Гермиона: Отражение Еиналеж (джен)

Мама так и не перестала плакать.

Сначала Гермиона решила, что это из-за ветра. На парковке у Кингс-Кросс хлестал резкий сквозняк, и, пока папа вытаскивал сундук из багажника, мама промокнула глаза сложенным платком. Но потом они вошли под стеклянную крышу вокзала, ветер остался снаружи, а платок никуда не делся. Мама просто спрятала его в рукав и теперь время от времени касалась уголков глаз, думая, что дочь не замечает.

Сегодня родители вели себя странно. Папа дважды проверил, закрыта ли машина, хотя обычно твердил, что центральный замок для того и придумали, чтобы не дёргать ручки. Мама за завтраком спросила, положила ли Гермиона зубную щётку, а через секунду сама вспомнила, что вчера вечером лично убрала её в боковой карман сундука. И оба уже несколько часов разговаривали о Хогвартсе чуть бодрее, чем нужно. Гермиона понимала почему, но не знала, как себя вести.

Поэтому она толкала тележку, старалась не смотреть на мамин рукав и в третий раз проверяла билет.

— Одиннадцать часов, — сказала она. — Хогвартс-экспресс отправляется ровно в одиннадцать. У нас ещё достаточно времени.

Папа снова посмотрел на часы.

— Вполне.

— Ты уже смотрел минуту назад.

— Это никак не связано с поездом.

Мама фыркнула сквозь слёзы.

Гермиона посмотрела на большие часы под крышей вокзала, потом на его наручные. Они показывали одно и то же время.

— Вот видишь. Проверка была не напрасной, — сказал папа.

Мама засмеялась, громче обычного, но всё-таки улыбнулась, и Гермиона тоже повеселела. На несколько секунд всё снова стало нормальным: мама, папа и она приехали на вокзал, потому что первого сентября дочь уезжает в школу. Наверняка тысячи семей сегодня делали то же самое. Просто у большинства детей в сундуке не лежали оловянный котёл, латунные весы, телескоп и учебник под названием «Тёмные силы: руководство по самозащите».

Гермиона до сих пор вспоминала, как папа впервые увидел список покупок и удивился, что они требуют собственный котёл. Она тогда уточнила, что нужен стандартный размер номер два, на что он ответил, что теперь ему гораздо спокойнее.

Сову они покупать не стали. Гермиона решила, что заводить животное ради незнакомой системы доставки писем до того, как она хотя бы узнает правила содержания школьных птиц, неразумно. Продавец в Косом переулке после этого посмотрел на неё с недоумением. Папа уверял, что тот был впечатлён, но ей казалось, он над ней посмеивался.

Сейчас решение казалось правильным. Они и так выделялись старомодным сундуком среди чемоданов на колёсиках, а если бы сверху сидела сова, объяснять окружающим происходящее стало бы намного сложнее.

Впереди шёл мальчик примерно её возраста. Его мать что-то ему говорила, поправляя волосы, а на тележке между чемоданами стояла клетка с настоящей сипухой. Гермиона сразу замедлила шаг.

— Нам за ними.

Папа посмотрел вперёд.

— Почему?

Она указала глазами на клетку.

— Сова.

Этого хватило.

Они дошли до прохода между девятой и десятой платформами и остановились. Гермиона ещё раз посмотрела на билет, хотя давно знала каждую напечатанную на нём букву. Платформа девять и три четверти. Она подняла голову: слева находилась девятая, справа — десятая, а между ними тянулась кирпичная стена.

Гермиона прочитала «Историю Хогвартса» дважды, «Современную историю магии» один раз и ещё летом записала из книг всё, что удалось найти о школьном распорядке. Она знала названия факультетов, основные правила, несколько фамилий преподавателей и примерную продолжительность поездки. Но ни один автор не описал, как попасть на поезд.

Тем временем мальчик с совой оглянулся, взялся за тележку и пошёл прямо к стене. Гермиона перестала дышать. На секунду его заслонил мужчина с портфелем, а когда тот прошёл мимо, мальчика уже не было.

Папа снял очки, протёр их и надел обратно.

— Хорошо. Полагаю, это и была платформа девять и три четверти.

— Я же говорила.

— Я не спорю. Просто надеялся, что у них будет дверь.

Мама подошла к стене и осторожно коснулась кирпича ладонью, потом попробовал папа, но камень не поддавался. И только тогда Гермиона поняла, что они не пойдут с ней.

Раньше она представляла всё иначе. Конечно, родители не могли сесть в Хогвартс-экспресс и поехать в школу, она это знала. Но ей казалось, поезд уйдёт позже, минут через пятнадцать, а прощаться нужно прямо сейчас.

— Ну, — сказала она и не придумала продолжения.

Мама обняла её первой. Она прижала дочь сильно, подбородок упёрся ей в плечо, и от пальто пахнуло знакомыми духами. Гермиона перечислила вещи, которые нужно сделать перед отъездом, записала адрес, по которому нужно отправлять письма родителям, выяснила, можно ли пользоваться школьными совами, и положила письменные принадлежности сверху, чтобы не искать их вечером. Но она не догадалась рассчитать, сколько времени нужно обнимать маму, поэтому просто прижалась к ней в ответ.

— Я буду писать, — сказала Гермиона.

— Я знаю.

— Мне объяснили, что можно пользоваться школьными совами, так что отсутствие собственной не проблема.

— Гермиона, — тихо сказала мама, и она замолчала.

Мама отстранилась и опять поправила ей воротник, с которым и так всё было в порядке.

Папа обнял её следующим, быстрее, но потом оставил ладони у неё на плечах.

— Если тебе там что-нибудь не понравится, скажи нам.

— Мне понравится.

— Уверен. Всё равно скажи.

Гермиона кивнула. Вокруг шли люди, кто-то торопился на поезд, громко стуча колёсами чемодана по плитке. Из динамиков объявляли платформу какого-то экспресса, возле газетного киоска мужчина листал спортивную газету и не обращал внимания на кирпичную стену, через которую исчез ребёнок с совой. Ей вдруг стало смешно: мир волшебников несколько недель казался ей огромной тайной, а здесь достаточно было отойти на несколько метров, и никто даже не смотрел в нужную сторону.

— Не останавливайся, когда добежишь до стены, — сказала мама.

— Я знаю.

Гермиона взялась за ручку тележки. Ей объяснили, что нужно идти прямо на разделительный барьер, а если страшно — лучше разбежаться. Главное — не останавливаться. Совет казался разумным, если забыть, что для его выполнения требовалось сознательно врезаться в кирпич.

Она двинулась вперёд, сначала шагом, потом быстрее. Колёса тележки задребезжали на стыках плитки, кирпичи приближались. Гермиона видела, как другой мальчик прошёл насквозь, однако за три метра до цели её мозг решил, что сейчас она сломает нос. Она побежала быстрее, чтобы не успеть затормозить.

— Мы тебя любим! — услышала она сзади.

Гермиона обернулась: мама снова плакала, папа держал её за руку.

Тележка вошла в стену.

Звук исчез первым, просто оборвался вместе со стуком колёс, голосами и объявлениями из динамиков. Следом погас свет. Она всё ещё держалась за металлическую ручку и по инерции делала следующий шаг, но пола под ногой не оказалось. Гермиона открыла рот, но воздух не пошёл из лёгких, и крика не получилось. А потом в темноте возникло чужое присутствие. Она не увидела его и не почувствовала прикосновения, но на одно короткое мгновение поняла: она здесь не одна, из этой пустоты на неё обращён пристальный, изучающий взгляд.

После этого мрак рассеялся.

Когда я наконец шагнула на платформу девять и три четверти, я уже не была той испуганной девочкой, что начинала разбег.

Первым вернулся звук. Рядом свистнул паровоз, кто-то крикнул, чтобы Эдди немедленно отдал сестре шарф, хлопнула дверца вагона, и над всем этим стоял густой гул нескольких сотен голосов. Я остановила тележку прежде, чем она въехала в спину дородному мужчине в зелёной мантии, и несколько секунд просто стояла, вцепившись в холодную металлическую ручку.

Это было не моё тело.

Мысль пришла спокойно, хотя оснований для радости у меня было немного. Руки, державшие тележку, оказались маленькими и тонкими. Из рукавов торчали детские запястья. Я опустила взгляд и обнаружила коричневые туфли, клетчатую юбку и край слишком аккуратно застёгнутого пальто. Волосы лезли в лицо тяжёлой пушистой массой, и, машинально убрав их за ухо, я заодно нащупала ухо там, где оно и должно было находиться.

Почувствовав странную влагу на верхней губе, я поднесла руку к лицу и размазала что-то тёплое и солоноватое. Из носа сочилась кровь и я вытерла её рукавом. Кровь была липкой и тёплой, и на вкус — как старые монеты. Я помнила этот вкус. В прошлой жизни он значил, что я перестаралась с Силой.

Я пошевелила пальцами, согнула левую руку, правую, перенесла вес с ноги на ногу. Тело слушалось без задержки. Голова не кружилась, зрение было нормальным, дыхание ровным, ничего не болело. Рост оставлял желать лучшего, зато все конечности присутствовали и располагались в привычном порядке. При моём жизненном опыте это позволяло считать первые результаты обследования обнадёживающими.

Мимо меня протиснулась женщина с совиной клеткой.

— Не стой в проходе, милая.

— Простите.

Голос тоже был детским.

Я откатила тележку к кирпичной стене, освобождая дорогу, и оглянулась.

Над платформой клубился белый пар. Алый паровоз стоял у края перрона, блестя чёрными колёсами и латунью, вдоль вагонов тянулась толпа детей и взрослых. Старшие забрасывали вещи внутрь, младшие в основном мешали им это делать. На тележках громоздились сундуки, чемоданы и клетки; сов было столько, что ближайший зоомагазин мог бы подавать заявление о банкротстве. Рыжий кот сидел на крышке сундука и с видом законного владельца наблюдал, как его хозяева спорят, в какой вагон грузиться. Чуть дальше маленькая девочка обхватила мать обеими руками и не собиралась отпускать её до самого июня.

Картинка была нормальной, насколько вообще может быть нормальным отправление поезда с несуществующей платформы.

Я посмотрела назад.

За моей спиной высилась кирпичная арка. Никаких людей в магловской одежде, никакого вокзала, никакой женщины, которая плакала, пока девочка бежала к стене.

Девочку звали Гермиона Джин Грейнджер.

Имя всплыло вместе с десятком других вещей: Хогвартс, первый курс, одиннадцать лет, поезд, который отправляется ровно в одиннадцать, волшебная палочка в сундуке, которую мама настояла не убирать далеко. Поток оборвался так же внезапно, как начался. Я нахмурилась и попробовала вернуться к последней мысли.

Мама. На мгновение перед глазами возникло лицо женщины по ту сторону стены, причём вместе с чужой уверенностью, что она расстроится, если Гермиона не напишет ей в первые три дня.

Память девочки была здесь. Не открытая книга, а огромная тёмная комната, в которой иногда сам собой зажигался свет над нужной полкой. Разбираться с устройством этой комнаты следовало в более спокойном месте. Сейчас мне хватало того, что тело знало собственное имя и куда ему полагалось ехать.

Оставался менее приятный вопрос: почему внутри находилась я.

Я закрыла глаза и осторожно потянулась к тому, что привыкла ощущать естественно, как собственные руки.

Оно отозвалось.

Слабее, чем мне хотелось бы, но этого хватило. Знакомое присутствие шевельнулось где-то глубоко, подтверждая две вещи: я действительно оставалась собой и происходящее не было последней галлюцинацией умирающего мозга. Второй вывод выглядел менее надёжным, но для начала годился.

Я открыла глаза.

Передо мной стояла девочка лет двенадцати и подозрительно меня рассматривала.

— Ты чего?

— Задумалась.

Ответ её удовлетворил. Она пожала плечами и побежала к поезду.

Я тоже покатила тележку вдоль платформы. Если у происходящего имелось разумное объяснение, оно могло подождать, пока я выберусь из толпы. Если разумного объяснения не было, торопиться тем более не стоило.

Навстречу мне прошёл мальчишка с небольшой клеткой, накрытой тканью. Ткань шевельнулась. Я автоматически посторонилась.

— Осторожнее, — с гордостью предупредил мальчишка.

Он был старше меня, смуглый, с дредами и широкой улыбкой человека, который именно такой реакции и добивался.

— Он нервничает в толпе.

Из-под края ткани показалась толстая мохнатая лапа. Я остановилась. Мальчишка тоже притормозил и приподнял ткань ровно настолько, чтобы продемонстрировать тарантула размером с хорошую тарелку.

— Красавец, правда?

Я присмотрелась. Паук сидел спокойно, если не считать передней лапы, которой ощупывал решётку. Никакой магии, необычной ауры или иных признаков того, что через минуту он прогрызёт клетку, я не нашла.

— Пока не знаю.

Улыбка мальчишки стала менее уверенной.

— В смысле?

— Я его вижу секунд десять.

Он подумал над этим, посмотрел на паука и рассмеялся.

— Ли! — крикнул кто-то из вагона. — Ты опять пугаешь первогодок?

— Я знакомлю!

— Тогда познакомь его с Перси!

Из ближайшей двери высунулись две одинаковые рыжие головы.

— Отличная мысль, Джордан.

— Перси любит животных.

— Особенно многоногих.

— У паука восемь ног, — машинально сказала я.

Обе головы повернулись ко мне.

— Учёная.

— Определённо Когтевран.

— Распределения ещё не было, — заметил Ли.

Один из близнецов печально покачал головой.

— Вот поэтому ты никогда не понимал прорицаний.

Второй тем временем посмотрел на мою тележку, потом за моё плечо.

— Ты ведь не в третий вагон?

— А что с ним?

— Проклят, — серьёзно ответил первый.

— Уже третий год, — подтвердил второй. — Ужасная история.

Я проследила за его взглядом. Третий вагон ничем не отличался от соседних. Из окна высунулась девочка и позвала мать. У открытой двери двое старшекурсников пытались одновременно протащить сундук, блокируя проход. Я снова посмотрела на близнецов. Магического следа, похожего на проклятие, я не заметила. Это ещё ничего не доказывало.

— Какого типа?

Они одновременно моргнули.

— Что? — спросил один.

— Проклятие. Как оно проявляется?

Ли прыснул. У близнецов состоялся короткий безмолвный разговор, после которого тот, что стоял слева, сложил руки на груди.

— По вторникам у всех пассажиров начинают чесаться левые уши.

— Только левые, — подтвердил второй. — Министерство бессильно.

— Трагедия, — сказала я.

Несколько секунд они изучали моё лицо, пытаясь понять, поверила я или нет. К сожалению, я и сама ещё не определилась. В моей жизни встречались проклятия с гораздо более идиотскими условиями.

Затем первый расплылся в улыбке.

— Мне она нравится.

— Мне тоже.

— Фред.

— Джордж.

Имена они произнесли почти одновременно, причём каждый указал большим пальцем на другого.

Я посмотрела сначала на одного, потом на второго.

— Гермиона Грейнджер.

— Очень приятно, Гермиона Грейнджер, — сказал тот, который мог быть Фредом.

— Если ухо зачешется, немедленно сообщи Перси, — добавил вероятный Джордж.

Они исчезли внутри вагона прежде, чем я успела решить, стоило ли запоминать, кто из них кем представился. Ли поправил клетку.

— Не обращай внимания. Они всегда так.

— Я уже догадалась.

— Нет, — сказал он с неожиданной серьёзностью. — Ты ещё не догадалась.

Он подмигнул и отправился следом за близнецами.

Я проводила его взглядом. Платформа вокруг продолжала жить независимо от моего положения: кто-то смеялся, кто-то плакал, совы перекликались под стеклянной крышей, паровоз выпускал облако пара, скрывавшее целые семьи. Мальчик в длинной мантии пытался втиснутся в вагон с метлой. Пожилая ведьма поправляла внучке шляпу лёгким движением палочки, а в нескольких шагах от неё мужчина тем же способом затягивал ремни на сундуке.

Я замедлилась. Вот это было интереснее тарантула.

Волшебная палочка в руке пожилой женщины дрогнула, и ткань легла как надо. Никакой подготовки, никакой видимой цены. Мужчина рядом закончил с ремнём и использовал магию снова, чтобы поднять на багажную полку чемодан.

Я посмотрела дальше.

Магия была повсюду. Мелкая, растрачиваемая на вещи, которые можно было сделать руками. И взрослые применяли её на глазах у детей, словно речь шла о завязывании шнурков. Одиннадцатилетним здесь выдавали волшебные палочки и отправляли учиться ими пользоваться. В местах, которые помнила я, за доступ к некоторым силам сперва требовалось доказать, что ты переживёшь знакомство с ними.

Мне начинал нравиться этот мир. Правда, сначала следовало пережить знакомство с его школой.

Двигаясь вдоль края платформы с тележкой, я позволяла людскому потоку обтекать меня. Вдруг взгляд выхватил странность, природу которой я поняла далеко не сразу. Я увидела след.

Сперва это показалось обычным обманом зрения. Из-под рукавов то одного, то другого взрослого мага, в том месте, где принято носить часы, отчётливо сочилось нечто тёмное, напоминающее проступающую сквозь ткань чернильную кляксу. Я слегка прищурилась, пытаясь рассмотреть деталь ближе: это явно была не татуировка, которая лежала бы на поверхности кожи, а нечто живое, пульсирующее в самой глубине плоти. Тёмная Метка. Искажённое, дефектное клеймо, о подлинной природе которого эти глупцы, судя по всему, даже не догадывались.

Они думали, что это знак верности. На самом деле это были ошейники.

Что интересно, точно такое же пятно, но куда более слабое — словно едва заметный, ещё не проявившийся до конца узор — я ощутила не на коже, а в самой ауре нескольких мальчишек, сбившихся возле входа в вагон. Один из них, белобрысый, с острым и брезгливым лицом, стоял в окружении двух коренастых парней, державшихся позади него словно конвой. От этой троицы наружу тянулись тонкие, тёмные нити связи, уходящие вглубь платформы к высокому, сутулому мужчине с точно такими же белыми волосами. Это была очевидная родовая или вассальная привязка: мальчишки ещё не носили само клеймо, но уже были привязаны к нему.

Я сделала один шаг ближе, затем второй. Белобрысый внезапно обернулся — то ли интуитивно почувствовал мой пристальный взгляд, то ли просто устал стоять без дела. В его серых глазах на мгновение промелькнуло раздражение, которое тут же сменилось откровенной брезгливостью, стоило ему окинуть меня взглядом с головы до ног. Его внимание предсказуемо задержалось на размазанной по моим губам крови, испачканном рукаве мантии и взъерошенных волосах.

— Ты что, заблудилась? — процедил он сквозь зубы. — Тебе вообще в другую сторону. Для таких, как ты, поезд не здесь.

Он буквально сплюнул следующее слово, даже не пытаясь понизить голос:

— Грязнокровка.

Я не стала вздрагивать — вздрогнула бы та прежняя девочка, чью кожу я теперь носила, но её здесь больше не было. Вместо этого я мысленно дотянулась до тонкой тёмной нити, связывающей мальчишку с его беловолосым отцом, и без колебаний слегка потянула за неё. Чуть-чуть, ровно так, как пробуют незнакомый рычаг, случайно попавшийся под пальцы.

Эффект превзошёл все ожидания. Мальчишка мгновенно захлебнулся на полуслове, его лицо покрылось красными пятнами, а глаза вытаращились, отражая вовсе не прежнее заносчивое высокомерие, а самую настоящую панику.

— Я… — начал он, внезапно поперхнувшись воздухом, отчего его голос сорвался на нелепый фальцет: — Прости. То есть… простите.

Судорожным движением он выхватил из кармана белоснежный накрахмаленный платок, быстро развернул его и, опустив голову, принялся суетливо оттирать рукав моей мантии там, куда успела капнуть кровь. Его коренастые сторожа застыли рядом, буквально разинув рты от изумления. Я спокойно наблюдала за тем, как этот спесивый мальчишка, секунду назад цедивший оскорбления, трёт ткань моего рукава, и окончательно убеждалась в том, что нащупанный рычаг исправно работает. В этой мире имелись свои ошейники, за которые при случае можно было весьма удачно дёрнуть.

Я неторопливо забрала у него платок — так взрослый забирает у нашкодившего ребёнка вещь, которую тот испортил.

— Прощаю, — ровно произнесла я. В моем голосе не было ни тени насмешки, лишь вежливый, идеально выверенный холод. — Благодарю вас за платок.

Я покатила тележку дальше.

Первый свисток застал меня у дверей четвёртого вагона.

Платформа сразу изменилась. До этого все суетились свободно, теперь суета приобрела направление. Детей загоняли в вагоны, сундуки исчезали в дверях, родители повторяли последние наставления.

— Пиши каждое воскресенье!

— Не потеряй шарф!

— Не ешь всё сладкое сразу!

— Слушай старосту!

— И держись подальше от Пивза!

Последнее показалось полезным, хотя я пока не знала, кто такой Пивз. Поднять сундук оказалось неожиданно сложно.

Я взялась за ручку, потянула и сразу была вынуждена поставить его обратно. Тело Гермионы обладало руками и ногами, но ни одна из них не была рассчитана на багаж подобного веса. Я попробовала ещё раз, распределив усилие, и добилась тех же результатов.

Из вагона высунулась рыжая голова.

— Давай сюда.

Через секунду появились обе. Близнецы спрыгнули на платформу.

— Проклятый вагон занят?

— Или решила рискнуть?

— Я решила, что ты Фред, — сказала я тому, что стоял слева.

— Видишь? — он повернулся к брату. — Природный талант.

Правый сообщил:

— Я Фред.

Я посмотрела на них. Они смотрели на меня с одинаково невинными лицами.

— Вы будете поднимать сундук или это тоже прорицание?

Оба ухмыльнулись. Сундук они подхватили с двух сторон, и через полминуты он оказался в тамбуре. Я затолкала следом сумку, поблагодарила близнецов и поднялась в вагон. За спиной снова свистнул паровоз. Почти сразу поезд дёрнулся.

Пришлось протискиваться боком мимо девочки с огромной клеткой, двух спорящих мальчиков и старшекурсницы, пытавшейся одновременно тащить чемодан и завязывать галстук. Из одного купе пахло бутербродами, из другого донёсся взрыв смеха, а возле третьего на полу сидела маленькая чёрная кошка и уступать дорогу не собиралась.

— Чья? — спросила я.

Никто не ответил. Я переступила через неё. Кошка осуждающе мяукнула.

В конце вагона нашлось пустое купе. Я втянула туда сумку, села у окна и впервые с момента выхода из стены получила несколько минут тишины. За стеклом поплыли кирпичные стены, стрелки, запасные пути. Потом здания начали редеть.

Я достала волшебную палочку. Она лежала в боковом кармане сумки именно там, где утверждала память: виноградная лоза, сердцевина из жилы дракона, десять и три четверти дюйма. Последняя цифра почему-то показалась Гермионе важной. Я повертела палочку между пальцами и почувствовала слабый отклик.

Инструмент. Причём инструмент, который здесь выдавали детям. Я подумала, что эта школа будет интересной.

Поезд резко вздрогнул, колёса со скрежетом провернулись, и перрон за окном медленно поплыл назад, унося меня прочь от вокзала и родителей, которые, должно быть, всё ещё махали пустой стене.

Однако Темные метки на руках волшебников внесли в оценку ситуации неприятную поправку. Я не знала, кто способен заметить во мне чужое присутствие. Не знала, насколько распространено здесь чтение мыслей, распознавание аур, истинное зрение или десяток других способов обнаружить, что за глазами Гермионы Грейнджер находится человек, которому не одиннадцать. Надеяться на местную невнимательность было плохим планом.

Нужна была Маска.

Я проверила задвижку на двери, опустилась на колени. Пол подо мной был грязный, покрытый пылью, и пах старым сукном. Снизу гулко стучали железом колёса. Я положила перед собой платок — белый, накрахмаленный, с пятнами моей уже подсохшей, но ещё ярко-красной крови.

Я вытащила палочку. Виноградная лоза. Хороший инструмент, но недостаточно мощный для меня.

Прикрыла глаза и пальцем начала чертить. Образ Лабиринта светился поверх пола, направляя руку, не давая сбиться. Линии ложились в пустоту, не на пол, а сквозь него. В то, что держало это Отражение. В структуру.

Я не знала, сколько это длилось. Стук колёс то приближался, то уходил в никуда. Где-то смеялись дети. Где-то хлопнула дверь. По завиткам законченного узора Лабиринта пробегали слабые сполохи искр.

Платок кладём в центр. Кровью вверх. Палочка легла поверх платка, как перекрестье, и я начала ритуал.

Образ Лабиринта обрёл чуть больше материальности. Я чувствовала, он здесь. Когда-то я прошла его. Сломанный, искажённый, но — прошла. Я взяла палочку.

— Я прошу не для Хаоса, — сказала я. — И не для Порядка. Я прошу для себя.

