Предел допустимого (гет)

Это случилось сразу после «прощального вызова». Три дня назад мелкая почтовая посудина «Маджести» умудрилась влипнуть в перестрелку с пиратами. Второй пилот выжила и даже сумела дотащить пробитый во всех местах кораблик до места назначения. А вот капитану Горгану Фрею далеко не так повезло. У него остались престарелая мать, жена и три пацана, мал мала меньше.

В диспетчерскую набились пилоты, техники, складские служащие, операторы погрузчиков — куча народу. Старший диспетчер (Лиззи, что ли) помолчала, прокашлялась, нажала кнопку вызова:

— Борт двенадцать сто сорок два! «Маджести», ответьте базе!

В старом динамике зашуршало, потом прорезался женский голос:

— Борт двенадцать сто сорок два на связи. Говорит второй пилот Марга Хилоп.

— Дайте связь с вашим капитаном, второй пилот!

Голос в динамике всхлипнул.

— Капитан… капитан Горган Фрей завершил последнюю смену и отправился по месту окончательной службы.

Лиззи прикусила губу, кивнула.

— Капитан Горган Фрей не отвечает базе. Он ушел, но не забыт… Новая Республика помнит каждого.

Марга Хилоп снова всхлипнула и зашмыгала носом. Лиззи отключила связь.

Все еще немного постояли с мрачным видом, потом стали расходиться.

Нику каждый раз было странно видеть все эти корпоративные ритуалы, но он старался никак этого не показывать. Большая часть собравшихся в диспетчерской людей никогда не встречалась с Горганом Фреем (и сам Ник, кажется, тоже) или не знала, как его зовут, а у половины из тех, кто встречался и знал, наверняка нашлось бы изрядно поводов набить ему морду, драки тут были в порядке вещей. Но скорбные гримасы состроили все без исключения. Если бы в свое время так провожали после сражения всех погибших клонов или штурмовиков, до следующего боя дело бы вовсе не дошло…

На гражданские грузовые перевозки его устроил Хан. Для оформления потребовалось несколько фальшивых инфочипов на имя Ника Хара (первое, что пришло в голову), но это, как выяснилось, среди контрабандистов можно было решить за полчаса.

С Ханом они сработались сразу, в первом же совместном рейсе, когда у их потрепанного корвета на подлете к орбитальной станции отказал стабилизатор.

— Кореллианский мусор, — проворчал Ник, ныряя под панель управления и перемыкая контакты, пока Хан выравнивал и держал траекторию вручную. — Кто ставит магнитные реле вплотную к теплообменнику? Ну-ка… Ах ты банта пуду!

Корабль тряхнуло.

— Эй, полегче, Ваше Темнейшество! — огрызнулся Хан, но в голосе не было враждебности, только азарт. — Этот мусор и, само собой, банта пуду еще нас обоих переживет, ты, главное, красный провод не дергай!

Тогда они посадили корабль так мягко, что диспетчер даже не зафиксировал аварийной ситуации.

Летать Нику нравилось. Да, на древних развалюхах, да, периодически работая с разным сбродом (с Ханом их ставили вместе далеко не в каждую смену), — но летать же! На пассажирских перевозках суда были, конечно, не в пример лучше, но к пассажирским перевозкам его не подпустили бы и на лазерный выстрел, хоть какие инфочипы доставай… Так что приходилось довольствоваться тем, что есть. И соблюдать принятые здесь правила, вроде этого вот идиотского «прощального вызова». Новая Республика помнит каждого. Ага. Спи спокойно, капитан Горган Фрей, Новая Республика через три минуты забудет и тебя, и твоих мать с женой, и твоих спиногрызов. Перебьются как-нибудь.

Ник вышел наружу, ко взлетным площадкам, — и тут же почувствовал укол в Силе. Холодный, липкий сгусток чужой ненависти. Он остановился.

Парень лет двадцати, с растрепанными волосами и бледным, перекошенным лицом, выступил из-за погрузочного контейнера. В его трясущихся руках плясал ископаемый армейский бластер, снятый с предохранителя.

— За Лотал! — крикнул парень. — За госпиталь!

Ник не сделал ни одного резкого движения, просто медленно поднял руку. Бластер зашипел и с тихим щелчком распался на три составные части, энергоблок мягко шлепнулся на пол. Парень ошарашенно посмотрел на остатки бластера, потом перевел полный ужаса взгляд на Ника.

— Ты должен сдохнуть, Вейдер! Моей сестре было всего десять… Ты должен сдохнуть!

— Я понимаю твою боль, — спокойно сказал Ник. — Иди домой.

Он развернулся и направился дальше. За его спиной повисла мертвая тишина.

