Угуландские прятки (джен)

Море теплое. Темно-голубое вдали, прозрачное под ногами и бирюзовое вокруг, оно ластится к ногам и шуршит, как огромная кошка. Воздух влажный и тяжелый, как будто скоро пойдет дождь. Легкий ветерок приносит прохладу. На голубом небе ни единого облачка, а невыносимо яркое белое солнце стоит высоко и золотит искрящееся зеркало моря. Дно просматривается насквозь, и видно, как прямо возле ног снуют мелкие рыбешки.

На берегу песок совсем бледный, почти белый. Невдалеке плотной стеной растут кудрявые темно-зеленые кустарники и высокие, лишённые веток до самого верха деревья. На их верхушках разлапистые длинные листья раскиданы в разные стороны от центра, как лучи солнца на детском рисунке.

Гледди входит в море по пояс и плывёт вдоль берега. Наяву она не умеет плавать, а вот во сне научилась как-то, даже сама не поняла, как. В свои неполные две дюжины лет она ещё не до конца понимает, что такое "во сне" и "наяву". Почему-то жизнь, которую живешь днем, считается важнее, чем та, которая ночью. Совершенно непонятно, почему. В конце концов, днем она сидит безвылазно в комнатке над трактиром, а ночью побывала в стольких интересных местах.

Это бирюзовое море — ее любимый сон. Есть еще бескрайние поля, полностью заросшие какими-то неведомыми лиловыми цветами с головокружительным ароматом. Во сне он чувствуется так же ясно, как наяву, и первые несколько секунд после пробуждения девочка может поклясться, что все еще его чует. И парк с качелями, где всегда стоят темно-бордовые сумерки, как будто этот мир застыл в ягодном желе или утопает в огромном бокале вина. И ещё множество других загадочных и прекрасных мест, которые снятся Гледди реже, но попадать в них хотя бы иногда — большая радость.

Радостью вообще наполнены все её сны. Радость разлита в воздухе, ею можно дышать. Она наполняет лёгкие и переливается через край, так что кажется: ещё один вдох — и всё, прощай, почва под ногами! Можно будет лететь над землёй по небу, какого бы цвета оно ни было и сколько бы солнц ни поднималось над горизонтом.

Просыпаться грустно — заканчивается сон. Но и наяву бывает весело. Наяву можно бежать к папе на кухню по скрипучей деревянной лестнице, топая ногами и запинаясь о подол ночной скабы. С разбега запрыгивать к нему на спину, обхватывать руками шею, целовать колючую, покрытую черной бородой щёку. Брыкаться, пока он приплясывает и напевает какой-то дикарский мотив, пытаясь одной рукой перевернуть блин, а второй удерживая бурно шевелящееся "утяжеление" на своей спине, чтобы оно не обожгло босые ножки о сковородку.

Наяву бывает скучно. Надо идти в ванную, стоять перед зеркалом, пока мама плетет несколько кос на шимарский манер, вплетая в светлые волосы дочери разноцветные перья, ленты и лисьи хвосты. Но снова весело, когда мама запевает их любимую песню про красавицу Жижинду, дочку трактирщика. Гледди подпевает, а мама заканчивает плетение и бормочет непонятные заклинания, чтобы все эти штуки держались на дочкиных волосах. Теперь можно бежать наверх: косы не расплетутся, пестрые перья и серебристые лисьи хвостики не выпадут и никуда не денутся, даже если повиснуть вниз головой или влезть на дерево. Надо будет обязательно попробовать залезть на это высокое дерево возле моря! На нём, правда, нет веток, но мало ли, вдруг получится.

Трактир ещё не открылся, и девочка завтракает прямо в обеденном зале за столиком в углу. Здесь можно спокойно смотреть в окно, не боясь, что кто-то увидит её снаружи. Окна заколдованы: когда сидишь внутри, видно всё, что делается на улице, а с улицы никто не видит, что происходит внутри. Правда, Гледди никогда не выходила на эту улицу. Иногда папа водил её гулять Темным Путём куда-то в лес. В городе сейчас опасно, идет война. Гледди не знает, что такое война, но чувствует в этом слове тревогу. Война — это когда кто-то воет протяжно и громко, так что никуда от этого воя не спрячешься. Мама обычно произносит это слово гневно, когда поговорит с кем-то по Безмолвной речи, резко швыряя полотенце на стойку:

— Когда-нибудь кончится уже эта грешная война?!

Голос у мамы громкий. Когда она сердится, даже стекла звенят — еле слышно и немного испуганно. У мамы светлые волосы. Их она собирает под тюрбан, чтобы не мешали, но пряди все равно выбиваются из под него и падают на теплые, золотисто-медовые глаза. Мама высокая и такая красивая, что залюбуешься. Папа как-то сказал, что дедушка с маминой стороны наверняка был из Арвароха, хотя мама его никогда не видела. Гледди не знает, что такое Арварох. Папа говорит, что это очень далеко и люди оттуда очень редко приезжают в наши края, поэтому то, что мама родилась — настоящее чудо. «Да она сама чудо», — смеется он, обнимая маму. Она не умеет колдовать. Даже камру сварить толком не может. Ладно хоть косы дочке заплетать научилась, это легко. И уборочную магию худо-бедно освоила, но по привычке всё равно моет пол тряпкой — так легче. Безмолвная речь маме тоже даётся тяжеловато — голова от неё раскалывается. Мама стесняется немного этой своей неспособности.

