Угуландские прятки (джен)

Море теплое. Темно-голубое вдали, прозрачное под ногами и бирюзовое вокруг, оно ластится к ногам и шуршит, как огромная кошка. Воздух влажный и тяжелый, как будто скоро пойдет дождь. Легкий ветерок приносит прохладу. На голубом небе ни единого облачка, а невыносимо яркое белое солнце стоит высоко и золотит искрящееся зеркало моря. Дно просматривается насквозь, и видно, как прямо возле ног снуют мелкие рыбешки.

На берегу песок совсем бледный, почти белый. Невдалеке плотной стеной растут кудрявые темно-зеленые кустарники и высокие, лишённые веток до самого верха деревья. На их верхушках разлапистые длинные листья раскиданы в разные стороны от центра, как лучи солнца на детском рисунке.

Гледди входит в море по пояс и плывёт вдоль берега. Наяву она не умеет плавать, а вот во сне научилась как-то, даже сама не поняла, как. В свои неполные две дюжины лет она ещё не до конца понимает, что такое "во сне" и "наяву". Почему-то жизнь, которую живешь днем, считается важнее, чем та, которая ночью. Совершенно непонятно, почему. В конце концов, днем она сидит безвылазно в комнатке над трактиром, а ночью побывала в стольких интересных местах.

Это бирюзовое море — ее любимый сон. Есть еще бескрайние поля, полностью заросшие какими-то неведомыми лиловыми цветами с головокружительным ароматом. Во сне он чувствуется так же ясно, как наяву, и первые несколько секунд после пробуждения девочка может поклясться, что все еще его чует. И парк с качелями, где всегда стоят темно-бордовые сумерки, как будто этот мир застыл в ягодном желе или утопает в огромном бокале вина. И ещё множество других загадочных и прекрасных мест, которые снятся Гледди реже, но попадать в них хотя бы иногда — большая радость.

Радостью вообще наполнены все её сны. Радость разлита в воздухе, ею можно дышать. Она наполняет лёгкие и переливается через край, так что кажется: ещё один вдох — и всё, прощай, почва под ногами! Можно будет лететь над землёй по небу, какого бы цвета оно ни было и сколько бы солнц ни поднималось над горизонтом.

Просыпаться грустно — заканчивается сон. Но и наяву бывает весело. Наяву можно бежать к папе на кухню по скрипучей деревянной лестнице, топая ногами и запинаясь о подол ночной скабы. С разбега запрыгивать к нему на спину, обхватывать руками шею, целовать колючую, покрытую черной бородой щёку. Брыкаться, пока он приплясывает и напевает какой-то дикарский мотив, пытаясь одной рукой перевернуть блин, а второй удерживая бурно шевелящееся "утяжеление" на своей спине, чтобы оно не обожгло босые ножки о сковородку.

Наяву бывает скучно. Надо идти в ванную, стоять перед зеркалом, пока мама плетет несколько кос на шимарский манер, вплетая в светлые волосы дочери разноцветные перья, ленты и лисьи хвосты. Но снова весело, когда мама запевает их любимую песню про красавицу Жижинду, дочку трактирщика. Гледди подпевает, а мама заканчивает плетение и бормочет непонятные заклинания, чтобы все эти штуки держались на дочкиных волосах. Теперь можно бежать наверх: косы не расплетутся, пестрые перья и серебристые лисьи хвостики не выпадут и никуда не денутся, даже если повиснуть вниз головой или влезть на дерево. Надо будет обязательно попробовать залезть на это высокое дерево возле моря! На нём, правда, нет веток, но мало ли, вдруг получится.