Моя рука уверенно повела палочку вдоль сияющих линий, шаг за шагом повторяя изгибы Огненного пути, и едва инструмент замер в самом центре, в его древесину с шипением впитались яркие белые искры. Пол дрогнул. Беззвучно. Как будто поезд на миг перестал быть поездом. Палочка выглядела как прежде. Но я знала: теперь в ней живёт оттиск Спикарда. Не он сам — его Отражение. В Эмбере этого хватило бы, чтобы меня узнали с одного взгляда. Здесь — только чтобы меня не видели вовсе.

Я поднесла палочку к платку. Кровь на белой ткани шевельнулась — медленно, словно нехотя, — и втянулась в волокна, оставив влажное, почти незаметное пятно. Я обернула платок вокруг шеи. Один оборот. Второй. Платок перестал быть тканью и стал невидимым. Я провела пальцами по шее — пустота. Но я знала: там моя Маска.

Узор на полу тихо истаял, а поезд продолжал уносить меня дальше, сквозь мокрые зелёные холмы Англии, прямо к Хогвартсу.

В дверь постучали.

— Да? — спросила я.

— Сладости, дорогая? — раздался голос из коридора.

Я отодвинула шторку. В коридоре стояла полная улыбающаяся женщина и придерживала тележку, заставленную коробками, пакетами и банками.

— Что у вас есть? — спросила я.

— Первый раз едешь, да?

Я посмотрела на тележку.

— Настолько заметно?

Женщина рассмеялась.

— Обычно первокурсники либо спрашивают всё подряд, либо покупают всё подряд.

Это была разумная классификация. Я вышла в коридор.

Шоколадные лягушки не вызвали вопросов до тех пор, пока продавщица не предупредила, что они могут убежать. Драже Берти Боттс обещали вкусы от шоколада до шпината и печени; ценность подобной технологии ускользала от меня. Котелковые пирожки выглядели съедобно. Лакричные палочки — тоже. Коробка с надписью «Шипучие шмельки» потребовала отдельного уточнения.

— Они взрываются? — спросила я.

Женщина снова рассмеялась.

— Только во рту.

— Насколько сильно?

Теперь она посмотрела на меня внимательнее.

— Не настолько, чтобы тебе понадобилась больничная палата.

— Хорошо.

Я взялась за коробку. Кошелёк Гермионы обнаружился в сумке. Содержимое выглядело так, словно финансовую систему этой страны проектировали несколько людей, отказавшихся разговаривать друг с другом. Золотые, серебряные, бронзовые монеты имели разные размеры, а всплывшие из памяти названия — галеоны, сикли и кнаты — не сопровождались таблицей пересчёта.

— Сколько? — спросила я.

Женщина назвала цену. Я посмотрела на монеты. Она посмотрела на меня.

— Можно я...

Продавщица перебила:

— Конечно, дорогая.

Она терпеливо показала нужные. Я вспомнила соотношение и решила позже найти справочник. Мир, в котором дети пользовались магическими палочками, но не додумались до десятичной денежной системы, начинал проявлять характер.

Я вернулась в купе с пирожком, лягушкой, шмельками и драже. Первым открыла шоколад. Лягушка прыгнула мне на колени. Я поймала её у самого края сиденья. Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Даже не начинай, — предупредила я её.

Она дёрнула задней лапой. Я откусила ей голову.

Карточка на дне коробки изображала бородатого мужчины в очках и длинной мантии. Под портретом было написано: «Альбус Дамблдор». Имя тут же открыло полку чужой памяти: директор Хогвартса, Орден Мерлина, победа над Грин-де-Вальдом, работы по алхимии, Николас Фламель...

Я остановила поток. Вот с этим человеком стоило быть осторожнее. Портрет Дамблдора тем временем исчез с карточки. Я перевернула её. Когда вернула обратно, бородатый мужчина отсутствовал. На этот раз я даже не удивилась.

Минут через двадцать выяснилось, что спокойно просидеть всю дорогу мне не дадут. Дверь купе отъехала в сторону, и на пороге появился круглолицый мальчик. Его глаза были красными, а галстук съехал набок.

— Извини, — сказал он. — Ты жабу не видела?

— Нет.

Его лицо вытянулось.

— Бабушка меня убьёт, — всхлипнул он. — Я опять потерял Тревора…

Я подошла и взяла его под локоть, и он принял это за участие. Я наклонилась и заглянула ему в глаза так, как смотрит не ровесник, а взрослый, который уже знает, где выход и сколько это будет стоить.

— Как тебя зовут?

— Н-Невилл.

— Я Гермиона. Мы найдём твою жабу, Невилл, — сказала я.

И добавила, понизив голос до того регистра, от которого у детей подкашиваются колени:

— Мы обыщем весь поезд. Каждое купе.

Он вздрогнул. Но кивнул.

Я толкнула его вперёд — мягко, но так, что он понял: он пойдёт первым. В коридоре было тесно, этот вагон помнил ещё начало девятнадцатого века.

Я вела Невилла вперёд, и он шёл передо мной как живой таран, вздрагивал от каждого встречного, оглядывался, проверяя, что я ещё здесь, что я его не бросила.

Здесь было всё — детский пот и тревога. Смех за дверями. Какие-то слабые амулеты, дурацкие карточки с лягушками, щербатые чемоданы.

Дверь очередного купе отъехала в сторону со знакомым скрипом.

— Вы не видели жабу? — начала я, послушно выстраивая на лице заносчивую мину всезнайки. — Невилл её потерял, и…

Слова мгновенно застряли в горле. В купе сидели двое. Худой, взъерошенный мальчик в круглых очках, застывший с шоколадной лягушкой в руке, и рыжий, длинноносый парень с раздавленным бутербродом в кулаке. Одна из дужек очков худого была небрежно перемотана скотчем, что придавало его лицу удивлённый вид.

— Жабу? — растерянно переспросил очкарик. — Нет, мы не видели.

— Я Гермиона Грейнджер, — представилась я, чувствуя, как это имя ложится на язык подобно чужой, но уже подогнанной перчатке. — А вы?

— Я… Гарри. Гарри Поттер, — выдавил мальчик, заметно краснея под моим пристальным взглядом.

Я остановилась. Имя ударило по чужой памяти. Мальчик-Который-Выжил. История, которую Гермиона прочитала летом, открылась сразу: нападение, родители, Тёмный Лорд, исчезнувший после попытки убить младенца, шрам в форме молнии. Информации было много, а большая её часть представляла собой пересказы людей, которые сами там не присутствовали.

Я зашла в купе. На сиденьях между ними лежала гора сладостей. Черноволосый поднял глаза. Шрам в виде молнии присутствовал.

—Так ты Гарри Поттер? — переспросила я.

Он вздохнул так, словно вопрос был далеко не первым.

— Да.

— Понятно.

— Э-э… Я тут как раз пытался перекрасить Коросту в жёлтый цвет. — произнес рыжий.

Я повернулась к нему и забыла про Гарри. Сначала мне показалось, что защита дала сбой. Я машинально коснулась сознанием Маски, проверяя защиту, но она оставалась на месте. Источник ощущения находился не во мне.

Передо мной сидел рыжий одиннадцатилетний мальчик, и в нём был Лабиринт. Я не двигалась достаточно долго, чтобы Гарри нахмурился.

— Ты в порядке? — спросил Поттер.

— Да, — ответила я. Ответ прозвучал автоматически.

Рыжий тоже перестал жевать. Теперь он смотрел прямо на меня. Не как блондин на платформе. Тот видел девочку, которая неожиданно оказалась опаснее, чем выглядела. Этот мальчик смотрел так, словно услышал в знакомой мелодии неправильную ноту и пытался понять, откуда она взялась.

Я позволила себе проверить первое впечатление. Ошибки не было. Не сам Лабиринт, разумеется — отпечаток. Структура, слишком характерная, чтобы спутать её с местной магией, и невозможная здесь. Призрак. Я знала, что такое бывает, но не понимала, почему один из них сидит в Хогвартс-экспрессе и ест бутерброд.

Рыжий медленно положил бутерброд на салфетку, причём ровно.

— Рон Уизли, — сказал он.

Я знала эту фамилию и без его представления. Несколько рыжих детей на платформе, близнецы, разговоры вокруг — семья была многочисленной. Но имя ничего не объясняло. Я подтянула Маску плотнее. Рон едва заметно нахмурился. Вот так. Он что-то почувствовал до того, как я закрылась.

— Гермиона Грейнджер, — сказала я.

— Ты первокурсница? — спросил Гарри.

— Да.

— Мы тоже.

— Я заметила.

Гарри посмотрел на Рона, потом на меня. Рон снова взял бутерброд, но теперь ел медленнее. Я села на свободное место у двери, потому что уходить сразу было бы заметнее.

— Хочешь? — Гарри подвинул ко мне коробку сладостей.

Я опустила взгляд. Шоколадные лягушки.

— Уже пробовала.

— У меня Агриппа попался, — сообщил Рон. — А у Гарри Дамблдор.

— У меня тоже Дамблдор.

— Могу поменяться, если ещё кто-нибудь выпадет, — предложил Уизли.

Он говорил нормально. Обычный мальчик, не богато одетый, с рыжими волосами, веснушками и длинными руками. И с отпечатком одной из фундаментальных сил Порядка внутри. Я взяла котелковый пирожок. Кажется, это был первый случай за долгое время, когда я не представляла, что происходит.

Гарри переводил взгляд с меня на Рона. Возможно, он ничего не чувствовал, но молчание заметил. У мальчика оказался внимательный взгляд — не учёного, а ребёнка, который рано научился следить за настроением окружающих.

— Вы раньше встречались? — спросил Поттер.

— Нет, — ответил Рон.

— Нет, — сказала я почти одновременно.

Гарри помолчал.

— А выглядите так, будто да.

Рон чуть улыбнулся.

— Она просто странная.

— Ты тоже, — сказала я.

— Я хотя бы не хожу по поезду и не смотрю на людей так, будто собираюсь разобрать их на части.

— Я искала жабу.

— Это объясняет только первую половину, — сказал Рон.

Гарри Поттер весело рассмеялся, и напряжение в купе спало. Рон снова взял свой бутерброд, я принялась за пирожок, а Мальчик-Который-Выжил вернулся к карточкам от шоколадных лягушек. За окном тянулись унылые осенние поля, поезд равномерно постукивал колёсами на стыках, а где-то в соседнем вагоне близнецы Уизли устроили нечто, после чего раздался громкий хлопок и дружный хохот старшекурсников.

На несколько минут обстановка стала нормальной. Если не считать того, что мы с Роном время от времени поглядывали друг на друга. Два волка, случайно встретившиеся на узкой тропе и пока не решившие, достаточно ли она широка, чтобы разойтись миром. А между нами сидел Гарри Поттер и спокойно ел шоколадную лягушку.

Некоторое время я сидела с пирожком в руке, слушая разговор Гарри с Роном и делая вид, что происходящее меня больше не занимает. Получалось так себе.

Призрак тоже больше не смотрел на меня прямо. Он ел бутерброд, отвечал Поттеру, порой даже смеялся, и со стороны в нём не было ничего необычного. Обычный рыжий мальчишка в поношенной одежде, каких в этом поезде наверняка ехало несколько десятков. Только я уже знала, куда смотреть.

Лабиринт присутствовал в нём слишком отчётливо, чтобы списать первое ощущение на ошибку. Я не знала, чей отпечаток передо мной и каким образом он оказался внутри ребёнка. Самое неприятное: до того, как Маска закрылась, Рон успел почувствовать что-то во мне. Насколько много, выяснять сейчас было глупо.

Я доела пирожок и встала.

— Мы всё-таки жабу ищем, — сказала я.

Невилл, до сих пор маячивший возле двери, посмотрел на меня с благодарностью, словно уже начал подозревать, что Тревор принесён в жертву новому знакомству.

— Если увидим, скажем, — пообещал Гарри.

— Спасибо, — отозвалась я.

Рон промолчал.

Я вышла в коридор вслед за Невиллом и задвинула дверь. Только после этого позволила себе выдохнуть.

— Дальше? — спросил Невилл.

— Дальше, — ответила я.

Мы проверили ещё несколько купе. Скорее для него, чем для Тревора: искать жабу глазами после обнаружения Призрака Лабиринта казалось одной из наименее значительных моих проблем. Невилл, впрочем, относился к операции серьёзно. Он заглядывал под сиденья, спрашивал у незнакомых старшекурсников, несколько раз возвращался проверить места, которые уже проверял, и с каждой неудачей мрачнел всё сильнее.

В одном купе ему предложили жабу другого цвета. Невилл оскорбился.

— Тревор не зелёный, — отрезал он.

— Ценное уточнение, — сказала я, когда дверь закрылась.

— Он коричневый. То есть бурый. И у него пятна. Я бы его сразу узнал.

Это уже было полезнее. Я расспросила его подробнее. Размер, цвет, пятна, лапы. Невилл охотно отвечал, не понимая, зачем мне понадобилось подробное описание, и постепенно из его слов складывался точный образ. Запомнить его труда не составляло.

— Найдём, — сказала я.

— Правда? — спросил Лонгботтом.

— Да.

Это прозвучало увереннее, чем я планировала.

Оставшуюся дорогу я провела преимущественно в своём купе. Не потому, что боялась рыжего мальчика. Страх — плохое слово для решения не садиться второй раз рядом с неизвестным Призраком до тех пор, пока я не пойму, что именно он способен увидеть сквозь Маску. Предосторожность подходила гораздо лучше.

Поезд тем временем жил своей школьной жизнью. Дети ходили по коридору, менялись сладостями, хлопали дверями, искали знакомых. Несколько раз мимо моего окна проносились близнецы Уизли, один раз — Ли Джордан без тарантула, что само по себе показалось подозрительным. Кто-то открыл дверь, спросил, не видела ли я колоду взрывающихся карт, и ушёл прежде, чем я успела уточнить, насколько буквально следует понимать название.

За окном менялся пейзаж. Лондон давно закончился, потом исчезли пригороды; поля сменялись холмами, каменными оградами и полосами леса. Дождь то начинался, то прекращался, оставляя на стекле косые дорожки воды. Когда стало темнеть, окно превратилось в зеркало, и видеть собственное лицо в нём оказалось проще, чем дорогу.

Я воспользовалась временем, чтобы привести в порядок то немногое, что уже знала. Я находилась в теле Гермионы Грейнджер и имела доступ к части её памяти. Местная магия работала и оказалась удивительно доступной. Мои собственные способности тоже никуда не исчезли, хотя проверять их пределы в набитом детьми поезде я не собиралась. На платформе обнаружились странные связи, природу которых ещё предстояло понять. А в нескольких вагонах отсюда ехал Призрак Лабиринта.

К вечеру по коридору прошла волна переодеваний. Двери купе закрывались одна за другой, дети вытаскивали из чемоданов чёрные мантии, кто-то обнаружил, что нужная одежда лежит на самом дне, и долго сообщал об этом всему вагону. Я воспользовалась памятью Гермионы и переоделась без приключений.

* * *

Снаружи совсем стемнело. Через некоторое время поезд начал замедляться. Сначала изменился звук колёс. Частый ровный перестук стал различимее, потом вагон качнуло на стрелке, за окном мелькнули первые редкие огни. По коридору сразу побежали дети.

— Приехали! — закричал кто-то.

Я выглянула наружу. Все захотели выйти первыми.

Холод ударил в лицо сразу за дверью вагона. После тёплого купе ночь казалась сырой. Над маленькой станцией висел пар, смешиваясь с дымом локомотива, фонари выхватывали из темноты мокрый перрон, чёрные крыши и растерянных детей, которые выплёскивались из вагонов вместе с сундуками, клетками и остатками дорожных сладостей.

Я спустилась на платформу и отошла от двери, освобождая проход. Следом выскочили двое мальчишек, один тут же вернулся за забытой мантией, второй остался ждать его под фонарём. Из соседнего вагона выбралась девочка с совиной клеткой, но старшекурсник тут же развернул её обратно:

— Птицу оставь. Всё привезут в замок.

Девочка недоверчиво посмотрела сначала на него, потом на сову, но клетку всё-таки вернула в вагон.

Вокруг происходил организованный хаос. Старшекурсники собирались группами и исчезали за станционными постройками, кто-то кричал приятелям через головы, девочка у ближайшего фонаря обнаружила, что забыла в поезде шарф, и попыталась прорваться против общего потока.

Над всем этим прогремел голос:

— Первокурсники! Первокурсники, ко мне! Не разбредаться!

Я увидела говорившего не сразу. Он возвышался над детьми настолько, что сначала мой взгляд принял его за неудачно расположенное дерево. Огромный бородатый мужчина держал фонарь над головой, и его лицо то появлялось, то исчезало за клубами пара.

— Все здесь? Давайте за мной! Не отставать! — скомандовал великан.

Я пристроилась к остальным.

Невилл нашёл меня через минуту. Без Тревора. По дороге от поезда его надежда окончательно закончилась. Он больше не всхлипывал и никого не спрашивал о жабе.

— Не нашли. Бабушка говорила, что я его потеряю.— сказал он, заметив мой взгляд.

Вот в это он верил твёрже, чем в возвращение Тревора. Я ничего не ответила.

Тропинка сузилась, и разговаривать стало неудобно. Лес сомкнулся вокруг группы сразу: мокрые ветви нависали над дорожкой, под ногами хлюпала земля, корни заставляли детей спотыкаться и хвататься друг за друга. Впереди качался фонарь Хагрида, за ним двигались десятки маленьких силуэтов в одинаковых чёрных мантиях. Пахло мокрыми листьями, землёй и холодной водой. Где-то впереди она уже была слышна.

— Ещё немного! — прокричал Хагрид.

Тропа пошла вниз, деревья расступились. Я остановилась вместе со всеми.

Через чёрную воду на противоположном берегу поднимался Хогвартс. Замок был больше, чем позволяли понять картинки из памяти Гермионы. Башни теснились на высокой скале, острыми силуэтами перерезая ночное небо, сотни освещённых окон отражались в воде длинными дрожащими дорожками. Над самой высокой частью тянулись облака, и казалось, что камень продолжается прямо в них.

Вокруг меня кто-то выдохнул:

— Ух ты.

Даже я не стала с ним спорить.

У берега нас ждали лодки.

— По четыре человека! — объявил Хагрид. — Не больше четырёх в лодку!

Дети двинулись к воде. Невилл остался стоять. Я заметила это не сразу. Он смотрел не на замок и даже не на лодки. Обе руки были засунуты в карманы мантии, плечи опущены, а на лице застыло то самое обречённое выражение, с которым он впервые появился у двери моего купе — он уже прощался с Тревором, уже слышал, как бабушка говорит: «Эх, Невилл».

— Невилл, — тихо, не поворачивая головы, позвала я. — Твоя жаба никуда не терялась. Просто она была не там, где ты её искал.

Шагнув к борту ближайшей лодки, я глубоко опустила руку в самую густую, чёрную тень под намокшим деревом. Пальцы ушли в маслянистую тьму по самое запястье, и на миг ночной мрак ласково прильнул к моей коже, словно тёплый зверь потёрся о ладонь. Логрус под рёбрами шевельнулся: в этой податливой Тени ему подчинялось всё, даже обычная ночная прохлада. Разогнувшись, я вынула из черноты живого, блестящего Тревора.

Я не искала Тревора. Я знала, что хочу вытащить именно Тревора. А хаоситы умеют брать из Тени что угодно. Любой предмет. Любую вещь. Даже живую. Главное — знать, что именно ты хочешь вытащить. Потому что если ты хочешь неточно — Тень даст неточно. С сюрпризом. С тем, чего ты не просил.

Невилл ахнул. Рухнул на колени, схватил жабу и прижал к груди. Всхлипывал, смеялся, бормотал «спасибо, спасибо, я знал, что ты её найдёшь», и смотрел на меня так, как смотрят на того, кто однажды тебя спас.

— Это он. Это он! Гермиона, это правда он!

— Я на это рассчитывала, — ответила я.

— Где ты его нашла? — спросил Лонгботтом.

Я посмотрела на чёрную тень под лодкой. Вопрос звучал разумно. Ответ — значительно меньше. С предметами всё было просто: достаточно хорошо знать, что хочешь получить, и уметь искать в Тенях. Можно было потратить вечер на рассуждения, откуда именно в итоге появился предмет и как выглядел мир за мгновение до того, как ты протянул туда руку. На практике меня больше интересовало совпадение результата с запросом.

— Там, где он был, — сказала я.

Невилл ничего не понял. Но Тревор сидел у него в ладонях, и сейчас этого хватило.

Лодка качнулась, когда я перебралась через борт и устроилась на узкой деревянной скамье. Невилл сел рядом, держа Тревора обеими руками, чтобы жаба не повторила побег. Его плечо прижималось к моему, но отодвинуться на узком сиденье было некуда. Напротив устроились двое первокурсников: смуглый Дин Томас и Шеймус Финниган. Последний завертел головой, пытаясь рассмотреть лодки, берег и замок.

— Смотри, сколько окон, — сказал Финниган, толкнув Дина локтем.

Дин ответил:

— Я вижу.

— Нет, вон там. Башня.

— Шеймус, я вижу.

Лодка мягко отошла от берега. Под днищем зашуршала вода, сырой ветер тянул с озера холодом, мокрыми листьями и торфом. За спиной растворялись голоса оставшихся на берегу детей, впереди по чёрной воде двигались смутные силуэты лодок и дрожали отражения редких фонарей.

Хогвартс рос с каждым десятком ярдов. С воды выяснилось, что первое впечатление было неточным. Замок поднимался прямо из скалы: башни громоздились одна над другой, крыши и шпили терялись в низких облаках, сотни освещённых окон горели над чёрной гладью, а ветер ломал их золотые отражения. Даже Шеймус замолчал.

Я тоже смотрела. За сегодняшний день я проснулась в чужом теле, обнаружила мир, где детям раздают волшебные палочки, встретила близнецов, испортила настроение белобрысому мальчишке и нашла в поезде Призрака Лабиринта. На этом фоне школа не обязана была производить впечатление, но производила.

Невилл осторожно погладил Тревора одним пальцем. Жаба сидела смирно, исчерпав запас приключений.

Я посмотрела на соседние лодки и Рона нашла не сразу. Он сидел рядом с Гарри, поворачивал голову к замку и выглядел рыжим одиннадцатилетним мальчиком, впервые увидевшим Хогвартс. Потом он развернулся. Через разделявшую нас воду наши взгляды встретились на секунду.

Рон первым посмотрел обратно на замок, я последовала его примеру. Маска была на месте, он не знал, кто я, а я не знала, чей Призрак сидит в нём. До тех пор, пока это не изменится, разумнее всего было оставить друг друга в покое.

Мне хотелось показать ему язык, но я сдержалась. В конце концов, мне теперь было одиннадцать, а не пять.

Гарри Поттер

Дорога от Хогсмида через вечерний лес пахла мокрой землёй, хвоей и холодной водой. Гарри шёл за качающимся над головами фонарём Хагрида, стараясь не потерять Рона среди одинаковых чёрных мантий, и всё ещё не мог поверить, что поезд остался позади. Сундуки велели не трогать — их обещали доставить в спальни отдельно, — и после целого дня пути было непривычно идти налегке.

Когда деревья расступились, разговоры стихли сами собой. За чёрной гладью озера, на высокой скале, горел огнями Хогвартс. Сотни окон тёплыми золотыми точками висели над водой, башни уходили в низкие облака, а отражение замка ломалось на мелкой ряби.

— Ух ты, — сказал кто-то рядом.

Гарри ничего не ответил. Ему казалось, что если он заговорит, зрелище исчезнет.

Хагрид уже спускался к пристани.

— По четыре человека в лодку! Не толкаться, все поместитесь! — скомандовал великан.

Гарри замер. Его никто не толкал, не ругал, за спиной не раздавался пронзительный окрик тёти Петуньи — здесь, на краю чёрной воды, для него нашлось законное место, и от этой мысли у мальчика перехватило дыхание. Рон дёрнул Гарри за рукав.

— Идём, пока всё не заняли.

Гарри кивнул и последовал за ним. Чёрная вода озера застыла идеальным глянцем, напоминающим лакированную крышку старого комода, а маленькие деревянные лодки замерли у настила так ровно, словно их приколотили к этой тёмной глади. Гарри осторожно перешагнул через холодный склизкий борт, устроился на узкой лавочке на корме и протянул руку, помогая двум испуганным первокурсницам, которые тихо шептались, кутаясь в новые мантии. В следующий миг в лодку с разбегу плюхнулся Рон. Судёнышко качнулось, заставив девочек испуганно взвизгнуть, и лодки пошли — без мотора и паруса, они беззвучно скользнули вперёд, взрезая маслянистую темь.

Гарри обернулся. В соседней лодке сидела странная девочка из поезда — Гермиона Грейнджер. Рядом с ней устроился круглолицый Невилл, бережно державший в ладонях жабу. Гарри моргнул.

