Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

Мама так и не перестала плакать.

Сначала Гермиона решила, что это из-за ветра. На парковке у Кингс-Кросс хлестал резкий сквозняк, и, пока папа вытаскивал сундук из багажника, мама промокнула глаза сложенным платком. Но потом они вошли под стеклянную крышу вокзала, ветер остался снаружи, а платок никуда не делся. Мама просто спрятала его в рукав и теперь время от времени касалась уголков глаз, думая, что дочь не замечает.

Сегодня родители вели себя странно. Папа дважды проверил, закрыта ли машина, хотя обычно твердил, что центральный замок для того и придумали, чтобы не дёргать ручки. Мама за завтраком спросила, положила ли Гермиона зубную щётку, а через секунду сама вспомнила, что вчера вечером лично убрала её в боковой карман сундука. И оба уже несколько часов разговаривали о Хогвартсе чуть бодрее, чем нужно. Гермиона понимала почему, но не знала, как себя вести.

Поэтому она толкала тележку, старалась не смотреть на мамин рукав и в третий раз проверяла билет.

— Одиннадцать часов, — сказала она. — Хогвартс-экспресс отправляется ровно в одиннадцать. У нас ещё достаточно времени.

Папа снова посмотрел на часы.

— Вполне.

— Ты уже смотрел минуту назад.

— Это никак не связано с поездом.

Мама фыркнула сквозь слёзы.

Гермиона посмотрела на большие часы под крышей вокзала, потом на его наручные. Они показывали одно и то же время.

— Вот видишь. Проверка была не напрасной, — сказал папа.

Мама засмеялась, громче обычного, но всё-таки улыбнулась, и Гермиона тоже повеселела. На несколько секунд всё снова стало нормальным: мама, папа и она приехали на вокзал, потому что первого сентября дочь уезжает в школу. Наверняка тысячи семей сегодня делали то же самое. Просто у большинства детей в сундуке не лежали оловянный котёл, латунные весы, телескоп и учебник под названием «Тёмные силы: руководство по самозащите».

Гермиона до сих пор вспоминала, как папа впервые увидел список покупок и удивился, что они требуют собственный котёл. Она тогда уточнила, что нужен стандартный размер номер два, на что он ответил, что теперь ему гораздо спокойнее.

Сову они покупать не стали. Гермиона решила, что заводить животное ради незнакомой системы доставки писем до того, как она хотя бы узнает правила содержания школьных птиц, неразумно. Продавец в Косом переулке после этого посмотрел на неё с недоумением. Папа уверял, что тот был впечатлён, но ей казалось, он над ней посмеивался.

Сейчас решение казалось правильным. Они и так выделялись старомодным сундуком среди чемоданов на колёсиках, а если бы сверху сидела сова, объяснять окружающим происходящее стало бы намного сложнее.

Впереди шёл мальчик примерно её возраста. Его мать что-то ему говорила, поправляя волосы, а на тележке между чемоданами стояла клетка с настоящей сипухой. Гермиона сразу замедлила шаг.

— Нам за ними.

Папа посмотрел вперёд.

— Почему?

Она указала глазами на клетку.

— Сова.

Этого хватило.

Они дошли до прохода между девятой и десятой платформами и остановились. Гермиона ещё раз посмотрела на билет, хотя давно знала каждую напечатанную на нём букву. Платформа девять и три четверти. Она подняла голову: слева находилась девятая, справа — десятая, а между ними тянулась кирпичная стена.

Гермиона прочитала «Историю Хогвартса» дважды, «Современную историю магии» один раз и ещё летом записала из книг всё, что удалось найти о школьном распорядке. Она знала названия факультетов, основные правила, несколько фамилий преподавателей и примерную продолжительность поездки. Но ни один автор не описал, как попасть на поезд.

Тем временем мальчик с совой оглянулся, взялся за тележку и пошёл прямо к стене. Гермиона перестала дышать. На секунду его заслонил мужчина с портфелем, а когда тот прошёл мимо, мальчика уже не было.

Папа снял очки, протёр их и надел обратно.

— Хорошо. Полагаю, это и была платформа девять и три четверти.

— Я же говорила.

— Я не спорю. Просто надеялся, что у них будет дверь.

Мама подошла к стене и осторожно коснулась кирпича ладонью, потом попробовал папа, но камень не поддавался. И только тогда Гермиона поняла, что они не пойдут с ней.

Раньше она представляла всё иначе. Конечно, родители не могли сесть в Хогвартс-экспресс и поехать в школу, она это знала. Но ей казалось, поезд уйдёт позже, минут через пятнадцать, а прощаться нужно прямо сейчас.

— Ну, — сказала она и не придумала продолжения.

Мама обняла её первой. Она прижала дочь сильно, подбородок упёрся ей в плечо, и от пальто пахнуло знакомыми духами. Гермиона перечислила вещи, которые нужно сделать перед отъездом, записала адрес, по которому нужно отправлять письма родителям, выяснила, можно ли пользоваться школьными совами, и положила письменные принадлежности сверху, чтобы не искать их вечером. Но она не догадалась рассчитать, сколько времени нужно обнимать маму, поэтому просто прижалась к ней в ответ.

— Я буду писать, — сказала Гермиона.

— Я знаю.

— Мне объяснили, что можно пользоваться школьными совами, так что отсутствие собственной не проблема.

— Гермиона, — тихо сказала мама, и она замолчала.

Мама отстранилась и опять поправила ей воротник, с которым и так всё было в порядке.

Папа обнял её следующим, быстрее, но потом оставил ладони у неё на плечах.

— Если тебе там что-нибудь не понравится, скажи нам.

— Мне понравится.

— Уверен. Всё равно скажи.

Гермиона кивнула. Вокруг шли люди, кто-то торопился на поезд, громко стуча колёсами чемодана по плитке. Из динамиков объявляли платформу какого-то экспресса, возле газетного киоска мужчина листал спортивную газету и не обращал внимания на кирпичную стену, через которую исчез ребёнок с совой. Ей вдруг стало смешно: мир волшебников несколько недель казался ей огромной тайной, а здесь достаточно было отойти на несколько метров, и никто даже не смотрел в нужную сторону.