Трактир ещё не открылся, и девочка завтракает прямо в обеденном зале за столиком в углу. Здесь можно спокойно смотреть в окно, не боясь, что кто-то увидит её снаружи. Окна заколдованы: когда сидишь внутри, видно всё, что делается на улице, а с улицы никто не видит, что происходит внутри. Правда, Гледди никогда не выходила на эту улицу. Иногда папа водил её гулять Темным Путём куда-то в лес. В городе сейчас опасно, идет война. Гледди не знает, что такое война, но чувствует в этом слове тревогу. Война — это когда кто-то воет протяжно и громко, так что никуда от этого воя не спрячешься. Мама обычно произносит это слово гневно, когда поговорит с кем-то по Безмолвной речи, резко швыряя полотенце на стойку:

— Когда-нибудь кончится уже эта грешная война?!

Голос у мамы громкий. Когда она сердится, даже стекла звенят — еле слышно и немного испуганно. У мамы светлые волосы. Их она собирает под тюрбан, чтобы не мешали, но пряди все равно выбиваются из-под него и падают на теплые, золотисто-медовые глаза. Мама высокая и такая красивая, что залюбуешься. Папа как-то сказал, что дедушка с маминой стороны наверняка был из Арвароха, хотя мама его никогда не видела. Гледди не знает, что такое Арварох. Папа говорит, что это очень далеко и люди оттуда очень редко приезжают в наши края, поэтому то, что мама родилась — настоящее чудо. «Да она сама чудо», — смеется он, обнимая маму. Она не умеет колдовать. Даже камру сварить толком не может. Ладно хоть косы дочке заплетать научилась, это легко. И уборочную магию худо-бедно освоила, но по привычке всё равно моет пол тряпкой — так легче. Безмолвная речь маме тоже даётся тяжеловато — голова от неё раскалывается. Мама стесняется немного этой своей неспособности.

— Разве твоя красота — не магия? — в чёрных глазах папы загораются огоньки. — Если б ты еще и ведьмой была, Нита, то весь мир бы заворожила!

— Сказал Карвен Ачимурри, Великий Магистр Ордена Длинной Ложки! — фыркает мама.

От её смеха стекла в окнах начинают подрагивать — то ли радостно, вторя её заразительному веселью, то ли недоуменно: что происходит в этом доме? Точно ли он — часть всей остальной реальности?

Папа умеет колдовать — он ведь повар. Одно удовольствие наблюдать, как он готовит! То есть, за ним-то самим наблюдать не особо интересно. Он просто стоит и направляет процесс заклинаниями, иногда взмахивая то одной, то другой рукой, как дирижёр оркестра. А вот что делается вокруг.... Настоящее волшебство! В одном углу стола в чаше сам собой взбивается крем, в другом овощи делятся на кусочки и сами укладываюся в салатник, посередине вымешивается тесто, поднимаясь и снова ударяясь о стол, а из духовых шкафов вылетают противни с печеньем и аккуратно опускаются на столешницу. Девочка видит это каждый день, но все равно всякий раз смотрит как завороженная. Папа говорит, что она еще мала, но когда подрастет, обязательно научится так же и будет ему помогать. Вот бы поскорее! Гледди жалеет маму, потому что у той нет способностей к магии, и мечтает, что станет такой же могущественной, как папа, когда вырастет и когда "закончится эта грешная война". А пока помогает отцу, как умеет: моет посуду вручную, медитативно переливая воду из одной кружки в другую, представляя в струях воды бирюзовое тёплое море из своих снов.

Иногда дочка трактирщика скучает. Когда людей в трактире становится много, папа отправляет ее наверх, в спальню. Там совершенно нечем заняться. Играть в игрушки уже давно надоело, а читать Гледди еще не научилась. Раньше за ней смотрела няня, и с ней было весело. Танита знала много песен и танцев. На ее лоохи были пришиты погремушки, которые Гледди очень любила теребить, пока засыпала. Няня читала и рассказывала сказки. Когда девочке исполнилось двадцать лет, Танита ушла. Гледди так была привязана к ней, что дюжину дней плакала. Родители решили не нанимать новую няню, ведь дочь уже совсем большая и такая послушная, разумная девочка. Знает, что надо тихо сидеть наверху, пока не позовут, и сидит, играет сама с собой. Рисует свои сны: бирюзовое море, ярко-голубое небо, большую розовую луну в темно-бордовой дымке, бескрайние сиреневые поля...