— Она всё-таки нашлась, — сказал он.

Рон тоже посмотрел туда.

— Кто?

— Жаба.

— А.

Ответ прозвучал без особого интереса. Рон уже смотрел не на Невилла, а на Гермиону. Грейнджер в этот момент тоже подняла голову. И снова случилось то же самое, что в купе. Ничего. Никто не достал палочку, не произнёс заклинания, даже выражения лиц не изменились. Просто два одиннадцатилетних ребёнка на несколько секунд посмотрели друг на друга через тёмную воду, и Гарри опять почувствовал себя человеком, случайно оказавшимся посреди разговора на незнакомом языке.

Потом Рон отвернулся к замку.

— Красиво, правда?

Гарри согласился:

— Очень.

Лодки скользили без вёсел и парусов. Вода тихо шуршала под днищем, от неё тянуло холодом, и Гарри глубже спрятал руки в рукава мантии. Чем ближе становился Хогвартс, тем меньше он походил на картинку из книги и тем больше — на настоящий огромный замок, внутри которого мальчику предстояло жить. Здесь для него было место. Мысль пришла неожиданно, и он не сразу позволил себе в неё поверить. Никто не говорил ему не путаться под ногами, не спрашивал, зачем он приехал, не обещал запереть в чулане. На платформе ждал поезд, в лодке нашлось место, а впереди горели окна школы, в которую его пригласили. Гарри крепче взялся за мокрый деревянный борт.

Подземная пристань встретила детей сыростью и стуком сотен ботинок по камню. Хагрид повёл их вверх по тёмным переходам, пока они не оказались в огромном замковом холле, чьи стены были настолько толстыми, что заглушали любые звуки снаружи. У огромных дубовых дверей их ждала высокая строгая ведьма в изумрудно-зелёной мантии. Профессор Макгонагалл окинула толпу острым взглядом, и когда она заговорила о правилах и чести школы, Гарри постарался принять собранный вид.

— Скоро начнётся церемония начала учебного года, — произнесла она, развернувшись к ним. — Причешитесь и поправьте мантии. А сейчас ждите здесь.

Стоило ей уйти, как холл взорвался нетерпеливым шёпотом. Рон повернулся к Гарри, и на его лице снова появилась маска простоватого младшего брата из многодетной семьи.

— Как думаешь, как нас будут проверять? Фред говорил, это что-то вроде теста, и нам придётся драться с троллем. А у меня аж под ложечкой сосёт от голода.

Гарри сглотнул. Драться с троллем после чулана под лестницей казалось полным безумием.

Вдруг сзади кто-то охнул: из стены прямо над их головами бесшумно выплыли полупрозрачные призраки. Они неторопливо переговаривались между собой, совершенно не обращая внимания на застывших от ужаса детей. Один из них, похожий на толстого монаха, подмигнул Гарри, но у того от страха пересохло в горле.

Мальчик обернулся, ища глазами Грейнджер. Девчонка стояла чуть поодаль, и пока остальные первокурсники испуганно жались друг к другу, она даже не подняла головы. В руке она держала волшебную палочку, которую медленно крутила в пальцах с таким видом, будто призраки были для неё не волшебством, а скучной деталью интерьера.

Рон тоже заметил её.

— Странная она, — тихо сказал он.

— Ты уже говорил.

— Потому что она всё ещё странная.

Гарри хотел спросить, почему сам Рон в её присутствии тоже становился немного странным, но вернулась профессор Макгонагалл.

Двери Большого зала распахнулись. На несколько минут Гарри забыл обо всём. Тысячи свечей плавали высоко над четырьмя длинными столами. Золотые тарелки и кубки отражали огни, сотни учеников одновременно повернули головы к вошедшим первокурсникам, а вместо потолка раскинулось настоящее ночное небо.

— Он заколдован, — услышал Гарри позади голос Гермионы. — Я читала об этом в «Истории Хогвартса».

У преподавательского стола, на высоком трёхногом табурете, лежала старая, грязная остроконечная шляпа. Зал замер, складка у её полей раскрылась, как рот, и она запела об основателях, о храбрости Гриффиндора, уме Когтеврана, верности Хаффлпаффа и хитрости Слизерина. Когда песня стихла и зал взорвался аплодисментами, Макгонагалл развернула длинный свиток пергамента.

— Когда я назову ваше имя, вы наденете Шляпу и сядете на табурет, — громко объявила она. — Аббот, Ханна!

Гарри прижал ладони к бокам, чувствуя, как колотится сердце. Обратного пути не было. Мир вокруг него сжался до этого зала, стола преподавателей и старой Шляпы, которая сейчас должна была решить, кто он такой на самом деле.

Рон в вагоне много рассказывал о факультетах, особенно о Гриффиндоре, куда он сам очень хотел попасть. Все его братья учились там, и он выливал тонны презрения на остальные факультеты. Особенно доставалось Слизерину и Хаффлпаффу: на первом, по его словам, учились исключительно змеи и гады, на втором — одни тупицы.

Макгонагалл выкрикивала имена. Дети садились на табурет, Шляпа накрывала их до носа, и через секунду — иногда две, иногда долгих пять — выкрикивала факультет. Столы взрывались аплодисментами. Гарри не слышал ни одного имени. Он не отрывал глаз от Гермионы.

Она стояла в хвосте шеренги, не шевелясь. Спина прямая, руки опущены, лицо абсолютно спокойное. Гарри показалось, что она не ждёт своей очереди, а выжидает — как змея на камне, которая каждую секунду точно знает, где находится добыча. Шрам снова кольнул. Слабо, почти без боли.

— Грейнджер, Гермиона!

Она пошла — не поспешно, не спотыкаясь, а ровно, сквозь расступившуюся толпу, как сквозь воду. Поднялась и села на табурет. Когда Шляпа опустилась ей на голову, Гермиона даже не вздрогнула. Артефакт молчал тридцать долгих секунд, и вдруг Гарри показалось, что воздух над табуретом зарябил, как над раскалённым камнем. Шляпа дёрнулась всем телом, будто её ударило током, и выкрикнула:

— КОГТЕВРАН!

Голос её был странным и сухим, точно Шляпа произнесла это слово через силу. Когтевранский стол зааплодировал сдержанно, и Гермиона спокойно пошла к ним, ни разу не улыбнувшись. Пара старшекурсников, готовых хлопать, на миг запнулась, провожая её взглядом, словно они сами не поняли, кого только что получили.

А затем снова пошли имена. Время тянулось, как густой сироп. Вдруг Макгонагалл запнулась, вглядываясь в пергамент, словно там проступили чернила, которых секунду назад не было. Она поправила очки и громко выкрикнула: «Уизли, Рональд!». Гарри удивлённо моргнул, ведь буква «У» шла в самом конце алфавита, но здесь всё было иначе. И когда рыжий едва коснулся табурета, Шляпа заорала «ГРИФФИНДОР!» ещё до того, как профессор успела разжать пальцы на её полях.

А потом Гарри вовсе перестал различать лица. Внутри росла уверенность: Шляпа не успеет. Имена окажутся не те. Или его вообще не назовут. Он был уверен, что сейчас кто-нибудь подойдёт, тронет его за плечо и скажет: выходи, это не твоё место. Как это было всегда.

— Поттер, Гарри!

Шёпот прошёл по залу, как ветер по сухой траве. Гарри пошёл к табурету на негнущихся ногах, сел, и Шляпа накрыла его, погрузив во тьму.

Тихий, вкрадчивый голос раздался прямо у него в голове.

— Ну-ну, — произнесла Шляпа. — Это интересно. Очень интересно.

Она помолчала, и Гарри почувствовал, как что-то мягкое скользнуло по краю его мыслей.

— Храбрость — есть, — прошелестела Шляпа. — И ум есть, и талант... изрядный. И жажда проявить себя. О да. Всё это я вижу.

Пауза. Долгая.

— Но тут есть... кое-что ещё.

Голос стал ниже. Гарри показалось, что Шляпа прижалась к его лбу плотнее, словно хотела заглянуть глубже.

— Ты носишь в себе не свою тень, мальчик, — сказала она так тихо, что Гарри был уверен: эти слова не слышал никто, кроме него. — Я вижу, как она глядит на меня из-под твоей кожи. Ты хоть знаешь, кто смотрит твоими глазами?

У Гарри пересохло во рту.

— Я не... — начал он мысленно.

— Молчи, — оборвала Шляпа. — Я очень старая. Я видала всякое. Но такого... — она осеклась. — Эта тень тебе не принадлежит, Поттер. Запомни. И запомни ещё одно: ты — не её дом. Ты — коридор, по которому она ходит.

Холод разлился от шрама по всей голове.

— Куда тебя? — спросила Шляпа уже буднично, будто ничего не говорила. — Храбрость есть. Ум есть. Но и амбиции, о да... Слизерин помог бы тебе на пути к величию, в этом нет сомнения...

— Не Слизерин, — прошептал Гарри. — Не Слизерин. Пожалуйста.

— Не Слизерин? — переспросила Шляпа. — Ты уверен? Ты мог бы быть великим, всё это у тебя в голове, а Слизерин поможет тебе на пути к величию...

— Не Слизерин, — повторил Гарри, и на этот раз мысль вышла из него с чужой, почти звенящей твёрдостью. Он бы и сам не сказал, откуда взялась эта твёрдость.

Шляпа помолчала. И в этой паузе Гарри почудилось, что за его спиной, в тёмном воздухе зала, кто-то согласился. Беззвучно.

— Что ж, — вздохнула Шляпа. — Если ты уверен... Ну что ж, быть по-твоему.

И уже вслух, на весь зал:

— ГРИФФИНДОР!

Гриффиндорский стол вскочил — близнецы Уизли орали «У нас Поттер!» так, что звенели кубки. Рон хлопал по столу ладонями, и на его лице мелькнуло не просто ликование младшего брата, а что-то почти хищное.

Гарри сел рядом с Роном. Атмосфера за гриффиндорским столом была тёплой: близнецы орали, хлопали его по спине, а Рон уже накладывал ему еду. После этого Гарри некоторое время вообще ни о чём не думал. Он ел картофель, мясо, горошек, подливку, пробовал всё подряд и впервые в жизни ел за столом, где никто не следил, сколько ему досталось. Рон тоже ел с таким энтузиазмом, будто день в поезде был длительной голодовкой.

Когда первый голод прошёл, Гарри снова посмотрел через зал.

Гермиона сидела с краю, очень прямо, не притрагиваясь к еде. Она не аплодировала и не смеялась вместе со всеми. Она смотрела на Гарри — через всё это море света и шума, через летающие тарелки и гул голосов.

И Гарри подумал, что она знает.

Не про факультет. Не про Шляпу. А про то, что Шляпа ему только что сказала. И про тень, которую он носит.

Шрам всё ещё холодил, и Гарри показалось, что он просто это всё придумал.

* * *

Из Большого зала их вынесло шумной толпой. Перси Уизли немедленно принял командование и начал перечислять правила ещё до того, как все гриффиндорцы успели выйти в коридор.

Он вытянулся во весь рост и вещал через плечо:

— Стройнее, стройнее! Слушайте внимательно, запоминайте с первого раза. Колдовать в коридорах запрещено. Категорически. Бегать запрещено. Подниматься в спальни другого пола — тем более запрещено. Шуметь после отбоя — запрещено. Кормить сов в гостиной — запрещено. Задавать вопросы старосте после девяти вечера — запрещено.

Если вы заблудились — сидите на месте и ждите, пока вас найдут. Никаких самостоятельных поисков выхода. Мало ли, куда вы забредёте. О прошлогодних происшествиях я вам рассказывать не буду, но поверьте — туда вам не надо.

Идите по лестницам строго по правой стороне. Двигающиеся ступени имеют преимущество перед учениками — не спорьте с ними, если лестница решила, что вам в другую сторону, значит, так оно и есть. Пропустите её, развернитесь, попробуйте ещё раз. Лестница всегда права.

Портреты отвечают на вопросы только в учебное время. Ночью, если вас остановил портрет и потребовал пароль — стойте и отвечайте. Не вздумайте рисовать на стенах. Они это чувствуют и очень обижаются. А обиженный портрет может решить, что вы ему не нравитесь, и тогда он просто не откроет вам проход, даже если пароль верный.

Призракам не задавайте личных вопросов. О жизни. О смерти. О том, почему они здесь застряли. Поверьте, вы не хотите знать ответ. Если кто-то из них сам заговорит — слушайте, кивайте, а потом очень вежливо уходите. Не уточняйте деталей.

Сов не дергать. Кошку Филча — тем более. Жабу соседа не трогать, у нас это классифицируется как похищение домашнего питомца, даже если вы искренне считали её потерянной. Хотите погладить чью-то сову — спросите её хозяина. Хотите погладить кошку миссис Норрис — не хотите.

В Большом зале еду со стола передавать по часовой стрелке. Не через стол, не через голову соседа, не вставая из-за стола. Хотите добавки — дождитесь, пока блюдо доплывёт до вас. Оно плавает само, если вы не мешаете.

Щекотливые перья, навозные бомбы и прочий хлам с собой не проносить. Найдём — конфискуем и вернём только в конце последнего курса, если оно ещё будет нужно. Обычно не нужно.

И, наконец, — Перси сделал паузу, развернулся к толпе и поправил значок так, точно это делало его слова официальным декретом, — если вы вдруг услышите ночью странные звуки откуда-то снизу, из-за стен или из-за дверей, которых днём не было, — вы их не слышали. Запомнили? Вам показалось. Идите спать. Старосте об этом рассказывать не запрещено, но смысла нет, потому что я вам всё равно не поверю. Утром проверим — а там ничего не было. Так всегда и бывает.

Гарри крутил головой и не успевал запомнить правила. Лестницы двигались. Настоящие каменные пролёты поднимались, разворачивались, сходились, и ступени, по которым шагнул человек до тебя, вдруг оказывались уже где-то над тобой. С портретов незнакомые люди и не-люди выглядывали, перешёптывались, окликали, указывали дорогу.

У Гарри защипало в глазах — не от слёз, а от того, как много всего было сразу. Он так устал. Тело стало ватным, будто с него сняли половину веса и оставили одну усталость. День был слишком длинным. Поезд, Шляпа, стол, вся эта еда, всё это чужое, всё впервые. Он плёлся следом, держась ближе к Рону. Восторг пробивался сквозь усталость, как солнце сквозь воду.

Рон шёл рядом и, в отличие от Гарри, почти не спотыкался. Но этого было не разглядеть — вокруг толкались первогодки, чьи-то лица всплывали и тонули в полумраке, кто-то наступал на пятки, кто-то шептал, что заблудился ещё в холле.

Сверху раздался пронзительный хохот, и Перси остановился. Нечто маленькое в остроконечной шляпе вылетело из-за угла, держа в руках охапку деревянных тростей.

— Первогодочки! — завопил полтергейст.

— Пивз, — процедил Перси.

— Свеженькие! Чистенькие! Ещё никто не плакал!

Первая трость полетела в толпу. Дети шарахнулись, Гарри пригнулся; дерево просвистело над головой и ударилось о стену. Вторая трость угодила кому-то в плечо.

— Пивз! — закричал Перси, выхватив палочку. — Немедленно прекрати, или я позову Кровавого Барона!

— Барона! Барона! Перси зовёт Барона! — передразнил дух.

Полтергейст швырнул оставшиеся трости сразу. Одна летела прямо в Невилла. Рон вскинул палочку. Это движение Гарри заметил хорошо. Не испуганный взмах, не попытка заслониться. На короткое мгновение Рон будто точно знал, где окажется каждая летящая палка. Палочка описала короткую дугу, в воздухе вспыхнул веер белых искр.

Трости развалились в полёте. Две ударились об пол обломками, третья раскололась возле лица Невилла, а одна из искр метнулась дальше и попала в Пивза. Полтергейст взвизгнул, его тело на секунду стало прозрачным, после чего он нырнул сквозь стену. Наступила тишина. Рон смотрел на собственную палочку.

— Это я сейчас сделал? — спросил Уизли.

Перси открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Колдовать в коридорах запрещено. Но с учётом обстоятельств, — добавил староста, тяжело дыша, — я ограничусь устным предупреждением. Идём.

Гарри посмотрел на Рона. Тот пожал плечами.

— Я просто махнул.

Через десять минут пароль «Капут Драконис» открыл портрет Полной Дамы, и гриффиндорцы посыпались в гостиную. После холодных коридоров она показалась Гарри уютной. В камине горел огонь, кресла были мягкими, по стенам висели старые гобелены, а за окнами лежала чёрная ночь. Мальчику впервые предстояло спать в одной комнате с другими детьми. Не в чулане, в комнате, которая была его. Этой мысли хватило, чтобы загадка Рона ненадолго потеряла всякое значение.

Драко Малфой. Спальня Слизерина.

Преимущество быть наследником древнего рода — это отдельная спальня, отделанная дорогим зелёным шёлком. Драко задёрнул тяжёлые изумрудные пологи, отрезая себя от всего мира. Дрожащими руками достал из самого дна чемодана плоский бархатный футляр.

Внутри лежало сквозное зеркало. Тяжёлое, в тусклой серебряной раме, покрытой вязью старинных рун. Драко коснулся пальцем холодного стекла и тихо произнёс:

— Отец.

Стекло под пальцем пошло маслянистыми кругами. Чернота внутри зеркала сгустилась, заколыхалась, и сквозь неё проступило бледное, породистое лицо Люциуса Малфоя. Он сидел в библиотеке Малфой-мэнора, на фоне высоких стеллажей с книгами.

— Сын, — эхом отозвалось из рамы. — Как прошёл день? Распределение?

— С Распределением без неожиданностей, — ответил Драко, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я на Слизерине. Но... произошло кое-что необычное.

Люциус прищурился. Серебряный набалдашник его трости в кадре едва заметно качнулся.

— Настолько значительное, что потребовалась связь через зеркала в первую же ночь?

— Да, отец. На платформе я встретил девочку.

Драко сглотнул, вспоминая перрон Кингс-Кросс и этот невозможный, пустой взгляд.

— На вид типичная грязнокровка. Простая, растрёпанная. Но когда я назвал её этим словом... Она посмотрела на меня, и я на секунду почувствовал себя маглом.

Люциус подался вперёд. Лицо его в глубине зеркала стало жёстким.

— Поясни.

— У меня просто отключилась магия, отец. Палочка в кармане стала просто куском сухого дерева. Внутри всё онемело. Я вроде мог дышать, но не мог сделать вдох. Родовая нить... она будто натянулась и чуть не лопнула.

— Что дальше? — голос Люциуса стал тихим, как шелест змеи в траве.

— Я... я извинился. Она взяла у меня платок. У неё, видимо, до этого шла носом кровь.

— Что потом?

— Она развернулась и ушла в вагон.

— Как её зовут?

— Гермиона Грейнджер. Я узнал это на Распределении. Шляпа отправила её на Когтевран. Но она думала над ней очень долго. Почти полминуты. И Шляпу трясло.

Люциус откинулся на спинку кресла. Его пальцы застучали по подлокотнику.

— Существует угасший род Дагворт-Грейнджер, — негромко произнёс он, глядя куда-то мимо Драко. — Но они зельевары. И, насколько я знаю, у них сейчас нет детей твоего возраста. Как она себя вела в Большом зале?

— Отец, мне показалось, что она не грязнокровка, — убеждённо прошептал Драко. — Она... она кто-то из наших. Из высших. Просто жила в магловском мире. На призраков даже не взглянула.

Люциус потёр переносицу.

— Гасить чужую магию одним взглядом — это не дар Грейнджеров и не вспышка испуга. В доме Блэков такое звали родовым проклятием: «мёртвая комната взгляда». Дар, который не передать и не выучить.

Он снова посмотрел прямо в глаза сына через стекло.

— Если в ней есть кровь Блэков... это может быть Сириус. Или Регулус. У них были тайны, о которых они не распространялись.

Драко почувствовал, как по спине прошёл холод, не имевший отношения к сырости спальни.

— На всякий случай, поговори с ней ещё раз. Только осторожно. Без свидетелей. Если мы ошибаемся, то близкое общение с грязнокровкой бросит тень на наш род. Но если я прав...

— Хорошо, отец, так и сделаю.

— Она забрала платок? — перебил Люциус.

— Да.

— Попроси его обратно. Под любым предлогом. Если на ткани остались хотя бы следы её крови, мы сможем провести ритуал поиска по крови. Мы узнаем её истинное древо.

Драко кивнул.

— Хорошо, сделаю.

— Ты выполнил моё поручение насчёт Поттера? — тон Люциуса изменился, став холодным и требовательным.

Драко сжался под этим взглядом.

— Да, отец. Я нашёл его в поезде. Но с ним уже был этот нищий Уизли, номер шесть. Поттер или не услышал моё предложение о покровительстве, или просто не захотел услышать. Он выбрал рыжего.

Люциус усмехнулся.

— То есть ты не выполнил задание. Что ж, это было ожидаемо. Старый лис Дамблдор заранее поместил своего человека рядом с мальчиком. У тебя изначально не было шансов перехватить Поттера. Рыжий сидел там не просто так. Есть у тебя ещё новости?

— Нет, отец.

— Тогда до связи, сын. Веди себя как подобает Малфою.

— До связи, отец.

Зеркало помутнело, вернув Драко его собственное бледное, испуганное отражение. Он убрал артефакт в футляр.

За порогом спальни, в зелёных глубинах гостиной Слизерина, шумело Чёрное озеро. Драко лёг на кровать, но сон не шёл. Предстояло как-то подойти к девчонке Грейнджер и забрать платок, который она использовала, чтобы вытереть кровь.

От одной мысли об этом по его спине промаршировали муравьи.

Гермиона Грейнджер

Когда когтевранцы после ужина поднялись в башню, я ожидала обычную спальню. Замок решил иначе. Староста провёл первокурсниц по коридору, где девочки постарше уже расходились по комнатам. Я шла вместе со всеми, когда камень справа тихо заскрежетал. В стене появилась дверь, и разговоры оборвались. На деревянной панели медленно проступили серебряные буквы: «Гермиона Грейнджер».

— Ого, — сказала кто-то сзади.

Это точно передавало и мои мысли. Староста нахмурился, подошёл ближе и рассмотрел дверь.

— Раньше её здесь не было.

— Это моя? — спросила я.

Он посмотрел на надпись.

— Судя по всему.

За спиной зашептались. Я взялась за ручку.

Хогвартс хотел, чтобы я здесь жила. Почему отдельно от остальных — вопрос оставался открытым. Версия, что замок почувствовал во мне чужую силу и предпочёл убрать аномалию подальше от детей, напрашивалась первой. Именно поэтому я отнеслась к ней с подозрением. Реальность редко обязана выбирать первое объяснение, которое пришло в голову.

— Вот повезло, — прошептала одна из первокурсниц в коридоре.

— Почему ей одной? — спросила другая.

— Может, потому что Шляпа так долго думала?

Я обернулась. Четыре девочки немедленно сделали вид, что случайно собрались у моей двери.

— Спокойной ночи, — сказала я.

— Спокойной ночи! — ответили они хором.

Дверь закрылась. Впервые за весь день вокруг стало тихо. Я постояла, прислушиваясь. Никаких детей, колёс, сов или неизвестных Призраков Лабиринта за соседней стеной. Высокое стрельчатое окно уходило почти под самый потолок, открывая вид на бескрайнее чернильное море Запретного леса и захватывая блестящий под луной край Чёрного озера.

Скупой интерьер выглядел аккуратным: тяжёлая кровать под сине-бронзовым балдахином Когтеврана, платяной шкаф, скромная прикроватная тумбочка и пустой письменный стол, у порога которого ждала плетёная корзина с чёткой серебряной надписью «Для грязного белья».

В дальней стене обнаружилась ещё одна дверь, ведущая в личную душевую.

Я сняла мантию и повесила её на спинку стула. На рукаве остался буроватый след крови, который я так и не удосужилась вывести.

Разбирать чемодан пришлось сейчас. Настоящая Гермиона готовилась к школе обстоятельно. Учебники появились первыми. Я выстроила их стопкой на столе и обнаружила архитектурный недостаток помещения — книжного шкафа не было. Я оглядела стены.

— Это мы исправим, — пробормотала я.

Пока книги пришлось оставить на столе. Следом за книгами на свет извлеклась кипа пергамента и письменных принадлежностей, которые я смела в ящик письменного стола, чтобы освободить место.

С разбором одежды всё оказалось проще. Большую часть гардероба составляли обычные магловские вещи, к которым прилагались пара форменных мантий, зимние туфли и несколько пар толстых шерстяных носков. Мой прошлый опыт жизни в Замке Четырёх Миров подсказывал, что зимой в этих циклопических каменных коридорах будет невыносимо холодно, так что этими скромными запасами обойтись не удастся — придётся утепляться дополнительно.

