. Я говорю потише, чтоб не навлечь на них беды, а не оттого, что нахожу их идеи изменническими или вроде того. То есть, они привыкли к суровости да постоянной опасности солдатской жизни. Прийти сюда, в место, где всё так мирно, снеди вдоволь, а жизнь кажется такой лёгкой да приятной… Не говори мне, что ты сам не чуял этакого соблазна. Или хотя бы не задумывался, каково бы тебе жилось тут.

Микола начал было отвечать, но Волкорам его опередил.

— Я-то уж точно чуял… — Теперь, когда настал его черёд ловить на себе ошеломлённые взгляды, он добавил: — Знаю, знаю… Это просто моя мечта такая. К тому ж, я знаю, что этакого скверного зверя, как я, они бы нипочём не приняли в свой дом.

Поразмыслив несколько мгновений над словами товарищей и осознав, что нет нужды так тревожиться из-за праздных грёз, Микола добродушно усмехнулся, чтобы разрядить обстановку.

— Клянусь шкурой, я в окружении изменников! — Заметив, что крысы по обе стороны от него, похоже, не уверены, шутит он или нет, он положил лапу на плечо каждому из них. — Вы оба правы; всякий зверь, будь у него выбор, предпочёл бы жизнь в этаком месте военной службе. — Он снова посерьёзнел. — Но мы должны помнить, что хотя пребывание в Рэдволле и вправду может заставить забыть все тревоги внешнего мира, оно не заставляет их исчезнуть. Это аббатство, быть может, и малый островок мира и изобилия, но оно именно таково — малый островок, — а бо́льшая часть земель, от Северных земель до Страны Цветущих Мхов и до Южного королевства, по-прежнему погружена в войну и нищету. И такими они и останутся, если мы бросим свой долг, чтобы осесть и зажить лёгкой жизнью, в какой отказано большинству созданий. Наш долг — сражаться и бороться, проливать кровь, пот и слёзы, чтобы однажды все земли стали такими же мирными и процветающими, как это прекрасное аббатство. Предстваьте себе! Мир, где всякий зверь может лечь спать сытым и довольным, в спокойной уверенности, что ему ничто не грозит со стороны разбойников, работорговцев и грабителей-орд, где эти бывшие разбойники и работорговцы вместо этого трудятся бок о бок со своими прежними жертвами на благо всех, где всякий зверь обходится с другим с уважением, невзирая на племя. Именно такой мир мы и пытаемся построить. Разве не стоит он того, чтобы за него сражаться и страдать? Разве не стоит он того, чтобы за него умереть?

Крысы какое-то время молча смотрели на него после того, как он закончил, поражённые его красноречием и той картиной, о которой он говорил. Затем Волкорам ухмыльнулся.

— Ты это загодя отрепетировал или и вправду способен выдавать этакие напыщенные речи в единый миг?

— Ага, — добавил Лиам, — на мгновение почудилось, будто я слушаю Махуса! А то, может, и самого лорда Уртблада!

Компания разразилась хохотом над подтруниванием крыс, и Микола вместе с ними — он умел принять добродушную шутку в свой адрес. Когда их гогот стих, он ответил:

— По правде, я и вправду упражнялся прежде в этаких высокопарных речах, в некотором роде. Вы удивились бы, до чего часто мне приходится воодушевлять войска размашистыми картинами всего, чего мы надеемся достичь. Со временем это сложилось в речь, которую я подгоняю под случай.

— И всё же это правда, — сказал Лиам. — Это и впрямь мечта, за которую стоит сражаться. Молю все судьбы, чтоб мне довелось дожить до того дня, когда она исполнится. Хотя в этом никогда нельзя быть уверенным, особливо коли ты боец…

— Это, к несчастью, тоже правда, — согласился лис. — Но по крайней мере мы оставим после себя мир получше. И когда мы окажемся в Тёмном Лесу, если такое место существует, мы сможем присматривать за живыми, что вкушают плоды наших трудов, и чувствовать их благодарность. Тоже неплохо, чего ждать впереди.

Почувствовав, что беседа, пожалуй, повернула чересчур в отвлечённые материи для отрады его спутников, он повернулся к падкому на неприятности грызуну слева от себя.

— А что до того, что ты скверный зверь, Волча… Что ж, полагаю, это в известной мере правда, отрицать нет смысла. Но за эти прошедшие дни я видел, сколько сил ты вложил в то, чтобы это переменить, и я знаю, что Лиам тоже это видел. Я знаю, как ты вызвался нести на спине ту землеройку всю ночь напролёт во время марша, как ты уходил прочь, когда над тобой глумились и тебя задирали, вместо того чтобы отвечать в гневе, как ты сумел признать свои изъяны и взять на себя ответственность.

Волкорам не мог не залиться краской от этих слов.

— Да это… это, право, пустяки…

— Нет, не пустяки! Я уж говорил тебе прежде, до чего иные из других командиров сомневаются, что ты когда-либо исправишься. Так вот, по-моему, ты на верном пути к тому, чтобы раз и навсегда доказать им обратное!

Волкорам взглянул на него, и лицо его сияло надеждой и чистейшей, беспримесной гордостью.

— Ты… ты и вправду так думаешь?

— Я не был бы достоин носить чин лиса-мечника, да и что бы то ни было ещё, если б не думал. Я горжусь тобой, Волкорам, и говорю это искренне. Никогда этого не забывай и пусть это вдохновляет тебя не бросать тех добрых стараний, что ты явил с самого нашего разговора под той елью неделю назад.

Откинувшись на яблоню, чтобы насладиться остатками пирога, он добавил ещё несколько слов для пущего впечатления.

— А теперь давайте наслаждаться этой чудесной едой и питьём и всем гостеприимством Рэдволла, покуда можем. Мы это заслужили. А когда придёт пора снова выступать, мы сможем сохранить память об этом как идеал, какого желаем для всех земель. Величайшее, что дал нам этот визит, — это надежда, а надежда и есть самое важное, что нам нужно хранить в сердцах на протяжении всех наших совместных странствий и тягот.

На сей раз его слова не встретили никаких колких замечаний, ибо двух крыс они тронули так искренне, что не было нужды разряжать обстановку. Они просто последовали совету друга — ибо теперь Микола был уверен, что Волкорам и вправду видит в нём именно друга, — и принялись за снедь, после чего были рады отдохнуть и понаблюдать, как мир течёт мимо, дожидаясь призыва покинуть Рэдволл, чтобы уступить место следующей группе.

Хоть раз жизнь, казалось, шла ровно в верном направлении…

Оглядываясь назад, Микола позже осознал, что всё покатилось под откос с того самого мига, как в аббатство явился тот заяц.

Весь этот случай оставил всех до единого — и рэдволльцев, и северян — потрясёнными и сбитыми с толку. Заяц, объявивший себя служащим Дозорного Отряда, является в их аббатство и обрушивает на лорда Уртблада самые чудовищные наветы и обвинения — и даже заходит так далеко, что покушается на жизнь этого барсука, утверждая, будто Уртблад — враг всякого живого существа и будто брат его, Уртфист, приказал убить его, если тот когда-нибудь ступит близ своего родового дома, Саламандастрона? Ничто за все прожитые ими вместе сезоны не могло подготовить их к этакому неожиданному повороту.

После этого всё случилось быстро. Созвав той же ночью совет со своими капитанами, барсук объявил, что наутро отбывает в Саламандастрон и берёт с собой бо́льшую часть своих войск. Судя по всему, если этот заезжий заяц и вправду был тем, кем себя называл, то Уртфист и Долгий патруль под его началом издавна питали ненависть к хищникам, а поскольку Уртблад предпочёл не советоваться с ними, прежде чем взять подобных созданий к себе на службу и вовлечь их в свои походы, они стали видеть в нём тирана, одержимого жаждой покорить все земли. А потому Уртблад полагал, что у него нет иного выбора, кроме как отправиться к горе со своим войском и всё уладить… силой, если понадобится, ибо Уртфист, быть может, настолько повредился рассудком от своей ненависти, что с ним уже не столковаться.

Ещё одна неожиданность последовала вскоре после, когда Уртблад объявил, что небольшая часть его войск останется расквартированной в Рэдволле, дабы помочь оберегать его от брата, вздумай Уртфист искать его там. Но самой большой неожиданностью было то, какие именно создания это будут…

— Вся бригада лисов-мечников? — недоверчиво переспросил Микола.

— Таков его приказ, — ответил Толар. — Махус, я, ты, все до единого из нас. Лорд Уртблад, похоже, полагает, что мы лучше прочих сумеем выстоять против Дозорного Отряда, если тем удастся прорваться в ворота.

— Но мы же самые искусные мечники лорда Уртблада! Уж наверняка он желал бы взять с собой в этакий важнейший поход именно нас, из всех своих войск?

Толар пожал плечами.

— Кто может сказать, что творится в голове у этого барсука? Должно быть, у него есть свои причины хотеть видеть нас здесь, а не подле себя. При его-то пророческом зрении — тут любой лишь гадать может. Может статься, он провидел в ближайшем будущем какое-то решающее событие, что требует нашего присутствия здесь, в Рэдволле.

Микола вздохнул.

— Порой мне хочется, чтобы лорд Уртблад просто прямо сказал нам, какие грядущие события он провидел, чтобы мы могли как следует к ним приготовиться, а не брести вслепую в надежде, что всё обретёт смысл уже задним числом.

— Ты же знаешь, это так не работает; он объяснял это достаточно раз. Как он зачастую лишь чует общие очертания вещей, не ведая точных подробностей. Порой мне сдаётся, что это скорее похоже на то, будто он чует вероятности и возможности, а не достоверности, где малые перемены могли бы целиком изменить исход дела. Так или иначе, не нам о подобных материях гадать. Наше дело — исполнять его приказы, и коли он говорит, что нам оставаться в Рэдволле, то так мы и поступим.

И они были не единственными войсками, что оставались позади. Вдобавок к лисам-мечникам Уртблад определил ещё около трёх десятков зверей в помощь охране аббатства. Что удивило и рэдволльцев, и северян, так это выбор солдат, что оставались: неравная смесь крыс и ласок с несколькими землеройками для ровного счёта. Обитатели аббатства выказали явное беспокойство по поводу того, что для постоя в их доме отобрали по преимуществу хищников (да и землеройки не всегда были самыми покладистыми из лесных жителей), но Уртблад настаивал, что выбирал своих бойцов для этой задачи с величайшим тщанием.

Один выбор в особенности потряс лиса, да и немало прочих заодно. Волкорам оказался среди тех бойцов, что были отобраны из взвода Чермака для службы при аббатстве, и теперь крысу предстояло остаться в Рэдволле на неопределённый срок — быть может, даже до осени, если именно столько времени потребуется, чтобы уладить дело с Уртфистом.

Отчего именно Волкорам, из всех пятисот восьмидесяти двух зверей, служивших в этом отряде, оказался среди избранных для этого назначения, Микола и вообразить не мог. Сколь бы лис ни гордился крысом за то искреннее усердие, что тот вложил в собственное исправление, Микола всё же не был уверен, что доверился бы Волкораму держаться вовсе вдали от неприятностей, если тому придётся оставаться среди мирных лесных жителей на неопределённо долгий срок. А без лорда Уртблада, что лично надзирал бы за дисциплиной, не соблазнит ли это его скатиться к старым повадкам?

Но он понимал и то, что открыто выказывать подобное недоверие к Волкораму после всех его стараний было бы в высшей степени несправедливо. В последнее время дела шли лучше, чем Микола мог вообще припомнить, и не было никакой причины начинать теперь в этом сомневаться. Лиам тоже оставался, и уж вдвоём-то они, надо надеяться, сумеют удержать Волкорама в узде, хотя тот, похоже, и сам неплохо справлялся.

И вот в тот день после полудня бойцы, избранные остаться в Рэдволле, чтобы оберегать его от всяких гоняющихся за местью барсуков и их войска ненавидящих хищников зайцев, собрались снаружи, дабы проститься с товарищами, уходящими к древней горе лордов-барсуков, где им, надо надеяться, удастся предотвратить бедствие для всех земель. Единственная шероховатость во всём происходившем случилась, когда Уртблад обнаружил одного из мышей-послушников, спрятавшегося среди бригады капитана Абеллона; юнец из аббатства так увлёкся мыслью стать воином, что переоделся солдатом, лишь бы уйти в поход вместе с ними. Его быстро выдернули из войсковой колонны и отослали обратно, под неодобрительный приём аббатисы и матушки-барсучихи. После этого юный мыш стоял на стене и смотрел, как примерно пятьсот тридцать созданий поднимают очередной столб пыли, исчезая по южной тропе.

Хотя он никогда не высказал бы этого перед начальством и едва осмеливался признаться в этом самому себе, Микола и вправду испытывал некоторое виноватое облегчение оттого, что ему дозволено побыть в аббатстве ещё какое-то время. За минувшие дни он изрядно полюбил здешнюю снедь, мягкую траву и утоптанные дорожки и ту тёплую атмосферу, что пронизывала этот мирный приют. Возможность провести здесь больше времени и вправду его радовала, а к тому же им, может статься, даже позволят спать под крышей. Его чувство чести и долга смутно укоряло его за эти себялюбивые соображения, ведь он знал, что его повелитель-барсук, возможно, выступает на войну, и его собственное надлежащее место — подле Уртблада в любой битве. С другой стороны, как у послушного солдата, его место было там, где велит быть лорд-барсук, а сейчас ему было велено оставаться ровно там, где он есть. Покуда и если Уртфист не объявится у ворот Рэдволла, их величайшей заботой может оказаться разве что потеря бойцовской хватки от этой изнеженной, лёгкой жизни, — но ведь на то и существуют учения, не так ли?

К тому же пожить какое-то время среди столь терпимых, сострадательных созданий, как рэдволльцы, может пойти Волкораму на пользу. В последнее время он сделал большие шаги в преодолении худшей стороны своей натуры, и возможность своими глазами увидеть выгоды жизни общительного, открытого и дружелюбного зверя могла бы ещё сильнее побудить его переменить свои повадки.

* * *

Было почти полудня на следующий день после отбытия Уртблада, и Волкорам брёл вдоль восточных лужаек. Он только что пробудился после первой своей ночи в рэдволльской постели, отстояв ночную стражу на стене, — и обитатели аббатства и вправду сумели сыскать в своих спальнях место для солдат лорда-барсука. Упругие, но податливые тюфяки и свежие, чистые простыни оказались ровно такими удобными, как ему и сулили, хотя, в отличие от Миколы, он и мысли не тратил на то, не разнежатся ли они с товарищами, если пробудут тут подольше. Впрочем, где-то на задворках сознания он знал, что заново приноровиться к своей скатке ему будет непросто, когда они снова выйдут в дорогу.

Но всякие подобные отдалённые тревоги о будущем меркли перед тем разраставшимся довольством, какое он ощущал в этом окружении, и перед сознанием того, что впереди его ждёт ещё немало этой сладкой жизни в аббатстве. Стоило потерпеть хлопоты нового привыкания к суровостям военной жизни, коли он мог насладиться долгим пребыванием в аббатстве; на службе у лорда Уртблада такие возможности выпадали редко, и лучше было пользоваться ими, покуда можешь.

Уютный сон в постели, да и вся рэдволльская атмосфера в целом, способствовали тому, что Волкорам одним из первых раз в жизни чувствовал себя по-настоящему счастливым и довольным. Помимо того, что он наслаждался всеми до единого благами аббатства, у него была ещё и дружеская поддержка Миколы и Лиама, и ему удалось улучшить своё положение — и благодаря их беседам и одобрению, и благодаря собственным стараниям. Ему хотелось, чтобы они им гордились, и теперь он и вправду чувствовал, что этого добился. Он ощущал надежду, больше всего прочего, — надежду, что всё может перемениться. Отправляясь в путь к Рэдволлу, он чуял, что это может стать началом чего-то нового и значимого; так оно и вышло, и до сих пор все эти перемены были исключительно к лучшему.

Единственной червоточиной в его счастье было то, что с самого пробуждения, стоило ему пройти по коридорам самого аббатства или прогуляться по двору, собратья-солдаты бросали на него ухмыляющиеся взгляды, хихикали над ним и вообще обходились с ним с ещё большим презрением, чем обычно. Отчего так — Волкорам и понятия не имел; с самого прибытия в Рэдволл он избегал всяких драк и жарких перепалок с кем бы то ни было. Он перебросился парой-другой грубых слов из-за каких-то мелких недружелюбных подколок, но тем дело и ограничилось. Быть может, неразумно было ожидать, что все с ним помирятся после сезонов вражды, но он не мог взять в толк, отчего они принялись вести себя этак именно теперь.

Впрочем, ответ он вот-вот получит…

— Здорово, Волча!

Волкорам остановился и, глянув вбок, увидел Кадогана, капрала из отряда капитана Бремо. Тот небрежно привалился к стене спального крыла в обществе двух своих собратьев-землероек. Теперь, завладев вниманием крыса, он сверкнул улыбкой, которую случайный наблюдатель мог бы принять за доброжелательную, но которая, как Волкорам слишком хорошо знал, была его способом выражать презрение и превосходство к тем, кто был ему не по нраву.

— Наслаждаешься этим славным рэдволльским утречком? — спросил землеройка, и двое его товарищей носили точно такие же с виду приветливые выражения.

— Э-э… ага, — отозвался Волкорам, ни на миг не веря, что Кадогана хоть на йоту занимает его благополучие.

— Ага, небось славно тебе: угощаешься всей этой доброй снедью да питьём, тёплая солнечная погодка, расхаживаешь себе, будто хозяин тут…

Волкорам, разумеется, распознал язвительный тон землеройки. Далеко не в первый раз Кадоган донимал крыса скрытыми оскорблениями и притворным дружелюбием… да и много чем ещё. Вот уже несколько сезонов Кадоган был для него бельмом на глазу. Примкнув к войску Уртблада примерно тогда же, когда и Волкорам, землеройка быстро зарекомендовал себя тем самым исправным, законопослушным зверем-солдатом, какого желает большинство командиров. Он никогда не выказывал открытого неуважения к начальству, пренебрегал приказами лишь тогда, когда был уверен, что это сойдёт ему с лап, умел собирать вокруг себя друзей и ввязывался в драки только с непопулярными созданиями, на которых наверняка свалят вину за любую свару.

А Волкорам, будучи крайне нелюбим и командирами, и солдатами, числился среди излюбленных мишеней Кадогана. Скверно было уже и тогда, когда землеройка с самого начала наседал на своих жертв с неприкрытой враждебностью, но когда Кадоган изображал радушие, это был верный знак, что у него припрятано в рукаве что-то по-настоящему гадкое.

— Чего тебе надо, Кад? — огрызнулся крыс, не сумев скрыть враждебности в голосе.

— Эй, я просто пытаюсь по-дружески побеседовать! — Кадоган принял оскорблённый вид, а двое его спутников изобразили точно такое же притворное негодование. — Что, зверю уж и этого нельзя?

— Ну… пожалуй… — отозвался Волкорам, зная, что «дружеская» беседа сейчас, верно, последнее, что у землеройки на уме.

Непринуждённая улыбка вернулась на место.

— Да, чудесное местечко, а? Жаль, что стольким из наших товарищей не довелось им насладиться. Взять хоть Кефрина, к примеру…

Уши Волкорама насторожились. Так вот с какой стороны заходит его недруг? Волкорам больше даже не пытался убрать враждебность из голоса.

— А тебе-то какое дело до кого из нас, крыс, землеройка?

— О, есть крысы, а есть крысы, — глумливо протянул Кадоган. — Я лишь к тому, что, по-моему, довольно печально: такой славный малый лежит себе погребённым в холодной, тёмной земле, с выколотым глазом и разодранной глоткой, покуда ты — трус, что бросил его после того, как он пытался спасти тебя от ворон, — разгуливаешь себе, наслаждаясь этаким дивным рэдволльским деньком…

Эти слова и вправду жгли, ибо за минувшие дни, в минуты, когда он больше вглядывался в себя, Волкорам всё же ощутил свою законную долю вины за Кефрина. Но он не собирался доставлять Кадогану удовольствие это увидеть.

— Да тебе всегда было плевать на Кефрина! Ты его даже не знал! Ты просто пользуешься его смертью как поводом ко мне цепляться!

— Я бы сказал, что всякий зверь вправе к тебе цепляться после того, что ты сделал, да и за то, как ты вёл себя с самого своего прихода в это войско. От тебя ничего, кроме бед: держишь по утрам всё войско в задержке своей ленью, сеешь раздор да насилие в рядах своей мерзостью, злобен и груб со всяким добрым зверем, что нам встречается…

Волкорам знал, что ему следует просто уйти, прежде чем его обидчик разъярит его ещё больше, и что это место — самое последнее, где стоило бы затевать подобный спор. Но он попросту не мог оставить без ответа то, что говорил Кадоган.

— Ага, а ты-то достаточно умён, чтоб злобствовать лишь на тех «хищников» из мирных, что тебе попадутся. Вроде той ласки, что ты шантажом заставил провести…

— Да у тебя в жилах ни капли достойной, доброзверской крови! — перебил его землеройка, чтобы заглушить упоминание о собственном проступке; Волкорам внутренне усмехнулся, что сумел ткнуть Кадогана в его собственное больное место. — Ты позор всему, за что стоит это войско, и ты не годен служить бок о бок с нами, да и с любой другой компанией порядочных созданий, коли уж на то пошло. Не пойму, отчего лорд Уртблад просто не перерезал тебе глотку вместе с остальной твоей разбойничьей шайкой. Ты того и заслуживал.