В комнате у Гледди есть еще одно развлечение: смотреть в окно. Небо меняет цвет несколько дюжин раз на дню. То оно было красным, то зелёным, то желтым, то голубым. Но папа сказал, что это все не настоящее небо. Это Магистры разных Орденов балуются, красят его в разные цвета, а на самом деле оно светлое, почти белое.

— А я думала, что настоящее небо голубое, — говорит девочка.

— Почему? — спрашивает папа.

— Потому что над моим морем небо всегда голубое, — отвечает дочка.

— Над твоим морем? Это во сне? — улыбался папа. — Стало быть, тебе снится победа Ордена Семилистника. Интересно, какое море ты видишь во сне? И не пророческие ли это сны?

Папа то ли шутит, то ли серьезно говорит, по его лицу непонятно. Но взгляд у него тёплый, задумчивый и спокойный, и Гледди тоже становится спокойно. Ей нравятся все цвета. Они не должны воевать и побеждать, они должны быть — все, всегда, везде.

Гледди любит одеваться в яркую одежду, рисовать цветными карандашами, смотреть на сменяющие друг друга краски неба. Ей нравятся ее сны. В них много ярких красок, необычных запахов, ощущений. Море теплое. У высоких деревьев шершавые стволы. Солнце белое и слепит глаза до боли. Ветерок легкий, как прикосновение маминой руки. Как можно не считать сны настоящей жизнью? Да они гораздо более настоящие, чем так называемая "явь"!

Девочка лежит на животе на полу и рисует. Незаметно её глаза тяжелеют, правая рука с карандашом замирает, голова опускается на локоть левой. Под ней теперь рыхлый теплый песок вместо твердого деревянного пола. Снова любимый сон про море! Можно встать и бежать в воду, поднимая брызги, ложиться на прозрачную ласковую гладь и плыть, а потом выйти на берег и попробовать залезть на странное высокое дерево — вдруг получится!

Вылетая из дома, громко хлопнув тяжеленной дверью, Бриса Хатт меньше всего думала о направлении и конечном пункте движения. Обнаружив себя на Правом Берегу, девушка поняла, что ноги по привычке принесли её туда, куда ещё каких-то пару лет назад она ходила каждое утро. И как так быстро отмахала полмили по Левобережью? И главное — сама не заметила, как проскочила мимо Иафаха. Ну и хвала Магистрам! Еще из-за этого переживать сейчас не хватало.

По привычке Бриса продолжала идти прямо. Рассветная улица начиналась от моста Кулуга Менончи и заканчивалась как раз у самой Высокой Школы. На Левом Берегу можно было не думать о безопасности. Ну кто там может напасть? Трактиров нет, пьяных Магистров тоже. На владельцев фамильных замков и особняков, которые стоят здесь с незапамятных времён, уже кто только не нападал, за сотню-то лет войны. И понял поди, что дома тех, кто как-то связан с Орденом Семилистника, защищены немногим хуже самого Иафаха.

Отец, офицер Королевской Гвардии и потомок небогатого, но знатного рода, получил в наследство дом на Левом Берегу. После его гибели два года назад в бою этот дом отошёл вдове и четверым детям. Аристократическая родня погибшего героя настолько ненавидела "эту немытую дочку лавочника", что не стала общаться с ней даже ради того, чтобы оспорить наследство или просто оскорбить. И хвала Магистрам! Маме и так было несладко.

При мысли о ней сердце девушки сжалось. Мама сейчас волнуется за нее. Ох. Бриса остановилась и встряхнула головой. Так надоело уже дюжину дней гонять эти мысли по кругу! Хорошо, что успела научиться ставить блок от Безмолвной речи. Оказывается, даже брат не может сейчас к ней прорваться, а он, на минуточку, уже Младший Магистр. А может быть, не хочет и не пытается.