Если с одеждой никаких проблем не предвиделось — Логрус позволял мне без труда вытянуть из ближайшей Тени любое шёлковое платье или тёплый плащ, — то с финансовой автономией в этом мире нужно было что-то решать в самое ближайшее время. Можно было вытянуть деньги из Тени. Но деньги — это не просто вещь. Это договор. Я знала: золото, вытащенное из другой Тени, здесь останется просто куском золотого сплава. Металлом. Кусочком блестящей породы, которому местные не придадут никакой ценности, пока не поймут, откуда он. А если поймут — начнут задавать вопросы. Приходилось играть по правилам этой Тени.

На самом дне чемодана обнаружился простой механический будильник, который тикал в тишине комнаты, показывая без четверти одиннадцать вечера.

Я понятия не имела, насколько он точен, но другого источника времени под рукой пока не было.

Электроника в таких местах превращалась в бесполезный хлам из-за плотного магического поля, которое, судя по всему, локально искажало фундаментальную константу тонкой структуры. Физики из магловского мира привыкли считать, что альфа всегда равна одной сто тридцать седьмой, но в Хогвартсе правила менялись. Из-за внешнего поля спин электрона в полупроводниках напрочь терял строгое квантование и проваливался в непрерывную суперпозицию состояний.

Это разрушало кремниевые p-n переходы, на которых построены транзисторы: логический сигнал размазывался по энергетическим уровням, и вентили заклинивало.

Все эти тонкости квантовой механики я знала досконально — ведь задолго до того, как построить карьеру ведьмы, я защитила диплом в Калифорнийском университете в Беркли.

Детское тело решило, что день закончен. Ноги гудели после лестниц, в плечах накопилась усталость, а глаза закрывались сами собой. Непривычно. Когда-то я могла работать сутками, если требовалось, но Гермионе Грейнджер было одиннадцать, и её организм имел собственное мнение о правильном распорядке дня.

Я сходила в душ. Горячая вода оказалась одним из лучших изобретений этой Тени. Несколько минут я просто стояла под струями, смывая вокзальную копоть, кровь и запах поезда. Потом натянула ночную рубашку, завела будильник и забралась под одеяло. Кровать оказалась тёплой. На деревянных стойках балдахина были вырезаны руны. Я провела пальцами по одной цепочке и предположила согревающие чары; соседняя отвечала за тишину. Проверять глубже сегодня не хотелось.

Можно было спать, но прежде стоило решить одну проблему. Гермиона Грейнджер. Не имя на двери, а человек, чьё тело я теперь носила. До сих пор мне хватало случайно всплывавших фрагментов: родители, школа, книги, деньги, названия заклинаний. Завтра этого перестанет хватать. Мне предстояло отвечать на вопросы преподавателей, писать родителям, разговаривать с людьми, которых Гермиона могла знать до школы. Играть роль человека, не прочитав её историю до первой главы, было непрофессионально.

Это имя — Гермиона Грейнджер — теперь принадлежало мне, хотя ещё совсем недавно меня звали Джулией.

Я жила в Тенях, среди зыбких отражений настоящего мира, где дороги сами ложились под ноги, а направления мультивселенной сводились к вопросу правильного угла.

За первую жизнь я успела пройти Лабиринт. Это не прогулка по узору — это когда ты стоишь на светящейся линии, а она жжёт изнутри, проверяя, достаточно ли ты упряма, чтобы дойти до центра. Оступишься — исчезнешь. Дойдёшь — станешь частью Порядка и получишь власть над Отражениями.

Я была хозяйкой Замка Четырёх Миров и носила Синюю Маску, пока Мерлин не выставил меня оттуда. Он явился не один — притащил Мандора и старую змею Ясру, которую я сама когда-то закатала в камень. Они штурмовали Фонтан Силы и отобрали мою Цитадель. Мне пришлось бежать, и это уязвило меня сильнее, чем я готова была признать.

В отчаянной попытке получить превосходство я шагнула в самое пекло — на штурм Логруса прямо во Дворах Хаоса. Логрус — второй полюс, воплощение Хаоса. Он размывает всё, к чему прикасается, и не имеет постоянной формы. Лабиринт держит структуру, Логрус её разрушает. Пройти Логрус ещё опаснее, потому что он не признаёт постоянства: тот, кто пытается сохранить форму, рискует быть разъеденным.

Лабиринт не возражал против этой затеи. Он пообещал не вмешиваться, если взамен я верну ему древний артефакт — зеркало, украденное из Коридора Зеркал замка Эмбера.

Логрус нашёл в Тенях свою ослабленную версию, но моё смертное тело не выдержало давления и распалось среди пульсирующих колец, превратившись в звёздную пыль. Я должна была сгореть и исчезнуть, но Хаос схитрил.

Вместо окончательной смерти он выкинул мою суть в эту Тень, вселив её в одиннадцатилетнюю девчонку и завязав узлом контракта на осколок Ока Змея.

Я посмотрела на свои новые крошечные ладони — в них не осталось ничего от прежнего величия.

Мерлин празднует победу, думая, что оставил меня ни с чем, но он не знает, что Синяя Маска по-прежнему скрывает мой разум, а эта Тень полна наивных дураков с волшебными палочками.

* * *

Пришло время поближе узнать ту, кем я была в этом мире.

Я потянулась внутрь, туда, где под навязанными детскими мыслями плотной нечитаной книгой с торчащим корешком лежала чужая память, и потянула её на себя.

Сначала это погружение напоминало падение в воду: тёмная толща сомкнулась над затылком, сдавив уши, и верхний мир с его кроватью, каменной башней и ровным дыханием первокурсниц поплыл вверх, превращаясь в смазанное, далёкое пятно. Но моё дыхание не перехватило — я сделала вдох и поняла, что в этой глубине можно дышать.

Память обтекала сознание, обжигая пальцы странным холодом, который поднимался выше, по венам, превращаясь в плотную осязаемую массу. По мере того как я опускалась на самое дно, ощущение жидкости таяло, оставляя лишь звенящую пустоту, в которой первым делом проступили очертания дороги к дому.

Ветки старого каштана лежали на деревянном заборе, в воздухе пахло нагретой за день пылью и сухой листвой — это был конец августа, финал уходящего лета. Настоящая Гермиона Грейнджер — та девочка, чьей сутью я теперь становилась изнутри, — сидела на залитой солнцем кухне и смотрела на письмо.

Её руки дрожали, и я ощущала эту вибрацию своими новыми пальцами, и это чувство было липким и неприятным. Тяжёлая печать, толстый дорогой пергамент и чернила, которые ложились на него не просто буквами, а обещанием другой жизни.

Затем раздался дверной звонок, от которого весь пригородный дом будто в один миг стал меньше.

На пороге стоял старик — высокий, в длинной лиловой мантии, выглядевшей нелепо посреди улицы, где каждая дверь была похожа на соседнюю. На его носу поблёскивали очки-половинки, а седая борода спускалась до пояса. Он мягко улыбнулся, и эта улыбка показалась девочке тёплой, как жидкий мёд. В тот миг наивная заучка ещё не знала, что мёд бывает смертельно отравленным, а подобные улыбки оставляют на душе незаживающие ожоги.

Гость вошёл в дом, и родители Гермионы послушно сели перед ним в ряд, словно нашкодившие дети, пока старик говорил — спокойно, размеренно, раскладывая всё по местам, будто выставлял на кухонный стол весомые физические предметы, а не пустые слова.

А потом он решил продемонстрировать им чудо. Он протянул руку над клеёнкой кухонного стола, и щепотка рассыпанного сахара поднялась в воздух, собираясь в крошечную, хрупкую птицу. Птица была соткана из белых крупиц, но она живо махала крыльями, сделала плавный круг под потолком и с тихим шелестом рассыпалась сверкающей пылью у самой люстры.

Мать Гермионы ахнула, отец побледнел и вцепился в край стола, а сама девочка засияла изнутри.

Я почувствовала эту волну чужого, восторженного тепла, от которого у меня свело скулы. Она поверила ему сразу, каждой клеточкой своего потаённого, уязвлённого эго, которое годами твердило ей: «ты не такая, как все, ты никогда не будешь здесь своей». Она впервые смотрела на взрослого человека и понимала самое главное — её увидели.

Старик поднялся со стула, подошёл к ней и наклонился, отчего его голос стал вкрадчивым и приторно сладким, как сироп, которым маскируют засахаренный яд.

Он произнёс: «Я выбрал тебя, Гермиона».

У неё перехватило дыхание от счастья.

«Есть один мальчик, — продолжал он, и в его интонациях не было ни малейшей фальши. — Гарри Поттер. Ты о нём ещё обязательно узнаешь, он невероятно важен для нашего мира. Но он одинок, и непосильная ноша слишком рано легла на его детские плечи. Ему нужен кто-то рядом. Кто-то очень умный. Кто-то, кто не даст ему споткнуться и... скатиться во тьму».

Он сделал едва заметную паузу, точно просчитывая, какую дозу доверяемого яда можно выдать за один раз, а затем добавил: «Ему нужно помочь с учёбой. Просто побыть рядом. Быть ему верным другом. Ты же ведь хочешь найти себе настоящих друзей, Гермиона?»

И та глупая девочка, которая всю жизнь смотрела на чужой праздник из-за толстого стекла своего одиночества, кивнула без секунды сомнений. Ей просто предложили стать нужной.

Я вынырнула обратно.

Вода чужой памяти стекала с моего сознания, не оставляя на нём ни единого влажного следа.

В комнате башни царила ночная тишина, нарушаемая лишь далёким воем ветра за стрельчатым окном.

Письмо, сахарная птица и старик в лиловой мантии — всё это был Альбус Дамблдор, и теперь я знала его.

Старику нужно было не подружить их, ему нужно было приставить к Поттеру надёжного, преданного смотрителя, который будет пасти его круглые сутки. Красивая, благородная формулировка «не дать скатиться во тьму» на деле оказалась обычной дверью, за которой скрывалась бдительная забота тюремного сторожа. И самое главное — директор заранее знал про грядущую тьму.

Он не просто вербовал одиннадцатилетнюю школьницу, он расставлял фигуры на доске.

Я лежала на спине и смотрела в тёмный каменный потолок спальни.

Мальчик Гарри — ключевая Ось, структурный узел этой реальности, с которого космические силы не спускают глаз. Отлично.

Я оказалась не просто в Хогвартсе, я влезла в середину чужой партии, где стул напротив меня уже занят игроком, который двигает фигуры мягко, не оставляя на них собственных отпечатков.

Альбус Дамблдор лично приходил к Гермионе Грейнджер. Он знал её голос, манеры, видел, как она разговаривает с родителями, и мог запомнить много деталей. Это усложняло дело.

Я повернула голову к окну. Внизу серебрилась тонкая полоса Чёрного озера. Где-то на другой стороне замка сейчас спал Гарри Поттер — знаменитый мальчик, которого директор зачем-то решил окружить знакомыми лицами. А неподалёку от него спал Рон Уизли, Призрак Лабиринта. Из двух проблем вторая пока нравилась мне меньше.

Будильник показывал далеко за полночь. Я отложила дальнейшее знакомство с Гермионой до завтра, перевернулась на бок и закрыла глаза. Хогвартс оказался интереснее, чем я рассчитывала. И это была только первая ночь.

Гермиона. Спальня в башне факультета Когтевран.

Второй день в Хогвартсе выдался туманным и холодным. Я проснулась раньше всех, долго смотрела в потолок, привыкая к мысли, что это моя жизнь теперь — каменные стены, запах воска, магии и чужое тело.

Башня Когтеврана оказалась высокой, продуваемой холодными шотландскими ветрами и пропитанной магией. Где-то там, за толстыми стенами коридора, в общих спальнях ещё долго и шумно спали первокурсницы, переворачиваясь на скрипучих матрасах, но я поднялась на первых же минутах рассвета.

Новое тело по-прежнему казалось чужим и неудобным — слишком лёгким, низким, с короткими руками, которые не желали слушаться прежней взрослой координации. Мой разум помнил длину шага и тяжесть мышц, а это тело отзывалось детской хрупкостью, будто я надела чужой костюм на два размера меньше.

Умываясь в душевой, я долго разглядывала в зеркале незнакомое лицо. Биологическая структура Гермионы Грейнджер с каждым часом подчинялась мне всё лучше, однако нестабильная гормональная система то и дело пыталась выдать предательский внутренний всплеск — то волну нелепой паники перед огромным миром, то глупый девчоночий восторг.

Я давила эти физиологические судороги холодом взрослого ума, заставляя отражение послушно замереть. Впрочем, с этой непривычно низкой высоты мир вокруг выглядел иначе — столы казались выше, ступени круче, а эхо собственных шагов звучало острее, будто я заново училась ходить.

На завтраке я сидела одна. Когтевранский стол гудел голосами, но никто не смотрел в мою сторону — для них я была просто ещё одной первокурсницей, маглорождённой, немного странной, с растрёпанными волосами и тёмными кругами под глазами.

— Это место свободно?

Я подняла голову. Надо мной стояла девочка с длинными тёмными волосами и серьёзными, чуть испуганными глазами. Падма Патил. Я узнала её по Распределению.

— Да, — ответила я, отодвигая сумку.

Она села, положила перед собой тарелку с тостами и долго молчала, разглядывая меня с таким видом, будто решала сложную задачу.

— Ты очень странно смотрела на Шляпу на распределении, — сказала она. — Как будто знала, что она скажет.

— Просто у меня хорошая интуиция, — ответила я, не отрываясь от чашки.

— А ещё ты не разговаривала с соседками по спальне. И они говорят, что у тебя отдельная комната. — Падма придвинулась ближе. — И что ты приехала из Лондона, из магловской семьи.

— Это правда.

— А акцент у тебя не лондонский, — заметила она. — Я знаю, как говорят в Лондоне. Моя тётя там живёт. Ты говоришь… иначе.

Я улыбнулась. Просто. Без скрытого смысла.

— Я долго жила в Америке. Сейчас вернулась.

— А! — Падма просияла, будто нашла недостающий кусочек пазла. — Ну тогда понятно. А я думала, ты просто странная.

— Я и есть странная, — честно ответила я.

Она рассмеялась — звонко, легко, и в этом смехе не было ни капли фальши.

— Тогда мы подружимся. Я тоже странная.

Она протянула мне мизинец. Я помедлила мгновение, затем сцепила свои пальцы с её.

— Make friends, make friends, never ever break friends. If you do, you'll catch the flu, and that will be the end of you! — пропела она. — Теперь мы лучшие подруги навеки.

Падма хихикнула, откинувшись на спинку скамьи, но тут же снова подалась вперёд, понизив голос:

— А можно мне будет зайти к тебе в гости сегодня вечером? У меня есть коробка печенья, мне её мама совой прислала. Просто в гостиной со мной пока никто особо не хотел дружить, потому что… ну, ты сама понимаешь.

— Честно говоря, не понимаю. Почему?

— Ну, — она заметно помялась, опустив глаза. — Моя семья ведь из Индии. А вы, англичане, временами такие…

— Снобы?

— Да, точно! Снобы! Только ещё и смотрят на всех вокруг свысока, особенно на тех, кто не из их чистокровного круга.

— Я очень долго жила в Америке, Падма, — спокойно ответила я, включив американскую южную певучесть слов. — Так что я точно не они.

— Я тебя, кстати, раскусила! — Падма просияла. — Ты мне сразу понравилась. Будешь моей лучшей подругой навеки!

— Давай навеки будем дружить, — согласилась я, принимая правила игры. — И обязательно делиться маленькими тайнами.

— Давай! — загорелась она. — А какая у тебя главная тайна прямо сейчас?

— Ты приноси вечером свои печеньки — и тогда первая узнаешь, что я по вечерам пью крепкий кофе.

— Оу! — Падма драматично прижала ладони к щекам. — Про это ведь сейчас весь наш факультет спорит! Старшекурсники говорят, что запах кофе в спальнях является прекурсором запаха овсянки из большого зала. Дескать, это тот же вектор ароматической диффузии, просто с обратным коэффициентом.

— Что ж, это почти подлинная правда. Только прекурсором тут выступает моя личная банка кофе, а не магия замка. И вектор задаю я, а не старшекурсники.

— А у тебя в комнате есть чайник?

— Есть.

— А как ты его кипятишь? Нам ведь строго запрещено разводить огонь в спальнях.

— Это магия, Падма.

— А! Точно! Магия! — она расхохоталась, и по её лицу было видно, как приятно ей оказаться причастной к чужой секретной информации. Отсмеявшись, она спросила: — Слушай, а ты планируешь здесь ещё с кем-то дружить?

— Пока не знаю, — ответила я честно. — Мне мама перед отъездом говорила, что в школе нужно в первую очередь дружить с девочками, а с мальчиками — это уже когда совсем вырастешь. Но мне иногда кажется, что я внутренне уже выросла. Вроде бы.

— Ха! — Падма фыркнула, оглядев мою фигуру. — Да ты же сейчас мельче абсолютно всех первокурсниц на потоке, подруга!

— Разве? — я слегка нахмурилась, уязвившись её замечанием.

— Точно тебе говорю, тебе нужно срочно подрасти. Может, тебе стоит какие-то специальные зелья попить?

— Я ведь маглорождённая, так что понятия не имею, какие зелья вообще бывают в вашем мире.

— Считай, что ты подружилась с настоящим специалистом! — Падма гордо выпрямила спину. — Мы с сестрой регулярно пьём особое укрепляющее зелье, витаминное, для красивых волос и кожи, и ещё одно ужасно горькое. И вроде на этом всё.

— Горькое зелье?

— Да, жутко горькое. Я не запомнила его точное название, оно на хинди.

— А, это ваши традиционные индийские составы.

— Ну, только то горькое, всё остальное мы без проблем здесь покупаем. Давай мы и для тебя такое закажем! У тебя, кстати, есть своя сова?

— Есть, — кивнула я, вспоминая птицу. — Но я не видела её со дня приезда.

— Так она в общей школьной совятне, — объяснила Падма тоном знатока. — Если ты не принесла её жить прямо к себе в комнату, значит, она точно там. Но знаешь, взрослые девочки из башни говорят, что от сов в жилых комнатах всегда появляется плохой запах и куча перьев. Замок, конечно, сам всё чистит по ночам, но далеко не всегда идеально. Так что наша с сестрой сова живёт исключительно в совятне.

— Спасибо, что подсказала, я учту.

* * *

Гарри Поттер.

Первый учебный день Гарри Поттера начался с ощущения, что замок Хогвартс пытается его переварить. Каменные коридоры жили своей жизнью: лестницы разворачивались прямо под ногами, переводя пролёты на другие этажи, портреты на стенах шептались за спиной, а двери комнат притворялись глухими базальтовыми стенами. Гарри чувствовал себя маленьким и потерянным, и единственным его спасением был Рон, который шёл рядом с таким видом, будто уже сдал экзамен по ориентированию на местности.

Сразу после завтрака, когда они заплутали на третьем этаже и наткнулись на массивные запертые двери, из тени гобелена бесшумно появился завхоз Филч. Его глаза горели мстительным торжеством, а облезлая кошка миссис Норрис уже победно задрала хвост. Филч был уверен, что поймал первокурсников на горячем, и уже открыл рот, чтобы пообещать им подземелья, как вдруг Рон громко, со свистом чихнул. Это не было обычным чихом. В ту же секунду старая, покрытая налётом копоти люстра над их головами жалобно звякнула, а миссис Норрис внезапно истошно взвыла, подпрыгнула на метр в воздух и с безумными глазами бросилась наутёк по коридору, будто ей под хвост плеснули кипятком.

Филч, побелев от ярости и страха за свою любимицу, мгновенно позабыл о нарушителях и с криками рванул вслед за кошкой. Гарри так и остался стоять с раскрытым ртом, а Рон как ни в чём не бывало утёр нос рукавом мантии и глуповато шмыгнул: «Ужасные сквозняки в этих старых замках, Гарри. Пошли скорее, а то на Трансфигурацию опоздаем».

На самом уроке профессора Макгонагалл Гарри окончательно уверился, что магия — это невероятно сложная и опасная штука. Строгая ведьма с ходу превратила свою чернильницу в толстую серую крысу, а затем раздала всем по обычной спичке, приказав превратить её в иголку. К концу урока у Гарри лишь немного заострился один конец деревяшки, а вот у Рона спичка вела себя самым нелепым образом. Она не серебрилась и даже не заострилась, а с тихим сухим щелчком раскололась ровно на четыре идеально одинаковые щепки, которые улеглись на парте строгим, геометрически правильным крестом.

Макгонагалл долго разглядывала это деревянное распятие через свои квадратные очки, поджав губы.

— Весьма… специфическое распределение массы, мистер Уизли, — наконец произнесла она, коснувшись щепок кончиком палочки. — Вы слишком стараетесь, мистер Уизли. Трансфигурация не терпит усилия. Она требует, чтобы вы просто позволили форме измениться. Минус два балла Гриффиндору за невнимательность к теории.

Рон лишь покорно покраснел до корней волос и принялся суетливо сгребать щепки в карман, бормоча извинения. Но Гарри, сидевший рядом, готов был поклясться: эти четыре щепки лежали на парте так прочно, что их невозможно было сдвинуть пальцем, словно они были прибиты к дубовой столешнице.

Настоящий кошмар ждал их во второй половине дня, когда они спустились в сырые подземелья на Зельеварение. В классе пахло маринованными жабами и подвальной сыростью, а профессор Снейп вошёл в кабинет подобно огромной летучей мыши — его чёрная мантия развевалась, а шаги были абсолютно бесшумными. Он сразу же начал перекличку, и на имени Гарри сделал ядовитую паузу.

— О да, — негромко произнёс Снейп, и его тёмные глаза заставили Гарри похолодеть. — Гарри Поттер. Наша новая… знаменитость.

Профессор принялся расхаживать между рядами, обрушивая на Гарри быстрые, хлёсткие вопросы о корне асфоделя, настойке полыни и безоаровом камне. Гарри растерянно молчал, чувствуя, как уши заливает краской стыда. Снейп криво усмехнулся, уже собираясь снять с Гриффиндора первые очки, как вдруг его взгляд случайно упал на парту, где сидел Рон. Рыжий в этот момент сосредоточенно ковырял ногтем старый шрам на своей левой руке.

Снейп внезапно осёкся на полуслове. Его бледное лицо сделалось почти прозрачным, а длинные пальцы, сжимавшие волшебную палочку, побелели от напряжения. Он неотрывно смотрел на руку Рона, словно увидел там проступающий сквозь кожу смертоносный яд. Воздух между профессором и рыжим мальчишкой на секунду стал таким тяжёлым и плотным, что Гарри показалось, будто он сидит на дне озера под толщей маслянистой воды.

— Поттер, — голос Снейпа стал неестественно тихим, растерявшим всю свою ядовитую уверенность. — Похоже, известность не заменит вам знаний. Запишите: асфодель и полынь дают усыпляющее зелье, известное как Живая Смерть. Безоар — это камень из желудка козы, спасающий от большинства ядов. Чего вы ждёте? Почему не пишете?

Он резко развернулся и зашагал к своей кафедре, больше ни разу за весь урок не взглянув ни в сторону Гарри, ни в сторону Рона. Очки с Гриффиндора так и не были сняты. Вечером, сидя в уютной хижине Хагрида и запивая сухие кексы крепким чаем, Гарри лениво слушал, как Рон шумно жалуется лесничему на придирки зельевара. Но перед глазами Поттера всё ещё стояло лицо Снейпа — застывшее лицо человека, который внезапно наткнулся в темноте подземелий на глухую, неприступную стену.

* * *

Гермиона Грейнджер.

Урок Трансфигурации в классе профессора Макгонагалл всегда начинался с абсолютной тишины. На её уроках не смели шептаться даже старшекурсники, а одиннадцатилетние первогодки и вовсе застывали за партами, боясь лишний раз скрипнуть пером. Когтевран делил аудиторию с Хаффлпаффом, и тихие «барсуки» испуганно жались к краям своих парт, лишённые гриффиндорской шумной спеси.

Сама Макгонагалл встретила нас эффектно. Она не стояла у доски, а преспокойно сидела прямо по центру своего циклопического преподавательского стола в облике полосатой кошки с характерными отметинами вокруг глаз, точь-в-точь повторяющими контур её квадратных очков. Падма Патил рядом со мной даже рот приоткрыла от удивления, а сидевший чуть поодаль Эрни Макмиллан из Хаффлпаффа принялся лихорадочно перешёптываться с соседом, гадая, настоящая это кошка или голем.

Я спокойно опустилась на скамью, удерживая маску обычной одиннадцатилетней заучки. Мой Логрус под рёбрами лениво повернулся, сканируя структуру этой анимагической трансформации.

Вдруг кошка лениво повела хвостом, спрыгнула на каменный пол и прямо в воздухе перетекла в высокую, подтянутую фигуру профессора в изумрудно-зелёной мантии. Остроконечная шляпа села идеально ровно. Она сделала это абсолютно беззвучно, без единого слова и без видимого использования палочки, изящным ментальным щелчком переписав собственную биологическую матрицу.