При иных обстоятельствах Волкорама сильно подмывало бы придушить всякого, кто его этак подначивает, но сейчас ему было легко устоять перед порывами к насилию. Дело было не только в сознании того, в какую беду он влипнет, если затеет здесь драку; дело было скорее в самой безмятежности аббатства, в том же самом душевном покое и умиротворении, что он ощущал всё утро. Здесь попросту не было смысла клевать на такую приманку. Более того, он по-прежнему был твёрд в намерении следовать совету Миколы и Лиама — сдерживать свой норов и не позволять другим зверям задевать себя за живое. И теперь, вглядываясь в лицо Кадогана, Волкорам различал слабые следы насмешливой ухмылки под личиной притворного осуждения. Он осознал, что в обвинениях землеройки нет никакого подлинного нравственного суда; они лишь затем, чтобы его раззадорить и свести на нет весь сдвиг, какого он добился за минувшую неделю. И Волкорам не собирался этого допускать.

— Я знаю, чего ты добиваешься, — прорычал он с недоброй, понимающей ухмылкой, — разозлить меня так, чтоб я полез с тобой в драку, за которую мне и влетит. Ну так вот, я на это не куплюсь, так что проваливай, вредная ты мелкая козявка!

Несколько ударов сердца Кадоган и его спутники просто таращились на Волкорама, поражённые провалом своих издевательских стараний. Затем по лицу землеройки расползлась холодная, злобная улыбка, и прежнее притворное осуждение исчезло, когда он взялся за иную уловку, чтобы пронять крыса.

— А-а… завёл ты в последнее время свои задушевные беседы с Лиамом да с этим хромым лисом, а? Прямо-таки повезло тебе, что они рядом, нянчатся с тобой да сидят при тебе, как при дитяти, всякий раз, как ты влипнешь. Уж будь уверен, не было б тебя тут, наслаждающегося гостеприимством Рэдволла, если б не они.

— Ага. Потому как они настоящие друзья — а тебе про такое ничего не ведомо. — Волкорам глубоко вдохнул и повернулся, чтобы уйти, отказываясь дать своей внутренней ярости взять над собой верх.

Кадоган, однако, вовсе не закончил.

— Хотя, сдаётся мне, это чудесно — иметь такого друга-лиса, — расхвастался он перед товарищами достаточно громко, чтобы крыс услышал. — Зверя, которому можно довериться, излить душу, зверя, с которым не прочь по-настоящему уютно устроиться под елью в грозовую ночь! — Последнюю часть он едва ли не прокричал, отчего некоторые звери в пределах слышимости обратили к нему любопытные взгляды.

Это остановило Волкорама как вкопанного, и кровь в жилах у него вдруг сделалась холодной, как река Мшистая в глухую зимнюю ночь. Неужто Кадоган мог знать?..

Он резко обернулся, впившись в землеройку потрясённым, ледяным взглядом.

— Что ты сказал?..

Злорадная ухмылка озарила всё лицо Кадогана — выражение зверя, который только что выложил козырную карту в поединке с ненавистным противником.

— Ах да, забыл упомянуть. В первую ночь той жуткой бури, сквозь которую нас гнали наши бесстрашные предводители, я видел, как Микола уводил тебя, и рассудил, что негоже оставлять вас двоих без присмотра. Так что я выскользнул следом за вами и схоронился чуть поодаль от той ели. Не всякое словечко сумел уловить, что с дождём-то да громом, но ушки у меня, землеройские, изрядно острые, знаешь ли.

— Ты… Ты… — только и сумел выдавить Волкорам, охваченный гневом и страхом.

— А то, что я сумел разобрать, было весьма занимательно. Ты стонешь, как эти злые, гадкие солдаты тебя обидели, — и всего-то за то, что ты бросил Кефрина помирать; твой дружок-лис упрашивает тебя заглянуть глубоко-глубоко в себя, чтоб отыскать истинную доброту в своём сердечке; а ты рыдаешь, какой ты бедный, непонятый зверь и как жесток к тебе мир. Право слово, захватывающие вещи.

— Ах, но лучшее-то было под конец… Вот уж было поистине трогательно видеть, до чего крепка связь между вами двоими, раз ты позволил ему этак себя за мужское достоинство обхаживать. Не думал, что вы настолько близки, но, видать, любовь может расцвести в самых нежданных местах. Поистине чудесное переживание — наблюдать этакий прекрасный, задушевный миг меж двумя взрослыми самцами…

Когда спутники Кадогана разразились хохотом, Волкораму стоило всех сил не выхватить меч и не снести землеройке голову на месте. Ощетинившись от ярости, он протопал к своему мучителю и прорычал:

— Если ты хоть когда-нибудь посмеешь сказать об этом кому-нибудь, ты мелкая мр…

— Боюсь, для этого малость поздновато, Волча, — оборвал его Кадоган с непоколебимой злобной ухмылкой. — Или ты не приметил, что другие солдаты нынче поутру ведут себя рядом с тобой малость… чудно?

В этот миг что-то внутри Волкорама умерло. Несколько ударов сердца он мог лишь дрожать в потрясении и ужасе, покуда до него доходил смысл слов Кадогана, оглушённый осознанием того, что то неловкое и постыдное прикосновение, о котором Микола поклялся, что оно останется только между ними двоими, теперь известно всем и каждому.

И всё потому, что этот мерзкий мелкий смутьян не поленился подглядеть за Волкорамом, а потом выждал, покуда Уртблад и большинство прочих командиров уйдут, чтобы раскрыть эту тайну всем до единого в отряде. И всё ради того, чтобы причинить Волкораму как можно больше боли — и как раз тогда, когда дела стали налаживаться.

Его потрясение обратилось в раскалённую добела ненависть. Кадоган, похоже, даже малость испугался, когда глаза крыса заволокло красной пеленой ярости, а лапа поползла к мечу на боку. Волкорам прошипел:

— Я тебя сейчас…

Лапа землеройки метнулась к его собственному короткому мечу, и его спутники тоже схватились за свои клинки.

— Ничего ты не сделаешь! — сплюнул Кадоган. — Нас втрое больше, и мы все недурные мечники. И, коли ты забыл, мы теперь в Рэдволле. Если Махус поймает тебя хоть за тем, что ты кому тут шерстинку на макушке взъерошил, он с тебя шкуру живьём спустит. Так что, может, уберёшь лапу со своей рыбной тыкалки, приятель?

Величайшим усилием воли Волкорам разжал хватку на мече, отчего землеройки тоже ослабили свои настороженные пальцы на рукоятях.

— Это был просто лекарский осмотр, из-за моих ноющих мышц, — сказал он, и голос его был лишён всякой силы. — Ничего в этом не было любовного…

— Это ты так говоришь, — глумливо бросил Кадоган.

— Это правда! — выкрикнул Волкорам.

— Может, и правда, а может, и нет. Только вот удачи тебе теперь кого-нибудь тут в этом убедить!

— Как… как ты мог?.. — прорычал Волкорам сквозь стиснутые так сильно зубы, что они грозили раскрошиться.

Гадкая улыбка вернулась на лицо Кадогана.

— Это не больше того, чего ты заслуживаешь, крыса. Расхаживаешь тут, притворяясь, будто можешь перемениться, будто советы твоего дружка-лиса вырастят из тебя настоящего доброго зверя. Да мы все знаем, что это чушь. Ты никого не обманешь. Ты гнил до самой сердцевины, Волкорам, и ничто этого никогда не переменит. Всё, что сделали твои дружки, — это выхлопотали тебе ещё несколько сезонов жизни, каких у тебя иначе не было бы. И поверь мне, эти сезоны скоро кончатся…

Волкорам, ввергнутый этим поворотом событий в состояние полнейшего отчаянного смятения, не находил слов, чтобы ответить на тираду землеройки. Почуяв беспомощность крыса, Кадоган повернул нож глубже.

— Открой глаза, Волча. Микола и Лиам помогают никчёмному сброду в этом войске лишь потому, что это делает их популярными. Они собирают вокруг себя всякое отребье, свой собственный маленький кружок, которым можно помыкать, упиваясь той властью, что он им даёт. Да и то, что этакая мразь, как ты, ведёт себя более-менее сносно, хорошо смотрится в их послужном списке. Но не обольщайся: в тот самый миг, как они поймут, что хлопот от тебя больше, чем проку, они бросят тебя на растерзание твоим товарищам… и на нежную милость Махуса и его лисов.

Волкорам дрожал, и слова землеройки оставили его парализованным в водовороте мучений, гнева, отчаяния и стыда. Видя, что ему удалось сломить крыса, Кадоган просто наклонился ближе и прорычал:

— А теперь сделай нам всем одолжение, а? Развернись, накрой хвостом свои причиндалы и убери свою мерзкую рожу с наших глаз!

Обыкновенно Волкорам был непреклонен в том, чтобы не плакать, какую бы боль или унижение он ни терпел. Он не стал бы опускаться до столь немужского уровня, чтобы проливать слёзы — хоть от страха, хоть от горя, хоть от стыда. Но так захлестнули его все эти чувства, да и множество куда более тёмных вдобавок, что это оказалось ему не под силу. Ощутив, как в глазах вскипает влага, крыс повернулся и пошёл прочь, моля, чтобы землеройки этого не заметили.

К несчастью, один из собратьев Кадогана повернулся к своему капралу и сказал достаточно громко, чтобы Волкорам услышал:

— Эй, Кад, ты видал? По-моему, этот мелкий педрила сейчас разревётся!

Кадоган кивнул, и на его чертах красовалась, казалось, вечная насмешливая ухмылка.

— Сдаётся, ты прав, Дверн. Ну, он завсегда может пойти выплакаться Миколе. Уверен, этот лис более чем охотно его… утешит.

Землеройки снова расхохотались, покуда Волкорам брёл через лужайки, порой минуя кого-нибудь из собратьев-солдат, что тоже не мог удержаться от ухмылки или смешка при виде него, ведь им было ведомо всё, что Микола с ним сделал под той елью в бурю той ночью, — или же им казалось, что ведомо. Он и не пытался сохранить хоть какое-то достоинство, ибо его у него не осталось. Он просто шёл дальше, желая оказаться подальше от всех, кто был рядом, свесив голову, волоча по земле хвост, стиснув зубы, и слёзы текли у него по щекам, а ему хотелось лишь одного: чтобы можно было идти и идти до края света и броситься с обрыва.

* * *

— Ты обещал, что никто никогда не узнает!

— Мне жаль, Волкорам, правда жаль, но как кто-либо мог знать, что этот мелкий ублюдок подкрадётся к нам и станет этак подслушивать? Для меня это оскорбление ничуть не меньшее, чем для тебя!

Микола и Волкорам стояли на южном валу, глядя на луг, где войско Уртблада стояло лагерем во время их пребывания в Рэдволле. Крыс разыскал своего заступника вскоре после стычки с Кадоганом, перехватив его на настенной дорожке аббатства. Теперь Микола пытался успокоить своего подопечного, который, казалось, был на грани истерического срыва.

— Ты… ты мог бы получше следить за тем, что вокруг… ты мог бы выйти и убедиться, что никого там нет… ты мог бы говорить потише… ты мог бы… ты мог бы… — сбивчиво выпаливал крыс, и всё тело его дрожало от негодования, шерсть на щеках была ещё влажной, а глаза покраснели и от слёз, и от ярости.

— Волкорам, будь благоразумен! — взмолился лис. — Мне нужно было отдать тебе всё своё внимание — и чтобы врачевать твои раны, и чтобы дать тебе увидеть ошибочность твоих поступков. Не было никаких оснований подозревать, что кто-то ещё отважится выйти в этакий ливень лишь затем, чтобы за нами шпионить.

— Но ведь отважился же, разве нет? — выкрикнул Волкорам.

— Говори потише! — прошептал Микола, когда компания его собратьев-лисов дальше по стене бросила в их сторону любопытные взгляды на вспышку крыса. — Ты себя позоришь!

— Себя позорю? — Крыс невесело усмехнулся. — Я уж давно за той чертой, где стоит об этом тревожиться, коли ты не заметил. Теперь я посмешище для всего этого войска целиком! Я потерял всякий шанс когда-нибудь заслужить от кого бы то ни было хоть крупицу уважения!

— Это… это вовсе не обязательно так скверно, Волкорам. Я и вправду думаю, что ты преувеличиваешь. Через несколько дней, я уверен, вся эта история уляжется, и все о ней забудут.

— Ты и вправду в это веришь, хоть на миг? Да они будут травить меня этим до самого смертного дня!

Лис вынужден был признать, что Волкорам, вероятно, прав. Всякий раз, как крыс оказывался впутан в постыдное положение, вроде того случая с осой, многочисленные враги Волкорама помнили об этом и пользовались этим, чтобы глумиться над ним при любой возможности. А этот новый злобный слух был куда постыднее всего, с чем ему доводилось сталкиваться прежде.

Хотя лекарям было делом довольно обыденным пользовать увечья или недуги, весьма неловкие для их подопечных, об этом не принято было говорить открыто. Если войска прознали об осмотре, что он учинил Волкораму, — а их воображению была дана полная воля измышлять всяческие толкования, — у них будет вдоволь пищи, чтобы превратить жизнь крыса в сущий ад.

То, что это случилось как раз тогда, когда всё шло так ладно, как раз тогда, когда ему удалось заставить Волкорама по-настоящему постараться исправиться, злило Миколу сверх всякой меры и заставляло ненавидеть Кадогана за то, что землеройка сделал. Но сейчас главное было попытаться спасти положение, чтобы вся работа и все сдвиги минувшей недели не пропали впустую.

— Волкорам, я понимаю, что это, должно быть, очень тяжело для тебя. Но ты должен постараться это пережить, как бы трудно ни было. Если ты позволишь Кадогану и его приспешникам себя пронять, ты лишь закопаешь себя в ещё худшие страдания, и всё, чего мы достигли за эти дни, пойдёт прахом…

— Да какая теперь, во Вратах Ада, разница, исправлюсь я или нет? Что бы я ни делал, после нынешнего дня меня никогда не примут и не станут уважать ни в этом паршивом войске, ни где ещё. Да куда мне вообще влезть в страдания глубже этих?

— О, поверь мне, можешь! — отозвался лис. — Если ты затеешь из-за этого хоть какую-то смуту, Махус наложит на тебя такое наказание, с полного дозволения лорда Уртблада, рядом с которым насмешки твоих собратьев-солдат покажутся приятностью! Уж мне ли не знать: я сам это видывал.

— «Махус», «Махус»… — сплюнул крыс. — Вечно про Махуса, а? Этот ублюдок вечно дышит мне в затылок, винит меня во всём, тщится сделать мою жизнь невыносимой. Отчего ты никогда не можешь ему воспротивиться?

Микола уже изрядно раздражался неуступчивостью подчинённого, пусть он и понимал муки крыса.

— Волкорам, я заступался за тебя перед ним несчётное число раз! И зачастую рискуя собственным положением и репутацией в его глазах. Уж это-то ты к нынешнему дню знать должен. Но я не могу пойти против его прямого приказа, и если ты выкинешь что-нибудь безрассудное на глазах у этих обитателей аббатства, на которых мы пытаемся произвести впечатление, я буду бессилен помешать ему прибегнуть к его излюбленным способам обхождения с тобой.

— Так вот как, значит? Мне остаётся лишь скалиться да терпеть, делая вид, будто всё в порядке, покуда мои приятели расхаживают и хихикают надо мной, — и всё потому, что этот метёлкохвостый задира не даст мне свести счёты с этой землеройской пакостью по-своему? Терпеть оскорбления да насмешки лишь потому, что кучка глупых, затворившихся мышей может оскорбиться при виде честной потасовки?

Микола уже по-настоящему злился.

— Если бы ты мог на мгновение остановиться и подумать о ком-нибудь, кроме себя, — эти «глупые мыши» впустили нас в свою общину, невзирая на свои опасения на наш счёт, предложили нам свою еду, свои постели и своё гостеприимство. Самое малое, что мы можем сделать, — это уважать их правила и не вести себя как варвары посреди их дома. А твои нелады с Кадоганом не имеют к ним ровным счётом никакого отношения. Если ты решишь взять дело в собственные лапы и устроить здесь свару, мне придётся согласиться с Махусом, что ты заслуживаешь наказания.

Волкорам впился в спутника взглядом, и вид у него был как у зверя, которого предали. Он готов был отстаивать своё, даже если ради этого придётся отринуть всякий здравый смысл.

— Так ты теперь на его стороне? А я-то думал, ты стараешься мне помочь, а ты просто перед ним выслуживаешься, тревожась, как бы мы не испортили отношения с этим треклятым аббатством!

— Успокойся, чурбан ты этакий, — ответил лис, силясь сохранить самообладание. — Ты знаешь, что это неправда. Я сам взял на себя труд попытаться тебе помочь, вопреки скептицизму моих начальников. Мог бы ты хотя бы выказать некоторую признательность за те риски, на какие я шёл ради тебя. Раз уж ты на моей ответственности, я влипну в такую же беду, как и ты, если ты выкинешь какую-нибудь глупость. Хотя бы ради меня — постарайся вести себя пристойно!

Но стычка с землеройкой настолько затуманила разум Волкорама досадой и яростью, что ему хотелось лишь одного: наброситься на всякого рядом, кто с ним не согласен. И потому Микола остался стоять один перед бурей крысиного гнева.

А в воспалённом мозгу Волкорама теперь всплыло то самое обвинение, что Кадоган бросил в адрес Миколы и Лиама.

— А-а, вот в чём всё дело, да? Вот отчего ты такой славный да дружелюбный с нами, отверженными, — чтоб самому хорошо выглядеть! Ты можешь пользоваться мной, чтоб показать, до чего успешно ты делаешь меня порядочным, и тем выслужиться перед Уртбладом и Махусом. Делаешь себя популярным да влиятельным, чтоб этакие, как я, на тебя молились да за тобой шли. Тебе ведь плевать на меня, верно?

Микола стоял безмолвно, оглушённый беспочвенным и вздорным обвинением крыса… и тем, что у того вообще хватило наглости его высказать.

— Ага, вот как работают такие, как ты! — продолжал крыс свою тираду. — Родился калекой, с этой своей хромой ногой, никому не мил, и рвёшься наверх любым путём, каким сможешь. Собираешь вокруг себя зверей таких же никчёмных, как ты сам, чтоб чувствовать над ними превосходство, помыкать ими, купаться в их восхищении да благодарности. Вот отчего ты так ко мне липнешь: потому как больше никто не стерпел бы быть рядом с тобой!

Волкорам, быть может, продолжил бы, но осёкся, осознав, что клинок Миколы лежит у него на ключице, а острое лезвие — на волосок от его шеи. Лис выхватил меч и навёл его на цель с такой плавной быстротой, что Волкорам поначалу не понял, что происходит.

Микола смотрел на Волкорама с внешним хладнокровием, но в глубине его глаз тлело нечто опасное.

— Я не так уж хром или никчёмен, чтоб не владеть своим клинком не хуже любого лиса в моей бригаде!

И вот его меч снова был в ножнах на боку — так же быстро, как и появился; всё это случилось столь стремительно, что Волкорам остался гадать, было ли вообще против него обнажено какое-либо оружие. Ни один рэдволлец не видел обнажённого меча, да и собратья-лисы Миколы, пожалуй, пропустили бы это, если бы уже не смотрели в эту сторону.

— Ты неблагодарный жалкий гадёныш… — прорычал он Волкораму. — Да ты хоть представляешь, сколько я для тебя сделал? Я надрывался с самого дня нашего знакомства, оберегая тебя от беды, убеждая Чермака и Махуса позволить мне с тобой поговорить, а не дать тебе схлопотать вполне заслуженную порку, защищая тебя, наставляя тебя, утешая тебя, оставаясь с тобой сквозь всякую свару и смуту, что ты чинишь в войске, стоя подле тебя и никогда не махнув на тебя рукой, всякий раз как ты возвращался к своему обычному, безответственному, себялюбивому, злобному нутру! Ты думаешь, это приносит мне уважение собратьев-командиров? Всё это лишь заставило их считать меня мягкотелым. А среди рядовых? Меня ценили бы больше, посвящай я своё время и силы благовоспитанным воинам, а не смутьянам вроде тебя. А что до равенства… позволь-ка тебе кое-что сказать: если бы я хотел общества равного себе, ты был бы последним созданием на свете, к кому я бы обратился!

Поначалу Волкорам просто стоял, выглядя потрясённым и испуганным оттого, что друг обращается к нему с такой неприкрытой враждебностью. На какой-то миг стыд кольнул его совесть за то, что он наговорил про своего наставника этакой мерзости. Но эта вспышка прозрения быстро угасла, и лицо его снова сделалось ожесточённым. Будто он потерял всякую надежду хоть что-то спасти и вместо этого вознамерился из чистой злобы всё дотла разрушить. В конце концов, раз уж Микола посмел обнажить меч против Волкорама, то спасать было уже особо и нечего, разве нет?

— Ну, коли моё общество тебе так противно, — пробормотал он, — я тебя больше мучить не стану. Ступай себе к этим славным, исправным солдатам и заслужи их уважение да преданность заместо моего!

Дрожа от смеси негодования и взвинченности и бранясь под нос, крыс развернулся и ринулся вниз по настенной лестнице, оставив обоих в смятении гнева и печали; каждый знал, что последствия их нынешней вражды не сулят ничего доброго.