Удивительно, что никто не узнал его раньше. Видимо, просто обстановка вокруг не располагала к таким открытиям. Да и сам Ник старался не привлекать лишнего внимания: стригся коротко, брился редко и без усердия, а оранжевые летные комбезы делали всех более-менее похожими, в лица здесь никто особо не всматривался. Теперь же слух моментально разнесся по всем докам. Пилоты, техники, диспетчеры, кажется, даже рабочие дроиды — все теперь замирали при его приближении, бросали любые дела и разговоры и пялились. Кто-то — с откровенным, животным страхом. Кто-то — с презрением и тихой злобой. Кто-то — с настороженным интересом. Мужики постарше хмурились и старались обойти его стороной. Молодые провожали странными, почти восторженными взглядами: живой монстр из преданий и ветеранских анекдотов, оказывается, ходил прямо тут, среди них, в потертой куртке.

Дома, вечером, когда Кай уснул в своей комнате, он рассказал обо всем Энжи. Та побледнела и застыла. Повернулась. Ник хорошо помнил: Энжи всегда была против этой работы. Она вообще не понимала, зачем им понадобилось возвращаться именно на Чандрилу. Как будто в галактике мало других планет…

— Энакин, это безумие, — выдохнула она и поставила кружку на стол с громким стуком. — Ты понимаешь, что теперь будет? Слухи расползутся за пределы космопорта. Завтра таких, с бластерами, будет трое. Послезавтра — десяток. Они же не остановятся, Энакин! У них отняли суд, отняли возмездие! Они будут приходить за тобой, пока кто-нибудь не выстрелит тебе в спину, когда ты отвернешься!

Он обнял ее.

— Значит, я не буду отворачиваться. Пока им не надоест. Завтра все перестанут шептаться. Послезавтра — привыкнут. Вот увидишь.

В следующие две недели мстители приходили еще раз шесть или семь, он не навредил ни одному из них. Шептаться перестали где-то через месяц. Привыкли только месяца через три. Но — привыкли. Привыкли. Ну подумаешь. Ну всякое бывает. Но это же Ник. Свой чувак, пилот отличный, мы с ним летали. Отличный пилот, да. К тому же вон Хану Соло он, типа, родня, а с Ханом связываться себе дороже, будет год потом своим остроумием блистать, застебет напрочь.

Очередного мстителя мужики скрутили сами. Дроиды только что завершили погрузку на следующий рейс. Ник с Ханом уже подходили к трапу, когда заметили какую-то возню неподалеку.

— Вот. — Пожилой техник (кажется, Олли), тяжело дыша, вытолкал вперед подростка-вуки со связанными руками. — Хара, к тебе тут опять посетитель! Хреновину какую-то у него отобрали, на, посмотри.

Олли протянул Нику рукоять светового меча. Вуки задергался, прорычал что-то. Хан помрачнел, прищурился:

— Ну… Ты, милорд, и так знаешь, что он говорит. Кашиик, все дела. Он-то тогда не родился еще, ему отец рассказывал.

Ник покрутил рукоять, рассмотрел. Покачал головой.

— Парни, развяжите… ребенка. Хан, переведи ему, что я… что мне жаль. В следующий раз лучше пусть бластер раздобудет, меч сломан.

Он помнил Кашиик, как и прочее. Теперь он помнил все абсолютно ясно. Только помимо ужаса, с которым эти воспоминания были спаяны накрепко, все сильнее и плотнее они покрывались еще и слоем недоумения — обескураживающего, парализующего. И все чаще внутри себя сперва он обнаруживал конструкцию «это делал Вейдер», и лишь потом сквозь нее проступало «это делал я». Он помнил все ясно и от первого лица, но поверить в это больше не получалось.

— А ты понимаешь, — хмыкнул Хан, когда они уже провели проверку систем и диспетчер дал разрешение на взлет, — что никто из них не посмел бы приблизиться к тебе на пять парсеков, будь ты… ну… как раньше. Они же приходят, потому что не боятся. Тут пацаны некоторые даже разочарованы, что ты до сих пор никому не врезал как следует за эти кандибоберы.

— Так и есть, — кивнул Ник. — Может, я здесь как раз для этого. И чтобы приходили, и чтобы не боялись.

«Вдруг однажды и я сам перестану», — подумал он и вздрогнул от этой мысли, запретил ей звучать дальше.

После смены Ник позвал Хана поужинать с ними.

Энжи, разумеется, все равно узнала бы про вуки. А к его собственным уверениям, что он все контролирует и что никакой опасности нет, она относилась скептически. Он вот буквально на днях убеждал ее, что поток иссяк, инциденты прекратились… Так что пусть уж Хан расскажет, как все было, в своей манере. У него лучше получится.

Кай выскочил к ним из своей комнаты:

— Эни! Дядя Хан!

— Ну привет, командир! — Хан подхватил его, поднял к потолку. — Полетаем?

— А почему ты думаешь про какого-то вуки? — Кай посмотрел на него с нескрываемым любопытством. — Если он вуки, почему он сарлачий сын?

Хан расхохотался.

— Мозгов потому что нет! Привет, Энжи. Никак не привыкну к тому, как он это проделывает.