— Не останавливайся, когда добежишь до стены, — сказала мама.

— Я знаю.

Гермиона взялась за ручку тележки. Ей объяснили, что нужно идти прямо на разделительный барьер, а если страшно — лучше разбежаться. Главное — не останавливаться. Совет казался разумным, если забыть, что для его выполнения требовалось сознательно врезаться в кирпич.

Она двинулась вперёд, сначала шагом, потом быстрее. Колёса тележки задребезжали на стыках плитки, кирпичи приближались. Гермиона видела, как другой мальчик прошёл насквозь, однако за три метра до цели её мозг решил, что сейчас она сломает нос. Она побежала быстрее, чтобы не успеть затормозить.

— Мы тебя любим! — услышала она сзади.

Гермиона обернулась: мама снова плакала, папа держал её за руку.

Тележка вошла в стену.

Звук исчез первым, просто оборвался вместе со стуком колёс, голосами и объявлениями из динамиков. Следом погас свет. Она всё ещё держалась за металлическую ручку и по инерции делала следующий шаг, но пола под ногой не оказалось. Гермиона открыла рот, но воздух не пошёл из лёгких, и крика не получилось. А потом в темноте возникло чужое присутствие. Она не увидела его и не почувствовала прикосновения, но на одно короткое мгновение поняла: она здесь не одна, из этой пустоты на неё обращён пристальный, изучающий взгляд.

После этого мрак рассеялся.

Когда я наконец шагнула на платформу девять и три четверти, я уже не была той испуганной девочкой, что начинала разбег.

Первым вернулся звук. Рядом свистнул паровоз, кто-то крикнул, чтобы Эдди немедленно отдал сестре шарф, хлопнула дверца вагона, и над всем этим стоял густой гул нескольких сотен голосов. Я остановила тележку прежде, чем она въехала в спину дородному мужчине в зелёной мантии, и несколько секунд просто стояла, вцепившись в холодную металлическую ручку.

Это было не моё тело.

Мысль пришла спокойно, хотя оснований для радости у меня было немного. Руки, державшие тележку, оказались маленькими и тонкими. Из рукавов торчали детские запястья. Я опустила взгляд и обнаружила коричневые туфли, клетчатую юбку и край слишком аккуратно застёгнутого пальто. Волосы лезли в лицо тяжёлой пушистой массой, и, машинально убрав их за ухо, я заодно нащупала ухо там, где оно и должно было находиться.

Почувствовав странную влагу на верхней губе, я поднесла руку к лицу и размазала что-то тёплое и солоноватое. Из носа сочилась кровь и я вытерла её рукавом. Кровь была липкой и тёплой, и на вкус — как старые монеты. Я помнила этот вкус. В прошлой жизни он значил, что я перестаралась с Силой.

Я пошевелила пальцами, согнула левую руку, правую, перенесла вес с ноги на ногу. Тело слушалось без задержки. Голова не кружилась, зрение было нормальным, дыхание ровным, ничего не болело. Рост оставлял желать лучшего, зато все конечности присутствовали и располагались в привычном порядке. При моём жизненном опыте это позволяло считать первые результаты обследования обнадёживающими.

Мимо меня протиснулась женщина с совиной клеткой.

— Не стой в проходе, милая.

— Простите.

Голос тоже был детским.

Я откатила тележку к кирпичной стене, освобождая дорогу, и оглянулась.

Над платформой клубился белый пар. Алый паровоз стоял у края перрона, блестя чёрными колёсами и латунью, вдоль вагонов тянулась толпа детей и взрослых. Старшие забрасывали вещи внутрь, младшие в основном мешали им это делать. На тележках громоздились сундуки, чемоданы и клетки; сов было столько, что ближайший зоомагазин мог бы подавать заявление о банкротстве. Рыжий кот сидел на крышке сундука и с видом законного владельца наблюдал, как его хозяева спорят, в какой вагон грузиться. Чуть дальше маленькая девочка обхватила мать обеими руками и не собиралась отпускать её до самого июня.

Картинка была нормальной, насколько вообще может быть нормальным отправление поезда с несуществующей платформы.

Я посмотрела назад.

За моей спиной высилась кирпичная арка. Никаких людей в магловской одежде, никакого вокзала, никакой женщины, которая плакала, пока девочка бежала к стене.

Девочку звали Гермиона Джин Грейнджер.

Имя всплыло вместе с десятком других вещей: Хогвартс, первый курс, одиннадцать лет, поезд, который отправляется ровно в одиннадцать, волшебная палочка в сундуке, которую мама настояла не убирать далеко. Поток оборвался так же внезапно, как начался. Я нахмурилась и попробовала вернуться к последней мысли.

Мама. На мгновение перед глазами возникло лицо женщины по ту сторону стены, причём вместе с чужой уверенностью, что она расстроится, если Гермиона не напишет ей в первые три дня.

Память девочки была здесь. Не открытая книга, а огромная тёмная комната, в которой иногда сам собой зажигался свет над нужной полкой. Разбираться с устройством этой комнаты следовало в более спокойном месте. Сейчас мне хватало того, что тело знало собственное имя и куда ему полагалось ехать.

Оставался менее приятный вопрос: почему внутри находилась я.

Я закрыла глаза и осторожно потянулась к тому, что привыкла ощущать естественно, как собственные руки.

Оно отозвалось.

Слабее, чем мне хотелось бы, но этого хватило. Знакомое присутствие шевельнулось где-то глубоко, подтверждая две вещи: я действительно оставалась собой и происходящее не было последней галлюцинацией умирающего мозга. Второй вывод выглядел менее надёжным, но для начала годился.

Я открыла глаза.

Передо мной стояла девочка лет двенадцати и подозрительно меня рассматривала.

— Ты чего?

— Задумалась.

Ответ её удовлетворил. Она пожала плечами и побежала к поезду.

Я тоже покатила тележку вдоль платформы. Если у происходящего имелось разумное объяснение, оно могло подождать, пока я выберусь из толпы. Если разумного объяснения не было, торопиться тем более не стоило.