Один из других лисов, что видел их ссору, наконец подступил ближе.

— Какие-то нелады? — спросил он.

Какое-то время лицо Миколы перебирало разные чувства — от ярости к раздражению и к печали, — прежде чем остановиться на смирившейся горечи.

— Просто Волкорам остаётся Волкорамом.

— Это может быть скверно. Здесь, в Рэдволле, в особенности.

— Да, — согласился Микола, кивнув. — Да, может…

* * *

Летний день выдался ясным и светлым, но куда бы Волкорам ни шёл, над ним словно нависали грозовые тучи, столь же тёмные и зловещие, как те, что пронеслись над Страной Цветущих Мхов во время их изнурительного марша к Рэдволлу.

Расставшись с Миколой на южной стене (неужто этот лис-мечник и вправду обнажил против него клинок?), Волкорам брёл через западные лужайки, всё ещё дрожа после той стычки. Меньше всего ему сейчас нужно было снова столкнуться с Кадоганом, и он истово надеялся этой землеройки избежать. В нынешнем расположении духа он, скорее всего, убил бы Кадогана на месте, невзирая на любые последствия. И эти последствия — а именно те наказания, что наложил бы на него Махус, — были теперь единственным, что удерживало Волкорама от подобных поступков; всякое желание заставить Миколу или Лиама им гордиться исчезло без следа. Более того, теперь он, пожалуй, был даже склоннее выкинуть какую-нибудь глупость просто назло лису.

В последние дни, когда всё, казалось, шло так ладно, Волкорам начал было принимать, что другие создания не всегда виноваты в его злоключениях, что ему следует брать на себя ответственность за свои ошибки и стремиться их исправить. Но теперь, когда он ступал по лужайкам аббатства тяжёлыми, ожесточёнными шагами, это прозрение стёрлось из его разума. Сейчас виноваты были все, кроме него самого.

Отыскивая самое уединённое место, какое только мог найти на северных лужайках, он набрёл на четверых собратьев-крыс, что только что спустились с дозорной службы на бойницах и отдыхали в тени дерева близ огородов, примерно на полпути между стеной и главным зданием аббатства. Один из них, по имени Спиг, поманил его к себе, и хотя Волкорам был сейчас не в самом общительном расположении духа, компания показалась достаточно радушной, чтобы он сумел их вытерпеть. Эта часть двора аббатства была малолюдной, ведь рэдволльцы предпочитали для досуга более солнечные восточные и южные лужайки; единственной здешней обитательницей, кого Волкорам мог разглядеть, была ежиха, что деловито закрывала длинным шестом ставни и створки окон аббатства. Рассудив, что окрестность достаточно уединённа для его целей, он подошёл и уселся среди товарищей на мягкую траву.

— Эй, приятель, жаль было услыхать, что случилось, — сказал Спиг, и в голосе его звучало искреннее участие.

— Да уж, прямо-таки непристойно со стороны Кадогана, — согласился товарищ Спига, Горсул.

Хотя это сочувственное товарищество было отрадной переменой после презрительных насмешек, с какими Волкорам сталкивался весь день, крыс не мог не метнуть на собратьев гневный взгляд.

— Ну, я что-то не видал, чтоб кто из вас утруждался проучить эту землеройку, когда он принялся разносить весть по округе!

Горсул оскорбился тем, что их попытки поддержать встретили этаким кислым и обвиняющим ответом.

— Эй, полегче там, Волча! А что нам было делать? Ты ж знаешь, мы не можем расхаживать и раздавать тумаки собратьям-солдатам, как бы они того ни заслуживали. Командиры с нас за это шкуру спустят.

— Ага, вот только никто что-то не спускал шкуру с тех громил, что избили меня чуть не до смерти после битвы с воронами, — проворчал Волкорам.

Собратья-крысы выглядели изрядно смущёнными оборотом, какой принял разговор; они стремились лишь ободрить огорчённого товарища, но Волкорам, похоже, вознамерился разносить свою маету даже на тех, кто пытался его утешить. Не задумавшись, какие старые раны это может разбередить, Спиг попробовал заступиться за командиров за их бездействие в том случае, о котором помянул Волкорам.

— Ну, тут ведь вся эта история с Кефрином замешана…

— Тьфу ты! — выкрикнул Волкорам, отчего ежиха коротко глянула в их сторону, прежде чем вернуться к своим оконным делам. — Ты опять за своё? Я ж вам уже говорил, я не в ответе за смерть этого дурня!

— Эй, поосторожней там, — возразил Горсул. — Кефрин был мне другом, так что не смей звать его дурнем, особливо после того, как он спас твой хвост от тех птиц…

— Никого он не спасал! Я и сам бы справился с Гиршей и с той вороной. Просто Кефрин сунулся в переделку, что была ему не по зубам.

Товарищеское настроение прежней четвёрки быстро скисло, и четверо северных крыс начали жалеть, что вообще позвали Волкорама к себе. Положения не поправило и то, что Харп поддался искушению отпустить в адрес Волкорама ещё одну колкость.

— Слушай… а той ночью в бурю… у вас с Миколой и вправду что-то было, или…?

Волкорам едва не выхватил при этих словах клинок, но в последний миг сдержался. Он был близок к тому, чтобы взорваться от ярости, но всё же сохранял довольно присутствия духа, чтобы понимать, до чего скверная это была бы затея.

— Слушай, ты просто… заткнись, ладно? Можете болтать о чём хотите, только больше никогда не поминайте ни про это, ни про Кефрина, ни про Кадогана. Я больше этого не вынесу, а то выкину то, о чём я пожалею!

Настроение среди собравшихся крыс было напряжённым. Норов Волкорама держался на волоске, и малейший пустяк мог в любой миг столкнуть его за черту.

И потому это был ровно самый неподходящий миг для того, чтобы юный ежонок Дорж беспечно покатился в их сторону...

* * *

— Изгнан? — глухо повторил Микола.

— Только на ночь, — уточнил Махус. — И я бы сказал, что это весьма лёгкое наказание, если учесть, что он натворил. Честно говоря, я считаю, что его вовсе не следовало бы пускать обратно в это аббатство до конца нашего постоя, но выглядело бы странно, если бы нам пришлось всё время держать одного из наших солдат за стенами. Не говоря уж о том, что здесь за ним легче будет присматривать.

Микола совещался со своим капитаном перед главным входом в здание аббатства. Дело было как раз перед ужином, и Миколу вызвали вниз с его одинокого дозора на восточной и южной стенах, где его смятенные чувства после стычки с Волкорамом то и дело отвлекали его от дозорных обязанностей. Теперь он стоял на ступенях, что вели в Пиршественный зал, вместе с леди из племени Гоо и ещё одним лисом по имени Андрус, только что узнав о безобразии, что учинил Волкорам, пригрозив ежонку расправой и едва не причинив её Балле, ключнице аббатства, когда та попыталась вмешаться. Лишь своевременное вмешательство Махуса не дало положению обостриться ещё сильнее, и теперь грызуну предстояло провести ночь за стенами аббатства без оружия в наказание.

На протяжении всего рассказа Махуса взгляды троих созданий, обращённые на Миколу, — особенно взгляд Мины, — таили невысказанные обвинения.

Когда он закончил описывать события минувшего дня, Микола не мог придумать, что сказать. Обеспокоенный его молчанием, Махус поторопил:

— Ну?

— Что «ну»?

— Тебе нечего сказать по этому поводу?

Встретив выжидательные взгляды остальных, Микола решил быть настолько прямым, насколько сможет.

— Есть. Вы считаете, что я отчасти виноват в случившемся, не так ли? Что мои «мягкие» способы поспособствовали поведению Волкорама. Что я не исполнил своего обещания уберечь его от беды и проследить, чтобы он не вышел за рамки на глазах у рэдволльцев. Ровно как вы и говорили, прежде чем мы сюда пришли…

— Не совсем в этих выражениях, — сказал Махус, — но по большей части, верно.

Прежде чем они успели продолжить, к их собранию подбежал Лиам. Услыхав, что случилось с Волкорамом, крыс-сержант пожелал разыскать Махуса и добавить к обсуждению собственный голос.

— Командир, если мне позволено сказать кое-что от себя по этому делу…

Махус метнул на крыса острый взгляд.

— Твоего присутствия не требовалось, сержант. Это частный разговор между нами и Миколой. Тебя он не касается.

Лиам не отступил.

— Командир, я теперь старший по чину крыс в Рэдволле, и Волкорам на моей ответственности не меньше, чем на Миколиной. По-моему, мне надо бы дать сказать своё слово о том, что случилось.

Меченосец, похоже, был не рад тому, что это обсуждение усложняется прибавлением ещё одного голоса, но кивнул Лиаму продолжать.

— Хорошо. Говори.

— Ну, командир, вы ведь слыхали толки о… о том, что Микола сделал с Волкорамом той ночью, неделю назад, под тем деревом в бурю?

— Слышал, — деловито ответил Махус. — Насколько я понимаю, то был обычный лекарский осмотр, не более того. Мы, лисы, обучены подобным приёмам — и это должно быть общеизвестно во всех чинах.

— Ну, что обычно для вас, может быть вовсе не обычно для нас, простых зверей. Насколько я слышал, это землеройка Кадоган подкрался к ним двоим, подслушал, что там происходит, а потом нынче поутру не поленился разнести весть по округе — единственно затем, чтобы опозорить Волкорама. Но он на том не остановился; когда слухи уже разлетелись повсюду, он подступил к Волкораму с этим, и делал всякие намёки на этот счёт...

Слова Лиама оборвались, когда он увидел предостерегающий взгляд Махуса.

— Сержант, если ты хоть заикнёшься о том, что слегка неловкий личный осмотр сколько-нибудь оправдывает поведение Волкорама нынче, мне придётся всерьёз усомниться, достоин ли ты своего чина.

Лиам запнулся, пытаясь объясниться.

— Нет, я… Я не то имел в виду, я просто…

Но Махус уже вновь повернулся к своему коротконогому подчинённому, едва ли не отмахнувшись от крыса, и ждал, не скажет ли Микола чего ещё.

И тот сказал.

— Командир, если мне будет позволено на минуту защитить себя…

Махус кивнул ему продолжать.

— Признаю́, что я и вправду не уследил за тем, чтобы Волкорам не выкинул какой-нибудь глупости во время пребывания в Рэдволле, — и не только так, как вы, быть может, полагаете. Сегодня, ранее, он пришёл ко мне из-за слухов, что пустил Кадоган. Он был в истерике и в отчаянии, ему хотелось кого-нибудь обвинить, и он бросил в мой адрес несколько вопиюще возмутительных наветов. Я на это разозлился и в ответ наговорил несколько недобрых слов, и, должно быть, оставил у него впечатление, что мне больше нет дела ни до него, ни до того, как он себя ведёт. Вполне возможно, что это и поспособствовало тому, что он натворил позже.

Двое других лисов и Мина выглядели так, будто с этой оценкой согласны. Лиам просто беспокойно наблюдал со стороны.

— Но что до того, что мой прежний подход был толчком к нынешним событиям, — продолжал Микола, — что ж, могу ли я быть столь дерзок, чтобы спросить: как бы вы поступили на моём месте?

Остальным, похоже, не пришёлся по нраву вызывающий тон Миколы, но Мина всё же соблаговолила ему ответить, переняв слово у Махуса.

— Мы бы с ним справились, — просто заявила она. — Мы дали бы Чермаку больше воли наказывать его так, как он сочтёт нужным, и мы яснее дали бы понять Волкораму, каких именно взысканий ему ждать, вздумай он выкинуть что-нибудь настолько глупое. И мы не позволили бы ему роскоши этакого тесного товарищества с начальством, что, быть может, и навело его на мысль, будто с него меньше спросится, раз у него есть покровительство кого-то из вышестоящих. — Она неодобрительно кивнула и в сторону Лиама, и в сторону Миколы.

Микола остался непоколебим её словами.

— При всём должном уважении, миледи, вы и вправду думаете, что это хоть сколько-нибудь поправило бы дело? Потому что в случае Волкорама, по-моему, это лишь сильно его ухудшило бы.

— Тогда, быть может, его следовало убрать из этого войска задолго до нынешнего дня!

Микола отказался уступать.

— Подумайте на минуту о том, как Волкорам вёл себя эти последние несколько дней — с самого нашего задушевного разговора под елью в первую ночь бури. Разве он не держался довольно ладно с тех пор, если учесть всё? Когда Волкорам чувствовал себя счастливым, довольным и знал, что кто-то на его стороне, он стремился исправиться — и преуспел в этом лучше, чем я мог надеяться.

— И лишь когда Кадоган не поленился раскрыть личное дело, которое Волкорам, по вполне понятным причинам, желал сохранить в тайне, его решимость дрогнула. Не сделай Кадоган этого, ничего этого, быть может, никогда бы и не случилось.

Собравшиеся какое-то время молчали, обдумывая доводы Миколы. Наконец Махус заговорил.

— Микола, ты, быть может, и прав в том, что твой способ в этом случае сработал хорошо. Он и вправду вёл себя цивилизованно в сравнении с тем, каким был прежде, — и с тем, как он повёл себя нынче днём. Быть может, мы были несправедливы, судя твои приёмы столь сурово, ведь мы, вероятно, и сами не справились бы с этим лучше. У нас уж точно не было возможности посвятить его делу столько времени и сил, сколько посвятил ты. Но это не отменяет того, что нынче он вёл себя как угодно, только не цивилизованно. Он пригрозил одному из малышей Рэдволла и едва не пролил кровь их ключницы. Не окажись я на месте как раз вовремя, кто знает, что бы случилось? По счастью, Балла сумела оставить этот случай позади и не станет давать ему ход, но представляешь ли ты, насколько близок был Волкорам к тому, чтобы окончательно разрушить наши отношения с рэдволльцами? Нам бы ещё повезло, если бы они и дальше дозволили нам оставаться в своих стенах. А что до того, что произошло между ним и Кадоганом, — сколь бы болезненными ни показались Волкораму слова землеройки, это ни в коей мере не оправдывает и не извиняет того, что он сделал. Мы все время от времени получаем оскорбления, и он далеко не первый солдат в этом войске, о ком распускают нелестные слухи, но мы же не угрожаем из-за этого расправой другим зверям, — и уж меньше всего тем, кто пригласил нас в свой дом и не имел к этим внутренним раздорам ровным счётом никакого отношения. Помни: эти неблаговидные слухи касаются и тебя, но я что-то не вижу, чтобы ты рвал и метал, требуя головы Кадогана. А всё потому, что ты понимаешь, что́ в общем счёте войскового духа мелко и пустячно, а Волкорам, очевидно, не понимает. Он совершил ужасную вещь, он несёт за неё полную ответственность и заслуживает за неё наказания.

— При всём должном уважении, командир, я могу позволить себе не замечать скабрёзных слухов о себе — благодаря своему положению. У меня есть власть, какой у Волкорама нет. Нижние чины трутся плечом к плечу и в походе, и в бою, и то, что они говорят и думают друг о друге, значит между ними куда больше, чем между ними и нами. Кадоган предал меня, подслушав мой осмотр и разнося эти слухи, — но Волкорама он предал куда сильнее, ведь Волкораму терять неизмеримо больше. Этот землеройка должен за это ответить.

— В твоих словах есть резон. Я переговорю с Кадоганом и позабочусь, чтобы он уяснил: подобного ему впредь делать нельзя. Но бо́льшую, барсучью долю вины за поведение Волкорама я всё же возлагаю на самого Волкорама. Его деяния нынче, какова бы ни была их причина, непростительны, и их не отменить, а потому он должен принять и барсучью долю наказания. Уверен, ты это понимаешь.

Смягчённый нехотя данным согласием начальника призвать Кадогана к ответу за его роль во всём этом, Микола кивнул, приняв, что Махус, вероятно, прав — или хотя бы наполовину прав — и насчёт Волкорама. Даже коротконогий лис понимал, что порой его мягкие приёмы не лучший подход, что если солдат совершил этакую громадную ошибку, то отвечать за неё придётся этому солдату и никому иному. К тому же в нынешнем своём состоянии крыс, скорее всего, и знать не захочет своего заступника.

И, если уж быть с собой до конца честным, Микола и сам не был уверен, что хочет иметь дело с Волкорамом. Он всё ещё злился на крыса за то, что тот наговорил ему наверху, на бойницах, и сама горечь от того, что его подопечный скатился к прежнему злобному нутру, начисто иссушила в лисе волю пытаться прямо сейчас наводить мосты с беспокойным грызуном.

Глядя на своего начальника, Микола спросил обречённым голосом:

— Так что ты намерен теперь делать?

— До конца нашего здесь пребывания, — сказал Махус, — ты оставишь все дела, касающиеся Волкорама, мне. Он больше не на твоей ответственности. Я буду держать его в узде обычной дисциплиной. Он уже поставил под угрозу доверие, что питают к нам наши хозяева; наша главная забота теперь превыше всего — не дать ему сделать этого снова. За ним будут неотступно наблюдать мои лисы-мечники, и тех вольностей, какими он пользовался при тебе, ему не дадут. Ясно ли нам это?

— Совершенно ясно, командир, — пробормотал Микола.

— А после… не знаю, что мы с ним будем делать. Он показал нынче, что скатывается к дурному поведению в тот самый миг, как обстоятельства оборачиваются против него, даже если до того он заметно исправлялся. Я и прежде говорил, что не питаю особых надежд на то, что этот крыс исправится навсегда, и теперь это вдвойне верно. Думаю, лучшее, на что мы можем уповать, — это что он сумеет удержать худшую часть своего озлобления из-за этого случая в узде, когда мы снова выступим в путь, и что он умрёт достаточно геройской смертью на поле боя в недалёком будущем.

Микола изо всех сил постарался скрыть своё возмущение мрачным настроем предводителя меченосцев. Больше всего его тревожило то, что, как бы он ни старался этого не делать, он и сам начинал отчасти разделять этот настрой.

Покачав головой и вздохнув, Махус продолжил:

— Я всё же не понимаю, отчего Уртблад вообще выбрал его остаться в Рэдволле. Он знал о нраве и наклонностях Волкорама, так что почему он счёл доброй мыслью поселить этого крыса среди этих мирных лесных жителей — выше моего разумения…

Мина одарила его невесёлой усмешкой.

— Такие решения принимает лорд Уртблад, капитан, а не вы и не я. Или вы сомневаетесь в его… прозорливости?

Махус кисло на неё посмотрел.

— Не начинай. — Он повернулся обратно к Миколе. — Что до тебя, я не намерен пока выносить никакого взыскания, ибо считаю, что ты довольно убедительно отстоял свою правоту: твои приёмы и вправду держали его в узде достаточно долго. Может, у нас и не вышло бы лучше, а может, и вышло бы; я не Уртблад, так что знать не могу. Пока просто дай мне вести дело по-своему, а там посмотрим, что будет.

— Слушаюсь, — нехотя кивнул коротконогий лис.

— А теперь, — прибавил капитан лисов-мечников, — я полагаю, что провести всего лишь одну ночь снаружи — слишком лёгкая кара за то, что Волкорам натворил. Завтра, когда мы приведём его обратно, во дворе аббатства будут учения, и, по-моему, Волкораму следует отвести в них его собственное место — против нескольких противников… и я ясно дам им понять, что щадить крыса им не придётся.

Лиам, что хранил молчание бо́льшую часть этого обсуждения, не мог не высказать своей тревоги по этому поводу.

— Командир, а это не граничит малость с… издевательством?

Махус помедлил мгновение, будто раздумывая, удостоит ли он вообще вопрос крыса ответом.

— Волкорам будет спать всю ночь, покуда его собратья-крысы стоят на страже на стене, — ответил он наконец. — Я лишь нахожу справедливым и подобающим, чтобы он возместил это, упражняясь с посохом и в рукопашной, покуда его товарищи отдыхают после своей вахты.

Дав понять, что этот случайный совет окончен, капитан лисов-мечников развернулся и поднялся по ступеням в аббатство. Андрус и Мина последовали за ним, оставив крыса и Миколу позади.

Найдя весь этот разговор крайне неприятным, Лиам посмотрел на друга с лицом, полным тревоги.

— Микки, ты уверен, что это и впрямь к лучшему? То есть, обходиться с Волкорамом этак прямо сейчас, после всего, через что он прошёл…

Но Микола отмахнулся от него лапой.

— Лиам, у меня нет сил говорить об этом сейчас. Волкорам заслуживает наказания; в этом Махус прав. И я не знаю, смогу ли я ещё когда-нибудь подступиться к этому крысу — по крайней мере, какое-то время. Прошу, просто… просто дай мне побыть одному…

И с этими словами лис заковылял вверх по ступеням следом за остальными, оставив крыса-сержанта одного перед входом в аббатство Рэдволл. Лиам утратил всякий аппетит и не горел желанием вновь присоединяться к Махусу и его обществу, а потому просто стоял там, размышляя о событиях минувшего дня. И, невзирая на всё, что только что было сказано, — сколь бы он внутренне ни соглашался, что Волкорам совершил тяжкий проступок и должен ответить за свои деяния, — в Лиаме росла неприязнь к Кадогану, ибо он был убеждён: не будь того землеройки, Волкорам сумел бы исправиться…

— Какого рожна ты это сделал? — потребовал Лиам ответа у Кадогана. Обыкновенно мягкий крыс силился удержать свой норов в узде.