В глубине души Бриса все-таки хотела им отомстить. Пусть поволнуются. Да, это плохо. Но война идет сотню лет и неизвестно сколько продлится еще. Неужели всю жизнь предстоит просидеть за высоким забором загородного дома и не общаться ни с кем, кроме семьи? Мама говорит, что в городе надо ходить осторожно, озираться по сторонам, и, если что, сразу прятаться за ближайшее дерево или угол здания, а после заката вообще нельзя выходить из дома. Грешные Магистры, как же надоело быть хорошей девочкой!

Может быть, зайти в трактир и что-нибудь выпить? Это поможет расслабиться... Опасно, конечно, но сколько уже можно прятаться? Бриса заходила в трактир только днем и в компании подруг, когда училась в Высокой Школе. Вечером, одна, да еще и в незнакомой части города она никогда ни в каких злачных местах не была. Кажется, сегодняшний вечер как раз располагает к безрассудствам.

Оглядевшись по сторонам, девушка решила свернуть с Рассветной улицы, уже давно ей знакомой и потому не интересной, на улицу Осенних Туманов. За то время, что она шла от дома, сумерки сгустились сильнее и стали темно-синими, как её новое лоохи. Невидимой оно не сделает, но слиться с пейзажем поможет. Да и красивое — тоже радость.

На улице Осенних Туманов был только один трактир. Из него доносился такой громкий шум и окна полыхали такими пугающими вспышками, что Брисе впервые за эту прогулку стало по-настоящему страшно. Она как можно быстрее пробежала вперед и свернула на первую попавшуюся улицу. Здесь было тихо. Первый увиденный ею трактир находился в небольшом двухэтажном доме и назывался "Молодые ветра". Тишина и теплый оранжевый свет, льющийся из его окон, обещали спокойствие и безопасность.

В трактире действительно было очень уютно и мирно. Оранжевый свет грибных светильников мягко освещал зал с навесных полок. Стены были окрашены бежевой краской, в тон столикам из светлой древесины. На окнах висели белые кружевные занавески. И никаких шумных компаний.

Когда Бриса села за угловой столик возле окна, хозяйка подошла к ней. Высокая, стройная и миловидная молодая женщина в золотистом лоохи приветливо улыбалась, машинально подхватывая рукой выбившиеся из под тюрбана пряди таких прекрасных светлых волос, которые под тюрбан и прятать-то грех. Видимо, для нее удобство важнее красоты. Её глаза — золотистые, как осенний лес на Левом Берегу — смотрели на девушку так дружелюбно, что Бриса действительно почувствовала себя в безопасности, как будто не было никакой войны.

— Вижу вас как наяву, юная леди! — поздоровалась хозяйка. — Хотите что-нибудь выпить?

— Я... да, — Бриса смущенно затеребила салфетку. Неужели на лице крупными буквами написано "я хорошая девочка из приличной семьи, поссорилась с мамочкой и первый раз в жизни решила напиться"? Тьфу!..

— У нас есть неплохое молодое вино из Ташера, — улыбнулась женщина. — Оно не очень крепкое, и таким прекрасным молодым леди, как вы, обычно нравится. А еще мой муж готовит вкусные пирожные с кремом.

— Да... Хорошо, — кивнула Бриса. — Тогда бокал вина и пирожное.

Бриса любила сладкое, но дома мама готовила только пироги из фруктов и ягод. Пирожные с кремом Бриса последний раз ела в позапрошлом году. Тогда она была безмятежной студенткой, семьи которой еще не коснулась война.