Навстречу мне прошёл мальчишка с небольшой клеткой, накрытой тканью. Ткань шевельнулась. Я автоматически посторонилась.

— Осторожнее, — с гордостью предупредил мальчишка.

Он был старше меня, смуглый, с дредами и широкой улыбкой человека, который именно такой реакции и добивался.

— Он нервничает в толпе.

Из-под края ткани показалась толстая мохнатая лапа. Я остановилась. Мальчишка тоже притормозил и приподнял ткань ровно настолько, чтобы продемонстрировать тарантула размером с хорошую тарелку.

— Красавец, правда?

Я присмотрелась. Паук сидел спокойно, если не считать передней лапы, которой ощупывал решётку. Никакой магии, необычной ауры или иных признаков того, что через минуту он прогрызёт клетку, я не нашла.

— Пока не знаю.

Улыбка мальчишки стала менее уверенной.

— В смысле?

— Я его вижу секунд десять.

Он подумал над этим, посмотрел на паука и рассмеялся.

— Ли! — крикнул кто-то из вагона. — Ты опять пугаешь первогодок?

— Я знакомлю!

— Тогда познакомь его с Перси!

Из ближайшей двери высунулись две одинаковые рыжие головы.

— Отличная мысль, Джордан.

— Перси любит животных.

— Особенно многоногих.

— У паука восемь ног, — машинально сказала я.

Обе головы повернулись ко мне.

— Учёная.

— Определённо Когтевран.

— Распределения ещё не было, — заметил Ли.

Один из близнецов печально покачал головой.

— Вот поэтому ты никогда не понимал прорицаний.

Второй тем временем посмотрел на мою тележку, потом за моё плечо.

— Ты ведь не в третий вагон?

— А что с ним?

— Проклят, — серьёзно ответил первый.

— Уже третий год, — подтвердил второй. — Ужасная история.

Я проследила за его взглядом. Третий вагон ничем не отличался от соседних. Из окна высунулась девочка и позвала мать. У открытой двери двое старшекурсников пытались одновременно протащить сундук, блокируя проход. Я снова посмотрела на близнецов. Магического следа, похожего на проклятие, я не заметила. Это ещё ничего не доказывало.

— Какого типа?

Они одновременно моргнули.

— Что? — спросил один.

— Проклятие. Как оно проявляется?

Ли прыснул. У близнецов состоялся короткий безмолвный разговор, после которого тот, что стоял слева, сложил руки на груди.

— По вторникам у всех пассажиров начинают чесаться левые уши.

— Только левые, — подтвердил второй. — Министерство бессильно.

— Трагедия, — сказала я.

Несколько секунд они изучали моё лицо, пытаясь понять, поверила я или нет. К сожалению, я и сама ещё не определилась. В моей жизни встречались проклятия с гораздо более идиотскими условиями.

Затем первый расплылся в улыбке.

— Мне она нравится.

— Мне тоже.

— Фред.

— Джордж.

Имена они произнесли почти одновременно, причём каждый указал большим пальцем на другого.

Я посмотрела сначала на одного, потом на второго.

— Гермиона Грейнджер.

— Очень приятно, Гермиона Грейнджер, — сказал тот, который мог быть Фредом.

— Если ухо зачешется, немедленно сообщи Перси, — добавил вероятный Джордж.

Они исчезли внутри вагона прежде, чем я успела решить, стоило ли запоминать, кто из них кем представился. Ли поправил клетку.

— Не обращай внимания. Они всегда так.

— Я уже догадалась.

— Нет, — сказал он с неожиданной серьёзностью. — Ты ещё не догадалась.

Он подмигнул и отправился следом за близнецами.

Я проводила его взглядом. Платформа вокруг продолжала жить независимо от моего положения: кто-то смеялся, кто-то плакал, совы перекликались под стеклянной крышей, паровоз выпускал облако пара, скрывавшее целые семьи. Мальчик в длинной мантии пытался втиснутся в вагон с метлой. Пожилая ведьма поправляла внучке шляпу лёгким движением палочки, а в нескольких шагах от неё мужчина тем же способом затягивал ремни на сундуке.

Я замедлилась. Вот это было интереснее тарантула.

Волшебная палочка в руке пожилой женщины дрогнула, и ткань легла как надо. Никакой подготовки, никакой видимой цены. Мужчина рядом закончил с ремнём и использовал магию снова, чтобы поднять на багажную полку чемодан.

Я посмотрела дальше.

Магия была повсюду. Мелкая, растрачиваемая на вещи, которые можно было сделать руками. И взрослые применяли её на глазах у детей, словно речь шла о завязывании шнурков. Одиннадцатилетним здесь выдавали волшебные палочки и отправляли учиться ими пользоваться. В местах, которые помнила я, за доступ к некоторым силам сперва требовалось доказать, что ты переживёшь знакомство с ними.

Мне начинал нравиться этот мир. Правда, сначала следовало пережить знакомство с его школой.

Двигаясь вдоль края платформы с тележкой, я позволяла людскому потоку обтекать меня. Вдруг взгляд выхватил странность, природу которой я поняла далеко не сразу. Я увидела след.

Сперва это показалось обычным обманом зрения. Из-под рукавов то одного, то другого взрослого мага, в том месте, где принято носить часы, отчётливо сочилось нечто тёмное, напоминающее проступающую сквозь ткань чернильную кляксу. Я слегка прищурилась, пытаясь рассмотреть деталь ближе: это явно была не татуировка, которая лежала бы на поверхности кожи, а нечто живое, пульсирующее в самой глубине плоти. Тёмная Метка. Искажённое, дефектное клеймо, о подлинной природе которого эти глупцы, судя по всему, даже не догадывались.

Они думали, что это знак верности. На самом деле это были ошейники.

Что интересно, точно такое же пятно, но куда более слабое — словно едва заметный, ещё не проявившийся до конца узор — я ощутила не на коже, а в самой ауре нескольких мальчишек, сбившихся возле входа в вагон. Один из них, белобрысый, с острым и брезгливым лицом, стоял в окружении двух коренастых парней, державшихся позади него словно конвой. От этой троицы наружу тянулись тонкие, тёмные нити связи, уходящие вглубь платформы к высокому, сутулому мужчине с точно такими же белыми волосами. Это была очевидная родовая или вассальная привязка: мальчишки ещё не носили само клеймо, но уже были привязаны к нему.