— Этот пакостник расхаживал тут, задрав морду кверху, будто он тут хозяин, — огрызнулся Кадоган, отказываясь робеть перед обвиняющим тоном крыса-сержанта. Однако Лиам выбрал для разговора с землеройкой такое время и место, когда Кадоган был один, и без товарищей, что могли бы его поддержать, в его бахвальстве явственно проступали трещины. — После того, что он сделал с Кефрином, он не заслуживал этак себя тешить. Я лишь дал ему то, что справедливо и подобающе.

— Не тебе было это решать! Мы оставили всю эту историю позади и двинулись дальше. Тебе нечего было снова тыкать ему этим в морду!

Дело было на следующий день после изгнания Волкорама из Рэдволла. Крыса недавно снова впустили внутрь под строгим наказом более не чинить никаких бед. Однако, верный своему слову, Махус решил, что одна ночь взаперти за стенами аббатства — недостаточное покаяние за гнусное поведение Волкорама, и потому, покуда большинство его собратьев-крыс отдыхали в спальнях или на лужайках, Волкораму было велено участвовать в упражнениях с посохом среди ласок, хорьков и горностаев на южных лужайках.

Невзирая на вчерашнее обещание лиса-командира, Махус немногим более чем обменялся с Кадоганом парой отрывистых слов, и хотя пара слов от Махуса могла стоить тысячи слов от зверя с меньшей властью, Лиам всё же не был удовлетворён тем, что землеройка получил надлежащий выговор. А потому Лиам сам разыскал землеройку, чтобы потребовать объяснений его поступкам и вдобавок внушить мелкому задире, что подобного поведения он не потерпит ничуть не меньше, чем Махус.

Крыс-сержант нашёл Кадогана на бойницах, якобы стоявшего в дозоре, но по случайному совпадению наслаждавшегося зрелищем того, как Волкорама молотят более рослые ласки и хорьки в их неравных схватках на посохах.

— Ага, ну, тебе-то легко говорить, — ответил Кадоган. — Это ж не тебя прикончила тот ворон после того, как Волкорам…

— Брось ломать комедию, Кадоган. Мы оба знаем, что ты сделал это из чистой злобы. Ты точил на Волкорама зуб с той самой минуты, как вы двое впервые встретились.

— Ба! Всякий, кто с ним встречался, точил бы на него зуб, — фыркнул землеройка. — Не пойму, чего вы с Микки вообще с ним возитесь.

— С ним всё шло ладно, покуда ты не влез и всё не испортил! Он начинал вести себя порядочно, а тут ты пошёл да его раззадорил. Не будь тебя, вчерашнего, верно, вовсе бы не случилось!

Кадоган выглядел потрясённым и оскорблённым, и на сей раз в его виде не было ничего наигранного.

— Ты что, винишь меня в том, что случилось?

— Я уж точно считаю тебя в немалой мере ответственным, — прорычал Лиам. — Знаю, что Махус уже наставил тебя на путь по этому делу, но коли его слова не сумели произвести надлежащего впечатления на твой толстый череп, позволь мне растолковать тебе это ещё раз. Разумеется, на тебе изрядная доля вины. Микки это знает, я это знаю, и мы позаботились, чтоб и Махус это знал. Ты оскорбил и обидел Волкорама достаточно, чтоб он скатился к своим старым дурным повадкам, уничтожив весь тот сдвиг, какого мы добились с ним за эту минувшую неделю. Это довело его до такого состояния, что он забыл своё место и сделал то, что сделал вчера.

Землеройка рассердился.

— Тогда, может, надо и до ТВОЕГО толстого черепа донести, как обстоят дела, сержант-крыс. Махус ясно дал понять, что всё ещё считает Волкорама гнилым яблоком во всём этом деле, а коли не веришь мне, спроси себя, отчего это я стою свою урочную дозорную вахту, покуда Волчу там внизу лупят почём зря. Тот лис велел мне впредь держать язык за зубами на этот счёт, но тем и ограничился. Так что если ты и вправду считаешь меня ответственным за поведение этого прохвоста, когда даже наш главный лис отпустил меня с рук, то ты ещё больший дурень, чем я думал. Я не обязан тут стоять и выслушивать этакую чепуху от слюнтяя-голохвоста вроде тебя. Проваливай!

И с этими словами Кадоган нарочито протопал прочь, оставив Лиама ощетинившимся от ярости. Глубоко вдохнув, чтобы успокоиться, сержант посмотрел вниз, на лужайки. Похоже, Махус рассудил, что с войск — и с Волкорама — упражнений с посохом довольно, и теперь поставил их на рукопашные учения. Волкорама поставили в пару с лаской по имени Смоллерт, умелым борцом в войске Уртблада, который наверняка задаст крысу такую трёпку, что он её до конца жизни запомнит.

Увидев, как ласка сверкнул своему злосчастному сопернику злорадной ухмылкой, прежде чем как броситься на него, Лиам вздохнул и зашагал прочь по верху стены, позаботившись двинуться в сторону, противоположную той, куда ушёл Кадоган. Нынче жизнь и впрямь, казалось, поворачивала к худшему.

Он, однако, и не подозревал, до чего скверно вот-вот всё обернётся…

* * *

На другом участке стены Микола совершал собственную прогулку по валам. Он тоже вызвался нести дозорную службу — не столько из чувства солдатского долга, сколько ради того относительного уединения, какое она ему давала. Делиться своими бедами с кем бы то ни было ему было вовсе не по нраву.

Поразительно, до чего быстро всё могло перемениться. В этот самый час вчера всё, казалось, шло так ладно. Он наслаждался удобствами аббатства Рэдволл, у Волкорама дела шли превосходно, а сам Микола пользовался уважением и признательностью Махуса и своих собратьев-лисов-мечников.

А теперь Волкорам скатился к своему прежнему дурному нутру и сейчас был занят тем, что нёс наказание тем самым способом, какой предпочитали его менее сострадательные начальники. И хотя Махус ещё не вынес Миколе никакого официального взыскания за то, что тот не удержал крыса в узде, хромой лис желал бы поменяться местами со своим бывшим подопечным. Он предпочёл бы добрую трёпку тому, что чувствовал сейчас.

* * *

Внизу, на лужайках, Смоллерт дважды подряд выбил из Волкорама дух — сперва быстрым ударом в живот, а затем жестокой подсечкой наземь. Смоллерт, может, и оправдывал своё имя, будучи всего на полголовы выше Волкорама, но крыс никак не мог тягаться с лаской в такой борьбе, и то, что должно было стать довольно равным поединком, обернулось состязанием откровенно односторонним. Волкорам, и без того измотанный беспокойной ночью и изнурительными упражнениями с посохом, мало что мог противопоставить своему соперника.

Кадоган был далеко не единственным солдатом, что всё ещё держал на крыса злобу, а Махус дал им волю лупить его в своё удовольствие — лишь бы не нанесли серьёзных увечий. Глава лисов-мечников к тому же позаботился, чтобы все до единого точно знали, что именно Волкорам едва не сотворил с Доржем и Баллой и каковы были бы последствия подобного проступка, — на случай, если у кого-то возникнут сомнения, стоит ли обрушивать на него столько тумаков. Как бы то ни было, никто не колебался отвесить ему столько кары, сколько, по их мнению, Волкорам мог без вреда снести, и вскоре крыс накопил столько ссадин и шишек, что ему почти казалось, будто это снова те побои, что он принял из-за гибели Кефрина.

Оказавшись вновь припечатанным к земле, Волкорам лежал на траве, силясь отдышаться. Подняв взгляд к верху стены, он приметил знакомое лицо, смотревшее на него сверху. Микола наблюдал за происходящим внизу с унылым выражением лица. Проглотив гордость, Волкорам бросил умоляющий взгляд на бывшего друга, но Микола лишь отвернулся, чтобы продолжить свой обход валов.

Волкорам был один. Теперь он это знал.

— Ну давай, Волча! — глумился над ним Смоллерт. — Теперь тебе не позвать свою лисью зазнобу на выручку. Поглядим, справишься ли ты против настоящего воина так же ловко, как против ежонка!

И с этими словами Смоллерт ухватил крыса, чтобы затеять с ним очередной раунд.

* * *

Вскоре после этого, когда Микола подходил к северному участку стены, до его ушей донеслись отдалённые крики и вопли… и лис ощутил, как по его хребту проходит дрожь.

Он ринулся вниз по настенным ступеням и через восточные лужайки, мимо сада и аббатского пруда, к южному двору, в самое сердце переполоха. Хромота едва его замедляла. Обогнув угол главного здания аббатства и взглянув на его южную лужайку, он увидел, что его молитвы остались без ответа.

— Сайрус, не умирай! Не умирай, пожалуйста!

Приковав взгляд к этой сцене, покуда стремительно к ней шагал, Микола увидел Махуса, что стоял на коленях подле мышонка-подростка, чьё зелёное рэдволльское одеяние было разодрано, обнажив жуткую рану поперёк живота и расползающееся красное пятно на шерсти и ткани. Напротив сражённого юнца стоял на коленях его старший брат, в котором Микола признал того самого мыша-послушника, что пытался сбежать с войском, когда оно уходило в Саламандастрон. Старший брат сжимал безвольную лапу младшего в своей, будто пытаясь влить хоть часть собственной жизни и сил в упавшего мыша, покуда слёзы струились у него по щекам.

— Нет! — вскрикнул другой рэдволлец поблизости. — Эта сволочь убила Сайруса!

Близ этой трагической картины соперник Волкорама по поединку, Смоллерт, опустился на колени, уткнувшись лицом в лапы. Рядом с ним на земле лежал брошенный меч, и на кончике его клинка виднелись слабые багровые следы. Левое ухо Смоллерта было начисто срезано у самой головы, — что добавляло всей сцене нелепости — но ласка, похоже, был слишком поглощён стыдом, чтобы обращать внимание на боль или на кровь, что стекала у него по щеке.

Оглядевшись, Микола заметил также, что кое-кто из солдат собирается вокруг упавшего крыса. Спиг лежал на траве, глубокая рана рассекла ему шею почти наполовину, а глаза его остекленели, невидяще уставившись в синее летнее небо.

Невзирая на весь ужас этой картины, Микола не мог не вздохнуть про себя с облегчением, что его бывший подопечный, похоже, ни к чему из этого не причастен. Но облегчение это быстро испарилось, когда он увидел Волкорама в нескольких шагах позади Махуса и двух мышей: тот лежал на земле оглушённый. Двое лисов стояли над ним на страже — только по этому Микола и понял, что Волкорам, должно быть, ещё жив, — и выражения на их лицах говорили, что крыса они считают несомненным виновником случившегося.

Микола не мог взять в толк, что означает эта сбивающая с толку картина. Повернувшись к стоявшему рядом лису по имени Корикс, он спросил:

— Что… что тут произошло?

— Твой дружок вон там, — холодно ответил Корикс, указав на Волкорама, — счёл, что трёпка от Смоллерта для него чересчур. Потасовка сделалась много серьёзнее, и он как-то ухитрился заполучить клинок и отсечь ласке ухо. Смоллерт обезумел от ярости, схватил собственный меч и погнался за ним. Всё случилось так быстро, что мы ещё пытаемся разобраться, но вполне ясно, что Волкорам толкнул бедного Спига перед собой, чтобы спасти собственную шкуру, а потом проделал то же самое с тем мышонком…

— О нет… Нет, он не мог… — прошептал Микола себе под нос. Тревожась, не натворит ли Волкорам в Рэдволле каких бед, он никогда бы не вообразил чего-то настолько ужасного.

Немного погодя — мгновения, что тянулись для собравшихся здесь зверей целой вечностью, — Махус объявил, что Сайрус, быть может, переживёт свои страшные раны, если ему немедля окажут надлежащую помощь. Велев своим лисам неотступно следить за двумя виновниками, покуда он не сможет уделить им должное внимание, он и шкипер Рэдволла, Монтибэнк, подняли юного мыша и понесли его наверх, в лазарет аббатства, а мыш-брат, Сирил, настоял на том, чтобы пойти следом, оставив остальных солдат разбираться с положением дел, как сумеют.

Несколько лисов взяли на себя труд поднять тело Спига и вынести его через южные настенные ворота для подобающего воинского погребения в лесу за лугом. Обыкновенно Микола пошёл бы за ними, но чувствовал, что должен остаться в аббатстве и посмотреть, как всё обернётся здесь. Именно его подопечный вызвал это бедствие, и его долгом было остаться и увидеть, как Волкорам себя поведёт, когда очнётся.

Волкорам пришёл в себя вскоре после того: постанывая и хватаясь за голову, он с трудом поднялся на колени и мутно огляделся. Увидев со всех сторон кольцо гневных и ненавидящих лиц — и собратьев-солдат, и рэдволльцев, — он вспомнил всё, что произошло днём, и в панике попытался отползти прочь. Он не сделал и шага, как двое лисов, что стояли над ним на страже, схватили его за лапы и заломили их за спину, силой поставив его на колени.

— Ну уж нет, трусливый ты гадёныш! — рыкнул ему один из лисов. — Ты останешься здесь и ответишь за то, что натворил!

Вырываясь из их хватки, крыс отчаянно искал взглядом созданий вокруг и наконец встретился глазами с лисом, что был его опекуном и заступником с той самой поры, как Волкорам впервые примкнул к войску Уртблада. Отбросив гордость и достоинство, когда он сполна осознал, какая участь ждёт его в лапах Махуса, он воззвал к Миколе, жалко умоляя:

— Микки, прошу, помоги мне! Ты мой единственный друг! Ты знаешь, что они со мной сделают, если ты не…

Один из державших его лисов отвесил ему крепкую оплеуху по морде.

— Молчать! На сей раз тебе это с лап не сойдёт, мразь!

Мольбы Волкорама обратили взгляды всех к коротколапому лису-мечнику… и взгляды эти были по преимуществу обвиняющими — либо оттого, что собратья-солдаты считали, будто Микола поспособствовал этой трагедии, либо просто оттого, что находили постыдным, что он вообще испытывал сострадание к подобному созданию. Единственными, кто не смотрел на него с презрением, были Лиам и Смоллерт, что стоял на коленях, не сопротивляясь хватке лисов, слишком поглощённый собственной виной, чтобы судить кого-то другого.

Они прождали на лужайках больше часа, покуда Махус наверху, в лазарете Рэдволла, бился за жизнь Сайруса, — самый мучительный час в жизни, какой Микола мог припомнить. Если не считать нескольких разрозненных бормотаний и резких слов в адрес ласки и крыса, стоявших на коленях в траве, все хранили поразительное молчание. В такой час попросту нечего было сказать… да и, если учесть, до чего на взводе были лисы-мечники, повышать голос без нужды было бы, пожалуй, неразумно. Даже Волкорам перестал ёрзать и возмущаться, сообразив, что это принесёт ему лишь новые оплеухи от стражей.

Наконец Махус вышел из краснокирпичного аббатства и велел двум десяткам хищников выстроиться в ровную шеренгу, попросив при этом оставшихся рэдволльцев покинуть это место; дело это было между ним и его войсками… и Микола сильно подозревал, что Меченосец намерен учинить своим солдатам такую расправу на месте, что она потрясла бы всякого обитателя аббатства поблизости.

— Спиг мёртв.

С этим простым изложением факта и без единого слова о том, как обстоят дела с Сайрусом наверху, в лазарете, для собравшихся северян начался ещё один мучительный отрезок времени.

Махус начал с того, что поднял меч, которым было совершено недавнее злодеяние, и спросил, кому он принадлежит. Горсул, друг Спига, что лежал подле него в полудрёме, когда Волкорам выхватил его клинок, признал, что меч его. И хотя допустить, чтобы твоё оружие похитили и употребили во зло, обыкновенно заслуживало в войске лорда Уртблада сурового наказания, Махус решил на сей раз это спустить: у него были на разбор куда более тяжкие проступки.

Затем он повернулся к Смоллерту, что стоял в строю вместе с собратьями-солдатами, — стражи отпустили его, поняв, что мучимый совестью ласка не выказывает ни малейшего желания бежать или противиться чему бы то ни было, что меченосец пожелает с ним сделать. Покуда Махус его допрашивал, слова и голос Смоллерта столь ясно передавали раскаяние, что всякий наблюдавший знал: он искренне отдал бы жизнь в единый миг, если бы это могло отменить содеянное им. Хотя Микола не знал Смоллерта близко до нынешнего дня, ему искренне хотелось, чтобы Махус пощадил ласку, но милосердие, похоже, было сейчас последним, что занимало его командира.

После допроса Смоллерта, в ходе которого он открыл, что лишь его лекарское искусство всё ещё удерживает Сайруса в живых, Махус прошагал к Волкораму. Крыс нервно ёрзал в хватке своих стражей, и от угрюмого взгляда меченосца сердце у него леденело. Микола надеялся, что даже после всего случившегося Волкорам всё же вспомнит хоть что-то из своих уроков той ночи под елью и последовавших за ней дней, сохранит хоть частицу того духа, что помог ему поразмыслить над своими поступками и вести себя порядочно (пусть и недолго), и сумеет увидеть, до чего ужасны были его нынешние деяния.

Однако, едва Волкорам и Махус начали говорить, быстро стало очевидно, что это не так. Всё, дескать, вина Смоллерта, крыс лишь пытался защититься, ласка — громила, которому в радость лупить собратьев-солдат и которому не место в настоящем войске… Всё те же обычные отговорки, ложь и отказ брать на себя ответственность, что и сделали Волкорама столь нелюбимым среди собратьев с самого начала. Только на сей раз дело шло не о какой-то склоке из-за добычи с павших врагов, не об ответе на мнимое оскорбление и даже не о последствиях того, что он бросил товарища ворону. На сей раз Волкорам отсёк Смоллерту ухо, толкнул товарища под удар меча со смертельным исходом и, наконец, схватил дитя рэдволльской обители, чтобы прикрыться им от преследователя… и всё же он, похоже, был совершенно неспособен принять на себя сколько-нибудь значительную долю вины.

Самый напряжённый миг настал, когда Волкорам дерзко объявил, что за трагедию в ответе именно Махус — после того как услышал, что лис приказал Смоллерту хорошенько его отделать во время борцовской схватки. С рыком страшной ярости Махус опустил меч и пронзил им незащищённую заднюю лапу крыса, вырвав у Волкорама вой боли. Меченосец влепил ему крепкую пощёчину, чтобы заставить умолкнуть. Лиам, казалось, был готов броситься вперёд и воспротивиться этому, но другой лис-мечник удержал его, твёрдо положив лапу на плечо крыса-сержанта.

— Не смей… — прорычал лис вполголоса, убедив Лиама смолчать и не вмешиваться.

Микола прилагал все силы, чтобы сохранить подобающий вид и не отвести глаз от разворачивающейся сцены; подобное с его стороны сочли бы при этих обстоятельствах крайне неподобающим срывом.

Покончив с Волкорамом, Махус приказал изгнать из аббатства всех до единого крыс, горностаев, ласок и хорьков их отряда — включая Волкорама. Отныне они будут спать, есть и упражняться за его стенами; лишь Смоллерт останется внутри, чтобы принять наказание иного рода. Хищников вывели наружу лисы-мечники, и настроением их было общее отвращение и ненависть к Волкораму — и за его поступок в тот день, и за то, что он лишил их гостеприимства Рэдволла. Проходя через южные настенные ворота, Лиам бросил последний встревоженный взгляд назад, на Миколу, — и вот их всех не стало, а лисы заперли за ними ворота.

Микола остался один на лужайках аббатства, чувствуя себя слишком опустошённым, чтобы помогать выводить войска наружу или вообще что-либо делать. Толар подошёл к Махусу и обменялся с меченосцем несколькими приглушёнными словами, и коротконогий лис догадывался, о чём они. После этого Махус зашагал к дрожащему ласке, зловеще держа лапу на рукояти меча, и велел Смоллерту идти с ним. Тот послушно поднялся, чтобы исполнить веленное, и двинулся следом за старшим лисом в аббатство Рэдволл. Однако на полпути к краснокирпичному зданию Махус остановился, будто что-то вспомнив, и жестом подозвал Миколу. Микола повиновался и, нервно хромая, подошёл к своему командиру.

— Микола, прошу, встреться со мной в рощице у аббатских огородов сразу после полной темноты. Нам нужно обсудить кое-что… очень важное.

И с этими деловитыми словами Махус кивнул Смоллерту следовать за ним внутрь самого аббатства. Микола прекрасно понимал, что именно они будут обсуждать той ночью, и страшился этого каждой частицей своего существа.

* * *

Когда долгий летний вечер наконец уступил полной ночи и луна поднялась в чёрно-бархатное, исколотое звёздами небо, Микола шёл через лужайки тяжёлыми шагами и с ещё более тяжёлым сердцем. Он нашёл Махуса ожидающим его в рощице на северном дворе аббатства, и Меченосец был не один. С ним стояла группа из шести лисов, включая двух младших командиров, Толара и Андруса. Присутствовала и леди Мина, что вернулась в тот день после полудня из своей вылазки с Лесным Дозором вместе с Александром — лишь затем, чтобы узнать о страшных событиях, произошедших в их отсутствие.

Ступив в их круг под небольшим каштаном, Микола увидел, что собравшиеся звери смотрят на него как на чужака и что его присутствия потребовали вовсе не затем, чтобы выслушать его взгляды или посоветоваться с ним о каком-либо стороне этого дела. Над собранием висел отчётливый дух окончательности, и от этого лису было не по себе.