Хозяйка удалилась на кухню. В тот же миг из-за стойки вышла девочка лет двадцати на вид. Ее светлые волосы были заплетены в причудливые косички наподобие тех, что носят в графстве Шимаро. Очень похожа на хозяйку. Скорее всего, ее дочь. Сев за стол недалеко от Брисы, она начала увлеченно рисовать. Вдруг девочка оторвалась от своей работы, весело и заинтересованно посмотрев на Брису.

— Как тебя зовут, малышка? — приветливо спросила она.

— Гледди, — ответила девочка, так же увлеченно разглядывая новую клиентку. — А тебя?

— Меня зовут Бриса, — улыбнулась девушка. Теперь она смогла разглядеть ее глаза — не такие светлые, как у матери, скорее светло-карие, с золотисто-медовыми проблесками. Светло-зеленая скаба так подходила к этим её солнечным глазам и коже тёплого бронзового оттенка, что Бриса невольно залюбовалась этим красивым ребёнком. — Что ты рисуешь?

— Море, — ответила Гледди.

Бриса посмотрела на её рисунок. Действительно, внизу были старательно прорисованы бирюзовые волны. А сверху, над ними, по голубому небу летели маленькие чёрные птицы. Интересно, почему небо именно голубое? Эта мысль разбудила беспокойство Брисы, утонувшее было в уютной атмосфере трактира, но тут девочка начала быстро и восторженно тараторить:

— Это море очень тёплое, там такие красивые рыбы! И плавать очень легко, вода сама несёт! Только на солнце больно смотреть! Но я и не смотрю, я плыву от солнца к берегу. Захожу поглубже в воду и к берегу плыву. А еще там деревья есть, такие высокие и гладкие. И листья у них большие, в разные стороны. Я еще не пробовала залезать, но как-нибудь попробую обязательно. А небо там голубое, как и у нас иногда бывает...

— Гледди, ты опять болтаешь с клиентами, — хозяйка, вдруг появившаяся в проходе, укоризненно посмотрела на девочку. — Извините, — обратилась она к Брисе, поставив рядом с ней бокал вина и тарелочку с пирожным, — Она у нас одна, играть не с кем, а мы с мужем постоянно заняты.

— Всё хорошо, — успокоила её Бриса, — У меня две младших сестры, и я привыкла к их болтовне. Ваша дочка, кажется, ровесница нашей младшей.

— Как хорошо, когда есть, с кем поиграть, — вздохнула хозяйка. — Я думала, что это тяжело, когда детей несколько. Оказывается, с единственным ребёнком тоже нелегко. Но ваши родители — герои! Родить трёх дочерей в это неспокойное время — это надо быть исключительно бесстрашными людьми!

Бриса скромно улыбнулась. Держать трактир в центре города в это безумное время, даже не имея ни одного ребенка — это надо быть ещё более бесстрашными людьми. Впрочем, эта милая леди не знает, что родители умудрились произвести на свет не только трёх дочерей, но еще и сына, который... Впрочем, в каком Ордене состоит её старший брат и кто он там есть, незнакомым людям рассказывать не обязательно. Кто знает, на какой стороне родня этой симпатичной трактирщицы и какие клиенты к ней чаще всего заходят. Все-таки война есть война.

— Так ты говоришь, тебе часто снится море? — обратилась Бриса к девочке, когда её мама снова ушла за стойку. — И голубое небо?

Девочка начала сбивчиво рассказывать о своих снах, а Бриса, медленно потягивая вино, рассеянно слушала её. То ли эта девчушка необычайная фантазерка, то ли ей действительно снятся такие интересные, яркие сны, рядом с которыми реальность кажется настолько скучной, что хоть вообще не просыпайся. На лекциях в школе Бриса слышала о целой стране сновидцев, которые действительно практически не просыпаются, можно сказать, живут во сне. Кажется, это где-то на Чирухте... Тулан? Тарун? Нет, не то... Голова, затуманенная вином, соображала медленно и с каждой следующей минутой клонилась всё ниже. Отличить сейчас одно государство Чирухты от другого было явно ей не по силам.