Я сделала один шаг ближе, затем второй. Белобрысый внезапно обернулся — то ли интуитивно почувствовал мой пристальный взгляд, то ли просто устал стоять без дела. В его серых глазах на мгновение промелькнуло раздражение, которое тут же сменилось откровенной брезгливостью, стоило ему окинуть меня взглядом с головы до ног. Его внимание предсказуемо задержалось на размазанной по моим губам крови, испачканном рукаве мантии и взъерошенных волосах.

— Ты что, заблудилась? — процедил он сквозь зубы. — Тебе вообще в другую сторону. Для таких, как ты, поезд не здесь.

Он буквально сплюнул следующее слово, даже не пытаясь понизить голос:

— Грязнокровка.

Я не стала вздрагивать — вздрогнула бы та прежняя девочка, чью кожу я теперь носила, но её здесь больше не было. Вместо этого я мысленно дотянулась до тонкой тёмной нити, связывающей мальчишку с его беловолосым отцом, и без колебаний слегка потянула за неё. Чуть-чуть, ровно так, как пробуют незнакомый рычаг, случайно попавшийся под пальцы.

Эффект превзошёл все ожидания. Мальчишка мгновенно захлебнулся на полуслове, его лицо покрылось красными пятнами, а глаза вытаращились, отражая вовсе не прежнее заносчивое высокомерие, а самую настоящую панику.

— Я… — начал он, внезапно поперхнувшись воздухом, отчего его голос сорвался на нелепый фальцет: — Прости. То есть… простите.

Судорожным движением он выхватил из кармана белоснежный накрахмаленный платок, быстро развернул его и, опустив голову, принялся суетливо оттирать рукав моей мантии там, куда успела капнуть кровь. Его коренастые сторожа застыли рядом, буквально разинув рты от изумления. Я спокойно наблюдала за тем, как этот спесивый мальчишка, секунду назад цедивший оскорбления, трёт ткань моего рукава, и окончательно убеждалась в том, что нащупанный рычаг исправно работает. В этой мире имелись свои ошейники, за которые при случае можно было весьма удачно дёрнуть.

Я неторопливо забрала у него платок — так взрослый забирает у нашкодившего ребёнка вещь, которую тот испортил.

— Прощаю, — ровно произнесла я. В моем голосе не было ни тени насмешки, лишь вежливый, идеально выверенный холод. — Благодарю вас за платок.

Я покатила тележку дальше.

Первый свисток застал меня у дверей четвёртого вагона.

Платформа сразу изменилась. До этого все суетились свободно, теперь суета приобрела направление. Детей загоняли в вагоны, сундуки исчезали в дверях, родители повторяли последние наставления.

— Пиши каждое воскресенье!

— Не потеряй шарф!

— Не ешь всё сладкое сразу!

— Слушай старосту!

— И держись подальше от Пивза!

Последнее показалось полезным, хотя я пока не знала, кто такой Пивз. Поднять сундук оказалось неожиданно сложно.

Я взялась за ручку, потянула и сразу была вынуждена поставить его обратно. Тело Гермионы обладало руками и ногами, но ни одна из них не была рассчитана на багаж подобного веса. Я попробовала ещё раз, распределив усилие, и добилась тех же результатов.

Из вагона высунулась рыжая голова.

— Давай сюда.

Через секунду появились обе. Близнецы спрыгнули на платформу.

— Проклятый вагон занят?

— Или решила рискнуть?

— Я решила, что ты Фред, — сказала я тому, что стоял слева.

— Видишь? — он повернулся к брату. — Природный талант.

Правый сообщил:

— Я Фред.

Я посмотрела на них. Они смотрели на меня с одинаково невинными лицами.

— Вы будете поднимать сундук или это тоже прорицание?

Оба ухмыльнулись. Сундук они подхватили с двух сторон, и через полминуты он оказался в тамбуре. Я затолкала следом сумку, поблагодарила близнецов и поднялась в вагон. За спиной снова свистнул паровоз. Почти сразу поезд дёрнулся.

Пришлось протискиваться боком мимо девочки с огромной клеткой, двух спорящих мальчиков и старшекурсницы, пытавшейся одновременно тащить чемодан и завязывать галстук. Из одного купе пахло бутербродами, из другого донёсся взрыв смеха, а возле третьего на полу сидела маленькая чёрная кошка и уступать дорогу не собиралась.

— Чья? — спросила я.

Никто не ответил. Я переступила через неё. Кошка осуждающе мяукнула.

В конце вагона нашлось пустое купе. Я втянула туда сумку, села у окна и впервые с момента выхода из стены получила несколько минут тишины. За стеклом поплыли кирпичные стены, стрелки, запасные пути. Потом здания начали редеть.

Я достала волшебную палочку. Она лежала в боковом кармане сумки именно там, где утверждала память: виноградная лоза, сердцевина из жилы дракона, десять и три четверти дюйма. Последняя цифра почему-то показалась Гермионе важной. Я повертела палочку между пальцами и почувствовала слабый отклик.

Инструмент. Причём инструмент, который здесь выдавали детям. Я подумала, что эта школа будет интересной.

Поезд резко вздрогнул, колёса со скрежетом провернулись, и перрон за окном медленно поплыл назад, унося меня прочь от вокзала и родителей, которые, должно быть, всё ещё махали пустой стене.

Однако Темные метки на руках волшебников внесли в оценку ситуации неприятную поправку. Я не знала, кто способен заметить во мне чужое присутствие. Не знала, насколько распространено здесь чтение мыслей, распознавание аур, истинное зрение или десяток других способов обнаружить, что за глазами Гермионы Грейнджер находится человек, которому не одиннадцать. Надеяться на местную невнимательность было плохим планом.

Нужна была Маска.

Я проверила задвижку на двери, опустилась на колени. Пол подо мной был грязный, покрытый пылью, и пах старым сукном. Снизу гулко стучали железом колёса. Я положила перед собой платок — белый, накрахмаленный, с пятнами моей уже подсохшей, но ещё ярко-красной крови.