Это был чистый демонстрационный трюк. Профессор Макгонагалл разыграла эту пантомиму с одной-единственной целью — с первых же секунд ошеломить первокурсников, наглядно показать им, на что способна истинная трансфигурация, и одновременно предупредить о колоссальной сложности своего предмета. Судя по вытянувшимся лицам хаффлпаффцев, её педагогический маневр сработал на все сто процентов. Дети были буквально раздавлены масштабом увиденного мастерства.

Но для меня этот фокус обнажил нечто иное. Замок и местная система магии удерживали анимагический шаблон ведьмы, не требуя от неё ежесекундного расхода сырой энергии. Потрясающе экономная и жестко структурированная магия Тени. Развернув функцию без палочки, Макгонагалл лишь доказала, что анимагия — это вшитая в её собственную структуру постоянная ссылка, готовый скомпилированный файл, который активируется прямым мысленным тегом.

Профессор коротким, почти незаметным движением палочки заставила свой массивный дубовый стол дрогнуть. По поверхности прошла рябь — быстрая, как круги по воде. Стол вздулся, потемнел, оброс жёсткой щетиной, обрёл ноги и морду. Через секунду посреди класса стояла огромная, упитанная свинья с маленькими злыми глазками, недовольно хрюкающая на весь кабинет. МакГонагалл взмахнула палочкой ещё раз — и свинья снова опала, съёжилась, вытянулась в знакомые дубовые очертания. Стол вернулся на место, как будто ничего и не было.

Быстрыми, выверенными движениями профессор раздала каждому ученику по обычной деревянной спичке с серой головкой.

— Ваша сегодняшняя задача, — её голос, чёткий и сухой, разнёсся под готическими сводами, — совершить простейший акт изменения формы. Спичка должна стать стальной иголкой. Помните о базовых векторах сосредоточения воли и точном латинском слоге. Можете приступать.

Аудитория мгновенно наполнилась лихорадочным пыхтением. По обе стороны от меня дети судорожно размахивали палочками. Слева Ханна Аббот из Хаффлпаффа с завидным упорством выкрикивала формулу, но её спичка лишь упрямо каталась по дубовой столешнице, отказываясь сереть. У Падмы спичка слегка уплостилась, но по-прежнему оставалась куском дерева с серой головкой.

Я опустила взгляд на свою парту. Мне не нужно было напрягать жилы. Изменение формы вещи было для меня обычной, рутинной калибровкой соседних Отражений плоти. Спичка здесь, иголка — на полшага вбок.

Я подняла глаза, переведя взгляд на палочку профессора Макгонагалл, которую та держала в руках, вышагивая между рядами. Мой разум за долю секунды считал графический ключ её личного шортката — точные углы наклона древесины, скорость взмаха и финальную точку-модификатор, сжимающую рунический код. Раз уж она сама только что показала нам, что магия этой Тени способна разворачиваться без шаблонных латинских выкриков, глупо было бы этим не воспользоваться.

Я перехватила свою виноградную палочку. Короткое, ювелирное круговое движение кисти, повторившее жест профессора до миллиметра. Беззвучно. На одном дыхании. Без единого латинского слога.

Деревянная спичка на моей столешнице мгновенно подёрнулась жидким серебром. Серая головка втянулась внутрь плоти, грани истончились, и через секунду на поцарапанном дубе парты уже лежала идеально отполированная стальная иголка с аккуратным ушком на конце. Никакого дыма. Никакого запаха гари. Чистая, мгновенная смена константы вещества.

Шорох мантии заставил меня поднять голову. Профессор Макгонагалл уже стояла над моей партой. Её острый взгляд поверх квадратных очков сначала впился в серебристый металл, а затем перевёлся на моё абсолютно спокойное лицо.

Она протянула бледные пальцы, бережно взяла иголку со стола и поднесла её к самым глазам. Перевернула дважды. Проверила остроту острия подушечкой большого пальца. Её строгие губы сжались в одну тонкую, бледную линию. Макгонагалл прекрасно видела структуру — металл был настоящим, без единой древесной жилки внутри. Но её легилименция, попытавшаяся мимоходом прощупать мою ауру, глухо наткнулась на ледяную стену окклюментного щита на моей шее.

— Мисс Грейнджер, — заговорила она, и её голос прозвучал неестественно сухо, разрезая неровный гомон замершего класса. — Ваша иголка выполнена идеально. С технической точки зрения. Однако я бдительно наблюдала за вашими действиями. Вы не произнесли положенную формулу. Более того — вы совершили этот пасс невербально.

Она аккуратно, с сухим стуком положила металл обратно на дубовую поверхность.

— Настоящая Трансфигурация — это строгая наука, требующая от ученика тотального подчинения законам и синтаксису Магии, — её взгляд стал холодным как гранит. — А то, что вы только что продемонстрировали, — это не трансфигурация, мисс Грейнджер. Это опасная самодеятельность. Вы пытаетесь бежать впереди программы, совершенно не заботясь о базовых правилах безопасности. Минус пять баллов Когтеврану.

Я послушно, по-детски кротко кивнула, пряча палочку в широкий рукав мантии. Моя маска заучки сработала автоматически — губы послушно изобразили лёгкую обиду отличницы, уязвлённой несправедливостью преподавателя. Спорить со старой ведьмой на глазах у Хаффлпаффа было бы глупым и стратегически неверным ходом.

— Я поняла вас, профессор, — ровно выговорила я, удерживая американскую южную певучесть слов на самом краю шёпота. — Извините. Я просто... увлеклась книгами.

Макгонагалл ничего не ответила. Она лишь ещё раз пристально, с глубоким, параноидальным сомнением вгляделась в мои каштановые кудри, развернулась и стремительным, размашистым шагом пошла дальше по рядам, шурша тяжёлой изумрудной тканью. Падма рядом сочувственно вздохнула, а хаффлпаффцы проводили профессора испуганными взглядами.

«Понятно. Никакой невербальной магии на уроках», — мысленно усмехнулась я, опуская глаза в парту.

Иголка осталась лежать на столе. Сделанная из стали, она тускло поблёскивала в зыбком оранжевом свете восковых свечей класса, материальным доказательством того, что Силы внутри меня плевать хотели на их латинские правила.

* * *

Кабинет директора встретил Минерву Макгонагалл привычным мягким теплом, запахом старого пергамента и лимонного сиропа. Тихий, монотонный стрёкот серебряных магических приборов на тонких ножках создавал иллюзию абсолютного покоя, но декан Гриффиндора была слишком взволнована, чтобы обращать на это внимание.

Альбус Дамблдор сидел за своим массивным столом, сложив кончики длинных сухих пальцев домиком, и ласково смотрел на неё поверх очков-половинок.

Минерва решительным шагом подошла к столу и с сухим, резким стуком опустила на полированное дерево маленькую блестящую вещицу.

— Альбус, посмотри на это.

Директор лениво перевёл взгляд на столешницу, чуть наклонив голову к плечу.

— Что это, Минерва? — мягко поинтересовался он, и в его голосе прорезался привычный медовый сироп.

— Иголка.

— Трансфигурированная?

— Вроде бы да, — Макгонагалл напряжённо поджала губы, и на её лбу пролегла глубокая параноидальная складка. — Но обратно не растрансфигурируется. Мои контрзаклятия её просто не берут.

Дамблдор удивлённо приподнял седую бровь. В его глазах за стёклами очков на долю секунды блеснул острый, профессиональный интерес сильного игрока.

— Дай-ка мне, — произнёс он.

Старик запустил руку во внутренний карман мантии и извлёк Бузинную палочку — легендарный артефакт, чья узловатая древесина бузины фонила в пространстве едва заметной, звенящей мощью Хаоса. Он навёл острый кончик на серебристый металл и размеренно, весомо произнёс:

— Finite.

Пространство над столом на миг зарябило, словно над раскалённым камнем. Сталь дрогнула, жидкое серебро стремительно втянулось внутрь, истончённые грани расширились, и через секунду на полированном дубе уже лежала обычная деревянная спичка с серой головкой.

Дамблдор ласково улыбнулся, пряча артефакт обратно в складки одежды.

— Вот видишь, Минерва, ты просто переволновалась, — успокаивающе проговорил он. — Магия замка временами локально искажает векторы распределения сил, особенно в начале учебного года, когда первокурсники чересчур нервничают. Кто автор этой спички?

— Гермиона Грейнджер, Когтевран.

— А, да, хорошая девочка, — Дамблдор понимающе кивнул, вспоминая свой летний визит на пригородную магловскую кухню с сахарной птицей. — Начитанная, прилежная. Так в чём же тогда проблема, Минерва?

Макгонагалл сделала глубокий вдох, и её голос в тишине кабинета прозвучал пугающе отчётливо:

— Она невербально её трансфигурировала, Альбус. Прямо у меня на глазах. Я сняла с неё пять баллов за самодеятельность и нарушение правил безопасности.

Директор согласно склонил голову, его лицо оставалось благожелательным.

— Баллы сняла правильно. Это твоё право как преподавателя и декана... — старик на секунду запнулся, и его пальцы, сложенные домиком, едва заметно дрогнули. Он резко вскинул голову, в упор уставившись на профессора. — Что? Правда невербально? В одиннадцать лет?

— Сказала, что прочитала про невербальные чары в книгах до начала семестра, — сухо отрезала Минерва.

Дамблдор откинулся на высокую спинку своего кресла. Его взгляд ушёл куда-то мимо лица Макгонагалл, лихорадочно просчитывая эту внезапную аномалию на своей шахматной доске. Но шаблон его привычной режиссуры быстро переварил информацию, выдав самое простое и успокоительное объяснение. Старик добродушно рассмеялся, и в его глазах снова заплясали весёлые искры:

— Ну вот, Минерва, всё решение проблемы! Девочка просто не знала, что это невозможно сделать на первом курсе. Маглорождённые дети не имеют наших сословных предрассудков и ментальных барьеров — они читают инструкцию в книге и просто пытаются её повторить, не заботясь о лимитах своего возраста.

— Альбус, а что если у неё действительно врождённый талант к невербальным чарам? — Минерва не разделяла его оптимизма, её чистокровная настороженность требовала жёстких фактов. — Ты ведь сам прекрасно понимаешь, чем это может обернуться, если её сила начнёт развиваться бесконтрольно.

Дамблдор погладил свою длинную седую бороду, возвращая разговору спокойный, рабочий темп:

— Спроси Филиуса. Были ли у него на уроках Чар невербальные чары у мисс Грейнджер. Он бдительно следит за моторикой первокурсников, он сразу заметит, если её палочка начнёт выдавать чары без голосовых команд.

— Хорошо, я поговорю с Филиусом сегодня же, — Макгонагалл согласно кивнула, выпрямляя спину.

— И не забудь мне рассказать, что именно он скажет, — Дамблдор мягко улыбнулся ей на прощание, давая понять, что аудиенция окончена. — Свободна, Минерва.

Профессор Трансфигурации резко развернулась и стремительным, размашистым шагом вышла из кабинета, шурша тяжёлой изумрудной тканью мантии. Едва за ней со скрежетом захлопнулись массивные крылья каменной горгульи, Альбус Дамблдор снова сложил кончики пальцев вместе.

Его ласковое лицо на секунду утратило весёлое выражение, став пугающе серьёзным. Маленькая когтевранская заучка Грейнджер, которую он лично выбрал в качестве смотрителя для Гарри Поттера, начинала демонстрировать куда более масштабный потенциал, чем требовалось для его сложной партии. И за этой «начитанной девочкой» теперь стоило наблюдать в разы внимательнее.

* * *

Гермиона Грейнджер.

Падма Патил пришла вечером, бережно неся в руках обещанную коробку печенья и свёрнутый в плотную трубочку пергамент. Она весело впорхнула внутрь, с любопытством огляделась по сторонам и тут же без лишних церемоний плюхнулась на край моей кровати, словно бывала здесь уже сотни раз до этого.

— Слушай, у тебя тут просто здорово! — выдохнула она, разматывая тёплый шарф. — Куда уютнее и просторнее, чем в нашей общей спальне. И главное — потрясающе тихо.

— У вас так шумно? — спросила я.

Падма посмотрела на меня так, будто вопрос свидетельствовал о моем счастливом неведении.

— Сегодня ночью Мэнди Броклхёрст — та самая, что вечно всё теряет — решила, что под её кроватью кто-то есть.

— Кто?

— Сначала она думала, что призрак.

— А потом?

— Потом Мораг полезла проверять.

Я отложила книгу.

— Под кровать?

— С палочкой, — подтвердила Падма.

— Она умеет ей пользоваться?

— Нет.

Это существенно меняло картину.

— В итоге оказалось, что там один ботинок.

— Мэнди испугалась собственного ботинка? — уточнила я.

— Нет. Своего она нашла утром.

— Тогда чей это был ботинок?

— Мы не знаем, — развела руками Падма.

Я посмотрела на неё.

— Вы нашли неизвестный ботинок под кроватью и просто оставили всё как есть?

— Конечно нет. Мораг выставила его в коридор.

— Почему?

Падма пожала плечами.

— Сказала: если хозяину нужен, сам найдёт.

Практический подход мне понравился.

— И нашёл?

— Утром ботинка уже не было, — сообщила Падма.

Я ненадолго задумалась.

— Возможно, его забрали домовики.

— Возможно, — согласилась она. — А возможно, Мэнди права и у нас под кроватями кто-то живёт.

— Почему второй вариант тебя, судя по лицу, радует?

Падма улыбнулась.

— Потому что тогда у нас будет привидение.

— В Хогвартсе уже есть привидения.

— Но это будет наше.

Я решила не спорить с логикой собственника.

— А остальные? — осторожно спросила я.

— Лиза Тёрпин спит с открытым окном.

— В Шотландии в сентябре? Зачем?

— Говорит, ей нужен свежий воздух для головы. Мораг вчера сказала, что если Лизе настолько нужен свежий воздух, она может выставить наружу голову, а окно закрыть.

— Разумное предложение, — согласилась я.

— Лиза не согласилась. Поэтому Мораг спит в носках.

— Только Мораг?

— После прошлой ночи — все, кроме Лизы, — вздохнула Падма.

Мне начинало казаться, что отдельная спальня была не настолько тревожным решением замка, как я первоначально предполагала.

— Ещё есть Сью Ли. Она самая тихая.

— А с ней что не так? — насторожилась я.

— Почему с ней обязательно должно быть что-то не так? — удивилась Падма.

Я посмотрела на Падму.

Она выдержала примерно две секунды.

— Она разговаривает во сне.

— Это довольно обычно.

— На китайском.

— Тоже не вижу проблемы.

— Никто из нас не знает китайского.

— Всё ещё не проблема.

— Вчера она с кем-то спорила минут пятнадцать, потом села в кровати, очень сердито сказала «Мэнди» и снова легла.

Я медленно повернула голову.

— Она назвала Мэнди?

— Совершенно отчётливо, — кивнула Падма.

— И что сказала?

— Вот этого мы и не знаем! — всплеснула руками Падма.

Падма явно считала данное обстоятельство принципиально важным.

— Мэнди теперь хочет найти китайско-английский словарь.

— А Сью?

— Говорит, что ничего не помнит, и отказывается переводить.

— Возможно, потому что действительно ничего не помнит, — предположила я.

— Гермиона, — терпеливо сказала Падма. — Мы обсуждаем сплетни. Факты здесь только мешают.

Я посмотрела на неё с уважением.

— Продолжай.

— Ну и я, — добавила Падма.

— С тобой что не так? — спросила я.

Падма возмущённо выпрямилась.

— Со мной всё нормально.

— Разумеется.

— Абсолютно.

— Именно поэтому ты сидишь вечером в чужой спальне и рассказываешь мне, кто разговаривает во сне.

— Это называется социализация, — с достоинством сказала Падма.

— В таком случае прошу прощения.

— А про тебя они тоже спрашивают, — сообщила Падма.

Вот теперь стало интереснее.

— Что именно?

— Почему тебе дали отдельную спальню. Мэнди думает, что ты болеешь чем-то магическим.

— Очаровательно, — сказала я.

— Лиза считает, что твои родители заплатили школе.

Я нахмурилась.

— Магловскими фунтами?

— Я тоже это спросила.

— И что она ответила?

— Что не знает, — призналась Падма. — После этого версия стала менее популярной.

Хорошо. Эмпирический подход здесь всё-таки существовал.

— Мораг считает, что дверь появилась потому, что замок решил тебя от нас изолировать.

Я перестала улыбаться.

— А Сью сказала, что если Хогвартс действительно решил изолировать тебя от первого курса, то, возможно, нам стоит довериться тысячелетнему магическому замку.

— Умная девочка, — сказала я.

— Я сказала, что вы все просто завидуете, — добавила Падма.

— И какое объяснение предложила ты?

Падма пожала плечами.

— Что замок дал тебе комнату, потому что тебе нужна комната.

Я несколько секунд молчала.

Из всех версий это была единственная, которая почему-то застала меня врасплох.

— Сильная аргументация, — тихо сказала я.

— Спасибо, — скромно ответила Падма.

— Но если хочешь, завтра я скажу им, что ты тайная американская принцесса.

— Не надо.

— Наследница древнего рода?

— Тем более.

— Проклятая ведьма?

— Падма.

— Хорошо-хорошо. Оставим болезнь, — с сожалением согласилась Падма.

— Падма, — повторила я.

Она засмеялась.

Потом спохватилась.

— Ой, я же тебе кое-что принесла.

Падма споро развернула яркую картонную коробку, и из неё по комнате мгновенно разнёсся густой, аппетитный запах сливочного масла и сладкой глазури — аромат, какого в моих строгих покоях ещё ни разу не было.

— Это фирменное печенье из кафе Флориана Фортескью на Косой аллее, — объявила она с нескрываемой гордостью. — Мама сегодня утром прислала совой. Только ты, пожалуйста, ничего не говори моей сестре Парвати, ладно? А то она вечно сразу половину коробки в один миг сжирает.

— Не скажу, обещаю, — улыбнулась я.

Печенье действительно было ещё тёплым, рассыпчатым, с крупными каплями застывшего шоколада. Я вежливо откусила небольшой кусочек, чтобы сделать Падме приятно, и одобрительно кивнула:

— Очень вкусно.

Она буквально просияла от моей похвалы. Затем она протянула мне свой свиток пергамента:

— Вот, держи, это тот самый список полезных зелий. Я всё подробно записала, как мы с сестрой их дома пьём. Укрепляющее, витаминный состав, для красоты волос и кожи. И то самое горькое на хинди — оно, понимаешь, идёт совсем без названия, но в любой восточной лавке Косого переулка его сразу поймут по описанию.

Я развернула листок и быстро пробежала глазами по её аккуратному почерку.

— Прежде чем что-то заказывать совой, я обязательно подробно посоветуюсь с мадам Помфри в Больничном крыле, — рассудительно заметила я. — Не хочу бездумно пить составы, которые могут биологически мне не подойти.

— Абсолютно правильно, — согласно кивнула Падма. — Все взрослые и умные волшебники всегда так и поступают. Ты вообще временами рассуждаешь прямо как взрослая женщина.

Я не стала спорить с её очевидным выводом.

— Ну а теперь — обещанный кофе! — Падма нетерпеливо хлопнула себя ладонями по коленям. — Ты ведь обещала мне показать, откуда именно он у тебя берётся.

— Разумеется, покажу.

Растворимый кофе я достала заранее, вытянув его из Тени, и по цвету и запаху он был идеален. Кофе выглядел именно так, как и должен выглядеть дорогой элитный напиток. Я была на сто процентов уверена, что всё сделала правильно. Взяв чайник, я навела на него волшебную палочку и произнесла команду:

— Aguamenti.

Из кончика тут же хлынула тонкая, прозрачная струя холодной воды, быстро наполняя сосуд до краёв. Падма смотрела на мои действия с лёгким удивлением — не потому, что она не знала этого простого заклинания, а потому, что одиннадцатилетняя первокурсница использовала его настолько буднично и уверенно, словно занималась бытовыми чарами всю свою жизнь.

Затем я просто поднесла раскрытую ладонь к боку чайника, не используя палочку. Я банально не знала местного заклинания для кипячения воды — и уж точно не собиралась признаваться в этом упущении вслух перед подругой. Падма испуганно затаила дыхание, когда вода внутри чайника сначала пошла крупными пузырями, а затем тихо, без грамма пара, гулко зашумела. Я не колдовала законами этого мира — я просто напрямую нагревала молекулы воды силой Хаоса, как умела, за пределами их шаблонных латинских заклинаний. Падма, разумеется, приняла этот фокус за демонстрацию редкой беспалочковой магии. И это было исключительно к лучшему для моей репутации.

Быстро заварив две кружки, я протянула одну Падме. Девочка осторожно поднесла глиняную кружку к лицу, вдохнула аромат и, чуть нахмурившись, сделала первый небольшой глоток. Я сделала то же самое.

Кофе оказался абсолютно, невыносимо ужасен.

Он был горьким, с каким-то странным, металлически-землистым привкусом, будто эти несчастные зёрна собирали не на плантациях, а варили несколько столетий назад в подвалах заброшенной Цитадели, о которой все давно забыли. По своему идеальному тёмному цвету напиток выглядел безупречно, но по вкусу это было нечто, что с огромным трудом можно было вообще назвать человеческой едой.

Однако я ни одним мускулом лица не выдала своего шока. Я спокойно отпила ещё один глоток, поскольку не имела права ошибиться на глазах у Падмы. Девочка, которая умеет кипятить воду без палочки и живёт в личной комнате, выбранной самим замком, физически не могла подать своей первой гостье откровенную дрянь. Поэтому я упрямо пила эту гадость и старательно держала лицо.

Падма тоже пила. Она была очень вежливой девочкой, она искренне хотела со мной дружить и меньше всего на свете желала обидеть свою новую единственную подругу. Поэтому она натянуто улыбнулась — чуть слишком широко и чуть дольше, чем требовалось по этикету — и тихо произнесла:

— Очень… очень вкусно!

— Да, — согласилась я, не моргая. — Весьма неплохой сорт.

Мы сидели на кровати друг напротив друга, вежливо улыбались и маленькими, мучительными глотками методично уничтожали самую мерзкую вещь, какую я только ухитрилась принести в этот замок из Теней. И в этот момент в мою голову вдруг вползла на редкость ироничная и забавная мысль. Я — та самая сущность, которая просчитывает сложнейшие политические комбинации на десять ходов вперёд, я банально не в состоянии сварить нормальный кофе в этом чужом мире. Ошиблась. Просто сгоряча вытащила кофе не из той Тени, из какого-то мёртвого Отражения. И вот теперь я вынуждена пить собственную глупую ошибку, а Падма пьёт её вместе со мной, преданно улыбаясь так, словно это лучший напиток в её жизни.

Я аккуратно отставила кружку на тумбочку и посмотрела Падме прямо в глаза:

— Знаешь, Падма, мне почему-то кажется, что у нас с тобой выйдет самая настоящая, крепкая дружба.

Падма облегчённо засмеялась, поспешно утирая губы салфеткой, и её мимолётное смущение от ужасного напитка мгновенно смешалось с искренней радостью.

— Я же тебе сразу говорила! — воскликнула она. — Навеки!

Наверное, в итоге так оно и вышло. Только самую большую и жуткую тайну этого вечера мы обе молча унесли с собой, и ни одна из нас так и не решилась признаться другой, что поданный кофе был откровенно отвратительным.

Наверное, в этом странном мире это и называется настоящей человеческой дружбой.

* * *

Третий день в Хогвартсе прошёл тихо и незаметно. Я ходила на лекции, сидела в библиотеке, привыкала к расписанию, к лицам, к голосам. Падма появлялась рядом каждое утро, болтала без умолку, приносила печенье и рассказывала о семье.

— Бабушка говорит, надо смотреть не на то, что на дне, а на то, что остаётся на стенках, — говорила она, крутя в руках чашку. — Что прилипло — то важное. А что осыпалось — то уйдёт.

Я слушала. Кивала. По-настоящему слушала — впервые за долгое время.

— А знаешь, мне кажется, из тебя получилась бы хорошая гадалка, — сказала она однажды вечером. — Ты всё время смотришь так, будто видишь человека насквозь.

Я не ответила. Потому что она была права. Но не так, как она думала.

Четвёртый день ничем не отличался от предыдущих. Я сидела на лекциях, делала вид, что слушаю профессоров, и ждала. Чего — я и сама не знала. Логрус под рёбрами то затихал, то снова начинал шевелиться, будто чувствуя приближение чего-то важного.

* * *

Вечером я снова сидела в библиотеке, перелистывала старые справочники по чистокровным родам, и чувствовала, как время тянется, как расплавленный воск. Хогвартс начинал казаться почти родным — если не считать того, что я каждый день просыпалась в чужом теле и вспоминала, кто я на самом деле.

* * *

На четвёртую ночь, когда я уже начала привыкать к ритму Хогвартса и почти перестала вздрагивать от каждого скрипа половиц, тишина моей комнаты снова нарушилась.