— Благодарю, что пришёл, Микола, — начал Махус. — Мы ждали твоего прихода, прежде чем приступить, ибо полагаю, что тебя это затронет сильнее, чем кого-либо ещё.

Эти слова лишь усугубили неловкость Миколы.

Махус повернулся, обращаясь ко всем присутствующим.

— Как всем вам известно, несколько часов назад двое наших солдат предали гостеприимство наших хозяев и нарушили несколько наших же основных правил поведения немыслимыми деяниями насилия. Вследствие их поступков один из наших крыс лежит мёртвым, а юный мыш из аббатства — тяжело раненным. Я только что поднимался в лазарет его проведать, и, по счастью, непосредственная опасность ему, похоже, уже не грозит. Шансы его на выздоровление теперь выглядят весьма недурно. Но это не отменяет того, что он был едва не убит Смоллертом, солдатом под моим началом, и что под меч ласки его толкнул Волкорам — ещё один зверь, за которого я в ответе. — Заметив, что некоторые из собравшихся лисов бросают обвиняющие взгляды на Миколу, он прибавил: — Я здесь старший командир, тот, кого лорд Уртблад счёл нужным оставить во главе наших сил в Рэдволле, а потому случившееся сегодня ложится на меня. Не спешите отводить глаза в сторону. Я принял на себя ответственность за Волкорама ещё с его прежнего проступка с семейством ежей, чтобы наказывать его так, как сочту нужным, — так что если мой подход и мог поспособствовать сегодняшнему насилию… что ж, это всё равно неважно, ибо ответственность всё равно на мне, какова бы ни была первопричина. Мои солдаты — моя ответственность.

И вот кровь пролилась в этом приюте мира, чьи обитатели впустили нас по доброй вере, вверив нам своё доверие вопреки своим подозрениям насчёт нашего племени. Что ж, сегодня это доверие было растерзано, оплёвано и втоптано в землю. Я изгнал хищников нашего отряда из аббатства, чтобы они более не омрачали эти прекрасные места сильнее, чем уже омрачили. Но это и близко не сотрёт из памяти этих добрых зверей злую память о случившемся. Чтобы подобное не повторилось, мы должны разобраться с двумя зверями, повинными в этом… окончательно.

Микола сглотнул. Он сильно подозревал, что именно ради этого Махус и созвал его на это собрание, но от этого приговор было не легче переварить.

— Я поместил Смоллерта в ту же камеру, что и зайца Ханчетта, — продолжал меченосец, разумея того чужака, что называл себя членом Дозорного Отряда и пытался убить Уртблада, чем и вызвал внезапное отбытие лорда-барсука в Саламандастрон. Барсук-воин настоял, чтобы аббатиса держала Ханчетта под стражей в Рэдволле десять дней после ухода войска, дабы враждебный пришелец не наделал бед. — Переживёт ли он эту ночь — будет зависеть от зайца. Если переживёт, мне придётся назначить его казнь на более поздний срок, и произойдёт она за стенами Рэдволла, ибо не в обычае у этого мирного народа предавать кого-либо смерти в собственном доме.

Обыкновенно Микола, быть может, и воспротивился бы намерению Меченосца казнить Смоллерта, когда ласка выказал столь явное раскаяние в содеянном, или решению запереть Смоллерта с ненавидящим хищников бойцом Долгого патруля. Но сейчас внимание Миколы было сосредоточено на ином. Если зайцу было суждено убить Смоллерта, он уже и так сделал бы это к этому часу.

Наконец Махус подошёл к тому вопросу, ради которого и созвал Миколу на эту встречу.

— Что до второго виновника этого безобразия, он уже за стенами… и я не намерен оставлять вопрос о том, переживёт ли он эту ночь, кому-либо, кроме нас. Возможно, его товарищи уже сами с ним покончили — в таком случае я сочту дело закрытым и не стану его продолжать. Но если он ещё жив, пора раз и навсегда положить конец его буйству и смуте…

Он повернулся к Миколе, как и все остальные собравшиеся.

— Микола, через час после полуночи Толар незаметно выйдет из аббатства, тихо доберётся до опушки леса, где отдыхают солдаты, и убьёт Волкорама.

Собрание погрузилось в полное молчание, и тишину нарушал лишь стрёкот сверчков. Все смотрели на Миколу, ожидая его отклика на заявление капитана.

Спустя какое-то время он тихо ответил, стараясь не дать дрожи прорваться в голос:

— Да… я могу понять это.

— Что ж, каковы твои мысли по этому поводу?

Микола выдержал взгляд капитана-лиса, пожалуй, с чуть большим вызовом, чем подобало положению.

— Думаю, ты знаешь мои мысли по этому поводу, Махус…

— Я могу их угадать, Микола, но хочу услышать их от тебя.

Переминаясь, силясь подобрать слова, что вернее всего выразили бы его взгляды, Микола уставился в землю и глубоко вдохнул.

— Командир… я… я знаю, что Волкорам совершил сегодня ужасную вещь; худшую из всего, что он когда-либо делал, и намного. Я знаю, что он не выказал никакого раскаяния или сокрушения, в отличие от Смоллерта. И… я знаю, что мы оба вас подвели… Он разрушил ту связь, что мы пытались выковать с рэдволльцами, стал причиной гибели Спига и едва не сделал того же с тем бедным юным мышом… И всё оттого, что я не исполнил своего долга, не сумел превратить его в настоящего доброго зверя, как клялся, и это стоило нам всем так дорого. Я понимаю тяжесть этого положения, Махус…

Затем он поднял на капитана умоляющие глаза, которые, вопреки всем его стараниям, слегка увлажнились.

— Но неужто казнь — и вправду единственное, что нам остаётся? Разве нет иного пути? Разве нельзя изгнать его из войска, велеть ему никогда более не ступать лапой близ нас или Рэдволла?

Лица вокруг него являли всё — от презрения, особенно в случае Мины, до сочувствия. Выражение Махуса оставалось непроницаемым, застывшей маской воинской выдержки.

— Нет, Микола. Иного пути нет. То, что Волкорам сотворил сегодня, непростительно; это не покарать простым изгнанием. Этот крыс раз и навсегда доказал, что он опасен для всех вокруг. Если мы оставим его в живых, это лишь подвергнет риску других невинных зверей — не здесь, так в ином месте, и не в этот сезон, так, быть может, в следующий. Он навеки поставил себя вне круга порядочных, цивилизованных созданий, и единственный подобающий ответ — удалить его из общества навсегда. Таково моё решение, и оно окончательно.

Микола с вызовом удерживал взгляд, скрещённый с взглядом Махуса. Но невзирая на всё случившееся, невзирая на те жаркие слова, какими они с Волкорамом обменялись накануне на стене, он не мог заставить себя оставить крыса — во всяком случае, не сделав всего, что в его силах, чтобы защитить его в последний раз. Он должен был попытаться убедить начальников рассмотреть какой-нибудь иной образ действий.

— Но он… он вовсе не обязан быть таким! Всё шло так ладно, покуда тот мелкий… покуда Кадоган не пошёл и не раззадорил его этак! Не сделай тот землеройка этого…

— Этот вопрос уже рассмотрен, — оборвал его Махус. — И между нами, и между мной и Кадоганом. Издёвка задиры — не оправдание тому, что Волкорам едва не сделал с Доржем и Баллой, и тем более не оправдание тому, что он сотворил сегодня!

— Я это знаю — я не о том! Просто… вы говорите о нём так, будто ему уже не помочь, а это не так! При верных обстоятельствах он может быть созданием лучше, он…

— Верные обстоятельства? Это войско, Микола, а не деревенское гулянье! Ни у кого из нас нет роскоши придерживать свою порядочность до тех пор, покуда всё не пойдёт по-нашему и мы не перестанем терпеть настоящие тяготы. И даже если это отбросить, — просто уволить его значило бы позволить ему уйти безнаказанным за содеянное здесь. Законы лорда Уртблада гласят, что всякий солдат, совершивший злой поступок, понесёт за него кару, сколь бы раскаянным он ни был и сколь бы хорошо ни держался в остальном! Смоллерт повёл себя куда благороднее, когда понял, что натворил, и всё же ему предстоит встретить высший приговор.

Самообладание Миколы начало давать трещины. Он понимал логику в словах Махуса, понимал, что все обычаи и порядки, что войско установило за минувшие сезоны, велят: Волкорам, да и Смоллерт, заслуживают смерти за содеянное.

Но сейчас его личные чувства в этом деле перевешивали чувство дисциплины и приличия.

— Махус… Смоллерт и вправду повёл себя лучше из них двоих, и я уважаю его мужество взять на себя полную ответственность за свои поступки, чего Волкорам не сделал. Что с ним делать, мы можем обсудить позже; у меня на сей счёт есть свои взгляды. Но… я знаю Волкорама почти восемь сезонов, с самого его прихода к нам. Я, вероятно, самое близкое к другу, что у него когда-либо было… и могу честно сказать, что и сам считаю его другом, невзирая на все его изъяны. И… мне так тяжело принять этот приговор, просто отойти в сторону и дать его убить…

Мина заговорила впервые с тех пор, как Микола вошёл в их круг.

— Микола, ты помнишь ту галеру морских крыс, что мы взяли врасплох прошлой осенью?

Микола и его собратья-лисы были несколько застигнуты врасплох этим, казалось бы, не относящимся к делу вопросом.

— Э-э, разумеется, — сказал он, — но какое это имеет отношение к…

— Ты помнишь, как мы взяли её на абордаж, покуда она шла вниз по реке к морю, перебили половину команды, а остальных пленили? Как мы затем обнаружили, что это невольничье судно, что везёт большой груз пленённых лесных жителей в трюме и на вёслах? И как Уртблад решил, что оставшиеся крысы должны умереть за свои преступления, едва мы увидели, как обращались с этими невольниками?

— Ну разумеется, Мина. Но я по-прежнему не…

— Когда тех крыс уводили на смерть, я мельком поймала твой взгляд. Тебе было их жаль, не так ли? Ты сочувствовал их беде и печалился, что их вот-вот казнят. Подозреваю, ты даже попытался бы просить у Уртблада для них снисхождения, дойди до того дело. Потому что ты доброе и участливое создание, и тебе было больно видеть, как почти два десятка беспомощных зверей уводят навстречу их гибели.

Лицо её сделалось холодным.

— Но как же их невольники? Как же все те несчастные создания, которых мы освободили, — те, кого секли, били, морили голодом, насиловали и разлучали с семьями и любимыми? К ним ты не чувствовал никакого сочувствия, ведь так? Ты едва не проливал слёзы по их пленителям, но не по ним!

Неловкое, почти мертвенное молчание пало на собрание. Микола мог лишь потрясённо смотреть на Мину. Наконец он сумел выдавить:

— Как… как ты можешь такое говорить? Ты же знаешь, что это неправда! Разумеется, мне было до них дело! Я был там, утешал их, кормил и одевал. Я помогал им найти новый дом!

— Потому что это был твой долг, — ответила Мина. — Быть может, я слишком сурова. Но между ними и морскими крысами я видела, чья участь заботила тебя больше…

Неловкость, висевшая над их кружком, от этого сгустилась, но прежде чем кто-либо успел спросить, к чему она клонит, Мина продолжила.

— За всё время, что я тебя знаю, Микола, ты выказывал непомерную привязанность к преступникам, злодеям и, прости за выражение, хищникам, что встречаются нам в наших странствиях — в ущерб всем тем добрым зверям, что нуждаются в помощи.

— Мина, то, что я способен сопереживать таким зверям и хочу им помочь, вовсе не значит, что добрые и невинные заботят меня меньше!

— Разве нет? Всякое мгновение, что ты потратил, нянчась с Волкорамом, — это мгновение, которое ты мог бы посвятить многообещающему, благовоспитанному солдату. Всякая слеза, что ты пролил по мёртвым морским крысам или работорговцам, могла бы быть пролита по их несчастным жертвам. И вся та жалость, какой ты осыпаешь злых зверей, могла бы быть с большей пользой обращена на добрых. Микола, твоё сострадание и доброе сердце достойны похвалы, как и твоя склонность и готовность столь щедро отдавать себя другим, — но ты отдаёшь это не тем созданиям. Подобное неуместное сочувствие представляется мне едва ли не безнравственным и достойным презрения. Слушать, как ты только что защищал Волкорама, мне было тошно. Если ты и теперь, после его нынешних деяний, не можешь увидеть, что он не заслуживает от тебя более никакого сострадания, то я вынуждена усомниться, не столь же ли ты пропащий, как и он. Тебе пора повзрослеть, Микола.

Мина повернулась к предводителю меченосцев.

— Прошу прощения, если я превысила свои полномочия, Махус, но это нужно было сказать, а то никто другой этого не говорил.

Микола стоял, недоверчиво уставившись на леди-белку. Раздираемый между гневом на её слова и виной от того, что она, быть может, права, он не находил слов, чтобы защитить себя. Его и прежде корили за его взгляды и приёмы, но никогда столь сурово. То была такая пощёчина ему и всему, во что он верил, что он остался безмолвным и дрожащим, покуда эти слова доходили до него.

Как он уже сделал однажды на берегах реки Мшистой во время их пути к Рэдволлу, Махус избавил Миколу от необходимости отвечать леди из племени Гоо.

— Мина, я знаю твои взгляды, но мы собрались здесь не затем, чтобы их обсуждать. Микола всегда делал лишь то, что считал правильным, и корить его за это сейчас бесполезно.

Челюсть Мины осталась твёрдо сжатой.

— Быть может, если бы эти укоры прозвучали сезонами раньше, мы не собрались бы здесь, обсуждая эти оскорбления, нанесённые Рэдволлу. Я сказала всё, что хотела!

Махус повернулся к собрату-лису.

— Я понимаю, что это должно быть тяжело для тебя, Микола. Но ты лис-мечник, член той бригады, на которую лорд Уртблад более всего полагается в поддержании порядка в рядах. Личным чувствам здесь не место. Не теперь. Не после того, что случилось. Твоя ответственность в эту ночь — перед всем войском, а не перед отдельными солдатами. Когда один из них совершает подобное злодеяние, твоя ответственность простирается на все земли — позаботиться, чтобы этой опасности был положен конец. Навсегда. И если ты упорствуешь в желании взглянуть на вещи глазами Волкорама, то ты и вправду считаешь, что такую жизнь, как его, можно счесть стоящей? Вспыльчивый негодяй, что влипает в беду из-за сущих пустяков, чьи надежды на исправление рушатся от малейшей помехи, кто беспрестанно терпит кары за своё поведение, кто способен вести себя достойно, лишь когда начальники уговорами, увещеваниями и ухищрениями это из него вытягивают, и кто не ведает иной жизни, кроме солдатской, и будет неспособен приспособиться к чему-либо иному?

Подступив чуть ближе к Миколе, Махус заглянул глубоко в глаза подчинённому, и голос его смягчился.

— Микола, это должно быть сделано. Ни одно войско не может терпеть в своих рядах зверя вроде Волкорама. Мы не сможем и начать восстанавливать хоть какое-то доверие с рэдволльцами, покуда не убедимся, что с этой бедой покончено раз и навсегда, и не подадим пример, что отвратит любого другого нашего солдата от подобного поступка впредь. В конечном счёте всем от этого будет лучше. И Волкораму тоже.

Микола наконец понял, что всё кончено. Волкорама казнят, и нет ничего, что он мог бы сказать или сделать, чтобы переубедить Махуса. И меченосец был прав: даже если бы Микола сумел отговорить его от этого решения, поступать так было бы неразумно. Крыса нельзя было оставлять в живых после того, что он натворил; с этим согласился бы всякий.

Принятие решения командира дало Миколе странное ощущение покоя и собранности. Раз уж он не мог изменить приговор, вынесенный Волкораму, он хотя бы попробует изменить то, как и кем он будет приведён в исполнение…

— Я понимаю, командир, — сказал он с обретённой решимостью. — Законы войска лорда Уртблада гласят, что всякий, кто совершит деяние вроде Волкорамова, должен за это умереть, и я не могу пойти против этого. Но, если позволите, я хотел бы обратиться с одной последней просьбой…

— Говори.

— Что ж, командир… если Волкораму суждено умереть сегодня ночью, я хочу быть тем, кто приведёт этот приговор в исполнение.

Все собравшиеся выказали своё удивление.

— Ты? — спросил Махус. — Почему?

Помедлив, чтобы подобрать нужные слова, Микола наконец произнёс:

— Знаю, ты уже поручил это Толару, но, по-моему, вместо него это следует сделать мне. Раз уж именно я нёс ответственность за Волкорама до недавних пор, и ты считаешь меня отчасти виновным в его недавних деяниях, то мне и следует «прибрать за собой», как ты мог бы выразиться. Пусть это будет частью моего покаяния за мои провалы: оборвать жизнь того зверя, которого я не сумел спасти.

И ещё потому, что… знаю, тебе это может показаться странным, но я счёл бы это последним проявлением сострадания. Я позабочусь, чтобы его смерть была как можно более быстрой и безболезненной. Ибо, зная, что вы все сейчас к нему чувствуете, я не уверен, что доверил бы вам сделать его смерть хоть сколько-нибудь легче, чем необходимо. А если в последние свои мгновения в этом мире он будет в присутствии того, кому доверял… что ж, это, быть может, немного ему облегчит.

Мина ощетинилась.

— А можно ли доверять тебе, что ты вообще приведёшь приговор в исполнение?

Микола решительно кивнул.

— Да, миледи. Ибо это будет моим клятвенным долгом, а от него я не уклонюсь.

— Этот крыс не заслуживает лёгкой смерти, — отрезала Мина.

Махус прибавил и свой голос к спору.

— Учти также, Микола: если лисом, что убьёт Волкорама, окажется тот, кому он доверял и к кому был близок, это может сделать всё для него ещё хуже.

— На этот риск я готов пойти, командир.

Подавшись вперёд, в разговор вмешался Толар.

— Ты ведь прежде никого не казнил, верно?

Это и в самом деле было так.

— Нет. Не казнил. Но я видел довольно казней, что вершили вы, чтобы точно знать, как это делается, так что я сумею сделать это быстро и чисто — или хотя бы настолько чисто, насколько подобное вообще может быть сделано.

Микола взглянул на Мину, на сей раз даже не пытаясь скрыть свою враждебность.

— К тому же, если я и вправду столь слабосердечен и мягок ко злым созданиям, как утверждают иные, то, быть может, самое время мне закалиться, совершив свою первую казнь…

Мина смерила его взглядом, строгим и полным сомнения, но придержала язык. Повернувшись обратно к Махусу, Микола ждал ответа своего капитана.

Махус долгие мгновения глядел на него, и лицо его было непроницаемым. После того, что показалось вечностью, он наконец дал свой ответ.

— Хорошо, Микола. Раз уж это столько для тебя значит, я сделаю тебе эту уступку. Убьёшь Волкорама ты.

Микола понуро поклонился.

— Благодарю, командир.

— Как я и сказал, — продолжал Махус, — это должно быть сделано через час после полуночи. Тебя это устраивает?

Коротконогий лис обдумал это.

— Если ты не против, командир, я хотел бы сделать это примерно на час раньше. Я предпочёл бы покончить с этим как можно скорее. К тому времени и без того будет более чем темно, и все обитатели аббатства должны уже крепко спать. Я даже смогу позаботиться о погребении Волкорама, и тогда со всем этим тягостным делом будет покончено.

— Да, это представляется разумным, — ответил предводитель меченосцев. — Я вышлю Толара вскоре после полуночи, чтобы убедиться, что всё прошло как надо. — Подступив ближе к Миколе, Махус принял вид торжественный и испытующий. — Помнишь тот вопрос, что я задал тебе, когда мы были у реки Мшистой? О том, уверен ли ты, что Волкорам будет вести себя пристойно во время пребывания в Рэдволле? Я поминаю об этом сейчас не в укор, ведь после того произошло то, чего никто не мог предвидеть, но могу ли я доверять тебе, что ты поступишь как должно и оборвёшь жизнь Волкорама сам?

— Ты слышал, что я сказал леди Мине, командир. Раз уж я не сдержал последнего обещания, на сей раз я тебя не разочарую.

Махус кивнул и отступил, по-видимому, удовлетворённый этим искренним заверением.

— Хорошо. Тебе нужно будет выйти из аббатства перед самой полуночью, так что у тебя есть ещё несколько часов на подготовку. Я позабочусь, чтобы в эту ночь на южных валах стояли в дозоре одни мои лисы, дабы рэдволльцы не задавали неловких вопросов. Выйти тебе, пожалуй, следует через восточные настенные ворота и сделать небольшой крюк через лес, чтобы Волкорам не увидел, как ты подходишь, прежде чем ты сам того пожелаешь. Если его уже убили товарищи — сразу возвращайся и доложи мне. В противном случае предоставляю тебе сделать то, что должно. Через час я вышлю Толара удостовериться, что всё прошло как надо.

— Да, звучит подходяще…

— Хорошо. Думаю, на сейчас это всё, — объявил капитан лисов-мечников всем присутствующим. — Позднее этой ночью Микола исполнит этот скорбный долг, а завтра мы обсудим, что нам делать со Смоллертом.

Собрание разошлось, и Мина, уходя, бросила на Миколу холодный взгляд. Махус двинулся было за ней, но затем помедлил и повернулся обратно к своему хромому подчинённому. Осанка и лицо Меченосца смягчились, едва они остались одни.