Я вытащила палочку. Виноградная лоза. Хороший инструмент, но недостаточно мощный для меня.

Прикрыла глаза и пальцем начала чертить. Образ Лабиринта светился поверх пола, направляя руку, не давая сбиться. Линии ложились в пустоту, не на пол, а сквозь него. В то, что держало это Отражение. В структуру.

Я не знала, сколько это длилось. Стук колёс то приближался, то уходил в никуда. Где-то смеялись дети. Где-то хлопнула дверь. По завиткам законченного узора Лабиринта пробегали слабые сполохи искр.

Платок кладём в центр. Кровью вверх. Палочка легла поверх платка, как перекрестье, и я начала ритуал.

Образ Лабиринта обрёл чуть больше материальности. Я чувствовала, он здесь. Когда-то я прошла его. Сломанный, искажённый, но — прошла. Я взяла палочку.

— Я прошу не для Хаоса, — сказала я. — И не для Порядка. Я прошу для себя.

Моя рука уверенно повела палочку вдоль сияющих линий, шаг за шагом повторяя изгибы Огненного пути, и едва инструмент замер в самом центре, в его древесину с шипением впитались яркие белые искры. Пол дрогнул. Беззвучно. Как будто поезд на миг перестал быть поездом. Палочка выглядела как прежде. Но я знала: теперь в ней живёт оттиск Спикарда. Не он сам — его Отражение. В Эмбере этого хватило бы, чтобы меня узнали с одного взгляда. Здесь — только чтобы меня не видели вовсе.

Я поднесла палочку к платку. Кровь на белой ткани шевельнулась — медленно, словно нехотя, — и втянулась в волокна, оставив влажное, почти незаметное пятно. Я обернула платок вокруг шеи. Один оборот. Второй. Платок перестал быть тканью и стал невидимым. Я провела пальцами по шее — пустота. Но я знала: там моя Маска.

Узор на полу тихо истаял, а поезд продолжал уносить меня дальше, сквозь мокрые зелёные холмы Англии, прямо к Хогвартсу.

В дверь постучали.

— Да? — спросила я.

— Сладости, дорогая? — раздался голос из коридора.

Я отодвинула шторку. В коридоре стояла полная улыбающаяся женщина и придерживала тележку, заставленную коробками, пакетами и банками.

— Что у вас есть? — спросила я.

— Первый раз едешь, да?

Я посмотрела на тележку.

— Настолько заметно?

Женщина рассмеялась.

— Обычно первокурсники либо спрашивают всё подряд, либо покупают всё подряд.

Это была разумная классификация. Я вышла в коридор.

Шоколадные лягушки не вызвали вопросов до тех пор, пока продавщица не предупредила, что они могут убежать. Драже Берти Боттс обещали вкусы от шоколада до шпината и печени; ценность подобной технологии ускользала от меня. Котелковые пирожки выглядели съедобно. Лакричные палочки — тоже. Коробка с надписью «Шипучие шмельки» потребовала отдельного уточнения.

— Они взрываются? — спросила я.

Женщина снова рассмеялась.

— Только во рту.

— Насколько сильно?

Теперь она посмотрела на меня внимательнее.

— Не настолько, чтобы тебе понадобилась больничная палата.

— Хорошо.

Я взялась за коробку. Кошелёк Гермионы обнаружился в сумке. Содержимое выглядело так, словно финансовую систему этой страны проектировали несколько людей, отказавшихся разговаривать друг с другом. Золотые, серебряные, бронзовые монеты имели разные размеры, а всплывшие из памяти названия — галеоны, сикли и кнаты — не сопровождались таблицей пересчёта.

— Сколько? — спросила я.

Женщина назвала цену. Я посмотрела на монеты. Она посмотрела на меня.

— Можно я...

Продавщица перебила:

— Конечно, дорогая.

Она терпеливо показала нужные. Я вспомнила соотношение и решила позже найти справочник. Мир, в котором дети пользовались магическими палочками, но не додумались до десятичной денежной системы, начинал проявлять характер.

Я вернулась в купе с пирожком, лягушкой, шмельками и драже. Первым открыла шоколад. Лягушка прыгнула мне на колени. Я поймала её у самого края сиденья. Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Даже не начинай, — предупредила я её.

Она дёрнула задней лапой. Я откусила ей голову.

Карточка на дне коробки изображала бородатого мужчины в очках и длинной мантии. Под портретом было написано: «Альбус Дамблдор». Имя тут же открыло полку чужой памяти: директор Хогвартса, Орден Мерлина, победа над Грин-де-Вальдом, работы по алхимии, Николас Фламель...

Я остановила поток. Вот с этим человеком стоило быть осторожнее. Портрет Дамблдора тем временем исчез с карточки. Я перевернула её. Когда вернула обратно, бородатый мужчина отсутствовал. На этот раз я даже не удивилась.

Минут через двадцать выяснилось, что спокойно просидеть всю дорогу мне не дадут. Дверь купе отъехала в сторону, и на пороге появился круглолицый мальчик. Его глаза были красными, а галстук съехал набок.

— Извини, — сказал он. — Ты жабу не видела?

— Нет.

Его лицо вытянулось.

— Бабушка меня убьёт, — всхлипнул он. — Я опять потерял Тревора…

Я подошла и взяла его под локоть, и он принял это за участие. Я наклонилась и заглянула ему в глаза так, как смотрит не ровесник, а взрослый, который уже знает, где выход и сколько это будет стоить.

— Как тебя зовут?

— Н-Невилл.

— Я Гермиона. Мы найдём твою жабу, Невилл, — сказала я.

И добавила, понизив голос до того регистра, от которого у детей подкашиваются колени:

— Мы обыщем весь поезд. Каждое купе.

Он вздрогнул. Но кивнул.

Я толкнула его вперёд — мягко, но так, что он понял: он пойдёт первым. В коридоре было тесно, этот вагон помнил ещё начало девятнадцатого века.