— Кажется, я хочу спать, — сонно пробормотала Бриса, прислоняясь головой к стене.

— Я тоже, — зевнула Гледди, — Ты пойдешь домой? Где ты живешь?

— На Левом Берегу, — ответила девушка, и вяло подумала, что идти домой предстоит долго и в кромешной темноте. О безопасности сейчас как-то не думалось, спутанное сознание не позволяло встревожиться или испугаться.

— Аж на Левом Берегу! — всплеснула руками хозяйка, неизвестно когда подошедшая к ним. — Вам не стоит идти одной так далеко! Это очень опасно! Вас сможет встретить кто-то из родных?

— Да, конечно, — Бриса недовольно поморщилась. — Я пошлю зов брату.

Как бы ни сопротивлялось этому всё её существо, надо было признать, что послать зов Апурре и попросить его её встретить — это единственный разумный выход из ситуации. Никакая гордость не стоит того, чтобы подвергать опасности свою жизнь — это Бриса понимала. И уже собрала было волю в кулак и представила лицо своего брата, как она всегда делала, когда намеревалась послать ему зов, но... Голубые глаза, которые она вспомнила, ещё какой-то час назад излучали гнев и бешенство. А рот не извергал проклятия и отборные ругательства (уж лучше бы это!), а с интонацией старшего и опытного произносил не оскорбительные, а раздражающе снисходительные слова.

Бриса поняла, что не хочет и не может говорить с Апуррой. Маму тоже не хотелось дергать, да и как она сможет её защитить? Женщина, предел магических возможностей которой — какая-то двадцатая ступень... Разве что поварешкой огреть.

Ещё немного поговорив с девочкой, которую вскоре отправили спать, Бриса оплатила счёт, попрощалась с хозяйкой и быстро выскочила в тёмную угуландскую ночь. Женщина смотрела на Брису с тревогой, словно догадалась, что всë она врëт: никакой брат не придет встречать эту юную безрассудную леди, явно из хорошей семьи и не привыкшую шляться по трактирам.

Улица, название которой девушка так и не спросила, освещалась небольшими газовыми фонарями. Бриса с трудом вспомнила, откуда она сюда пришла. Кажется, она сворачивала с улицы Осенних Туманов налево, значит, теперь надо повернуть направо, чтобы выйти туда, а потом опять направо, чтобы вернуться на Рассветную улицу. Удивительно — как она так быстро вспомнила дорогу? Видимо, вино действительно не очень крепкое и уже потихоньку выветривается из головы. И хвала Магистрам! В качестве завершающего аккорда этого вечера не хватало только прийти домой пьяной.

Шум и крики из трактира на улице Осенних Туманов, мимо которого Бриса проходила в первый раз, теперь слышались гораздо громче. Что же делать? Свернуть на другую улицу? Быстрее проскочить мимо? Или подождать, пока шум прекратится?

Но ждать долго ей не пришлось, и решить она ничего не успела.

— Ух ты, какая милая леди!

Явно нетрезвый мужской голос послышался сзади. Бриса в панике обернулась и сразу же услышала еще один, тоже пьяный:

— И кого она здесь ждёт, уж не нас ли?

— Ну уж наверное не этих уродов из Лающей Рыбы, которых там добивают наши ребята. Им-то уже, по ходу, не нужны девушки. И вообще ничего уже не нужно, кроме места на кладбище! — третий голос, более трезвый, раздался где-то справа от неё, и тут все трое громко захохотали.

Бриса стояла не шевелясь и во все глаза разглядывала тех, кто её окружал. Приближавшиеся к ней с трёх сторон мужчины были одеты в красные лоохи с синим кантом. Орден Решёток и Зеркал. По возрасту скорее Младшие Магистры, чем послушники. Плохо дело. Самое печальное, что её дело было бы плохо в любом случае, даже если бы её окружили трое простых моряков или портовых грузчиков. Приемы магической самообороны, которым она недавно училась, начисто исчезли из памяти из-за паники. Если бы она не ушла из Ордена, умела бы быстро овладевать собой.