— Микола, мне жаль, что всё должно кончиться именно так, — сказал он со вздохом. — Я знаю как много значило для тебя попытаться его исправить. Я не меньше твоего желал бы, чтобы всё сложилось иначе. Но нам приходится исходить из того, как дела обстоят на самом деле, а не из того, какими мы хотели бы их видеть. Просто сделай нынче ночью то, на что ты сам вызвался, а затем постарайся оставить этот тягостный случай позади.

Микола едва заметно кивнул на удивительно мягкие слова своего капитана, не найдя, что прибавить от себя. А затем Махус ушёл, и Микола остался один — готовиться телом и духом к тому, что ему предстояло сделать через несколько часов.

С наступлением полуночи жизнь Волкорама оборвётся… а вместе с ней оборвётся и важная пора в жизни самого Миколы…

Ночь шла своим чередом, и над Страной Цветущих Мхов наползал густеющий покров туч, поглотивший луну и звёзды своей чёрной пеленой, отчего мир сделался ещё темнее, а леса — ещё непрогляднее… что как нельзя лучше отвечало замыслам Миколы.

Решительным шагом подойдя к восточной стене, хромой лис попросил стражей-выдр открыть ему ворота.

— В такой час? — отозвался один из них.

— Махус велел мне проведать изгнанных солдат снаружи. Убедиться, что они не замышляют новых бед. Это следовало сделать и раньше, но у нас, лисов, внимание было занято другими делами.

Не видя причин ему отказать или расспрашивать далее, выдры подняли засов и распахнули ворота. Если кто-то из них и дивился, отчего лис решил выйти именно здесь, а не через южные настенные ворота, что были ближе к месту, где стояли лагерем изгнанные хищники, то вопросы свои они оставили при себе.

И вот Микола выскользнул во тьму, растворившись в ночи…

* * *

То, что Толар сказал несколькими часами ранее, и вправду было верно: Микола убил немало врагов на поле боя — долг зачастую необходимый и неизбежный, — но никогда прежде не отнимал жизнь у солдата на службе Уртблада.

Капитаны и командиры разных полков были вольны раздавать любые обыденные наказания, какие сочтут нужными для сплочённости и духа своих подчинённых. Однако при обычных обстоятельствах лишь Уртблад и его лисы-мечники решали, когда оправдана высшая кара, и они же приводили её в исполнение.

Микола присутствовал на нескольких таких казнях, и всякая была не приятнее предыдущей. Уртблад и его войско не были жестоки и не растягивали смерть осуждённых дольше необходимого (по большей части, во всяком случае; Микола всякий раз содрогался, вспоминая историю хорька Кедрина, что вознамерился прибрать войско Уртблада к своим лапам, отравив барсука, и которого заставили проглотить его же собственный отравленный нож на глазах у прочих войск в назидание тому, что бывает с изменниками. Хотя Миколе и посчастливилось не быть свидетелем этого случая воочию, он всегда казался лису излишне жестоким). Но дело было во всём отношении к осуждённому.

В глазах Уртблада и его капитанов всякий солдат, совершивший преступление, заслуживающее смерти, обращался в ничто. Он больше не был зверем — лишь занозой в боку войска, которую надлежит удалить. После того как его признавали недостойным жизни, осуждённого обыкновенно тут же вели преклонить колени перед мечом или встать перед петлёй; времени редко тратили на то, чтобы его утешить или исполнить какие-либо последние просьбы. А когда всё было кончено, никто не стал бы по доброй воле рисковать бесчестьем, открыто выказывая сочувствие мёртвому преступнику скорбью над его безымянной могилой где-нибудь на отшибе.

Хищники-солдаты, разумеется, чаще прочих встречали бесчестную смерть, но однажды Микола был свидетелем того, как повесили выдру, убившего в драке мирного жителя. Это вызвало немалое волнение в отряде, ведь некоторые лесные жители полагали, что как «честным зверям» им не пристало подпадать под те же кары. Лорд Уртблад, однако, настоял, что никто, совершивший столь гнусное преступление, не будет избавлен от казни. Целью его было насаждать равенство между двумя сторонами бывших противников, и коль скоро хищники должны были учиться вести себя как порядочные добрые звери, то и лесные жители должны были нести те же кары за те же преступления.

И вот теперь Микола должен был воздать эту кару, высшую, Волкораму — в считаные минуты. Стараясь изо всех сил сохранить самообладание лиса-мечника, он не мог не содрогаться внутри. Мука, что он испытывал от необходимости убить крыса, была столь всепоглощающей, что ему едва ли не хотелось поменяться с ним местами.

А на задворках сознания зудело обвинение леди Мины, брошенное ранее тем вечером. Права ли она? Неужто недостойно выказывать этакую заботу о зверях вроде Волкорама, когда столько страдающих добрых созданий нуждается в помощи? Неужто это предательство добра — являть сочувствие злым или тем, кто порой творит злые дела? Ведь и добрые звери порой поступают дурно, но их никогда не объявляют безнадёжными за случайные срывы. Столько вопросов бушевало у Миколы в голове, и ни на один он не мог придумать ответа.

Пробираясь в лес под восточными валами Рэдволла, лис собрал волю в кулак для своей задачи и повернул стопы на юг, а острое лисье зрение и выучка искусного мечника позволяли ему шагать сквозь почти непроглядную чащу, не выдавая своего бесшумного хода ни чуткому уху, ни напряжённому глазу. Скоро он окажется на том самом месте, где стоят лагерем изгнанные солдаты… и тогда жизнь Волкорама оборвётся.

* * *

Микола вскоре набрёл на изгнанных солдат, что нашли приют под деревьями у опушки. Никто не шелохнулся при его приближении — он подошёл достаточно бесшумно, чтобы никого не разбудить и не привлечь к себе нежеланного внимания. Теперь надо было действовать быстро. Он стоял, давая глазам привыкнуть к этой новой, более густой тьме, и силился разобрать, которая из лежащих фигур — Волкорам, но покров туч, что помог ему подобраться незамеченным, обернулся палкой о двух концах: даже его намётанный глаз и лисье ночное зрение не могли различить крыса во мраке.

Это осложняло дело. Микола предпочёл бы не убивать Волкорама на глазах у собратьев-солдат, если этого можно избежать. Более ясная, светлая ночь позволила бы ему легче высмотреть свою цель и знаком велеть остальным разойтись, не насторожив Волкорама об опасности. Волкорам едва ли казался Миколе созданием, что тихо примет свою участь и даст отвести себя в укромное место на казнь.

Вышло, однако, так, что Волкорам невольно помог Миколе в этом, обнаружив сам себя.

— Ур-х-х-х! Мне испортили сон те глупый мышонок и проклятый лис! Я не виноват, я только защищался, это Смоллерт виноват во всём…

Прямо впереди лиса Волкорам вдруг очнулся от беспокойного сна, видимо, терзаемый кошмаром, сотканным из его дневных деяний. Печально, отметил Микола, что кошмар этот, похоже, вызывал лишь гнев и озлобление по поводу им же самим сотворённой беды. Это позволило Миколе ожесточиться перед тем, что ему предстояло.

Медленно шагнув вперёд, Микола был наконец замечен ближайшими хорьками и горностаями. Лис вынул меч из ножен с тишайшим шёпотом скольжения — призрачным звуком, почти неслышным в ночи. Солдатам, что заметили его близость, не нужно было никакого знака: они молча поднялись со своих мест и растворились в чёрном лесу. Микола медленно шёл дальше.

Волкорам и не думал понижать голос, ничуть не заботясь, не потревожит ли это сон товарищей. Он либо не понимал, либо ему было попросту всё равно, что ему лучше было бы держать свои жалобы при себе — после того, как он стал причиной гибели Спига и изгнания товарищей из аббатства.

— Горсул, это ты? — прошептал он ближайшей крысиной тени. — Жаль, что так вышло со Спигом, тот Смоллерт — просто бешеная тварь. Надеюсь, Махус уже успел выпотрошить того ласку. Так прикончить Спига, да ещё того глупца-мыша…

Невзирая на близость, что связывала Миколу с крысом до этого последнего происшествия, наглые слова Волкорама, произнесённые достаточно громко, чтобы острые уши лиса их ясно расслышали, обратили что-то внутри Миколы в камень. Мина призывала его отпустить жалость к Волкораму, и не было лучшего мига для этого, чем сейчас, когда крыс сваливал всю вину за своё страшное деяние на Смоллерта и столь бессердечно глумился над участью юного Сайруса, который, насколько ему было известно, вполне мог и умереть за ночь. Волкорам должен был дорого заплатить за то, что сделал и сказал, — в этом не могло быть сомнений.

Микола крался вперёд и наконец дошёл до места, где лежали крысы. Один за другим грызуны замечали тёмный силуэт лиса с мечом, и один за другим безмолвно поднимались и отступали, понимая, что лис намерен сделать. Микола глянул влево и приметил Лиама: крыс-сержант смотрел на своего друга-лиса-мечника с сожалением — или так Миколе почудилось в застилающей всё тьме. Но в конце концов и Лиам поднялся и отвернулся; он ничего не мог сделать, чтобы этому помешать, и знал это.

— Эй, не оставляй старого приятеля одного в такую ночь! — зашептал Волкорам громче. — Имей сердце, дружище!

Наконец все прочие крысы ушли, и цель Миколы сделалась совершенно очевидной даже в глухой ночи. Обнаружив, что вдруг остался один во тьме, Волкорам нервно огляделся, поняв наконец, что что-то не так. И вот взгляд его остановился на фигуре, проступавшей из чёрной ночи… и на мече в её правой лапе.

Осознав наконец, что вот-вот с ним произойдёт, Волкорам издал сдавленный, несвязный вопль, вскочил на ноги и повернулся бежать. К несчастью, его пронзённая, кое-как перевязанная лапа была вовсе не годна для бега, отчего он хромал всё сильнее с каждым шагом, но слепая, бездумная паника гнала его вперёд, невзирая на боль и на полную безнадёжность его положения, покуда он кричал от ужаса в тщетной попытке скрыться в тёмных глубинах Леса Цветущих Мхов.

Не будь Волкорам в такой панике и будь ночь хоть чуточку светлее, он, по иронии, мог бы заметить, что и его преследователь идёт с заметной хромотой. Но подобные подробности ускользали от него в нынешнем его состоянии, ибо заботило его лишь одно — невыполнимая задача убежать.

Микола дал Волкораму продолжать свой побег ещё несколько мгновений, идя за ним по пятам бодрым шагом, покуда оба они не оказались достаточно далеко от унылой стоянки и от разбредшихся солдат. Затем лис рванулся вперёд и сильно толкнул крыса в плечо, повалив Волкорама ничком на лесную подстилку и разом оборвав его крики. Прежде чем крыс успел вновь обрести голос, Микола опустился на колени и перевернул Волкорама на спину, держа меч наготове, и заглянул глубоко в глаза своему бывшему подопечному.

Когда его глаза сфокусировались на лице, нависшем над ним, и черты лиса проступили из тьмы, Волкорам впервые увидел, кого именно послали его убить. Всякий признак сопротивления оставил его, и он мог лишь смотреть в ответ на своего наставника, самое близкое к настоящему другу, что у него когда-либо было, и взгляд его сделался молящим и сокрушённым.

— Микки… Прошу, не делай этого! Умоляю тебя…

Но в его мольбе о пощаде не было надежды. Микола понимал, что даже Волкорам сознаёт: всё кончено, и живым ему отсюда не выбраться.

Прижав Волкорама к земле за ключицу, Микола поднял меч и навёл его для быстрого, чистого удара прямо в сердце крыса. Дело дошло до этого, и пути назад теперь не было. Волкорам был беспомощно обездвижен под ним, и лису оставалось лишь вонзить клинок вниз — и долг, который он сам на себя взял, был бы исполнен.

Он этого не сделал.

Микола не мог понять почему, но лапа с мечом так и застыла над Волкорамом, не нанося последнего удара. Будто мир замер вокруг двух зверей: осуждённый грызун смотрел в глаза своему начальнику, ожидая смертельного удара, а лис был неспособен совершить то, чего все — и он сам в том числе — от него ждали.

Внезапно лис поднялся, вложил меч обратно в ножны и, схватив крыса за жилет, вздёрнул Волкорама на лапы.

— Иди со мной и не издавай ни звука… — прошипел он, прежде чем полуволоком потащить сбитого с толку, хромающего грызуна за собой глубже в лес.

Примерно после минуты быстрой ходьбы — настолько быстрой, насколько Волкорам мог одолеть на раненой лапе, — Микола остановил их у большой ели, поразительно похожей на ту, под которой они вели свой задушевный разговор в бурю чуть больше недели назад. Перехватив жилет Волкорама, Микола притянул крыса к себе так, что их усы едва не соприкоснулись, и жёстко уставился в его глаза, а черты его застыли холодной маской.

— Не знаю, зачем я это делаю, — прорычал он. — По всем правам мне следовало бы просто прикончить тебя здесь и сейчас и зарыть твою никчёмную шкуру в землю, как мне и велено. Это было бы лишь тем, чего ты заслуживаешь после сегодняшнего. Но я не стану тебя убивать. Это безумно, глупо и безответственно с моей стороны, но я оставлю тебя в живых.

Глаза Волкорама расширились при этих словах: крыс не мог поверить тому, что говорит его прежний наставник.

— А теперь, чтобы ты в точности понял, что я ради тебя делаю, — продолжал Микола, — я позволяю осуждённому зверю избежать кары в войске лорда Уртблада. Если это когда-нибудь откроется, я поплачусь и своей жизнью. Но я иду на этот риск. Ради тебя. Это моя последняя услуга тебе, и надеюсь, ты сумеешь оценить её…

Отпустив жилет Волкорама и опустив взгляд на раненую лапу крыса, Микола достал из кармана платок и присел, чтобы заняться раной: он отогнул часть грубых повязок и стёр на ткань немного крови из сочащегося разреза. Волкорам издал едва слышный стон от боли, но в остальном молчал, как ему и было велено.

Лис поднялся.

— Я хочу, чтобы ты ушёл немедля. — Полезши в другой карман, он вытащил небольшой моток бинтов и передал его крысу. — С этой твоей лапой будет нелегко, но придётся рискнуть; эти бинты должны быть получше тех самодельных, что на тебе сейчас. Остановись и наложи их, когда отойдёшь подальше отсюда. Ты и так уже должен был быть мёртв, так что будь благодарен, что получаешь эту возможность.

А если хочешь выразить эту благодарность, — произнёс Микола со всей значительностью, какую сумел собрать, — то выражай её, посвятив свою жизнь искуплению того, что ты натворил сегодня. Причина, по которой я решил тебя пощадить, в том, что, невзирая на всё случившееся, невзирая на то, что ты сделал и как себя вёл, я всё ещё питаю на тебя надежду — сколь бы безумно это ни звучало. Я всё ещё верю, что ты можешь перемениться к лучшему. Эти два дня ты вёл себя как варвар, но до того я видел, как ты и вправду продвигался прочь от своего обычного нутра. И я готов дать тебе последнюю возможность, последний случай перевернуть свою жизнь.

Волкорам смотрел на лиса-мечника, дрожа и запинаясь, силясь найти слова для ответа.

— Я… я…

— Не говори. Просто развернись и уходи как можно тише. Я попробую убедить остальных, что ты мёртв, и ты должен успеть уйти далеко, прежде чем они узнают иное, — если вообще узнают. Ступай на юг; там нет войск Уртблада, и, если повезёт, ты отыщешь какое-нибудь поселение, что примет тебя и даст приют, где ты сможешь укрываться до конца своих дней. Если судьба донесёт тебя так далеко, помни, что случилось здесь, помни, что ты сделал и что я всё же предпочёл тебя пощадить, хотя и рисковал при этом жизнью. И пусть это будет тебе уроком, чтобы ты наконец переменил свои повадки и никогда более не совершал ничего подобного, Волкорам. Не дай этому шансу пропасть впустую…

Несколько мгновений Волкорам просто стоял перед Миколой, и по его чертам пробегала целая череда противоречивых чувств. Даже в темноте лис видел, как в глазах крыса вскипают слёзы: слёзы печали, страха, неуверенности и просто от того, что случившееся его захлестнуло. А под всем этим — слёзы непостижимой благодарности и даже, хотя в тусклом свете Микола не мог быть в этом вполне уверен, лёгкий след раскаяния.

И тогда Волкорам, опозоренный и обесчещенный крыс-солдат, сделал как ему было велено: развернулся и, хромая, побрёл прочь в чёрную ночь. Последним, что Микола увидел от Волкорама, был кончик его хвоста, исчезающий среди могучих лесных великанов, — а затем его не стало, поглощённого тьмой.

Микола ещё долго стоял на месте после того, как крыс исчез в ночи, размышляя, что делать дальше. Он поставил себя в трудное положение; Толар вскоре должен был прийти проверить, как всё прошло. А значит, времени, чтобы измыслить какую-нибудь уловку, которая убедила бы Толара и всех прочих, что Волкорам и вправду казнён, оставалось совсем немного; иначе Волкорама быстро выследят и убьют, а Миколе ещё повезёт, если его наказание ограничится бесчестным увольнением из войска лорда Уртблада.

Он понимал, что устроить подобный обман в одиночку ему не под силу. Ему понадобится сообщник.

* * *

Поспешив обратно к солдатам и надеясь, что никто не дерзнул последовать за ним в лес вместе с Волкорамом, Микола достал окровавленный платок. Первое, что все увидели по его возвращении, — как он обтирает им лезвие своего клинка, и намёк был ясен и страшен. Когда он властно прошагал сквозь их ряды, они сжались в безмолвной покорности. Отыскав Лиама, Микола поманил его к себе, и крыс-сержант повиновался, пусть и не без колебаний.

— Мне нужна твоя помощь, — деловито сказал лис. — Возьми две лопаты и большое полотнище из наших припасов и пойдём со мной.

Сделав естественный — но ошибочный — вывод о том, зачем эти вещи могут понадобиться, Лиам мрачно кивнул, вытащил их из одного из вещевых мешков и последовал за Миколой через лес к тому месту, где лис отпустил Волкорама.

Увидев, что Микола остановился, Лиам тоже встал и оглядел окрестности. Крыс тревожно озирался, выискивая во тьме тело, которое, как он знал, должно быть где-то рядом. Не найдя его, он обратил на лиса-мечника недоумённый взгляд.

— Так… где же он? Разве мы не должны?..

Микола не ответил словами, вместо этого обратив на крыса измученный и молящий взгляд. Спустя несколько ударов сердца глаза Лиама расширились.

— Ты… ты его отпустил?..

— Да… — Лис кивнул почти незаметно.

— Но… зачем?

И вновь ночь погрузилась в тишину, покуда Микола размышлял.

— Не знаю, — признался он наконец со вздохом. — Честно, не знаю. Но… я просто не смог. Даже после всего, что случилось, я просто не смог. Я велел ему уйти и никогда больше не ступать лапой ни близ нас, ни близ Рэдволла, и помнить о милости, что я ему явил, и искупать свои преступления. Знаю, это было глупо и безответственно с моей стороны, но… я просто не мог махнуть на него рукой, только не так…

Вновь обретя равновесие, лис бросил на друга долгий, тяжёлый взгляд.

— Если ты не согласен с моим решением, я вполне пойму, а если сочтёшь, что должен доложить об этом Махусу, я не стану тебя удерживать. Но помни: если ты это сделаешь, Волкорама выследят и убьют, а я, возможно, поплачусь и собственной жизнью. Если же ты вместо этого решишь хранить эту тайну вместе со мной, мне понадобится твоя помощь, чтобы всё скрыть и убедить наше начальство, что Волкорам и вправду мёртв. Решай быстро, потому что Толар скоро явится проверить, как всё прошло.

Лиам долгие мгновения стоял неподвижно, зажав свёрнутое полотнище под левой лапой, а черенки лопат безвольно повисли в правой, и их лезвия бесцельно упирались в мягкую землю. Не веря, что даже Микола способен столь вопиюще ослушаться Махуса, он явно мучился, не зная, как быть. Если он поможет скрыть побег Волкорама, он станет сообщником в преступлении и получит то же наказание, что и Микола. Но если он решит донести, то, возможно, и вправду обречёт на смерть и лиса, и беглого крыса.

После нескольких мгновений напряжённого раздумья он посмотрел на лиса-мечника и спросил:

— Как ты хочешь это устроить?

Микола слабо улыбнулся другу в знак признательности за тот риск, что Лиам решил на себя взять. Лис указал на место неподалёку.

— Нам надо будет вырыть здесь ложную могилу, а я набью полотнище землёй и камнями, чтобы выглядело так, будто в него может быть завёрнут крыс. Времени у нас немного, так что копать надо изо всех сил!

Так они и сделали. Работая в паре в бешеном темпе, покуда не выкопали в земле примерно прямоугольную яму почти по пояс, Микола выбрался из поддельной могилы, оставив Лиама продолжать неистово копать. Лис собрал бо́льшую часть выброшенной из ямы земли и уложил её на полотнище вместе с несколькими палками, чурбаками и камнями, что набрал в окрестном лесу и разместил в нужных местах. После этого он обернул полотнище вокруг кое-как собранного свёртка, перекладывая содержимое, покуда не стало похоже, что внутри может быть тело.