Я лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и думала о том, как Дамблдор расставляет фигуры на доске, — как вдруг Логрус под рёбрами хищно дёрнулся.

Внезапно тишину комнаты разрезал едва слышный, чужеродный щелчок.

Логрус мгновенно ожил, безошибочно узнавая родственную природу Хаоса в новом источнике магии, возникшем прямо у кровати.

Я взвилась с матраса единым слитным движением, выбрасывая вперёд руку и стягивая пальцы в силовую петлю из сырой, клокочущей силы, готовой в любую секунду превратиться в смертоносную огненную плеть.

Воздух в центре комнаты ощутимо зарябил, и из этой дрожащей пустоты постепенно соткалось маленькое существо с несуразно большими, летучемышиными ушами.

Оно испуганно замерло, наткнувшись взглядом на мою невидимую для смертных Маску, а затем мешком рухнуло на колени прямо на каменный пол. Из его огромных, круглых глаз градом покатились слёзы, пачкая грязную наволочку, служащую ему одеждой.

— Высшая!.. — едва слышно, благоговейно просипело существо, судорожно вжимая голову в плечи. — Живой источник... Наконец-то мы вас дождались!

Я не стала опускать руку. Силовая петля продолжала едва заметно пульсировать вокруг пальцев, готовая в любой миг сжаться на тонкой шее незваного гостя.

Существо на полу продолжало трястись, размазывая слёзы по сморщенным щекам и не смея поднять на меня сияющий взгляд.

Медленно, стараясь не делать резких движений, я опустила босые ноги на холодный каменный пол и сделала шаг вперёд, заставив домовика испуганно вжаться в основание прикроватной тумбочки.

— Как твоё имя? — мой голос прозвучал едва слышным шёпотом, который, тем не менее, заставил уши существа мелко затрепетать.

— Трик, Высшая... ничтожный Трик! — эльф судорожно закивал, едва не ударяясь лбом о каменные плиты.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, не опуская руки.

— Трик служит Хогвартсу, Трик чистит и убирает, как и все мы! Здесь, в замке, у нас самая большая община во всей Англии, сотни и сотни преданных рук, запертых в этих стенах. Трик просто пришёл забрать грязное бельё из корзины и навести чистоту в спальне, пока гостья почивает... Мы всегда так делаем, Высшая, тайно, пока дети спят, чтобы не смущать их взоры. Но Трик почувствовал... Трик сразу узнал Великого Змея, когда зашёл за порог!

Он снова всхлипнул, поймав краем глаза тусклый отсвет моей невидимой Маски, и потянулся тонкими, похожими на сухие ветки пальцами к подолу моей мантии, словно к святыне.

Я лениво повела рукой, заставляя сияющую плеть раствориться в воздухе, но Логрус под рёбрами продолжал бдительно держать существо на прицеле.

Сотни домовиков прямо под носом у Дамблдора. Целая скрытая армия Хаоса, веками чахнущая в карантине этой упорядоченной Тени и истошно жаждущая своего истинного вожака.

Это был не просто подарок судьбы, это был готовый, преданный инструмент.

— Чего ты хочешь, Трик? — спросила я, скрестив руки на груди и холодно разглядывая распластавшееся существо.

— Услужить! Услужить во всём, что прикажет Высшая, до последнего вздоха, до последней капли нашей крови! — домовик преданно прижал ладони к груди, и его огромные глаза засияли фанатичным восторгом.

— Но Трик умоляет... Высшая, позволь Трику отлучиться всего на одну короткую минуту! Глава нашей общины, старый Корк, должен узнать радостную весть. Мы ждали этого знака поколениями. Эта Тень слишком долго была мертва. Позволь Трику принести весть о вашем пришествии в подземелья кухонь!

— Ты можешь перемещаться внутри этого замка? — я чуть наклонила голову, подмечая каждое мимолётное движение существа.

— Да, Высшая, Трик может! Магия замка не держит наши шаги так, как держит смертных, — эльф закивал так неистово, что его длинные уши захлопали по щекам.

— И становиться невидимым для местных магов ты тоже умеешь?

— Да, госпожа, Трик умеет скрывать свою тень от их глаз.

— В таком случае, слушай меня внимательно, — мой голос упал до шёпота, заставив домовика замереть. — На людях называй меня мисс Грейнджер. Наедине — Гермионой. Передай главе вашей общины, что я намерена с ним побеседовать, но не сегодня. Сможешь отыскать меня завтра вечером и тайно проводить к нему?

— Трик сделает! Трик проведёт госпожу Гермиону! — в глазах существа снова блеснули фанатичные слёзы.

— Отлично, — я скрестила руки на груди. — А теперь главное: передай каждому в общине, что никто и никогда не должен называть меня Высшей, если я нахожусь не одна. Это абсолютная тайна. Вы не должны вообще никак выделять меня из толпы остальных учеников Хогвартса. Никакого особого почтения, никаких поклонов на публике. Разве что... — я едва заметно усмехнулась, — можете подавать мне хороший крепкий кофе по утрам за общим столом. И последнее: если я позову тебя по имени, ты услышишь мой голос сквозь стены замка?

— Трик будет слушать каждую секунду, госпожа Гермиона! Кровь Хаоса внутри нас всегда отзовётся на ваш зов.

— Свободен, — я сделала лёгкий разрешающий жест рукой. — Грязного белья у меня пока нет, а в комнате и так чисто.

Едва за Триком закрылась невидимая складка пространства, комната снова погрузилась в ветреную тишину. Напряжение, державшее меня натянутой струной, схлынуло, оставив после себя лишь тяжесть в мышцах.

Я села на полу своей спальни и начала чертить руны. На изнанке дверного косяка, на подоконнике, на ножках кровати. Никакой внешней силы — только тихий звон сигнализации, если кто-то попытается войти без спроса.

Покончив с рунами, я закрыла глаза.

Лабиринт.

Я потянулась к нему осторожно, как тянешь за край покрывала, не желая будить того, кто лежит под ним. И медленно, слой за слоем, начала сдвигать комнату — но не прятать, не подменять. А переводить её в соседнее Отражение.

Она не должна исчезнуть, а просто перестать быть здесь.

Для постороннего взгляда комната оставалась на своём месте: та же дверь, та же мебель. Всё на месте. Только внутри — никого. Будто это обычная спальня, из которой только что вышла хозяйка.

Я не уходила глубоко. Только сместилась на полшага вбок, туда, где комната была отдельной копией, а не просто куском замка.

Открыла глаза и огляделась. Всё осталось на месте: кровать, сундук, пергаменты, банка кофе. Я тоже была на месте. Но теперь между мной и коридором лежала тонкая плёнка чужого Отражения.

Я подошла к двери и выглянула. Коридор был пуст. Свет факелов горел ровно — значит, с их стороны ничего не изменилось, и замок не заметил сдвига.

Перед сном мне захотелось проверить границу. Я вышла в коридор и вернулась обратно, как шел бы любой другой человек — через дверь, без попытки пройти сквозь границу.

Я взяла со стола книгу, подошла к дверному проёму и медленно протянула её к черте.

Книга не вышла.

Она наткнулась на невидимый предел ровно на уровне косяка — и не упёрлась, а мягко выскользнула из пальцев, как будто само Оражение не пожелала отдавать то, что ему принадлежало. Через миг книга снова лежала на столе, на своём месте.

Я попробовала ещё раз, с пергаментным свитком. То же самое. Вещь, взятая отсюда, возвращалась на место, стоило ей пересечь дверь.

Отражение не выпускало то, что здесь было. Хорошо. Это значило, что и то, что снаружи, не войдёт сюда просто так.

Я развернула свиток и увидела своё эссе по трансфигурации, только написанное на языке тари. На том, на котором говорят в Эмбере и во Дворах Хаоса.

Когда-то Ясра, ещё не ставшая королевой Кашфы, написала для меня словарь — английско-тарийский. Она думала, что делает меня удобной ученицей, давая ключ к своему миру. Она не знала, что я запомню каждое слово и использую его против неё же.

Здесь, в этой Тени, тари не знал никто. Даже Дамблдор, если бы нашёл свиток, увидел бы лишь странную вязь, похожую на древние трещины в камне — нечитаемую, незнакомую, не принадлежащую этому миру.

Я свернула свиток и положила обратно на стол. И усмехнулась в темноте.

При переходе через Отражения меняется внешний вид, но остаётся суть. Деньги одной Тени становятся деньгами другой. Документы переписываются под язык нового мира. Моё эссе стало тарийским.

Значит, и магия здесь должна работать иначе.

Я достала палочку и произнесла:

— Lumos.

Ничего не произошло. Палочка осталась тёмной и холодной.

Заклинания этого мира были привязаны к его языку, к его структуре. А я находилась в Тени, где эта структура не действовала.

Я вспомнила слово, которое когда-то выучила по словарю Ясры. Оно не принадлежало этому миру. Оно принадлежало Хаосу.

— Soilsi, — произнесла я тихо.

На кончике палочки вспыхнул яркий, живой огонёк — не жёлтый, как у Люмоса, а серебристо-белый, с лёгким голубоватым отливом. Он горел ровно, не мигая, и в его свете тени на стенах казались глубже, чем должны были быть.

Я улыбнулась.

Отлично. Значит, в этой комнате никто не сможет колдовать, кроме меня. Местные заклинания здесь не работали. А мои — работали.

Я погасила свет коротким словом — «Dorchadas», тьма на тари — и комната снова погрузилась в ночь.

Я убрала палочку и задумалась.

Рон — Призрак Лабиринта. Если он каким-то образом окажется в этой комнате, его магия, скорее всего, сработает. Он принадлежит Лабиринту, а не этой Тени. Его сила — другого рода.

Но я была спокойна.

Рон не сможет сюда войти. Потому что у него нет приглашения. Потому что он не знает о сдвиге. И потому что он слишком туповат, чтобы догадаться, где искать.

Пусть ищет. Пусть ломает голову над тем, как Гермиона Грейнджер умудряется исчезать из коридоров. Я дам ему ровно столько загадок, сколько он сможет переварить.

А если он всё-таки найдёт дорогу… что ж, тогда я встречу его на своей территории. Своими правилами.

Я снова перешла в свою жилую комнату и забралась под одеяло, бережно уложив палочку под подушку, и задёрнула тяжёлые сине-бронзовые пологи. Согревающие руны на деревянных стойках послушно отозвались мягким, сухим теплом, начисто выметая из постели сырость.

Закрывая глаза, я уже не думала ни о Призраке Лабиринта, ни о Тёмных Метках, ни о расставленных Дамблдором фигурах.

Логрус под моими рёбрами окончательно затих.

* * *

Утро следующего дня началось с того, что солнце лениво окрасило нежным розовым цветом шпили башни Когтеврана, постепенно разгоняя остатки ночного тумана над Запретным лесом. Я спустилась в Большой зал, чувствуя, как прохладный воздух замка окончательно проясняет мысли.

Овсянка, поданная к завтраку, на этот раз была щедро сдобрена куском сливочного масла, что делало её куда более съедобной, чем в первые дни. Но главным триумфом стал кофе — Трик бесшумно выставил чашку обжигающего напитка прямо передо мной, заставив Перси Уизли за соседним столом неодобрительно поморщиться.

Я пила его неторопливо, глядя на преподавательскую трибуну. Там, в самом центре, восседал Альбус Дамблдор — старик с ласковым медовым голосом, который за время трапезы посмотрел на меня трижды. Он делал это спокойно, поверх своих знаменитых очков-половинок, бережно прощупывая мою ауру невидимыми щупальцами легилименции. Но каждый раз его ментальный поиск глухо натыкался на ледяную стену окклюментного щита и безрезультатно соскальзывал дальше. Для него я оставалась всего лишь замкнутой, испуганной маглорождённой девчонкой, которая чересчур перенервничала на Распределении. Мне это было только на руку. Директор думал, что держит ситуацию под контролем, совершенно не подозревая, что я уже начала переписывать его сценарий.

Поттер сидел за столом Гриффиндора, а рядом с ним, словно привязанный, расположился Рон Уизли. Призрак Лабиринта идеально отыгрывал свою комедийную роль: он шумно чавкал, ронял жирные крошки на форменную мантию и громко смеялся над глупыми шутками старших близнецов. Сейчас, надёжно укрытая окклюментным щитом, я была для него абсолютно невидима, и он больше не чувствовал Логрус под моими рёбрами. Я видела, как он бросает на меня короткие, полные глубокого сомнения взгляды поверх тарелок. Призрак мучительно пытался понять, не показалось ли ему всё это там, в душном купе поезда, или Отражение действительно выдало секундный сбой. Прямого противостояния между нами не было, и я спокойно пила свой горький кофе, выигрывая самое главное — время.

Моё собственное расписание, к моему полнейшему облегчению, практически не пересекалось с гриффиндорским. Когтевран делил лекционные залы с Хаффлпаффом, так что меня ждал монотонный конвейер местной теории. Утро началось с Чар профессора Флитвика.

Крошечный получеловек, взобравшись на внушительную стопку толстых фолиантов, занудно вещал о базовых векторах движения волшебной палочки. Вокруг меня сине-сизый стол отличников фанатично скрипел перьями, сопливые одиннадцатилетние мудрецы тянули руки, соревнуясь в объёме зазубренных за урок страниц. Настоящая Гермиона Грейнджер внутри меня исходила фантомной болью, её детское тщеславие выжигало мне кожу изнутри, умоляя вскинуть руку и выкрикнуть правильный латинский корень. Я держала рот замкнутым, мягко опустив ладони на колени. Я просто смотрела на Флитвика, запоминая структуру его заклинаний. Магия этой Тени отдавалась даром, без капли физической или ментальной расплаты, вплетённая в саму ткань воздуха. Это было до отвращения просто — и я на мгновение зажмурилась от предвкушения колоссальных перспектив.

После обеда я ушла в библиотеку ради тишины. В залах пахло старой кожей и высохшим клеем, а Логрус под рёбрами глухо ворочался, когда я проходила мимо стеллажей с запрещённой литературой. Местные охранные чары были древними, но топорными — как замки на амбарах, и я могла бы взломать их за пять минут, если бы мне потребовалось. Но мне нужен был не запретный сектор, мне нужно было понять, где находится Зеркало Еиналеж — то самое зеркало, украденное из Коридора Зеркал Амбера, за которое Лабиринт пообещал мне свободу. Увы, информации о Зеркале в доступных книгах не было.

Параллельно я искала всё, что касалось последней местной войны: кто был за кого, кто остался жив, где сейчас раскиданы последователи Волан-де-Морта. По старым подшивкам газет и генеалогическим справочникам аристократии в моей голове постепенно начало выстраиваться понимание, кем мне нужно стать, чтобы не вызывать отторжения у будущих вассалов. Местные Пожиратели Смерти были псами Хаоса, пусть и с дефектными метками, и им нужен был вожак, чья кровь не вызывала бы вопросов.

Идеальный вариант — Род Блэк. Почти полностью угасший, если не считать сидящего в Азкабане Сириуса, он славился как род сильнейших боевиков, обладавших родовыми дарами метаморфизма и магии крови. Мне это идеально подходило: Логрус под моими рёбрами мог перекроить это тело как угодно, выдав любые биологические маркеры магии крови или изменения внешности. Но что-то во всей этой картине не давало покоя. Какая-то деталь никак не желала вставать на место, скользя по краю сознания, как мышь в темноте. Я закрыла справочник, когда за окнами библиотеки начали сгущаться сумерки. День близился к концу, моё же время должно было наступить уже скоро.

Когда я вышла из библиотеки, сумерки уже полностью затопили коридоры замка. Дождавшись, пока редкие когтевранцы скроются за поворотом к своей башне, я отступила в глубокую каменную нишу за гобеленом и негромко позвала: «Трик». Эльф возник передо мной мгновенно, соткавшись из воздуха с коротким, едва слышным хлопком.

— Готов ли глава вашей общины встретиться со мной? — спросила я сухим, деловым шёпотом, натягивая воротник мантии плотнее.

— Глава Корк ждёт вас, госпожа Гермиона, сотни преданных эльфов уже замерли в ожидании знака! — домовик преданно склонил голову, едва не касаясь ушами своих коленей.

— Прекрасно. В таком случае, можешь меня проводить? Мне нужно знать дорогу к вашим подземельям.

— Трик может вас перенести, госпожа! — существо робко протянуло ко мне свою тонкую ладонь. — Так будет быстрее, никто не успеет заметить ваше исчезновение.

Я недоверчиво прищурилась, глядя на его длинные пальцы, поскольку магия этой Тени всё ещё казалась мне слишком подозрительной.

— Это безопасно?

— Госпожа Гермиона может полностью доверять Трику, — в огромных глазах эльфа вспыхнул чистый огонь преданности Хаосу. — Наша магия не причинит вреда Высшей. Просто возьмите меня за руку.

Я задержала взгляд на его тонких, похожих на сухие сучья пальцах. Моя собственная рука — маленькая, бледная, с детскими, ещё не натруженными суставами — показалась мне хрупкой и неправильной. Я сжала её в кулак, разжала и только потом протянула эльфу. В ту же секунду реальность вокруг нас бесшумно вывернулась наизнанку.

Это не было похоже на обычное пространственное заклинание. Пространство коридора резко сжалось в бесконечно плотную, ледяную точку, а затем с тихим хлопком распахнулось заново, пропустив нас сквозь себя. Ощущение было мне до боли знакомо: так работал переход по Козырю в Амбере, когда чужая воля буквально выдергивала тебя из одного Отражения и вжимала в другое. Вот только здесь не было привычной радужной игры света или нарисованной карты — Трик использовал живую, вшитую в его кровь координату самого замка. Этот феномен требовал самого детального изучения. Если я смогу подчинить себе эту эльфийскую магию, мне больше не придётся тратить силы на изнурительный перебор соседних Теней, чтобы путешествовать по этому миру. Я получу идеальный ключ ко всей этой реальности.

Ледяной сквозняк коридора сменился густым, удушливым теплом. Мы стояли посреди циклопической, залитой мягким светом факелов кухни Хогвартса, и сотни огромных золотых глаз из темноты неотрывно смотрели прямо на меня. В тот же миг вся сотня домовиков одновременно пала на колени, бесшумно распластавшись по огромным каменным плитам. Лишь один старый эльф, чьи седые волосы клочьями торчали из больших ушей, остался стоять прямо предо мной, бережно прижимая к груди чистую накрахмаленную салфетку.

— Госпожа… — его старческий, дребезжащий голос тем не менее прозвучал с непоколебимым достоинством. — Моё имя Корк, я глава общины эльфов Хогвартса. Под моим началом в этих стенах трудятся сто четыре взрослых эльфа, ещё десять молодых сейчас проходят обучение, и трое младенцев находятся на постоянном попечении общины. Чем мы можем быть полезны Высшей Сущности?

Я окинула взглядом это море золотых глаз и произнесла, удерживая ровный, прохладный тон:

— Давайте я представлюсь. Для всего внешнего мира меня зовут мисс Гермиона Грейнджер, и по моему статусу в этой Тени я — обычная маглорождённая волшебница. Скажи мне, Корк, вы все служите непосредственно самому Хогвартсу или лично директору Дамблдору?

— Мы служим самому Хогвартсу, Высшая, — Корк печально вздохнул, и его уши скорбно обвисли. — Однако директор по своей великой магической клятве является законным Хозяином замка, а это автоматически делает его и нашим хозяином тоже. Мы завязаны в одну жёсткую цепь.

Холод пробежал по моему позвоночнику — это был опасный юридический капкан.

— Если Хозяин замка прямо спросит тебя или любого из твоих подданных о том, кто посещал кухни этой ночью, или прикажет выдать мои слова — магия вашей привязки заставит вас подчиниться?

— Да, госпожа… — Корк испуганно сжался, почти вжав голову в плечи под моим ледяным взглядом. — Клятва Хозяина священна для магии этого Отражения. Мы не сможем солгать ему прямо. Если директор спросит — мы обязаны будем открыть правду.

Логрус под моими рёбрами глухо, предупреждающе зарычал. Одно неосторожное слово — и Дамблдор узнал бы обо мне всё уже за завтраком. И тут меня осенило.

— Корк, — медленно проговорила я, и старый эльф поднял на меня свои огромные, испуганные глаза. — А если я, Высшая, прикажу тебе никогда не признаваться Хозяину в моём визите? Чей приказ сильнее: Хозяина замка — или той, кто стоит по другую сторону его Отражения и держит этот мир за нить Тени?

Корк замер, будто его приморозило к полу. Я видела, как у него в горле судорожно дёрнулся кадык, как задрожали острые кончики ушей, — и как в глубине этих золотых глаз зажёгся маленький, отчаянный панический ужас существа, которое впервые в жизни нащупало край закона, не имеющего ответа.

— Я... я не знаю, госпожа, — выдохнул он, и голос сорвался на шёпот. — Такого в наших правилах нет. Приказ Хозяина священен. Но и ваш, Высшая... если он отмечен силой, которая стоит за Тенью...

— Именно, — я улыбнулась, и улыбка вышла холодной, как разлом льда. — Твоя клятва буквальна. Она не знает умысла, не знает иерархии. Когда Хозяин прикажет «скажи», а я прикажу «молчи», — магия твоей привязки не сможет исполнить оба приказа сразу. Она замрёт. Она не заставит тебя лгать во имя меня и не заставит предавать во имя него. Ты окажешься связанным — и это и есть твоя свобода.

Я медленно прошлась вдоль длинного каменного стола, провела пальцами по его холодной, шершавой поверхности. Эльфы следили за мной — сотня глаз, бесшумно поворачивающих головы, и в этой тишине их дыхание сливалось в один частый, взволнованный ритм, как у стаи, наконец-то понявшей, кто перед ней.

— Значит, так, — я остановилась и повернулась к Корку. — Сегодня я отдаю тебе приказ, который встанет поперёк любого вопроса директора. Ты не признаёшься ему в моём визите. Ни слова. Ни намёка. Что бы он ни спросил, где бы ни припёр тебя к стене. И когда он прикажет говорить, — ты почувствуешь, как две воли, его и моя, рвут тебя в разные стороны. И тогда, Корк, ты просто замрёшь. Молча. Потому что клятва, разорвавшаяся между двумя приказами, не может заставить тебя выбрать.

Старый домовик медленно распрямился. Страх в его глазах не исчез — но поверх него проступило то самое лукавое, жутковатое выражение существа, которое веками училось жить в щелях между законами.

— Я не смогу солгать Хозяину, госпожа, — тихо сказал он, и в голосе прорезался совсем иной, древний тон. — Но смолчать, когда два приказа встанут друг против друга, — это я сумею. Молчание — не предательство и не ложь. Молчание — это пустота между двумя стенами. А в пустоте эльфы умеют жить лучше всех.

Я расслабила пальцы на палочке.

— Вот и славно, — произнесла я. — Тогда запомни это как первый закон нашей с тобой сделки, Корк. Для всего внешнего мира я — обычная маглорождённая первокурсница мисс Гермиона Грейнджер. Никто из вас не ищет со мной встреч, не заговаривает первым, не выдаёт знания. Если директор спросит — вы упираетесь в тот самый каменный тупик, который я вам сейчас подарила. Вы не предаёте Хозяина. Вы не лжёте мне. Вы просто молчите. А молчание, как ты верно заметил, — это то единственное, что ваша клятва разрешает.

Корк преданно рухнула на колени, и вслед за ним сотни эльфов закивали с мстительным восторгом.

— И как именно вы поступаете на эту службу? — я сделала скользящий шаг вперёд, физически ощущая, как Логрус под моими рёбрами жадно сканирует их изголодавшуюся по Хаосу ауру.

— Каждого из нас привязывают к магии замка ещё в младенчестве, — старик судорожно сглотнул. — К нашему великому горю, без подпитки от источника Хозяина или Источника магии замка эльфийская кровь быстро теряет силы, истощается, и мы просто умираем. Так что подобное служение в этих стенах является для нашей расы единственным благом и способом выжить.

— Насколько я способна судить, ваша раса изначально является порождением Хаоса, — я скрестила руки на груди, заставляя Корка вздрогнуть от веса моего взгляда. — Как вы вообще умудрились оказаться запертыми в этой Тени, где так мало энергии Хаоса?

— Мы не знаем всей правды, госпожа, до нас дошли лишь смутные предания древности, — Корк опустил глаза. — В них говорится, что когда-то нас сотворил великий Лорд Хаоса для особого служения, и эта преданность навеки зашита в самой нашей сути. Но уже много веков никто из исконных владений Великого Змея не появлялся в этих краях, и нам пришлось приспосабливаться. Мы научились выживать, преобразуя местную структурированную магию. Но полностью потребить её наши тела не способны. Именно поэтому у нас рождается так мало детей, а сами мы стареем и умираем гораздо быстрее, чем нам положено природой.

— А сколько вы способны прожить в естественных условиях сырого Хаоса? — тихо спросила я.