— Разве твоя красота — не магия? — в чёрных глазах папы загораются огоньки. — Если б ты еще и ведьмой была, Нита, то весь мир бы заворожила!

— Сказал Карвен Ачимурри, Великий Магистр Ордена Длинной Ложки! — фыркает мама.

От её смеха стекла в окнах начинают подрагивать — то ли радостно, вторя её заразительному веселью, то ли недоуменно: что происходит в этом доме? Точно ли он — часть всей остальной реальности?

Папа умеет колдовать — он ведь повар. Одно удовольствие наблюдать, как он готовит! То есть, за ним-то самим наблюдать не особо интересно. Он просто стоит и направляет процесс заклинаниями, иногда взмахивая то одной, то другой рукой, как дирижёр оркестра. А вот что делается вокруг.... Настоящее волшебство! В одном углу стола в чаше сам собой взбивается крем, в другом овощи делятся на кусочки и сами укладываюся в салатник, посередине вымешивается тесто, поднимаясь и снова ударяясь о стол, а из духовых шкафов вылетают противни с печеньем и аккуратно опускаются на столешницу. Девочка видит это каждый день, но все равно всякий раз смотрит как завороженная. Папа говорит, что она еще мала, но когда подрастет, обязательно научится так же и будет ему помогать. Вот бы поскорее! Гледди жалеет маму, потому что у той нет способностей к магии, и мечтает, что станет такой же могущественной, как папа, когда вырастет и когда "закончится эта грешная война". А пока помогает отцу, как умеет: моет посуду вручную, медитативно переливая воду из одной кружки в другую, представляя в струях воды бирюзовое тёплое море из своих снов.

Иногда дочка трактирщика скучает. Когда людей в трактире становится много, папа отправляет ее наверх, в спальню. Там совершенно нечем заняться. Играть в игрушки уже давно надоело, а читать Гледди еще не научилась. Раньше за ней смотрела няня, и с ней было весело. Танита знала много песен и танцев. На ее на лоохи были пришиты погремушки, которые Гледди очень любила теребить, пока засыпала. Няня читала и рассказывала сказки. Когда девочке исполнилось двадцать лет, Танита ушла. Гледди так была привязана к ней, что дюжину дней плакала. Родители решили не нанимать новую няню, ведь дочь уже совсем большая и такая послушная, разумная девочка. Знает, что надо тихо сидеть наверху, пока не позовут, и сидит, играет сама с собой. Рисует свои сны: бирюзовое море, ярко-голубое небо, большую розовую луну в темно-бордовой дымке, бескрайние сиреневые поля...

В комнате у Гледди есть еще одно развлечение: смотреть в окно. Небо меняет цвет несколько дюжин раз на дню. То оно было красным, то зелёным, то желтым, то голубым. Но папа сказал, что это все не настоящее небо. Это Магистры разных Орденов балуются, красят его в разные цвета, а на самом деле оно светлое, почти белое.

— А я думала, что настоящее небо голубое, — говорит девочка.

— Почему? — спрашивает папа.

— Потому что над моим морем небо всегда голубое, — отвечает дочка.

— Над твоим морем? Это во сне? — улыбался папа. — Стало быть, тебе снится победа Ордена Семилистника. Интересно, какое море ты видишь во сне? И не пророческие ли это сны?

Папа то ли шутит, то ли серьезно говорит, по его лицу непонятно. Но взгляд у него тёплый, задумчивый и спокойный, и Гледди тоже становится спокойно. Ей нравятся все цвета. Они не должны воевать и побеждать, они должны быть — все, всегда, везде.

Гледди любит одеваться в яркую одежду, рисовать цветными карандашами, смотреть на сменяющие друг друга краски неба. Ей нравятся ее сны. В них много ярких красок, необычных запахов, ощущений. Море теплое. У высоких деревьев шершавые стволы. Солнце белое и слепит глаза до боли. Ветерок легкий, как прикосновение маминой руки. Как можно не считать сны настоящей жизнью? Да они гораздо более настоящие, чем так называемая "явь"!

Девочка лежит на животе на полу и рисует. Незаметно её глаза тяжелеют, правая рука с карандашом замирает, голова опускается на локоть левой. Под ней теперь рыхлый теплый песок вместо твердого деревянного пола. Снова любимый сон про море! Можно встать и бежать в воду, поднимая брызги, ложиться на прозрачную ласковую гладь и плыть, а потом выйти на берег и попробовать залезть на странное высокое дерево — вдруг получится!