Затем он снова спрыгнул вниз, чтобы помочь Лиаму углубить могилу. Хотя ради экономии времени они могли бы оставить её мелкой, Микола хотел, чтобы она была как можно ближе к обычной глубине — во избежание неловких вопросов. Но работали они изо всех сил как можно быстрее, ибо Микола опасался, что если Толар застанет их ещё за копанием, то другой лис может потребовать показать тело внутри полотнища. А если «тело» уже будет предано земле, Толар, надо надеяться, удовольствуется тем, чтобы оставить дело как есть.

Когда они достигли глубины, которую Микола счёл подобающей, а край могилы поднялся Лиаму много выше груди, они выбрались наверх и опустили туда наполненное землёй полотнище.

— Жди здесь, — велел Микола. — Я схожу за кем-нибудь из других бойцов, чтобы помогли нам засыпать могилу.

Лиам удивлённо поднял глаза.

— Но я думал, мы сделаем это одни…

— Да, но нашей истории пойдёт на пользу, если мы устроим одного-двух добавочных «свидетелей», которые скажут, что видели тело Волкорама, пусть и завёрнутое в полотнище. Махус будет менее склонен что-либо заподозрить, если услышит не только от нас, что я и вправду исполнил казнь, как было приказано.

Крыс понимающе кивнул.

— Ну, будем только надеяться, что твой сляпанный покойник выглядит убедительно…

Микола отправился искать своих несведущих соучастников и вскоре вернулся с двумя хорьками. Одним из них был Вих, что днём обеспечил Волкораму бо́льшую часть его «обучения» с посохом. Подведённые к могиле, двое пришедших глянули вниз, на «тело», лежавшее на дне. Ни тот, ни другой, похоже, не заметили ничего необычного. Разумеется, когда требовались подобные меры, всегда лучше было не приглядываться, не задавать вопросов и, самое главное, делать ровно то, что велено, чтобы поскорее со всем покончить.

И всё же Вих не пожелал держать свои чувства насчёт Волкорама при себе.

— Поделом этому ублюдку. Малость удивлён, что ты вообще удостоил эту мразь погребальным саваном.

— Даже такой, как Волкорам, заслуживает хоть малого достоинства в самом конце, — ответил Микола, зная, что подобное замечание вполне согласуется с тем, как войска привыкли видеть его отношение к отщепенцам. — А теперь помогите нам засыпать могилу, и покончим с этим.

С этой добавочной силой и лишней лопатой, что принесли с собой хорьки, землю быстро сгребли обратно в «могилу», покуда Микола стоял в стороне, надзирая за последними этапами всего предприятия. Когда Лиам закончил утрамбовывать холмик плоской стороной лопаты, все четверо ушли без единого прощального слова, и крыс с хорьками вновь улеглись среди товарищей, которым, похоже, было явно не по себе от только что случившегося — или, во всяком случае, от того, что они считали случившимся. Сколь бы нелюбим ни был Волкорам и сколь бы ни заслуживал он своей участи за содеянное, никогда не было легко сознавать, что одного из твоих собратьев-солдат предали смерти.

— Теперь всё на мне, — шепнул Микола Лиаму, когда они расставались на ночь. — Отдохни. Завтра поговорим.

Крыс кивнул, явно нервничая, сойдёт ли им с лап содеянное, и Микола вышел из леса, чтобы вернуться в аббатство. Однако, не дойдя до него, он увидел Толара, что огибал восточную сторону стены, шагая ему навстречу.

Микола облегчённо вздохнул: он успел закончить как раз вовремя. Теперь он мысленно собрался с духом; он никогда прежде не лгал начальству, но именно это ему сейчас и предстояло.

Встретившись со своим коротконогим подчинённым, Толар не стал терять времени и осведомился, как всё прошло.

— Он мёртв, — сказал ему Микола. — Я сделал ровно так, как ты велел: вышел из Рэдволла через восточные настенные ворота и добрался до места, где стояли лагерем солдаты. Когда прочие заметили, как я иду вперёд с мечом в лапе, они разошлись и оставили Волкорама мне одному. Он попытался бежать, увидев меня, но с этой своей покалеченной лапой далеко не ушёл. Я прошёл за ним немного в лес, чтобы избавить остальных от зрелища того, что должно было свершиться, потом повалил его наземь, сказал, что сожалею о том, что мне приходится сделать, и затем…

Он провёл лапой поперёк горла. Толар мрачно кивнул.

— После этого я последовал твоему совету и похоронил его немедля. Мы с Лиамом вырыли могилу там, где Волкорам упал, а двое хорьков помогли нам её засыпать, ведь к тому времени мы изрядно вымотались. Вих и Улиам, кажется. Ах да, и ещё я обернул Волкорама белым полотнищем, вместо савана, прежде чем его упокоили. Знаю, ты можешь счесть это незаслуженным жестом, но… что ж, это был мой последний прощальный дар ему, в некотором роде…

— Понимаю, — отозвался Толар. — Должен сказать, я впечатлён тем, как быстро вам удалось похоронить Волкорама. Вы, верно, и вправду налегли…

Микола мысленно выругался. Он знал, что это может выглядеть подозрительно — торопиться вырыть могилу до прихода Толара, будто они и впрямь хотели что-то от него скрыть, — но этого риска было не избежать. Теперь, когда Толар об этом обмолвился, Микола испробовал тот ответ, что начал готовить в уме с той самой минуты, как решил пощадить Волкорама.

— Я просто хотел, чтобы всё было кончено до твоего прихода. Не в обиду будь сказано, но я подумал, что, будь ты там, ты мог бы наговорить всякого про Волкорама и сделать всё это довольно тягостным…

К счастью, Толар оборвал его отмахивающимся жестом лапы.

— Всё в порядке, Микола. Тебе не нужно объясняться. Покуда Волкорам мёртв и вся эта история сошла с нашей шерсти, всё прочее неважно.

Микола кивнул, про себя облегчённо вздохнув. Судя по всему, Толару и в самых буйных фантазиях не приходило в голову, что Микола способен пойти против прямого приказа Махуса и отпустить осуждённого преступника на волю. Пусть даже этот преступник был его близким подопечным и другом.

— Ступай теперь поспи, — продолжал Толар. — Ты, верно, устал, и, по-моему, ты заслужил нынче добрый отдых. А я пойду проверю, всё ли ладно с солдатами и всё ли прошло гладко.

— Благодарю, командир, — ответил Микола, продолжая свой путь к восточным настенным воротам. Он всё ещё не был вне опасности; если Толар вздумает расспросить Лиама, хватит ли крысу-сержанту хладнокровия солгать лису-мечнику прямо в лицо? Сумеет ли Лиам изложить всё так же, как изложил Микола? И хотя двое хорьков могли оказаться ценными свидетелями и не были посвящены в обман, само их неведение о том, что случилось на самом деле, могло породить нестыковки с его рассказом, если кого-нибудь станут расспрашивать слишком дотошно.

Он не мог также не задуматься, что будет, когда они вновь соединятся с лордом Уртбладом. Даже если Миколе сойдёт с лап содеянное здесь и товарищи с начальством ему поверят, лорд-барсук в багровых доспехах обладал необычайной способностью распознавать самую искусную ложь; во всяком случае, лис никогда не слыхал ни об одном звере, кому удалось бы обмануть Уртблада в лицо. Покуда Махус принимает рассказ Миколы и считает его правдой, барсук ничего неладного заметить не должен — при условии, что Уртблад ограничится расспросами меченосца и не станет доискиваться дальше. Но что, если он потребует говорить с Миколой или Лиамом? Вряд ли, но если до этого дойдёт, ни тот ни другой не сумеют скрыть содеянного от пророческого зрения Уртблада, и тогда их обоих, вероятно, казнят за обман. Хотя к тому времени Волкорам, по крайней мере, будет уже далеко, если он переживёт своё одинокое бегство через лес, конечно…

И даже если им с Лиамом всё вполне сойдёт с лап, оставалось то, что он ослушался приговора Махуса и нарушил данное меченосцу обещание — на сей раз намеренно. Как бы всё ни обернулось, это всегда будет саднить совесть Миколы. Да и вправду ли он поступил верно? У Махуса были веские причины желать смерти Волкорама, и не все они были связаны с дисциплиной. Что, если Микола выпустил опасного смутьяна на Страну Цветущих Мхов? Что, если милость, явленная им крысу, будет Волкораму не впрок и обернётся бедой для других зверей от лап создания, неспособного извлечь из этой милости урок и оценить её? Что в конце концов станется с его бывшим подопечным?

Впрочем, он понимал, что нет смысла тревожиться этими заботами сейчас. Что сделано, то сделано; либо Миколе всё сойдёт с лап и он в конце концов окажется прав, либо нет. Теперь всё было в лапах судьбы, и какие бы силы ни присматривали за Страной Цветущих Мхов, им и решать, что станется со всеми причастными.

Дойдя до восточных ворот, он попросил стражей-выдр его впустить. Оказавшись внутри, он направился мимо сада к главному зданию аббатства. Миколе ещё повезёт, если удастся поспать; иные из его собратьев-лисов несли службу больше суток. Махус проведёт ночь в лазарете, присматривая за Сайрусом, так что Микола, вероятно, останется этой ночью в полном одиночестве… что его вполне устраивало.

Едва он собрался войти в аббатство, чтобы подняться в спальни, как кто-то его окликнул.

— Эй, Микки…

Глянув влево, Микола заметно помрачнел, увидев Кадогана, что выступил из-за одного из контрфорсов, поддерживавших ту обширную часть аббатства, где располагались спальни и лазарет. Судя по всему, землеройка ждал здесь уже довольно долго.

— Что ты здесь делаешь? — пробормотал лис, отнюдь не обрадованный встречей с созданием, что своими оскорблениями Волкораму причинило столько бед и мучений, а отделалось едва ли не одним лёгким шлепком. Хотя всех крыс, хорьков, горностаев и ласок, размещённых в Рэдволле, изгнали в порядке общей кары за деяния Смоллерта и Волкорама, землероек это не коснулось, ибо им вверили обязанность стеречь Ханчетта (хотя Микола был уверен, что в этом решении сыграло свою роль и немалое благоволение к лесным жителям). Изрядная ирония, ведь именно землеройка и подтолкнул Волкорама к его смертоносной выходке.

— Не спалось, вот я и рассудил, что могу с тем же успехом прогуляться поздней ночью по славным угодьям Рэдволла, — с притворной невинностью ответил Кадоган.

— Ясно, — скептически заметил лис. — И, полагаю, это никак не связано с тем, что нынче ночью должны были казнить твою излюбленную грушу для битья?

Кадоган пожал плечами.

— И с этим тоже. Я завсегда люблю удостовериться, что злодеи вроде него получают своё. — Шагнув ближе и понизив голос, землеройка спросил: — Кстати, я слыхал, ты сам вызвался привести казнь в исполнение. Правда это?

— Правда.

— И… сделал? Волкорам и вправду теперь мёртв?

— Да… — ответил Микола почти неслышно.

Лицо Кадогана вдруг просияло, будто от радости, и он шагнул вперёд, чтобы поздравительно похлопать лиса по плечу.

— Молодец, Микки! Я знал, что ты на это способен! Одно время я уж боялся, что ты совсем размяк да ослаб, с этими твоими вечными слезами по этакой мрази, как этот крыс, но теперь ты показал, что ты настоящий солдат. Рад, что ты наконец понял, какой гнилой ублюдок был этот Волкорам, и избавил нас всех от этой муки. Держи такой настрой в уме и впредь — и вернёшь себе уважение и восхищение всех в этом войске, которые ты едва не выбросил на ветер.

Затем он отступил, глядя на лиса снизу вверх с самодовольной ухмылкой на морде.

Столько всего Микола мог бы сказать землеройке в этот миг. Столько всего Микола желал бы в этот миг сделать с этим землеройкой! Но сейчас у него не было сил ни на какие новые стычки, и он решил закончить их беседу, чтобы наконец отдохнуть.

— Кадоган… — произнёс он, и в голосе его слышалась вся его усталость до последней капли.

— Да?

— Пошёл ты!

Затем он повернулся и, хромая, прошёл в дверь и поднялся в спальни, чтобы насладиться ночным сном в одной из знаменитых рэдволльских постелей, оставив землеройку позади в ошеломлённом изумлении и, к счастью, в молчании.

* * *

Следующий день занялся над Страной Цветущих Мхов ясным и светлым — таким, что трудно было поверить, будто накануне здесь могли свершиться этакие злые дела. Лисы спустились со своей настенной службы, сменённые свежим отрядом выдр и белок, и звери-мечники разошлись по своим комнатам, чтобы впервые за два дня поспать.

Поскольку Микола уже отдыхал этой ночью, он проснулся вскоре после рассвета и отправился вместе с Кориксом в короткую вылазку за южные настенные ворота, чтобы проверить изгнанных хищников. Солдаты выказывали приглушённую горечь по поводу того, что большинство считало несправедливой карой всем за деяния немногих, а также волнение из-за случившегося ночью, но власть и присутствие лисов-мечников быстро их усмирили.

Заглянули они ненадолго и к «могиле» Волкорама. Корикс, похоже, принял рассказ Миколы о случившемся без всяких оговорок. Одного беглого взгляда на взрыхлённую, утоптанную землю Кориксу хватило, чтобы удостовериться: Волкорам наконец мёртв.

Вернувшись в аббатство, чтобы присоединиться к собратьям и перекусить в Пиршественном зале, Микола расстался с Кориксом и поднялся в лазарет проведать раненого мыша Сайруса. Юнец и вправду, похоже, был вне опасности и покоился на своей больничной постели почти как спящий диббун, а не как зверь, что накануне получил едва не смертельные раны. Настроение радости и надежды в лазарете было ощутимым, как и благодарность и признательность, выказываемые Махусу.

Разыскав своего командира, которого Толар уже уведомил о ночных событиях, Микола попросил провести часть дневной смены, приглядывая за изгнанными солдатами снаружи. Просьбу его удовлетворили, и Микола вышел за стены. Полдень застал его сидящим на земле, привалившись к южной стене аббатства, и наблюдающим за солдатами у опушки леса, что слонялись туда-сюда, погрызывая свои сухарные пайки (безвкусная трапеза, сделавшаяся ещё безвкуснее после той снеди, которой их недавно потчевали в Рэдволле). Большинство нарочито делали вид, что не замечают лиса-мечника, чьё острое зрение даже на таком расстоянии наверняка не упустило бы ни единой мелочи и ни единой смуты, какую кто-нибудь из них вздумал бы затеять.

По правде же, Микола, у которого на уме было столь многое, уделял войскам хищников лишь половину своего внимания. Махус, Толар и прочие, похоже, приняли его изложение событий, и покуда Уртблад не вздумает когда-нибудь в будущем его об этом расспросить, им с Лиамом, быть может, и удастся выйти сухими из воды со своей уловкой.

Был ещё и вопрос со Смоллертом. Прежде чем выйти наружу, Микола услыхал, что заяц Ханчетт и вправду пощадил своего невольного сокамерника. Судя по всему, Махус остался не слишком доволен таким великодушием, ибо надеялся, что заяц избавит его от Смоллерта навсегда. Микола, однако, был рад, что всё обернулось именно так, — и не только потому, что не считал, будто Смоллерт заслуживает смерти. Если бы ласку предали смерти внутри Рэдволла без дозволения аббатисы, отношения между северянами и рэдволльцами могли бы пострадать, сведя на нет то доверие, что Махус снискал спасением Сирила. Пока же условились, что Смоллерт насладится ещё несколькими днями жизни — видимо, в рамках некоего замысла выпустить зайца из камеры, но так, чтобы тот не смог бежать из аббатства.

Разногласия тлели и вокруг участи Волкорама. Хотя (предполагаемая) казнь была совершена за стенами аббатства, аббатиса Ванесса была задета тем, что подобный смертный приговор был вынесен без совета с предводителями Рэдволла. Махус и Мина, сперва сказав аббатисе, что Волкорам, возможно, сбежал ночью или был прикончен своими озлобленными собратьями-солдатами, в конце концов были вынуждены признаться, что сами приказали убить крыса. Эта их жалкая попытка обмана втайне доставила Миколе несколько мрачное удовольствие. Ведь хотя ошибочно изложить суть дела было делом не столь уж редким, куда реже случалось солгать так, чтобы ложь ненароком оказалась правдой.

А ещё был сам Волкорам. Микола, разумеется, много думал о нём и о событиях минувшей ночи со вчерашнего дня. Даже если оставить в стороне нравственный вопрос, правильно ли было щадить крыса после того, что он натворил и что мог бы натворить в будущем, оставался и вопрос, переживёт ли он вообще своё бегство. С этой его раненой лапой, без оружия и припасов, не считая бинтов, что дал ему Микола, ближайшая его участь была далеко не ясна. Если он падёт жертвой голода, болезни или враждебности кого-нибудь, кто встретится ему на пути, то, быть может, милосерднее было бы, если бы Микола и вправду просто убил его.

Он гадал, где Волкорам сейчас… и что с ним станется.

Размышления его прервало появление Лиама, и лис ничуть не возражал, что крыс-сержант вырвал его из задумчивости.

— Привет, Микки, — приветствовал его Лиам со слабой улыбкой. — Как ты?

— Настолько хорошо, насколько можно ожидать, — ответил Микола. — А ты?

— Да примерно так же. Так что, э-э, не против, если я подсяду?

— Тебе бы уже пора знать, что меня о таком спрашивать не надо.

— Ну, при такой манере, в какой вы, лисы, себя кутаете, — сказал Лиам, усаживаясь подле Миколы, — у зверя как-то входит в привычку спрашивать позволения на всё что ни возьми. К тому же всякому время от времени надобно побыть одному.

— Верно, — признал Микола. — Но сейчас я не прочь немного побыть в обществе.

Лиам бросил несколько опасливых взглядов по сторонам, а заодно и вверх, на бойницы.

— Ну, нам есть о чём поговорить, да только не знаю, разумно ли делать это здесь…

— Нет, думаю, неразумно, — благоразумно согласился лис.

Молча кивнув в знак согласия, Лиам тщательно подобрал следующие слова, желая передать другу свои мысли и тревоги, не произнося вслух их тайны.

— Что ж, надеюсь, в конце концов всё обернётся как надо.

— Мы все на это надеемся, Лиам.

Поняв, что нет никакого способа открыто обсудить то, что и вправду занимало их мысли насчёт ночного сговора, крыс решил вместо этого расспросить о последних событиях.

— Так ты знаешь, что сталось со Смоллертом?

— Знаю. Он ещё жив, — сказал Микола и передал подробности о заточении Смоллерта вместе с зайцем из Дозорного Отряда и о том, что Махус намерен с ним делать теперь, когда Ханчетт не избавил его от ласки. — Ему осталось жить самое большее несколько дней.

— Понятно. — Крыс печально кивнул. — Я его малость знаю. Кажись, славный зверь. Не пойму, что на него нашло, что он этак поступил, но, по-моему, смерти он не заслуживает. Мы все видели, до чего он был раскаян, когда увидел, как ранил того мыша и убил беднягу Спига. Уж всяко лучше, чем…

Он осёкся, рассудив, что Миколе ни к чему напоминание о поведении Волкорама.

К счастью, лис сохранил спокойный и вдумчивый вид.

— Да, так и было. Хотел бы я, чтобы Махус явил к нему больше снисхождения, но он всё ещё слишком расстроен ущербом, нанесённым нашим отношениям с Рэдволлом, чтобы быть расположенным к милосердию. При иных обстоятельствах я, быть может, и попытался бы просить его за Смоллерта, но давить на него в подобных делах второй раз, пожалуй, неразумно.

Лиам наклонился ближе и прошептал:

— Ну, коли он выберется живым из такой передряги, надеюсь, он извлечёт из этого урок и пронесёт его с собой до конца своих дней…

Микола вопросительно посмотрел на крыса-сержанта, не вполне уверенный, кого именно тот имел в виду, но Лиам уже перешёл к следующему предмету.

— А что тот мышонок… Сайрик, что ли? С ним-то всё будет ладно?

— Сайрус? Да, я был утром в лазарете, и, похоже, опасность ему по большей части уже не грозит. Цвет почти вернулся к нему, а дыхание было глубоким и полным. Я бы никогда не поверил, что кто-то может так быстро оправиться от этаких страшных ран, но Махус, должно быть, врачевал его искуснее, чем я мог вообразить.

— Ага, этот Махус со своим лекарским умением — истинный чудотворец, — согласился Лиам.

— И вправду. Когда я был в лазарете, я поистине ощутил, до чего рэдволльцы ему благодарны. Знаю, что иные из этих лесных жителей до нашего прихода и помыслить не могли о том, чтобы выказать восхищение или уважение лису, но признательность и благодарность, какую выказывали все до единого, были поразительны!

Крыс-сержант обдумал слова Миколы, и затем его лицо расплылось в клыкастой ободряющей улыбке.

— Знаешь, а может, из этого печального дела в конце концов и вышло что-то доброе.

— Что ты хочешь сказать? — осведомился Микола.

— Ну, этот случай, может статься, и позволил Махусу, а может, даже и его лисам-мечникам, и нам, хищникам, сойтись с рэдволльцами ближе, чем вышло бы иначе. Взглянем правде в глаза: то, что стряслось вчера, могло разбить наши отношения безвозвратно, но теперь, когда он спас юного Сайруса, Махус, может статься, выковал узы дружбы получше всяких, на какие мы могли надеяться. Не говорю, что это хорошо, что мы потеряли Спига, а мышонка ранили, но, похоже, из этого и впрямь вышло кое-что доброе. Забавно, как порой ложатся силы судьбы, но зачастую… Что?