Старый эльф поднял на меня взгляд, полный такой глубокой, вековой тоски, что воздух вокруг нас на секунду показался ледяным:

— В Хаосе мы бессмертны, госпожа Гермиона.

Я промолчала, переваривая эту колоссальную вводную. Целый бессмертный клан, превращённый этой Тенью в недолговечных домашних слуг.

— Если со временем я сумею создать для вашей общины артефакт преобразования энергий, — я взвешивала каждое слово, — это поможет вам жить более комфортно и вернуть прежнюю силу?

— Вы… вы действительно способны сотворить такое чудо, Высшая? — из глаз Корка брызнули слёзы, а за его спиной по рядам коленопреклонённых домовиков прошёл благоговейный шёпот.

— Пока ещё нет, — осадила я его восторг. — Вы и сами прекрасно видите, что моё нынешнее детское тело слишком слабо приспособлено для манипуляций с большими объёмами магии. Напрямую вызывать сюда дикие силы Хаоса — значит мгновенно привлечь лишнее внимание Дамблдора. Мне нужно время.

— В таком случае, госпожа, вам обязательно стоит посетить самое сердце Хогвартса, — Корк подался вперёд, понизив голос до свиста. — Замок сейчас стремительно теряет энергию из-за повреждённых защитных чар. Древний источник магии под фундаментами работает далеко не в полную силу, и это медленно разрушает его структуру. Мы отчётливо видим в вас не только родную мощь Хаоса, но и следы великой силы Порядка. Мы не понимаем, как две враждующие первостихии уживаются в одном хрупком теле, госпожа, но именно вы можете спасти и исцелить Хогвартс.

— Всё это — дела далёкой перспективы, — я оборвала его, возвращаясь к насущной тактике. — Сейчас моя главная задача — развить и укрепить потенциал этого тела. Скажи, у вас в общине есть свои учителя эльфийской магии, которые обучают молодых эльфов?

— Есть, госпожа, как не быть, — старик удивлённо моргнул круглыми глазами.

— Я намерена лично учиться у ваших мастеров. Я хочу досконально понять физику ваших пространственных переходов.

— Но… вы ведь не домашний эльф, госпожа Гермиона! Наша магия течёт иначе! — Корк испуганно всплеснул тонкими руками.

— Я прекрасно это осознаю. Я не знаю, насколько биологическая структура этой девочки способна перенять ваши навыки, но попробовать мы обязаны.

— Хорошо, госпожа, — Корк покорно склонил седую голову. — Когда нашим учителям явиться к вам?

— Отложим этот вопрос на несколько дней, пока я не закрою свою спальню в башне защитными рунами или смещу комнату в ближайшую Тень.

— Госпожа Гермиона! — в разговор робко вмешался Трик, сделав шаг из моей тени. — В этом замке есть несколько заброшенных мест, куда вообще не дотягиваются следящие чары директора и защитные плетения стен. Может, для тайных занятий вам лучше использовать их, а не спальню башни?

— В любом случае, для меня это сейчас не вопрос выживания, — я подвела черту под нашей встречей. — Мы займёмся обучением сразу, как только я окончательно обживусь и освоюсь в замке. И ещё одна бытовая просьба: Хогвартс выдал мне отличную комнату, но там отсутствует книжный шкаф. Вы можете решить эту проблему незаметно для старост?

— Мы отыщем для госпожи Гермионы самый лучший, самый вместительный дубовый шкаф, какой только есть в подвалах Хогвартса! — Корк преданно прижал ладонь к сердцу.

— Отлично. На этом будем считать, что наша первая встреча официально закончена. Трик, верни меня обратно.

* * *

Драко Малфой караулил меня у выхода из Большого зала. Белобрысый, бледный, с дёргающимся подбородком. Он пытался смотреть на меня свысока, но в его ауре сидел страх перед той грязнокровкой, которая прижала его на перроне. Он не рискнул подойти при свидетелях — Люциус научил своего щенка осторожности. Мальчик ждал, когда я останусь одна, и я дала ему этот шанс, намеренно свернув в заброшенный коридор, где висела паутина на гобеленах и пахло сырой известью.

— Мисс Грейнджер?

Я обернулась не сразу, а на ту долю секунды, которая отделяет испуганную девочку от человека, полностью контролирующего пространство.

— Наследник Малфой, если не ошибаюсь?

— Да, всё верно, — Драко слегка побледнел, но спину держал ровно — старая школа. — Извините, что не представился на перроне первым. Разрешите вопрос, мисс Грейнджер... из какой вы семьи?

Я посмотрела ему прямо в переносицу, пока окклюментный щит на моей шее надёжно глушил любые ментальные всплески.

— В данный момент мне выгодно, чтобы все вокруг воспринимали меня как грязнокровку.

Малфой на мгновение перестал дышать, его серые глаза округлились.

— В данный момент?

— Именно так, наследник Малфой.

— Но почему? — в его голосе проступила горячность подростка, учуявшего большую родовую тайну. — Если вы одна из нас, то вам стоит проявить себя! Я имею немалое влияние на своём факультете, и вы получите столько уважения, сколько заслуживаете по праву крови.

— Ещё раз повторяю, мистер Малфой, — мой голос упал между нами каменной плитой. — Не в моих интересах сейчас менять свой статус.

Драко подался вперёд, понизив шёпот до свиста:

— То есть вы подтверждаете, что вы не маглорождённая?

— Что вы, Наследник Малфой, — я качнула головой. — Я именно маглорождённая. Мои магловские родители — целители в своём мире. Стоматологи, если вам угодно.

— Но как же тогда тот случай на платформе?..

— Это была ошибка с моей стороны, — сухо отрезала я. — Приношу вам свои извинения.

— Ничего себе ошибочка... — Малфой судорожно сглотнул, вспоминая, как у него вымерзла вся магия. — Вы... можете вернуть мне мой платок?

Люциус предсказуемо ждал крови для ритуала поиска.

— К сожалению, он пострадал в процессе очистки и был уничтожен, — соврала я, не моргая. — В качестве извинения я отдам вам другой платок. Не менее дорогой. Вот, возьмите.

Я опустила руку в свою сумку. Логрус под рёбрами лениво повернулся, приоткрывая микроскопическую щель в Тень, и пальцы нащупали плотный, дорогой шёлк. Я вытащила руку и протянула Малфою аккуратно сложенный платок. Драко взял его, развернул — и вытаращил глаза. По углам белоснежной ткани серебряной канителью была вышита змея, обвивающая кинжал, над ней три золотые звезды, а внизу — лента с девизом «Toujours Pur». Герб дома Лестрейндж. Артефакт из совершенно другого Отражения, но здесь он бил без промаха.

— Так вы!.. — у Драко перехватило дыхание, лицо стремительно залилось краской. — Вы...

— Тише, мистер Малфой, — я прижала палец к губам. — Оставим это между нами. Я просто грязнокровка Грейнджер. И жду от вас соответствующего обращения при свидетелях.

Слизеринец смотрел на герб Лестрейнджей так, будто держал в руках активированную бомбу.

— То есть вы просите, чтобы я называл вас... этим словом?

— Именно.

— Но зачем?

— Это не моя тайна, наследник Малфой. Я не могу вам её рассказать.

— Но если вы... если вы дочь тёти Беллы, то мы с вами ближайшие родственники! — Драко едва сдерживал дрожь в руках. Сумасшедшая Беллатриса сидела в Азкабане, и появление её тайной наследницы меняло весь расклад в магической Британии.

— Ещё раз повторяю, Наследник Малфой, — я сделала шаг ближе, и щит на миг пропустил наружу крошечную дозу ментального давления. — Я просто грязнокровка. Слишком большие силы сейчас настроены против меня, и я хочу остаться инкогнито.

Малфой понимающе и испуганно закивал.

— Понимаю. Дамблдор. Вы не против, если я передам наш разговор отцу?

— Что ж, — я отступила к окну. — Я бы удивилась, если бы вы этого не сделали, Наследник. Интересы рода превыше всего. Я не требую от вас никаких клятв, и сама тоже не могу их дать по разным причинам.

Драко спрятал платок во внутренний карман мантии, словно величайшее сокровище.

— И ещё, — добавила я, поправив воротник. — Если вы захотите найти границу, после которой вы опять почувствуете себя нехорошо... я советую её не искать. Просто взаимной неприязни и этого слова на публике вполне достаточно. Я со своей стороны тоже буду выказывать вам своё презрение, не обижайтесь.

— Что вы, я всё понимаю, — Драко выпрямился, на этот раз глядя на меня с глубоким почтением.

Он уже сделал шаг к выходу, но замер, словно наткнулся на невидимую преграду. Малфой обернулся, его серые глаза удивлённо сузились.

— Простите мою дерзость, мисс Грейнджер, — прошелестел он, покосившись на торчащий из кармана шёлк. — Но у вас... весьма необычный акцент. Вы растягиваете гласные, и манера произношения... Я неплохо знаю европейские диалекты, но никак не могу определить, откуда именно вы приехали в Англию?

Я мысленно чертыхнулась про себя — проклятая южная привычка. Как бы Маска ни экранировала мой разум, взрослая Джулия слишком сильно влияла на речевые связки этого детского тела, заставляя его неосознанно выдавать размашистый, тягучий drawl южных штатов. Для Дамблдора на кухне Гермиона послушно лепетала на чистом британском, но сейчас лондонская артикуляция девочки Грейнджер дала предсказуемый сбой. Впрочем, для Малфоя это было лишь очередным доказательством моей «элитарности». В их аристократических кругах тайное воспитание наследников за океаном, подальше от шпионов Министерства, выглядело классическим политическим ходом.

— Вы пять дней пытались это выяснить? — я улыбнулась с лёгкой насмешкой. — Я долго жила в Америке, наследник Малфой. Моё детство прошло на юге, так что моим связкам пока тяжело привыкнуть к душной и чопорной британской речи. Надеюсь, это останется ещё одной маленькой тайной между нами?

— Разумеется, — Драко понимающе, почти восторженно закивал, окончательно уверившись, что раскрыл заговор века. — Если мне потребуется от вас что-то, выходящее за рамки сегодняшних договорённостей... как мне действовать?

— Пришлите мне сову. Только не свою, дорогую, а обычную школьную, из совятника. Чтобы никто не отследил связь.

— До встречи, мисс Грейнджер, — Драко коротко, изящно наклонил голову.

— До встречи, наследник Малфой.

Он развернулся и быстрым шагом пошёл прочь. Теперь у него была миссия. Когда шаги Малфоя затихли за поворотом, я наконец выдохнула и прислонилась спиной к холодному камню. Тело дрожало мелкой, почти неуловимой дрожью — не от страха, а от напряжения, которое я держала целый день.

Я повернулась к мутному стеклу. Отражение одиннадцатилетней девочки Грейнджер в пыльном окне Хогвартса едва заметно улыбнулось.

Люциус Малфой получит платок Лестрейнджей. Его кровная магия подтвердит, что шёлк древний и принадлежит высшей аристократии, но ритуал калибровки крови покажет чистый ноль — ведь на платке из Тени не было ни капли моей ДНК. Малфои увязнут в этой ментальной ловушке по самые уши.

Первая фигура на этой доске пошла туда, куда нужно мне.

Драко Малфой. Спальня Слизерина

Он дождался, пока в подземельях Слизерина окончательно воцарится ночная тишина.

Тщательно задёрнув тяжёлые изумрудные пологи своей кровати, он вытащил из самого дна чемодана плоский бархатный футляр.

— Отец, — шёпотом произнёс Драко, и стекло тут же пошло маслянистыми кругами, проявляя сквозь черноту бледное, породистое лицо Люциуса Малфоя в полумраке его поместья.

— Сын, — эхом отозвалось из рамы. Тяжёлый взгляд отца мгновенно считал его волнение. — Что-то случилось?

— Отец, у меня срочное дело, — Драко судорожно сглотнул, стараясь говорить тише. — Я только что отправил тебе своей совой платок, который забрал у Грейнджер. Мой платок она не отдала. Сказала, что он был случайно уничтожен в процессе чистки. Отец, это вообще возможно?

Люциус в зеркале прищурился, его пальцы застучали по серебряному набалдашнику трости.

— Если сделать неверный, слишком резкий жест палочкой на очищающем заклинании Tergeo, то чары могут попросту разложить хрупкую ткань на составные волокна. Так что здесь она, скорее всего, не соврала. Но что за платок ты мне переслал взамен?

— Отец, это платок тёти Беллы! — выпалил Драко, подаваясь вперёд к самому стеклу. — На нем вышит герб Лестрейнджей и личный вензель — B.D.L. Это точно её вещь, перепутать невозможно.

— Беллатрикс?.. — лицо Люциуса в глубине зеркала мгновенно стало жёстким, как сталь. — При чём здесь она? Откуда у девчонки в Хогвартсе её вещь?

— Она просто вытащила его из своей школьной сумки, отец, — Драко зашептал ещё быстрее. — Словно это самая обычная безделушка.

— Вытащила из сумки, хм… — Малфой-старший откинулся на спинку кресла, и его взгляд ушёл куда-то мимо сына, просчитывая варианты. — И что конкретно она тебе сказала?

— Сказала, что она обычная маглорождённая, и прямо потребовала, чтобы я продолжал называть её «грязнокровкой» при свидетелях. Так и сказала.

— Вот как? И какова же причина такой странной просьбы?

— Я думаю, она боится, что её здесь могут узнать, — убеждённо выдохнул Драко. — Она прячется от Дамблдора.

— То есть саму связь с Беллатрикс она прямо не подтвердила? — Люциус прищурился, ловя каждую интонацию сына.

— Но она её и не опровергла, отец! Она произнесла, что прямо сейчас ей выгодно оставаться в статусе маглорождённой.

— Сын, — голос Люциуса в глубине зеркала стал тихим, как шелест змеи в траве. — А не может ли эта девчонка оказаться взрослым магом под хорошим Оборотным зельем? Нам ли не знать, как осуществляются подобные диверсии.

Драко на секунду задумался, оглядывая просторные, залитые серебристым лунным светом покои.

— Сколько в среднем действует самое качественное Оборотное зелье, отец? — спросил Драко, подтянув изумрудное одеяло к подбородку.

— Максимум три часа, сын, — Люциус качнул серебряным набалдашником трости в кадре. — Если у шпиона есть редкие индивидуальные особенности организма или метаболизма, состав может удерживать личину три с половиной часа. Не более.

— Грейнджер сегодня непрерывно просидела в библиотеке больше трёх часов, — Драко затрепетал от важности информации, которую выдавал. — Мои люди не спускали с неё глаз. Она ни разу не вышла, ничего не ела и не пила. К тому же, отец... замок выделил ей точно такую же отдельную комнату в башне Когтеврана, как и мне. Старосты шепчутся, что это за её «гениальность», но если сложить всё вместе...

— Отдельная комната для маглорождённой? — Люциус застыл, и его холёное лицо в рамке зеркала сделалось пугающе близким. — Замок никогда не перестраивает стены ради прихоти одиннадцатилетней девчонки. Хогвартс выделяет личные покои только по праву высшей крови. Если замок признал её статус наравне с твоим — она чистокровная до последнего колена, Драко. И она ведет игру, которая нам даже не снилась. Что было после библиотеки?

— Крэбб и Гойл следили за ней всё время, отец, — Драко судорожно сглотнул. — Они караулили её на выходе. Едва она свернула в заброшенный коридор, они услышали короткий хлопок, удивительно похожий на звук аппарации. Когда парни заскочили за угол — коридор был пуст. Её не было.

— Аппарация в Хогвартсе физически невозможна, это базовая константа защитных чар, — отрезал Малфой-старший, но в его тоне впервые за ночь проступило глухое замешательство.

— Я знаю это, отец, но что ещё это могло быть?

Люциус надолго замолчал, его пальцы нервно застучали по подлокотнику кресла. Наконец он произнёс:

— Подобная аппарация внутри защитных чар может быть перемещением с помощью домашнего эльфа.

— Но ведь даже мы, Малфои, при всём нашем влиянии в Попечительском совете не имеем права провести своего домовика сквозь барьеры Хогвартса! — Драко удивлённо округлил глаза.

— К тому же, сын, школьным домовикам замка строжайшим образом запрещено перемещать учеников по коридорам. Магия клятвы позволяет им делать это только в экстренных случаях, напрямую в Больничное крыло. Так что либо эта Грейнджер использует какого-то своего, неучтённого и невероятно мощного домовика, способного игнорировать приказы директора… либо я уже просто ничего не могу придумать. Всё это выглядит странно, сын. Я жду твою сову с платком Лестрейнджей. И эта девочка начинает мне нравиться. Даже если в её венах нет ни капли крови Беллы, за ней стоят силы, с которыми нашему Роду стоит познакомиться поближе. Жди меня в Хогвартсе в ближайшее время, я найду повод нанести визит. Ты говорил об этом своему крёстному?

— Нет, отец, — гордо выпрямил спину Драко. — Без твоего прямого согласия такая информация от меня никуда не уйдёт.

— Ты радуешь меня, сын, — на бледных губах Люциуса впервые за ночь проступило подобие скупой одобрительной улыбки. — До связи.

— Хорошо, отец. Передавай огромный привет маме, скажи, что я её очень люблю.

— Ты вполне можешь сказать ей это сам, Драко, у тебя в футляре лежит точно такое же зеркало для связи с ней, — Люциус иронично приподнял бровь.

— Ну… отец, я не настолько сильно по ней соскучился, прошло всего два дня, — буркнул Драко, мгновенно превращаясь в обычного подростка.

— Отбой, — коротко бросил Малфой-старший.

Серебряное стекло под пальцами Драко помутнело, вернув ему его собственное испуганное, но жутко довольное отражение.

Убрав артефакт в бархатный футляр, он откинулся на шёлковые подушки, глядя в тёмный потолок слизеринской спальни.

За окнами тихо шумело Чёрное озеро, но Драко впервые за эти дни засыпал с чувством, что он — Малфой, и он прямо сейчас находится в самом центре великих, тайных событий.

Гермиона Грейнджер.

Прошло несколько дней после разговора с Драко Малфоем, и Хогвартс медленно, почти незаметно переставал быть чужим.

Я уже знала, какая ступень возле кабинета Чар слегка проседает под левой ногой, в каком коридоре по утрам пахнет свежим хлебом, хотя кухни, по уверениям старшекурсников, находятся совсем в другой части замка, и какие портреты лучше обходить молча. Старик в зелёном камзоле у западной лестницы неизменно пытался втянуть проходящих учеников в спор о налогах семнадцатого века. Дама с тремя мопсами возле библиотеки, напротив, исправно желала мне доброго утра и однажды даже велела одному из своих нарисованных псов перестать на меня рычать.

Сам замок тоже постепенно приобретал привычки. Ночью он скрипел, постанывал трубами и иногда с совершенно непонятной целью переставлял двери. Утром пах камнем, кашей и мокрой шерстью сотен ученических мантий.

Мне всё ещё приходилось напоминать себе, что я здесь не дома.

Но делать это приходилось уже именно напоминанием.

В тот день сразу после завтрака первый курс Когтеврана отправился в подземелья на первое сдвоенное Зельеварение.

— Там правда человеческие мозги в банках? — спросила Мораг Макдугал, пока мы спускались по каменной лестнице.

— Мэнди сказала, что видела глаз, — сообщила Лиза Тёрпин.

— Один? — уточнила Мораг.

— В банке, — подтвердила Лиза.

— Я спрашиваю: только один глаз? — переспросила Мораг.

Лиза задумалась.

— Не знаю. Я убежала, — призналась она.

Падма шла рядом со мной, прижимая к груди учебник.

— Парвати говорит, Снейп ужасный, — сказала она.

— У твоей сестры уже было Зельеварение? — спросила я.

— Нет. Ей сказали близнецы Уизли, — ответила Падма.

— Тогда я бы пока не считала источник надёжным, — заметила я.

Падма хмыкнула.

По мере спуска становилось холоднее. Воздух густел запахами сырости, старого камня и сушёных трав, а разговоры сами собой становились тише. Последний пролёт мы прошли уже почти молча.

Кабинет Снейпа встретил нас полумраком и длинными рядами стеклянных банок. В одной действительно плавал глаз.

Мораг тихо сказала:

— Лиза.

— Что?

— Ненавижу тебя.

Я едва успела спрятать улыбку.

Профессор вошёл в класс подобно огромной летучей мыши, с громким щелчком захлопнул за собой дверь, от которого несколько первокурсников испуганно вздрогнули. На имени «Гермиона Грейнджер» во время переклички Снейп сделал долгую паузу. Его тёмные, непроницаемые глаза впились в моё лицо с такой силой, словно он пытался содрать кожу легилименцией, но наткнулся на окклюментный щит. Зельевар нахмурился, и в его ауре я тут же нашла то, что искала: его Тёмная Метка на левой руке фонила холодным мутным пятном и отчётливым запахом ржавчины. Люциус Малфой явно успел предупредить друга о «странной американской наследнице», и Снейп прямо сейчас мучительно пытался разгадать, кто же сидит перед ним на первой парте.

Закончив перекличку, профессор резко развернулся и взмахнул волшебной палочкой в сторону огромной грифельной доски. Я даже подалась вперёд, выхватывая взглядом механику его магии: он не просто чертил буквы, он бесконтактно структурировал частицы мела прямо в воздухе, заставляя их ровными рядами вжиматься в чёрный камень. Никакого трения, никакой траты сырой энергии — чистое, ленивое управление векторами силы на расстоянии. Это заклинание надписи заставило мой разум замереть от острого профессионального интереса. В нашей вселенной для такой магии потребовалась бы сложнейшая манипуляция силой Лабиринта, а этот желчный зельевар швырялся подобными формулами мимоходом, даже не глядя на результат.

На соседней парте Мораг переписывала рецепт.

Я изучала заклинание, которым Снейп писал рецепт.

Приоритеты у меня были безнадёжны.

— Если мисс Грейнджер закончила исследование доски, — негромко произнёс Снейп, — возможно, она удостоит вниманием находящийся перед ней котёл.

Несколько человек засмеялись.

Я опустила глаза.

— Да, профессор.

Падма рядом старательно не смотрела на меня.

Я уже знала, что после урока она обязательно припомнит мне это.

Снейп тем временем перечислил ингредиенты и с таким выражением лица сообщил, что сегодня мы приготовим средство от фурункулов, будто лично считал фурункулы интеллектуально более достойными собеседниками.

Работать велели индивидуально.

Я разложила ингредиенты.

Крапива крошилась между пальцами. Змеиные клыки требовалось растолочь до однородного порошка. Рогатые слизни оказались холодными, скользкими и вызывающе неприятными на ощупь. Напротив меня Терри Бут минуту пытался взять одного пальцами, потом сдался и воспользовался щипцами.

Слизень выскользнул.

— Фу!

Падма тихо рассмеялась.

Я тоже потянулась за щипцами.

И вот здесь начались настоящие проблемы.

Мелкая моторика напоминала куклу на верёвочках. Прежние руки подчинялись мне прежде, чем я успевала подумать, а теперь каждый сустав тянулся с опозданием в долю секунды, и от этой медлительности меня едва не тошнило злостью. Под пальцами недовольно шевелился Логрус — он узнал состав и видел, что это зелье является безнадёжно примитивной формулой, слепленной местной магией на ощупь, без единой выверенной связи. Ингредиенты были отвратительного, низкого качества, поскольку никому в школе не пришло бы в голову давать первокурсникам дорогие составляющие. И я невольно попыталась выровнять структуру веществ, сделать их безупречными. Не потому что хотела, а потому что Силы внутри меня физически не умели делать «чуть-чуть». Лабиринт требовал идеального Порядка, а Хаос — абсолютного разрушения.

За эту гордыню мне пришлось заплатить мгновенно. Логрус под рёбрами дёрнулся, и изнутри меня по жилам полоснул такой выжигающий огонь отката, что в глазах на секунду потемнело. Зубы судорожно сжались, а по лбу скатился крупный холодный пот. Жидкость в котле, перенасыщенная энергией Порядка, в ту же секунду пошла тёмными, маслянистыми разводами. Толстое дно котла покрылось сетью тонких змеящихся трещин прямо у меня на глазах, и времени на заклинание починки уже не оставалось. Ослабевшее от отката тело среагировало с опозданием в долю секунды. Успев лишь мысленно выругаться на проклятую человеческую анатомию, я резко отшатнулась назад, и подземелье оглушил хлёсткий, яростный взрыв.

Кабинет мгновенно заволокло густым зелёным дымом. Перепуганные когтевранцы с визгом бросились врассыпную, а я так и осталась сидеть посреди этого хаоса — в промокшей, испачканной мантии, чувствуя, как левую щёку начинает обжигать острая, пульсирующая боль. Из разбитого котла во все стороны текла липкая вонючая жижа. Сквозь рассеивающуюся едкую гарь я неотрывно смотрела прямо на Снейпа, а Снейп смотрел на меня. В его тёмных глазах не было ни капли привычного торжества учителя, поймавшего заучку на ошибке, потому что он видел, что я не напугана. Моё детское лицо сводила бешеная, ледяная злость, направленная на саму себя. Я банально не рассчитала баланс, поскольку местный примитивный рецепт был жёстко рассчитан на дешёвый, дефектный материал. А плата за использование Логруса внутри замка оказалась куда выше, чем я предполагала.