— Какой еще сарлачий вуки, Хан? — Энжи перевела взгляд на Ника. — Энакин? Какой вуки?

— Пойдем, пойдем, док! Я тут принес кое-что… — Хан подмигнул Нику из-за ее плеча. — Сейчас расскажу. А твоему герою в душ надо, он в масле весь, как жареная нуна. Да, Ник? Иди отмывайся уже! Чинишь лучше — в машинный отсек лазишь чаще! Народная мудрость, бесплатная.

В квартире, где они поселились, душ был водяной, старой системы. В космопорте стояли ультразвуковые, с ними Ник свыкся быстрее. Вода же, просто льющаяся сверху, заставляла его замирать и прислушиваться к себе. Вода прикасалась, со всех сторон сразу, это не приносило боли, не требовало в ответ никакого исцеления, никакой реакции. Вода просто стекала по спине, по плечам, по волосам — он так и не смог понять, что чувствует в эти моменты.

Ник снял промасленный (в самом деле промасленный, в рейсе очень кстати пришлось на ходу латать гидравлику, так что Хан почти не соврал) комбинезон, шагнул под горячую струю, закрыл глаза. Из-за стены доносились еле слышные голоса, но вода, как обычно, заворожила его, он провалился в оцепенение — отрешенное, почти медитативное, только без участия Силы.

Через некоторое время он очнулся, выдернул себя из этого ступора, выключил воду. Голоса сразу приблизились, стали различимы.

— Я не знаю, что ты с ним сделала в своей волшебной камере, док, — сказал Хан. — Но я видел Вейдера в деле, ты в курсе. И мне не сильно понравились эти встречи. Сегодня я смотрел, как твой мужик разговаривает с тем мохнатым засранцем, вспоминал Вейдера и думал: это два разных существа. Разве что корабли водят одинаково круто. И силища у обоих немереная. Но разная. Ты боишься за него, да даже и я иногда боюсь, признаюсь тебе, он же безбашенный, лучше не представлять, что в этой башке творится. После всего-то. Но он точно не хрупкий. Там же нервы из дюрастали. Плюс рефлексы. Плюс джедайские всякие штучки. Никто из этих сопляков его не достанет, кишка тонка. Ну и я прослежу, как смогу, дополнительно.

— Хан, почему он захотел сюда? — Голос Энжи дрожал. — Почему Чандрила? Чтобы быть ближе к детям? Так он все равно тебя, например, видит чаще, чем их, у всех своя жизнь. Чтобы торчать у всех на виду удобной мишенью? Чтобы бесить суд, который уж конечно теперь дополнительный зуб на него имеет? Чтобы что?

— Чтобы не прятаться больше. От детей, от себя, от мстителей этих придурочных, от суда с зубом. Чтобы быть живым, Энжи. Чтобы самому себе доказать, что имеет право быть среди людей. Пусть доказывает, кроме него никто этого не сделает. Он же упрямый, как шаак, кому он еще поверит-то?

Энакин натянул на себя чистую домашнюю робу, подпоясался. Вышел к ним босиком, молча сел за стол между ними.

— А мне, — продолжил Хан, демонстративно не глядя в его сторону, — так он уже давно все доказал, док.

Потом, почти ночью, Энакин лежал у себя, прислушиваясь к тому, что происходит в квартире. Вот Энжи уложила Кая. Вот пошла в душ. Вот проскользнула в свою комнату. Вот вышла снова, в кухне зажегся свет. Что-то налила себе. Видимо, ей тоже не спалось.

Каждое утро он просыпался и еще некоторое время не решался открыть глаза. Готовил себя к тому, что увидит шлем изнутри, линзы маски с цифрами жизненных показателей, услышит шипение респиратора. Он все же заставлял себя разлепить веки — и видел потолок. Или стену. Или дверь. Иногда он видел лицо Энжи — если его ночью опять накрывало кошмаром, она приходила, обнимала, шептала, гладила, ложилась рядом… И не уходила потом, оставалась до утра. Он ругал ее за это. Мало ли, что будет. Ему хватило того случая на Дастине… Но, когда он просыпался и не видел ее лица, что-то сжималось внутри, какая-то неполнота, несобранность мира. В эти минуты, бывало, частью сознания он жалел, что кошмары стали реже.

Тем временем Энжи сполоснула что-то, погасила везде освещение. Дверь отъехала в сторону практически бесшумно. Энжи села на край кровати, помолчала. Легла, прижалась к нему всем телом.

— Что ты делаешь? — спросил он, хотя уже знал, что она делает.

— Переезжаю, — сказала она и тихо засмеялась. — Давно нужно было.

— Слушай… Ну… Это опасно. Вдруг я… не успею вовремя разобраться… Я боюсь навредить тебе.

— Замолчи, Скайуокер. Все ты успеешь. Дуракам с оружием не вредишь — ну и я как-нибудь уцелею.

Кошмаров ночью не было. Утром он открыл глаза и увидел ее лицо.