Я вела Невилла вперёд, и он шёл передо мной как живой таран, вздрагивал от каждого встречного, оглядывался, проверяя, что я ещё здесь, что я его не бросила.

Здесь было всё — детский пот и тревога. Смех за дверями. Какие-то слабые амулеты, дурацкие карточки с лягушками, щербатые чемоданы.

Дверь очередного купе отъехала в сторону со знакомым скрипом.

— Вы не видели жабу? — начала я, послушно выстраивая на лице заносчивую мину всезнайки. — Невилл её потерял, и…

Слова мгновенно застряли в горле. В купе сидели двое. Худой, взъерошенный мальчик в круглых очках, застывший с шоколадной лягушкой в руке, и рыжий, длинноносый парень с раздавленным бутербродом в кулаке. Одна из дужек очков худого была небрежно перемотана скотчем, что придавало его лицу удивлённый вид.

— Жабу? — растерянно переспросил очкарик. — Нет, мы не видели.

— Я Гермиона Грейнджер, — представилась я, чувствуя, как это имя ложится на язык подобно чужой, но уже подогнанной перчатке. — А вы?

— Я… Гарри. Гарри Поттер, — выдавил мальчик, заметно краснея под моим пристальным взглядом.

Я остановилась. Имя ударило по чужой памяти. Мальчик-Который-Выжил. История, которую Гермиона прочитала летом, открылась сразу: нападение, родители, Тёмный Лорд, исчезнувший после попытки убить младенца, шрам в форме молнии. Информации было много, а большая её часть представляла собой пересказы людей, которые сами там не присутствовали.

Я зашла в купе. На сиденьях между ними лежала гора сладостей. Черноволосый поднял глаза. Шрам в виде молнии присутствовал.

—Так ты Гарри Поттер? — переспросила я.

Он вздохнул так, словно вопрос был далеко не первым.

— Да.

— Понятно.

— Э-э… Я тут как раз пытался перекрасить Коросту в жёлтый цвет. — произнес рыжий.

Я повернулась к нему и забыла про Гарри. Сначала мне показалось, что защита дала сбой. Я машинально коснулась сознанием Маски, проверяя защиту, но она оставалась на месте. Источник ощущения находился не во мне.

Передо мной сидел рыжий одиннадцатилетний мальчик, и в нём был Лабиринт. Я не двигалась достаточно долго, чтобы Гарри нахмурился.

— Ты в порядке? — спросил Поттер.

— Да, — ответила я. Ответ прозвучал автоматически.

Рыжий тоже перестал жевать. Теперь он смотрел прямо на меня. Не как блондин на платформе. Тот видел девочку, которая неожиданно оказалась опаснее, чем выглядела. Этот мальчик смотрел так, словно услышал в знакомой мелодии неправильную ноту и пытался понять, откуда она взялась.

Я позволила себе проверить первое впечатление. Ошибки не было. Не сам Лабиринт, разумеется — отпечаток. Структура, слишком характерная, чтобы спутать её с местной магией, и невозможная здесь. Призрак. Я знала, что такое бывает, но не понимала, почему один из них сидит в Хогвартс-экспрессе и ест бутерброд.

Рыжий медленно положил бутерброд на салфетку, причём ровно.

— Рон Уизли, — сказал он.

Я знала эту фамилию и без его представления. Несколько рыжих детей на платформе, близнецы, разговоры вокруг — семья была многочисленной. Но имя ничего не объясняло. Я подтянула Маску плотнее. Рон едва заметно нахмурился. Вот так. Он что-то почувствовал до того, как я закрылась.

— Гермиона Грейнджер, — сказала я.

— Ты первокурсница? — спросил Гарри.

— Да.

— Мы тоже.

— Я заметила.

Гарри посмотрел на Рона, потом на меня. Рон снова взял бутерброд, но теперь ел медленнее. Я села на свободное место у двери, потому что уходить сразу было бы заметнее.

— Хочешь? — Гарри подвинул ко мне коробку сладостей.

Я опустила взгляд. Шоколадные лягушки.

— Уже пробовала.

— У меня Агриппа попался, — сообщил Рон. — А у Гарри Дамблдор.

— У меня тоже Дамблдор.

— Могу поменяться, если ещё кто-нибудь выпадет, — предложил Уизли.

Он говорил нормально. Обычный мальчик, не богато одетый, с рыжими волосами, веснушками и длинными руками. И с отпечатком одной из фундаментальных сил Порядка внутри. Я взяла котелковый пирожок. Кажется, это был первый случай за долгое время, когда я не представляла, что происходит.

Гарри переводил взгляд с меня на Рона. Возможно, он ничего не чувствовал, но молчание заметил. У мальчика оказался внимательный взгляд — не учёного, а ребёнка, который рано научился следить за настроением окружающих.

— Вы раньше встречались? — спросил Поттер.

— Нет, — ответил Рон.

— Нет, — сказала я почти одновременно.

Гарри помолчал.

— А выглядите так, будто да.

Рон чуть улыбнулся.

— Она просто странная.

— Ты тоже, — сказала я.

— Я хотя бы не хожу по поезду и не смотрю на людей так, будто собираюсь разобрать их на части.

— Я искала жабу.

— Это объясняет только первую половину, — сказал Рон.

Гарри Поттер весело рассмеялся, и напряжение в купе спало. Рон снова взял свой бутерброд, я принялась за пирожок, а Мальчик-Который-Выжил вернулся к карточкам от шоколадных лягушек. За окном тянулись унылые осенние поля, поезд равномерно постукивал колёсами на стыках, а где-то в соседнем вагоне близнецы Уизли устроили нечто, после чего раздался громкий хлопок и дружный хохот старшекурсников.

На несколько минут обстановка стала нормальной. Если не считать того, что мы с Роном время от времени поглядывали друг на друга. Два волка, случайно встретившиеся на узкой тропе и пока не решившие, достаточно ли она широка, чтобы разойтись миром. А между нами сидел Гарри Поттер и спокойно ел шоколадную лягушку.

Некоторое время я сидела с пирожком в руке, слушая разговор Гарри с Роном и делая вид, что происходящее меня больше не занимает. Получалось так себе.