Из того, что Бриса знала про Орден Решёток и Зеркал, следовало, что только насилием эти галантные кавалеры не ограничатся. Смерть — единственное, что их по-настоящему интересует. Сильнее любят убивать только Магистры Ордена Водяной Вороны. Бриса никогда не считала себя смелой, но сейчас то ли вино, ещё не окончательно выветрившееся из её головы, придало ей храбрости, то ли осознание безвыходности ситуации. Если уж умирать, то хотя бы не прямо сейчас.

Девушка резко выскочила из сужавшегося круга и побежала куда попало. Ничего особо не ожидая от этого безумного манёвра, Бриса была немного удивлена, не почувствовав ни погони, ни какого-либо магического воздействия в ту же секунду. То ли преследователи были сбиты с толку отчаянным сопротивлением жертвы (привыкли небось, что все сдаются без боя), то ли опьянение скверно сказалось на их реакции, но за пару-тройку секунд Бриса успела вырваться из окружения и подбежать к изгороди дома напротив. Услышав за спиной шаги и смеющиеся голоса, обещавшие сильно её не мучить и убить быстро, если не будет больше так глупо себя вести и заставлять за ней бегать, девушка остановилась в отчаянии возле калитки. Она была закрыта. Надежда хоть где-то спрятаться не оправдалась. Да и какая могла быть надежда? Могут ли вообще существовать незапертые калитки в городе, где сотню лет происходят уличные бои?

Уже всем своим существом попрощавшись с жизнью, Бриса почувствовала, как кто-то подхватывает её со спины под руки и затаскивает в эту самую калитку. Оправившись от паники, девушка начала кричать и вырываться. У них, оказывается, четвёртый в засаде стоял, вот это спланировали, мерзкие ублюдки!..

— Да молчи ты и не брыкайся! — рявкнул её похититель. Его голос был очень молодым, но звучал так уверенно и угрожающе, что Бриса застыла на месте, — Или хочешь к ним на вечеринку? Могу отпустить.

Ещё не понимая, что происходит, девушка застыла в неподвижности и безмолвии. Она в ужасе смотрела на приближавшихся к забору пьяных Магистров. Они были уже очень близко, практически дышали в лицо и смотрели на нее в упор, но не видели.

— Ушла! — с досадой бросил один из них, всматриваясь куда-то мимо неё.

— Куда? Только что была здесь. Не могла уйти, ищите лучше!

— Она влезла в сад, но её там нет.

— Дырку над вами в небе! Как простая девка может обезвредить дверной амулет и уйти в никуда?

— По такому случаю она не простая, — хохотнул кто-то из них, — Чья-то послушница.

— Точно не наша? А то бегай от наших старух потом.

— Ты дурак? Чего бы она боялась, если б наша была?

— Точно, наши-то сами зовут, от них ещё отбиться надо! — снова хихикнул самый смешливый.

— Ну-ну! Видел я, как ты усердно отбиваешься! — подхватил другой, и снова все трое неудержимо расхохотались.

— Да ну её к вурдалакам, — махнул рукой кто-то из них, — Пойдемте, на самом деле, к нашим девчонкам. Ночь только начинается, а убивать мы уже убивали. Сколько можно мусолить одно и то же?

— И правда, — хмыкнул кто-то ему в ответ, — Пойдем мусолить что-нибудь другое!

Все трое опять громоподобно рассмеялись и вразвалочку поплелись к трактиру.

Почувствовав, что хватка сильных рук на её плечах ослабела, Бриса повернулась к своему похитителю.

— Кто ты? — голос её не слушался и переходил в свистящий шепот.

— Какая разница? — раздражённо бросил молодой человек в зелёном лоохи, — Я вернул долг твоему отцу. Теперь я свободен.