Лиам заметил, что лицо Миколы вдруг исказило потрясённое, растерянное и даже испуганное выражение. Отчего так — крыс и вообразить не мог.

— Микки, что стряслось?

Долгие мгновения Микола мог лишь смотреть вдаль, и черты его кривило неотступное страдание, а дыхание сделалось быстрым и поверхностным. Затем он, запинаясь, произнёс:

— Н-ничего, Лиам. Просто… просто мне нужно побыть одному какое-то время… Прошу, дай мне побыть одному…

И тогда он поднялся на лапы и заспешил прочь, и походка его хромала сильнее обычного из-за его состояния, и скрылся за восточным углом аббатства.

Лиам остался один на траве за южной стеной, ошеломлённый поведением друга-лиса. Что же такого он мог сказать, чтобы довести Миколу до этакого расстройства? Но затем он тоже поднялся и зашагал за Миколой, едва ли не сердито, твёрдо решившись добиться каких-нибудь ответов.

Обогнув угол, он нашёл коротконогого лиса стоящим под деревьями лесной опушки спиной к аббатству, в двух шагах от восточной стены. Лиам бодро направился к нему.

— Нет, не оставлю я тебя в покое, когда ты этак расстроен, — упрямо сказал он. — Ты мне расскажешь, что такое я сказал, отчего тебе стало этак, и…

— Как ты думаешь, не поэтому ли его оставили в аббатстве? — спросил в ответ Микола.

— Кого?

— Волкорама. Мы всё гадали, отчего именно его выбрали остаться в Рэдволле, когда войско ушло в Саламандастрон. А… а не может ли быть так, что лорд Уртблад провидел, что случится? Мог ли он разглядеть эту заваруху, но всё же дать ей свершиться, ведь она сделает Махуса героем в глазах обитателей аббатства?

Лиам сперва лишился дара речи. Затем он попытался разрядить настроение нервным смешком.

— Да брось, Микки, не говори глупостей! Даже если бы лорд Уртблад и мог провидеть этакое событие да как-то знал, что оно укрепит отношения между ним и Рэдволлом, это всё равно значило бы, что он был готов пожертвовать Волкорамом, Смоллертом и Спигом… а может, и тем мышонком заодно, не сумей Махус его спасти, — а это всё равно пустило бы весь замысел ко дну. Разве ты сам не слышишь, до чего нелепо это звучит? Он никогда бы не сделал ничего подобного. — Но затем по лицу Лиама скользнула тень сомнения. — То есть… ведь не сделал бы?..

— Я… я просто не знаю. Не знаю, могу ли я вообще быть хоть в чём-то уверен насчёт этого барсука.

Отчего-то Лиаму вспомнилась их трапеза в саду с Волкорамом два-три дня назад (до чего далёким казалось то время после всего, что случилось с тех пор), когда он и второй крыс шутили о том, чтобы бросить службу у лорда Уртблада и осесть в аббатстве. Микола тогда был близок к тому, чтобы счесть подобные разговоры изменническими, а между тем нынешние догадки лиса об их повелителе-барсуке заходили куда дальше болтовни о простом дезертирстве. То, на что теперь намекал Микола, бросало страшную тень на самого Уртблада.

Прежде чем Лиам успел что-либо сказать об этих, казалось бы, вероломных словах, Микола продолжил:

— А что, если именно потому лорд Уртблад и пощадил его столько сезонов назад и позволил ему примкнуть к нам? Все мы не раз гадали, отчего Волкорама не убили вместе с остальной его шайкой, ведь он оказался таким смутьяном, и мне всегда хотелось верить, что дело в том, что лорд Уртблад разглядел в нём некие задатки добра, попросту не видные всем прочим. Что, если это и были те самые задатки? Мог ли лорд Уртблад держать Волкорама при себе, невзирая на все беды, что тот причинит войску, единственно затем, чтобы он исполнил это своё назначение здесь, в Рэдволле, а потом был отброшен?

Крыс онемел от этих слов — и не столько оттого, что у Миколы хватило дерзости произнести их вслух, сколько оттого, что он сам начинал страшиться, что в них может быть доля правды. И всё же он должен был попытаться отговорить лиса.

— Микки, он примкнул к нам восемь сезонов назад! За это время могло случиться что угодно. Никак лорд Уртблад не мог предсказать, что это произойдёт в Рэдволле!

— Неужели не мог? Лиам, я столького не понимаю в судьбе, предопределении и подобных тайных материях. Я слыхал, как звери говорят, что против неё не пойдёшь, что всё случается потому, что было предрешено. Я слыхал, как лорд Уртблад говорит о будущем так, будто оно уже произошло, будто он совершенно уверен, что некие вещи сложатся так, а не иначе. И как он, говорят, способен заглянуть зверю в глаза и сказать, выйдет ли из этого создания добро или оно уже безнадёжно. Как бы он мог всё это делать, если бы будущее не было уже в какой-то мере решено? А если идти этим путём… могла ли вчерашняя штука быть единственной причиной, ради которой Волкорам вообще родился?

Лиам не верил своим ушам.

— Но… это же просто безумие! Волкорам даже не держал того клинка, что натворил всё это! Ты и вправду хоть на миг думаешь, что вся жизнь Волчи была лишь о том, чтобы убить Спига и того мышонка, раззадорив Смоллерта? Это… это…

— Безумно? Может быть, но что, если это правда? Если будущее предрешено настолько, что лорд Уртблад способен его предсказывать, то, быть может, Волкораму от рождения суждено было сделать то, что он сделал. И, быть может, Смоллерту суждено было обезуметь и убить Спига, которому суждено было умереть на лужайках Рэдволла, и ранить Сайруса, которому суждено было получить тяжкую рану, а затем быть спасённым Махусом, которому суждено было стать героем для рэдволльцев. И если лорд Уртблад провидел всё это и всё же дал этому свершиться, то, может статься, потому, что и он сам лишь следует собственным предначертанным путём по жизни…

Дыхание лиса сделалось рваным и нескладным.

— И… и что, если это верно для всех нас? Что, если мы все просто… разыгрываем роли в пьесе, написанной на заре творения, неспособные изменить свою судьбу или… или пойти иным путём? В таком случае можно ли осуждать Волкорама? Можно ли… можно ли осуждать морских крыс, работорговцев и всех злодеев, с которыми мы бьёмся, за то, что они творят? И точно так же… как быть со зверями вроде нас? Я знаю, что ты добрая душа, Лиам… и мне хочется думать, что и я тоже… но если мы лишь отыгрываем роли, написанные для нас, можем ли мы ставить себе в заслугу хоть какие-то свои добрые качества? Мы просто куклы, что пляшут на нитях у тех сил, что правят миром…

— Микола, прекрати! Ты меня пугаешь!

— А отчего бы тебе и не пугаться? — сердито огрызнулся лис в ответ, но тут же пожалел о своей вспышке. — Я… прости, Лиам… Просто всё сейчас кажется таким запутанным и зыбким. Знаю, мне следует быть настоящим командиром и примером для рядовых, но сейчас я попросту не могу. Я чувствую себя потерянным и испуганным, будто… — Голос его оборвался.

— Будто?.. — спросил крыс.

Микола вздохнул, прижав усталую лапу ко лбу.

— Будто я больше не знаю, ради чего вообще живу.

Лиам просто стоял в немом потрясении от слов друга, не в силах придумать ничего, что могло бы утешить убитого горем лиса. После долгого молчания Микола заговорил снова.

— И меня тревожат не одни лишь вопросы о пророчествах, судьбе и предначертании. Леди Мина кое-что сказала мне вчера…

Он рассказал Лиаму о суровых словах белки в рощице накануне ночью — о том, как её обвинение преследовало его с тех пор.

— …и она сказала, что мне пора повзрослеть, и что, если я и дальше буду выказывать сострадание к таким зверям, я окажусь таким же пропащим, как и Волкорам…

Крыс-сержант искал слова, чтобы переубедить друга.

— Микки, это… это не так. Мина великая воительница, куда больше, чем я когда-нибудь стану, но она не всеведуща. Она не знает, каково быть тобой, и уж всяко не знает, каково быть мной. Тебе не надо чувствовать вину за её слова или принимать всякое её слово близко к сердцу…

— А может, и надо, — оборвал его лис. — Потому что… может, она права.

Он отвёл взгляд от Лиама, невидяще уставившись в леса Страны Цветущих Мхов, что окружали аббатство, и голос и лицо его приняли мрачное, жёсткое выражение, необычное для него.

— То есть, разве не безнравственно выказывать этакую жалость злым зверям, когда другие заслуживают её куда больше? Может, я и вправду слишком много себя отдаю не тем созданиям. Чем я, по сути, занимался, растрачивая столько времени на Волкорама? Чего это в конечном счёте достигло? Думаю… думаю, Мина была права. Пора мне перестать так печься обо всех злодеях и мерзавцах на свете и обратить своё внимание на…

Внезапно Микола ощутил крепкую, жгучую пощёчину. Отшатнувшись на пятках от удара, он поднял лапу к пылающему жару, разливавшемуся по левой щеке, и потрясённо уставился на крыса, который её отвесил. Лиам смотрел в ответ с вызовом, отказываясь робеть или пугаться.

— Знаю, я только что ударил старшего по чину, — сказал он, прежде чем Микола успел заговорить. — Если кто это видел и донесёт на меня, я приму последствия. Да что там, коли ты сам захочешь донести, я и удерживать не стану. Пусть дадут мне двадцать плетей, разжалуют, выгонят из войска… мне сейчас до этого дела нет. Мне есть дело лишь до того, чтобы вытащить тебя из той бессердечной ямы, куда ты провалился, и вбить кое-что в твой толстый череп.

Лиам, может, и был всего лишь сержантом, да к тому же сержантом-крысом, ниже по чину, слабее и ничтожнее любого лиса-мечника в войске Уртблада. И тем не менее он шагнул вперёд, так что его усы едва не коснулись усов Миколы, впился глазами в глаза лиса и заговорил так, будто он сам лорд-барсук, отдающий прямой приказ новобранцу.

— Не смей никогда, никогда больше говорить ничего подобного! Ни самому себе, ни другим. Потому как если ты когда-нибудь это скажешь и вправду так будешь думать, я никогда не смогу тебе простить этого.

Дав этим словам несколько мгновений, чтобы они дошли до ошеломлённого лиса, он затем мягко, но твёрдо взял Миколу за оба плеча.

— Микки… я всего лишь скромный сержант, а не провидец. Ты прав, говоря, что ни одному обычному зверю и не начать разобраться во всех этих вопросах о предначертании, судьбе, будущем или о том, вольны ли мы в своём выборе, или же всё за нас уже решено. Ни тебе, ни мне. Это попросту слишком огромно и сложно. Но что я знаю, так это то, что, какова бы ни была правда, мы не можем жить свою жизнь, не полагая, что у нас есть власть выбирать, что мы можем решать своё будущее и править своей жизнью. А коли нет, то какой тогда, к чёрту, смысл жить дальше? Тогда впору просто лечь и помереть… если судьба нам ещё и это позволит.

То есть, разве не в том весь смысл наших походов, чтобы предотвратить ту беду, что провидел лорд Уртблад? Зачем бы ему вообще этим утруждаться, если бы он не верил, что будущее можно изменить? Либо так, либо отдаться отчаянию, потому что мы, дескать, все обречены. Коли будущее предрешено, то это всё равно уже неважно, ага? А коли мы способны прокладывать собственные пути, то дураками мы были бы, поддавшись безнадёге!

Эти слова затронули что-то в лисе. Но у Лиама было что сказать ещё.

— А что до того, что леди Мина наговорила тебе вчера, — так это уж её колокольня. Только вот нас, обычных зверей-солдат, она знает не лучше, чем гнилые жёлуди. Ясное дело, мы хотим, чтоб добрым и невинным жилось лучше всего прочего. Может, твой взгляд, да и мой тоже, не такой, каким ей хотелось бы его видеть. Но он не идёт наперекор закону лорда Уртблада, что бы она там ни твердила. Я это знаю, потому как будь оно так, я бы валялся где-нибудь в канаве, а не носил сержантский чин в этом войске. Пусть называет наше сочувствие хилым да слабым сколько угодно, а мы с тобой знаем лучше. И одно я знаю наверняка: это признак того, какая ты добросердечная, благородная и чудесная душа. Отсеки ты эту часть себя, как велит Мина, — это не сделало бы тебя зверем больше, а свело бы тебя к чему-то куда меньшему.

Знашь, как говорят, будто у всякого зверя, или хотя бы у всякого доброго зверя, есть в жизни особое назначение? Сам не уверен, что в это верю, но допустим, что так. В таком случае можно сказать, что назначение этих рэдволльцев — давать приют и дом всем добрым зверям в нужде. А назначение лорда Уртблада, да и наше тоже, — создать из этих земель новое царство, установить мир и изобилие для его обитателей и освободить тех, кто страждет под лапами злых зверей, позаботившись, чтобы эти злодеи никогда больше никого не тревожили. А знаешь, в чём, по-моему, назначение таких, как мы с тобой?

Микола покачал головой, догадываясь, что Лиам сам сейчас даст свой ответ.

— Думаю, — продолжал Лиам, — назначение таких, как мы с тобой, — проявлять заботу об этих злых душах и оплакивать их. Как бы странно это ни звучало, по-моему, кто-то должен.

Иные звери, вроде Мины, сказали бы, что чушь это — тратить заботу на этаких злодеев, когда это отнимает её у тем, которым они навредили, а я бы сказал лишь, что это тяжкий выбор, который нам приходится делать. Видишь ли, в мире и так уже столько зверей, готовых выказывать жалость к невинным и брать на себя труд им помочь… но почти никого, кто готов сделать то же для тех, кто заблудился на дорогах зла. И раз уж нас так мало числом, мы должны отдавать тем больше себя, ибо больше никто этого не сделает. А если они и вправду были безнадёжны и всё никак не могло сложиться иначе… что ж, им суждено было идти своим путём и они не могли его изменить…

Всё ещё держа лапы на плечах лиса, он опустил взгляд и вздохнул.

— За всё время, что я служил под началом лорда Уртблада, да и прежде, в юности, когда я бился в грабительской орде бок о бок с отцом, я повидал зверей, что творят… ужасные вещи с другими. Я видел всё, что разбойничьи шайки или орды вроде той, к которой я принадлежал, причиняют своим жертвам. И я видел, что работорговцы делают с пленниками. Убийство, пытки, насилие… а когда мне везло не видеть этого своими глазами, я всё равно наслушался предостаточно рассказов от других. И это меня страшит. Мне страшно думать, что будет, если мы не справимся со своей задачей принести этим землям порядок и покой. И меня страшит, что я и сам мог бы так легко пойти по их стопам, не явись лорд Уртблад прежде, чем для меня стало слишком поздно.

Он снова поднял взгляд.

— Но больше всего меня тревожит то, что однажды мне встретится кто-то настолько мерзкий, что я перестану думать так. Для этого великая сила духа нужна — пусть иные и глумятся над ней как над слабостью. Никогда этого не забывай, Микки!

Он отпустил плечи Миколы.

— Если и жалеть о чём, так, может, о том, что всё сложилось не так, как мы все того хотели бы, но о том, что ты пытался, — не жалей никогда. Потому как это показывает, какой ты удивительный зверь… и до чего мне лепота, что могу звать тебя своим другом.

Ещё несколько мгновений они просто стояли там, на кромке леса за восточной стеной аббатства, глядя друг на друга, не произнося ни слова и не выдавая лицами своих мыслей. А затем Микола обхватил лапами спину Лиама, и крыс ответил тем же, обняв друга в самых тёплых, самых искренних объятиях, какие только мог припомнить в своей жизни.

То было зрелище совершенно неуставное и недисциплинированное, на какое всякий уважающий себя лис-мечник поморщился бы, сочтя, что оно подаёт рядовым неверный пример… а Миколе было всё равно. Не в этот миг.

— Спасибо, Лиам… Спасибо…

Он мог бы сказать крысу куда больше, но знал, что в этом нет нужды. Лиам в точности понимал, насколько лис ему благодарен, и не ждал и не требовал иных слов признательности.

— А что до Волкорама, — успокаивающе прошептал грызун ему на ухо, хотя и знал, что никто другой их не слышит, — что ж, теперь, может статься, ему самому прокладывать свой путь по жизни. Даже если он оступится — помни, что вовсе не было предначертано, чтобы вышло именно так. Он мог стать иным и пойти лучшим путём, но время и злосчастные обстоятельства случаются со всеми нами. Всё, что мы можем, — это распорядиться как можно лучше тем, что имеем, и нам остаётся надеяться, что Волкорам теперь так и сделает. Не теряй надежды, Микки. Надежда есть всегда…

Удерживая объятие до тех пор, покуда оба не почувствовали себя окрепшими и восполненными, лис и крыс разомкнули лапы. Микола смахнул слёзы с глаз и улыбнулся дорогому другу.

— Думаю, мне пора возвращаться внутрь. Они будут гадать, что я тут делал, а если кто-нибудь видел нас, мне, может, придётся объясняться. Проводишь меня до настенных ворот?

Лиам улыбнулся в ответ.

— Тебе бы уже пора знать, что меня о таком спрашивать не надо.

И вот они вместе повернули обратно к краснокирпичному аббатству, нарочито замедляя шаг, чтобы побыть в обществе друг друга ещё немного.

— Знаешь, — шутливо сказал Лиам, — коли уж они сумели навыдумывать этакое про вас с Волкорамом из-за того осмотра, что ты ему устроил под елью, то как ты думаешь, что они насочиняют из того, что только что видели про нас с тобой?

— Не знаю, Лиам, — с напускной серьёзностью отозвался лис. — Будем надеяться, что у них достанет здравого смысла… хотя, зная их прошлое, на твоём месте я бы не слишком на это уповал.

Крыс не смог удержаться, чтобы не поддать жару.

— За лапки подержаться не хочешь? — поддразнил он.

— Да иди ты! — рассмеялся лис. — Не забывай, я лис-мечник. Мягкосердечный и хромой, но всё же лис-мечник. Я могу не обращать внимания на то, что они обо мне болтают. А вот ты, напротив…

— Ага, понял тебя, — рассмеялся в ответ грызун. Затем он вздохнул. — Знаешь, хоть мне и понравился Рэдволл, мне, по правде, уже не терпится снова выйти в дорогу. Тут стряслось столько скверного, и это как-то отравляет всё впечатление. К тому же, как только мы покончим здесь с последним походом лорда Уртблада и он уладит эту передрягу с братом, может, мне удастся выхлопотать перевод обратно на север. Слишком уж давно я не навещал родню…

— Ах да, — отозвался лис, когда они обогнули угол стены, что вёл к южным воротам. — Деревня Конвин, если не ошибаюсь? Где живут твоя мать и младший брат?

— Верно. Брата, кстати, зовут Копек; вроде бы я об этом раньше не упоминал. Ему пошло бы на пользу снова меня увидеть. Он не всегда ладит с другими зверями, а я один из немногих, с кем он и вправду чувствует себя в покое. Мать малость огорчилась, что он так и не пошёл в войско, как я, а я рад, что он не записался. Ему ни к чему видеть кое-что из того, что видел я, или подчиняться жёсткому порядку. Куда лучше, чтоб он оставался в Конвине и помогал матери в её работе.

Вскоре они подошли к южным настенным воротам. Микола поднял лапу, чтобы попрощаться с другом-крысом, но помедлил, когда ему пришло в голову кое-что ещё.

— Знаешь, то, что ты говорил раньше, — про сочувствие даже к худшим из злодеев, про то, что надо всегда питать надежду на всякого, быть жалостливым, добрым и всё такое… Это и к Кадогану относится? — Последнее лис произнёс с лукавой ухмылкой.

По лицу Лиама расползлась злодейская улыбка.

— Не-а! Кадоган — единственное исключение. К Вульпузу его!

Двое друзей от души над этим посмеялись. Когда их веселье поутихло, Лиам продолжил:

— Само собой, мы обязаны простереть своё сочувствие и на эту вошь. Но порой сочувствовать иным мерзавцам трудновато… особливо когда это уважаемые, благополучные мерзавцы, что выходят сухими из воды, сваливая вину на других, и сами никогда не получают выговора…

Микола изобразил понимающую усмешку.

— Может, у него было тяжёлое детство?

Лиам сделал то же самое.

— Может, у него жена и трое детишек на шее, а от тягот военной жизни он срывает досаду на других?

Лис выдал в ответ ещё одну догадку.

— Может, он переводит старых землероек через горные пути и раздаёт сладости сироткам, когда никто не видит?

Двое друзей вновь покатились со смеху, отчего кое-кто из выдр, стоявших в дозоре на валах над ними, недоумённо глянул вниз.

— Всё это может быть правдой, — засмеялся Лиам, когда веселье пошло на убыль. — Но в этой истории он, боюсь, попросту грубый, спесивый мелкий болван, что причинил столько бед Волкораму, нам и всем прочим.

После этого они простились: Лиам отправился обратно к товарищам на южный луг, а Миколу впустили через восточные настенные ворота, и разговор с другом-крысом оставил в нём такую радостную лёгкость, что хромота его была почти незаметна, покуда он вновь прогуливался по прекрасным угодьям аббатства Рэдволл.