Призрак тоже больше не смотрел на меня прямо. Он ел бутерброд, отвечал Поттеру, порой даже смеялся, и со стороны в нём не было ничего необычного. Обычный рыжий мальчишка в поношенной одежде, каких в этом поезде наверняка ехало несколько десятков. Только я уже знала, куда смотреть.

Лабиринт присутствовал в нём слишком отчётливо, чтобы списать первое ощущение на ошибку. Я не знала, чей отпечаток передо мной и каким образом он оказался внутри ребёнка. Самое неприятное: до того, как Маска закрылась, Рон успел почувствовать что-то во мне. Насколько много, выяснять сейчас было глупо.

Я доела пирожок и встала.

— Мы всё-таки жабу ищем, — сказала я.

Невилл, до сих пор маячивший возле двери, посмотрел на меня с благодарностью, словно уже начал подозревать, что Тревор принесён в жертву новому знакомству.

— Если увидим, скажем, — пообещал Гарри.

— Спасибо, — отозвалась я.

Рон промолчал.

Я вышла в коридор вслед за Невиллом и задвинула дверь. Только после этого позволила себе выдохнуть.

— Дальше? — спросил Невилл.

— Дальше, — ответила я.

Мы проверили ещё несколько купе. Скорее для него, чем для Тревора: искать жабу глазами после обнаружения Призрака Лабиринта казалось одной из наименее значительных моих проблем. Невилл, впрочем, относился к операции серьёзно. Он заглядывал под сиденья, спрашивал у незнакомых старшекурсников, несколько раз возвращался проверить места, которые уже проверял, и с каждой неудачей мрачнел всё сильнее.

В одном купе ему предложили жабу другого цвета. Невилл оскорбился.

— Тревор не зелёный, — отрезал он.

— Ценное уточнение, — сказала я, когда дверь закрылась.

— Он коричневый. То есть бурый. И у него пятна. Я бы его сразу узнал.

Это уже было полезнее. Я расспросила его подробнее. Размер, цвет, пятна, лапы. Невилл охотно отвечал, не понимая, зачем мне понадобилось подробное описание, и постепенно из его слов складывался точный образ. Запомнить его труда не составляло.

— Найдём, — сказала я.

— Правда? — спросил Лонгботтом.

— Да.

Это прозвучало увереннее, чем я планировала.

Оставшуюся дорогу я провела преимущественно в своём купе. Не потому, что боялась рыжего мальчика. Страх — плохое слово для решения не садиться второй раз рядом с неизвестным Призраком до тех пор, пока я не пойму, что именно он способен увидеть сквозь Маску. Предосторожность подходила гораздо лучше.

Поезд тем временем жил своей школьной жизнью. Дети ходили по коридору, менялись сладостями, хлопали дверями, искали знакомых. Несколько раз мимо моего окна проносились близнецы Уизли, один раз — Ли Джордан без тарантула, что само по себе показалось подозрительным. Кто-то открыл дверь, спросил, не видела ли я колоду взрывающихся карт, и ушёл прежде, чем я успела уточнить, насколько буквально следует понимать название.

За окном менялся пейзаж. Лондон давно закончился, потом исчезли пригороды; поля сменялись холмами, каменными оградами и полосами леса. Дождь то начинался, то прекращался, оставляя на стекле косые дорожки воды. Когда стало темнеть, окно превратилось в зеркало, и видеть собственное лицо в нём оказалось проще, чем дорогу.

Я воспользовалась временем, чтобы привести в порядок то немногое, что уже знала. Я находилась в теле Гермионы Грейнджер и имела доступ к части её памяти. Местная магия работала и оказалась удивительно доступной. Мои собственные способности тоже никуда не исчезли, хотя проверять их пределы в набитом детьми поезде я не собиралась. На платформе обнаружились странные связи, природу которых ещё предстояло понять. А в нескольких вагонах отсюда ехал Призрак Лабиринта.

К вечеру по коридору прошла волна переодеваний. Двери купе закрывались одна за другой, дети вытаскивали из чемоданов чёрные мантии, кто-то обнаружил, что нужная одежда лежит на самом дне, и долго сообщал об этом всему вагону. Я воспользовалась памятью Гермионы и переоделась без приключений.

* * *

Снаружи совсем стемнело. Через некоторое время поезд начал замедляться. Сначала изменился звук колёс. Частый ровный перестук стал различимее, потом вагон качнуло на стрелке, за окном мелькнули первые редкие огни. По коридору сразу побежали дети.

— Приехали! — закричал кто-то.

Я выглянула наружу. Все захотели выйти первыми.

Холод ударил в лицо сразу за дверью вагона. После тёплого купе ночь казалась сырой. Над маленькой станцией висел пар, смешиваясь с дымом локомотива, фонари выхватывали из темноты мокрый перрон, чёрные крыши и растерянных детей, которые выплёскивались из вагонов вместе с сундуками, клетками и остатками дорожных сладостей.

Я спустилась на платформу и отошла от двери, освобождая проход. Следом выскочили двое мальчишек, один тут же вернулся за забытой мантией, второй остался ждать его под фонарём. Из соседнего вагона выбралась девочка с совиной клеткой, но старшекурсник тут же развернул её обратно:

— Птицу оставь. Всё привезут в замок.

Девочка недоверчиво посмотрела сначала на него, потом на сову, но клетку всё-таки вернула в вагон.

Вокруг происходил организованный хаос. Старшекурсники собирались группами и исчезали за станционными постройками, кто-то кричал приятелям через головы, девочка у ближайшего фонаря обнаружила, что забыла в поезде шарф, и попыталась прорваться против общего потока.

Над всем этим прогремел голос:

— Первокурсники! Первокурсники, ко мне! Не разбредаться!

Я увидела говорившего не сразу. Он возвышался над детьми настолько, что сначала мой взгляд принял его за неудачно расположенное дерево. Огромный бородатый мужчина держал фонарь над головой, и его лицо то появлялось, то исчезало за клубами пара.

— Все здесь? Давайте за мной! Не отставать! — скомандовал великан.

Я пристроилась к остальным.

Невилл нашёл меня через минуту. Без Тревора. По дороге от поезда его надежда окончательно закончилась. Он больше не всхлипывал и никого не спрашивал о жабе.

— Не нашли. Бабушка говорила, что я его потеряю.— сказал он, заметив мой взгляд.

Вот в это он верил твёрже, чем в возвращение Тревора. Я ничего не ответила.

Тропинка сузилась, и разговаривать стало неудобно. Лес сомкнулся вокруг группы сразу: мокрые ветви нависали над дорожкой, под ногами хлюпала земля, корни заставляли детей спотыкаться и хвататься друг за друга. Впереди качался фонарь Хагрида, за ним двигались десятки маленьких силуэтов в одинаковых чёрных мантиях. Пахло мокрыми листьями, землёй и холодной водой. Где-то впереди она уже была слышна.

— Ещё немного! — прокричал Хагрид.

Тропа пошла вниз, деревья расступились. Я остановилась вместе со всеми.

Через чёрную воду на противоположном берегу поднимался Хогвартс. Замок был больше, чем позволяли понять картинки из памяти Гермионы. Башни теснились на высокой скале, острыми силуэтами перерезая ночное небо, сотни освещённых окон отражались в воде длинными дрожащими дорожками. Над самой высокой частью тянулись облака, и казалось, что камень продолжается прямо в них.

Вокруг меня кто-то выдохнул:

— Ух ты.

Даже я не стала с ним спорить.

У берега нас ждали лодки.

— По четыре человека! — объявил Хагрид. — Не больше четырёх в лодку!

Дети двинулись к воде. Невилл остался стоять. Я заметила это не сразу. Он смотрел не на замок и даже не на лодки. Обе руки были засунуты в карманы мантии, плечи опущены, а на лице застыло то самое обречённое выражение, с которым он впервые появился у двери моего купе — он уже прощался с Тревором, уже слышал, как бабушка говорит: «Эх, Невилл».

— Невилл, — тихо, не поворачивая головы, позвала я. — Твоя жаба никуда не терялась. Просто она была не там, где ты её искал.

Шагнув к борту ближайшей лодки, я глубоко опустила руку в самую густую, чёрную тень под намокшим деревом. Пальцы ушли в маслянистую тьму по самое запястье, и на миг ночной мрак ласково прильнул к моей коже, словно тёплый зверь потёрся о ладонь. Логрус под рёбрами шевельнулся: в этой податливой Тени ему подчинялось всё, даже обычная ночная прохлада. Разогнувшись, я вынула из черноты живого, блестящего Тревора.

Я не искала Тревора. Я знала, что хочу вытащить именно Тревора. А хаоситы умеют брать из Тени что угодно. Любой предмет. Любую вещь. Даже живую. Главное — знать, что именно ты хочешь вытащить. Потому что если ты хочешь неточно — Тень даст неточно. С сюрпризом. С тем, чего ты не просил.

Невилл ахнул. Рухнул на колени, схватил жабу и прижал к груди. Всхлипывал, смеялся, бормотал «спасибо, спасибо, я знал, что ты её найдёшь», и смотрел на меня так, как смотрят на того, кто однажды тебя спас.

— Это он. Это он! Гермиона, это правда он!

— Я на это рассчитывала, — ответила я.

— Где ты его нашла? — спросил Лонгботтом.

Я посмотрела на чёрную тень под лодкой. Вопрос звучал разумно. Ответ — значительно меньше. С предметами всё было просто: достаточно хорошо знать, что хочешь получить, и уметь искать в Тенях. Можно было потратить вечер на рассуждения, откуда именно в итоге появился предмет и как выглядел мир за мгновение до того, как ты протянул туда руку. На практике меня больше интересовало совпадение результата с запросом.

— Там, где он был, — сказала я.

Невилл ничего не понял. Но Тревор сидел у него в ладонях, и сейчас этого хватило.

Лодка качнулась, когда я перебралась через борт и устроилась на узкой деревянной скамье. Невилл сел рядом, держа Тревора обеими руками, чтобы жаба не повторила побег. Его плечо прижималось к моему, но отодвинуться на узком сиденье было некуда. Напротив устроились двое первокурсников: смуглый Дин Томас и Шеймус Финниган. Последний завертел головой, пытаясь рассмотреть лодки, берег и замок.

— Смотри, сколько окон, — сказал Финниган, толкнув Дина локтем.

Дин ответил:

— Я вижу.

— Нет, вон там. Башня.

— Шеймус, я вижу.

Лодка мягко отошла от берега. Под днищем зашуршала вода, сырой ветер тянул с озера холодом, мокрыми листьями и торфом. За спиной растворялись голоса оставшихся на берегу детей, впереди по чёрной воде двигались смутные силуэты лодок и дрожали отражения редких фонарей.

Хогвартс рос с каждым десятком ярдов. С воды выяснилось, что первое впечатление было неточным. Замок поднимался прямо из скалы: башни громоздились одна над другой, крыши и шпили терялись в низких облаках, сотни освещённых окон горели над чёрной гладью, а ветер ломал их золотые отражения. Даже Шеймус замолчал.

Я тоже смотрела. За сегодняшний день я проснулась в чужом теле, обнаружила мир, где детям раздают волшебные палочки, встретила близнецов, испортила настроение белобрысому мальчишке и нашла в поезде Призрака Лабиринта. На этом фоне школа не обязана была производить впечатление, но производила.

Невилл осторожно погладил Тревора одним пальцем. Жаба сидела смирно, исчерпав запас приключений.

Я посмотрела на соседние лодки и Рона нашла не сразу. Он сидел рядом с Гарри, поворачивал голову к замку и выглядел рыжим одиннадцатилетним мальчиком, впервые увидевшим Хогвартс. Потом он развернулся. Через разделявшую нас воду наши взгляды встретились на секунду.

Рон первым посмотрел обратно на замок, я последовала его примеру. Маска была на месте, он не знал, кто я, а я не знала, чей Призрак сидит в нём. До тех пор, пока это не изменится, разумнее всего было оставить друг друга в покое.

Мне хотелось показать ему язык, но я сдержалась. В конце концов, мне теперь было одиннадцать, а не пять.