Падма сделала шаг ко мне.

— Сидеть, мисс Патил, — мгновенно произнёс Снейп.

Она остановилась.

Это почему-то подействовало на меня сильнее самого ожога.

Снейп медленно подошёл к моей парте, его чёрная мантия едва заметно скользнула по дымящимся осколкам чугуна на полу. Он долго разглядывал россыпь испорченных ингредиентов, а затем перевёл взгляд на багровеющий ожог на моей щеке.

— Мисс Грейнджер, — его голос прозвучал неестественно тихо, разрезая гробовую тишину замершего класса. — Ваша магия слишком груба для точной, ювелирной работы. Вы пытались налить целый океан в крошечный стакан, совершенно не заботясь о последствиях. Минус пять баллов Когтеврану. И завтра вечером — отработка. Вы прибудете в мой кабинет и будете вручную чистить котлы до зеркального блеска. Без волшебной палочки. Вы получите уведомление о дне вашего наказания.

Я смотрела на него снизу вверх, с трудом сдерживая дрожь в коленях от пережитого ментального удара, но молча, едва заметно кивнула. Этот желчный зельевар был чертовски прав. Пульсирующая боль на левой щеке становилась невыносимой, и Снейп коротким кивком выставил меня из подземелий, приказав немедленно отправляться к школьному колдомедику и вручив небольшой пергамент со схемой, как добраться до Больничного крыла.

До Больничного крыла я добралась со второй попытки.

Одна из лестниц решила, что схема Снейпа не является для неё обязательным документом, и вместо нужного этажа привезла меня к галерее с доспехами. Один рыцарь пожелал мне доброго утра. Второй сообщил, что у меня горит лицо.

Я поблагодарила его за диагностическую помощь.

Больничное крыло встретило меня стерильной белизной простыней, высокими готическими сводами и густым, резким запахом лечебных настоек. На дальней койке сидел хаффлпаффец лет четырнадцати с ушами ярко-синего цвета. Увидев меня, он немедленно натянул одеяло до носа.

Мадам Помфри оценила мою щёку, мантию и остатки зелёной жижи в волосах.

— Зельеварение?

— Да.

— Первый курс?

— Да.

Она вздохнула так, словно эти два ответа исчерпывали диагноз и усадила меня на край ближайшей кровати. То, что произошло дальше, заставило меня снова замереть от удивления. Колдомедичка не стала возиться с бинтами или мазями; она просто извлекла палочку и провела ею вдоль моей щеки, шепча тягучее латинское заклинание.

Я физически ощутила, как по обожжённой коже разлилась прохладная волна. Прямо на моих глазах, отражаясь в чистом стекле лекарственного шкафа, обугленный эпидермис начал стремительно регенерировать, стягиваясь к центру и заменяясь новой, гладкой розовой кожей. Магическая медицина этой Тени работала на молекулярном уровне, бесконтактно переписывая структуру повреждённых тканей за считаные секунды и не требуя от пациента взамен никакой платы.

— Вот и всё, мисс Грейнджер, — мадам Помфри спрятала палочку в карман фартука и строго посмотрела на меня через очки. — Обычный термический ожог от избытка силы.

— Ещё раз, — сказала я.

Помфри опустила палочку.

— Что?

— Заклинание. Можно ещё раз?

— Нет, нельзя ещё раз обжечь вам лицо ради образовательных целей.

С дальней кровати донёсся приглушённый смешок.

Я посмотрела туда.

Синие уши мгновенно скрылись под одеялом.

Я не двинулась с места. Идея подчинить себе эту регенеративную силу вспыхнула в моей голове мгновенно. Впереди была война с Призраком Лабиринта, безумными вассалами Риддла и паранойей Дамблдора, а физиология одиннадцатилетней девочки Грейнджер пока оставалась слишком уязвимой для серьёзных проклятий. Мне необходимо было досконально изучить анатомию и биологические лимиты здешних смертных по одной простой причине: в критический момент я должна была уметь самостоятельно вылечить себя от любой, даже самой смертельной травмы.

— Мадам Помфри, — заговорила я своим самым вежливым, ровным тоном. — Я бы хотела просить вас взять меня к себе в ученики. Мои магловские родители тоже целители, они стоматологи, и я с детства мечтала посвятить себя лечению людей. Я готова выполнять любую, самую грязную работу здесь, если вы дозволите мне присутствовать на ваших процедурах.

Колдомедичка удивлённо приподняла брови, а затем её строгое лицо немного смягчилось, хотя в голосе по-прежнему звенел непреклонный устав замка.

— Проситься в ученики на первом курсе? — она едва заметно покачала головой. — Оценить ваше рвение я могу, мисс Грейнджер, но правила Хогвартса едины для всех. Начальное обучение колдомедицине начинается только после третьего курса, тогда вы сдадите базовые экзамены по анатомии и докажете свою ментальную зрелость. Раньше этого срока я просто не имею права пустить вас к лекарственным шкафам.

Она развернулась к своему столу, сделала быструю запись в журнале и добавила через плечо:

— А пока, раз уж у вас такой острый интерес к предмету, отправляйтесь в библиотеку. Возьмите у мадам Пинс базовые книги по анатомии человека и магической биологии. Изучайте латынь, костную структуру и векторы распределения крови. Можете заниматься самостоятельно. Если к четвёртому курсу ваш пыл не угаснет — мы вернёмся к этому разговору. А теперь марш в спальню, вам нужен покой.

Падма ждала меня у входа в Больничное крыло. В руках она держала мою сумку, которую я забыла в подземельях.

— Ты зачем здесь? — спросила я.

— Принесла вещи, — ответила Падма.

— У тебя урок.

— Уже закончился.

Какое-то время она молча шла рядом, а потом спросила:

— Ты специально это сделала?

Сначала я даже оскорбилась.

— Взорвала котёл?

— Да, — кивнула Падма.

— Нет.

— Хорошо.

— Почему «хорошо»? — не поняла я.

— Потому что иногда я не понимаю, какие странные вещи ты делаешь специально, — объяснила она.

— Снейп снял пять баллов, — напомнила я.

Падма вздохнула.

— Я знаю.

— Ты сердишься? — спросила я.

— Немного.

— Справедливо, — согласилась я.

— Но Мораг сказала, что взрыв был красивый.

— Это несколько улучшает ситуацию, — заметила я.

— Лиза сказала, что котёл долетел до потолка, — добавила Падма.

— Но он не долетел.

— Я знаю. Я там была.

— Тогда зачем ты мне это рассказываешь? — удивилась я.

— Потому что в гостиной он уже пробил потолок.

Школа уже начала производить слухи. Я знала, что это значит: к утру котёл будет летать по коридорам, к обеду — разговаривать, а к вечеру — окажется, что я взорвала весь кабинет зельеварения.

* * *

Вечером, запершись в своей комнате, я уселась за письменный стол и принялась методично выполнять нудное домашнее задание, которое профессор Флитвик выдал нам на Чарах. Крошечный декан требовал до автоматизма развивать гибкость кисти и пальцев для правильного ведения палочки, заставляя нас раз за разом вырисовывать в воздухе одну и ту же сложную геометрическую фигуру. Дети в Хогвартсе свято верили, что они занимаются «волшебством», но я с первого взгляда раскусила эту Систему.

Местная магия работала по принципу объектно-ориентированного программирования. Заклинания в учебниках были просто готовыми, скомпилированными файлами, завязанными на ментальные теги. Обычный маг мог вообще не понимать сути процесса — ему было достаточно произнести голосовую команду и чётко воспроизвести синтаксис жеста, чтобы функция сама развернулась в пространстве. Опытные мастера вроде Снейпа создавали собственные библиотеки и уникальные теги, но база оставалась единой: слово было вызовом функции, руна — её телом, а мимолётный взмах палочки — всего лишь скоростным шорткатом рунического кода.

Разумеется, маг не рисовал в воздухе всю громоздкую структуру руны целиком, это было бы слишком долго и неэффективно в бою. Вместо этого он использовал оптимизированный графический ключ из двух-трёх движений: сначала велась основная линия, задающая общий тип заклинания, затем быстрым контуром очерчивался фокус, и в финале одним резким взмахом, точкой или дугой выставлялся модификатор. Со стороны это выглядело как ленивый единый взмах, но на деле являлось секундным, ювелирным рисунком.

Тот же простой Люмос был чистой классикой такого сжатия — круговое движение спирали света переходило в короткую дугу фокуса и завершалось взмахом кончика палочки.

Я перевела дыхание и снова взмахнула палочкой, заставляя связки правой руки Грейнджер выписывать очередной сложный штрих. Мышцы руки, совершенно не приспособленные к таким нагрузкам, уже через полчаса начали гореть, а к одиннадцати вечера кисть и вовсе стала неметь, и её свело мучительной судорогой. Я сквозь зубы выругалась от боли, упорно пытаясь дожать последнее движение, как вдруг внутри ладони что-то глухо, влажно хрустнуло. Боль мгновенно стихла. Я испуганно замерла и уставилась на свои пальцы.

Прямо под кожей, между второй и третьей фалангой указательного пальца, плоть сама собой перестроилась, и там, где у обычных людей анатомически не могло быть ничего, кроме кости, плавно оформился дополнительный, функциональный сустав. Я осторожно шевельнула рукой — палочка выписала в воздухе дугу, и новое движение вышло невероятно органичным, будто я родилась с этой аномалией. Холодное спокойствие Логруса под рёбрами сыто отозвалось на это изменение.

В венах этой одиннадцатилетней заучки изначально сидели спящие гены Лордов Хаоса и потенциал истинного метаморфа, а Логрус просто послужил катализатором, пробудившим их от векового сна. Теперь моей первоочередной задачей стало вернуть изуродованную кисть в её первоначальный, нормальный вид, и это оказалось чертовски сложным делом. Напрямую активировать Логрус и вытягивать его сырую силу наружу я категорически не хотела, опасаясь привлечь внимание замка, поэтому упрямо пыталась справиться с аномалией простым мысленным усилием, концентрируясь на привычном анатомическом атласе.

Из этого слепого контроля ничего не вышло: кости остались на месте, зато ногти на правой руке вдруг начали стремительно удлиняться, превращаясь в хищные когти. Испугавшись, что к утру я окончательно превращусь в монстра, я судорожно принялась «думать их обратно». Ногти послушно уменьшились, но их кончики остались неестественно острыми, как бритвы. Теперь я вообще перестала понимать механику этого метаморфизма, и в голову вползла хмурая мысль о том, что правую руку завтра весь день придётся тщательно прятать в широком рукаве мантии. Но стоило мне окончательно сдаться и решить, что на сегодня экспериментов хватит и пора наконец ложиться спать, как дополнительный сустав в пальце без всякого напряжения плавно рассосался сам собой, будто его никогда и не было. Физиология девочки просто вернулась в дефолтное состояние покоя, стоило мне убрать ментальное давление.

* * *

Сон пришёл под утро, тяжёлый, липкий, пропитанный чужой безумной яростью и запахом пожара. Мне снилась Беллатриса Лестрейндж. Логрус зачерпнул из ближайшей Тени кусок чужой живой сути и вложил его прямо в мой спящий разум. Я видела её пугающе близко: хищный оскал, безумные тёмные глаза, бледная кожа и копна растрёпанных чёрных кудрей. Она кричала, её магия вырывалась наружу багровыми сполохами, и это чужое, концентрированное безумие Рода Блэк послушно впитывалось в мои поры, переписывая структуру ДНК. Я металась под тяжёлым одеялом, задыхаясь от этого ментального насилия, пока Логрус под моими рёбрами сыто ворочался.

Я резко открыла глаза, тяжело хватая ртом холодный воздух башни Когтеврана. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Скинув одеяло, я рванулась в душевую и вцепилась руками в края раковины, уставившись в зеркало. Из зеркальной глубины на меня смотрела одиннадцатилетняя девочка, но это была не Гермиона Грейнджер. Логрус сработал слишком буквально: он не просто добавил маркеры крови, он полностью повернул мою биологию, выдав идеальный облик юной Беллатрисы Блэк.

Рост и пропорции тела остались прежними, но пухлые щёки исчезли, сменившись резкими, породистыми скулами и аристократической бледностью. Тёмные тяжёлые веки придали взгляду надменное, холодное выражение, а каштановые волосы потемнели до угольной черноты, скручиваясь в жёсткие змеящиеся кольца. Если в таком виде меня сейчас застукает хотя бы один преподаватель, конспирации конец.

Я закрыла глаза и изо всей силы попыталась «вспомнить» Гермиону Грейнджер. Я концентрировалась на мягком овале детского лица, растрёпанных каштановых прядях и привычном облике заучки, заставляя свой взрослый разум удерживать этот образ как единственную константу. Плоть поддалась неохотно, с болезненным, мучительным зудом. Кости лица со скрипом сдвинулись обратно, а жёсткие кудри посветлели, превращаясь в привычный каштановый взрыв. Через минуту изнурительной борьбы тело внешне вернулось в норму.

Но стоило мне внимательно приглядеться к отражению, как внутри похолодело. Полного отката не произошло. Мои волосы снова стали каштановыми, но те самые резкие, хищные аристократические скулы Беллатрисы Блэк мёртвой хваткой застыли на моём детском лице, начисто уничтожив прежние пухлые щёки Грейнджер. Взгляд остался пугающе надменным, а тёмные веки выдавали фамильное безумие. Пытаться «выдавить» их силой мысли прямо сейчас было бесполезно — Логрус внутри меня окончательно затих, устав от ночного перенапряжения энергий, и напрочь отказывался подчиняться ментальным приказам.

Часы на тумбочке показывали половину седьмого утра. Скоро завтрак, а я выглядела как прямая родственница узницы Азкабана. Проклятый метаморфизм застрял на полпути, сделав меня уязвимой перед любым внимательным взглядом. Кое-как завязав волосы в тугой, нелепый узел и намотав на шею и подбородок толстый шерстяной шарф Когтеврана, я решила на ходу разыграть карту внезапной болезни.

На завтрак я пришла в шарфе. Падма заметила это сразу.

— Сними, — велела она.

— Мне холодно, — возразила я.

— В Большом зале? — не поверила Падма.

— Особенно в области лица, — уточнила я.

Падма прищурилась.

— Покажи, — потребовала она.

— Нет, — отказалась я.

— Гермиона, — с нажимом произнесла Падма.

— Падма, — в тон ей ответила я.

Она посмотрела на меня очень долго. Потом вздохнула.

— Ладно. Но если ты заболеешь — я тебя сама отведу к Помфри.

— Договорились.

Гарри Поттер.

Утро встретило Гриффиндор шумным, весёлым гомоном Большого зала. Гарри вяло ковырял вилкой в тарелке, стараясь не смотреть в сторону синего стола Когтеврана. По школе уже вовсю ползли слухи о вчерашнем Зельеварении. Первокурсники шёпотом передавали друг другу, что нелюдимая маглорождённая заучка умудрилась разнести в щепки котёл на первом же уроке профессора Снейпа, отделавшись багровым ожогом на всю щёку. Для Гарри это было шоком. Девчонка, которая в поезде казалась ему идеальной, совершила такую глупую ошибку.

Рядом с ним Рон с аппетитом уничтожал третью порцию яичницы, но Гарри, сидевший к нему ближе всех, заметил странность. Рыжий слушал сплетни о взорванном котле с сосредоточенным лицом, а его уши едва заметно подёргивались.

«Ну всё, — обречённо решил Гарри, — и этот вслед за Невиллом влюбился в эту заучку. Эх, такого друга потерял!»

Сидевшие напротив близнецы Фред и Джордж, заметив этот взгляд младшего брата, дружно расхохотались.

— Слышишь, Гарри, ты не смотри на нашего мелкого, — Джордж со смехом потянулся за тостом. — Он у нас сам не свой в последнее время. Мы с Фредом думаем, что Хогвартс просто плохо влияет на его неокрепшую рыжую голову.

— О да, — подмигнул Фред, громко прихлёбывая чай. — Наш Ронни, оказывается, тайный лунатик. Представляешь, Гарри, недели две назад, ещё дома в Норе, мы просыпаемся посреди ночи от грохота на кухне. Спускаемся с палочками наготове, думали — упырь с чердака спустился, и что мы видим? Этот ушастый посреди комнаты в темноте, в одних трусах, сжимает в руке тяжёлую каминную кочергу и скачет с ней вокруг кухонного стола, выписывая в воздухе какие-то нелепые круги.

— Точно-точно, — подхватил Джордж, игнорируя свирепый взгляд покрасневшего Рона. — Двигался так быстро, будто махал настоящим рыцарским мечом, и вёл себя до ужаса странно. Глаза стеклянные, лицо белое, и рубил этой кочергой воздух с таким серьёзным видом, словно отбивался от невидимой армии гоблинов. Мы ему: «Рон, ты чего?», а он ка-а-ак крутанётся, кочерга у самого носа Фреда со свистом прошла, и каминную полку чуть не разнесла. А потом просто шмыгнул носом, положил железяку на место и поплёлся спать. Мама утром решила, что ему приснился плохой сон из-за объедания сушёными сливами-цеппелинами.

Рон судорожно поперхнулся тыквенным соком, яростно швырнул вилку на стол и проворчал, багровея до самых корней волос:

— Заткнитесь вы оба! Ничего я не скакал. Мне просто… просто комар приснился. Большой такой. Хватит нести чушь перед Гарри.

Близнецы заливисто захохотали, переключаясь на обсуждение грядущей тренировки по квиддичу, а Гарри снова посмотрел на друга. Рон уже привычно шмыгал носом и накладывал себе бекон, опять выглядя как простоватый парень.

— Рон, а что за сливы такие?

— А! Это у соседей у наших растут в саду. У сумасшедших Лавгудов. У них отец сумасшедший, дочь сумасшедшая, мама тоже наверное такой бы стала, но умерла вовремя.

Гарри перевёл взгляд на стол Когтеврана. Гермиона Грейнджер сидела на самом краю скамьи, плотно замотав лицо до самого носа сине-бронзовым шерстяным шарфом. Падма Патил взволнованно протягивала ей тарелку с тостами, а Гермиона лишь качала головой, отказываясь от еды. Вдруг прямо перед ней на стол опустилась изящная фарфоровая чашка с горячим чёрным кофе, поданная словно из ниоткуда. Грейнджер плавно протянула руку из широкого рукава, и Гарри готов был поклясться — её пальцы на секунду показались ему неестественно длинными и тонкими, совершенно непохожими на руки маленького ребёнка. Она сделала один медленный глоток, глядя прямо перед собой застывшим взглядом.

В этот же момент Альбус Дамблдор за преподавательским столом медленно опустил свой золотой кубок. Его ласковое лицо на секунду утратило привычную благожелательность, а седые брови удивлённо поползли вверх, увидев появление кофе.

* * *

Я намеренно не торопилась, пережидая, пока основная масса детей схлынет из Большого зала. К моему глубокому облегчению, зуд в костях наконец прекратился, а ткани лица полностью расслабились. Хищные, породистые скулы Беллатрисы Блэк плавно растаяли, вернув моему отражению привычный, мягкий овал лица одиннадцатилетней Гермионы Грейнджер.

Причина этого обратного метаморфизма была проста и прагматична: Логрус под моими рёбрами наконец адаптировался к дефолтному состоянию этого детского тела. Ночью он выдал спонтанный всплеск чужой ДНК из Тени, реагируя на мой ментальный стимул. Но Хаос, вопреки местным сказкам, не держит форму вечно, если на него не давить. Стоило мне взять свои мысли под тотальный контроль взрослого ума, как гены Блэков снова заснули, погрузившись в глубокий анабиоз до тех пор, пока они мне действительно не понадобятся.

Лицо Гермионы снова было на месте. Шарф можно было приспустить.

* * *

Гарри Поттер.

Урок Защиты от Тёмных искусств, которого Гарри ждал с таким нетерпением, на деле оказался самым душным и странным занятием недели. В кабинете профессора Квиррелла густо пахло чесноком — близнецы Уизли клялись, что учитель набил им свой нелепый тюрбан, чтобы защититься от какого-то знакомого вампира из Румынии. Сам Квиррелл, бледный и постоянно заикающийся, испуганно вздрагивал от каждого шороха и уныло читал лекцию по учебнику, совершенно не притрагиваясь к волшебной палочке. Но Гарри было не до теории. Едва он переступил порог класса, как его шрам на лбу заныл — не резкой болью, а тем самым противным, тягучим тлеющим жаром.

Рядом за партой сидел Рон, и его поведение злило Гарри всё сильнее. Рыжий не просто слушал заикания Квиррелла, он сидел неестественно прямо, а его палочка лежала на парте строго параллельно краю стола, словно Уизли выверял миллиметры по невидимой линейке. Сзади них сидел Невилл Лонгботтом. Обычно тихий и испуганный, сегодня он буквально изнывал от плохо скрываемой обиды. Он то и дело громко вздыхал, сердито сопел и буравил затылок Рона таким яростным взглядом, будто Уизли только что съел его жабу. Наконец, когда Квиррелл отвернулся к доске, Невилл незаметно ткнул Рона кулаком в спину.

— Чего тебе? — Рон обернулся, мгновенно нацепив на лицо свою привычную, глуповатую мину простофили.

— Ты… ты чего на неё всё время смотришь? — прошипел Невилл, и его круглое лицо пошло пунцовыми пятнами от ревности. — Думаешь, я не вижу? На завтраке из-за стола глаз с неё не сводил! На обеде тоже! Гермиона… она особенная! Она Тревора спасла, она мне помогала в поезде! А ты… ты просто зануда, Уизли! Не смей к ней лезть!

Рон удивлённо моргнул, его рыжие брови поползли вверх.

— Да нужна мне твоя заучка, — буркнул Рон, мгновенно шмыгнув носом. — Она котлы взрывает и кофе пьёт как взрослая, от неё одни неприятности. Я вообще на директора смотрел. Отвяжись, Лонгботтом.

Невилл гордо отвернулся и победно прижал руки к груди, уверенный, что защитил честь своей кудрявой спасительницы. Гарри же, сидевший между ними, отчётливо понял, что Невилл — набитый дурак, который вообще ничего не видит вокруг себя. Рон смотрел на Грейнджер вовсе не потому, что влюбился.

«Боже. Он же не влюблён. Он просто хочет кофе», — внезапное озарение заставило Гарри мысленно схватиться за голову.

Поттер отчётливо вспомнил, как Рон сегодня на завтраке завистливо косился на изящную фарфоровую чашку Гермионы. Как он смотрел на этот горький напиток с неподдельной тоской, словно когтевранка держала в руках не чашку, а Священный Грааль. Как он вчера на ужине шумно нюхал воздух, когда она проходила мимо их стола, оставляя за собой густой шлейф кофейного аромата.

«Он хочет кофе, — окончательно убедился Гарри. — Он просто хочет кофе, а Гермиона, видимо, знает какое-то секретное место в замке, где его подают. И Рон банально боится её спросить, потому что она взрывает котлы у Снейпа и выглядит так, будто заказывает этот кофе с кровью».

Гарри едва сдержал улыбку. Он посмотрел на друга, который сейчас так старательно притворялся, будто ему плевать на весь мир, и подумал, что сам бы тоже не отказался от чашки хорошего кофе. Но он тоже чертовски боится её спросить. Рон следил за Гермионой не из-за её «особенности» — она была единственным человеком во всём огромном Хогвартсе, у которого водился нормальный, крепкий кофе.

Это было настолько глупо, что Гарри готов был рассмеяться вслух прямо посреди унылой лекции Квиррелла. Невилл позади продолжал яростно сверлить затылок Рона ревнивым взглядом, и Гарри мысленно хмыкнул: «Ладно, Невилл. Ты думаешь, он у тебя девчонку отбивает. А он хочет просто кофе. Добро пожаловать в школу магии, где все сходят с ума по-своему».

Гермиона Грейнджер.

Прошло ещё несколько дней после того, как мой метаморфизм наконец утих.

Падма по-прежнему появлялась рядом каждое утро, приносила печенье, болтала о семье и о Парвати. Гарри смотрел на меня с другого конца Большого зала, но не подходил. Рон — Призрак Лабиринта — тоже молчал, но его взгляд стал тяжелее, словно он что-то решал.

Я ждала.

И моё терпение наконец окупилось.

Подземелья встретили меня привычным холодом и могильной тишиной. Переступив порог кабинета Зельеварения, я обнаружила полное отсутствие учеников — Северус Снейп ждал меня в одиночестве. Профессор сидел за своим массивным дубовым столом, напоминая в полумраке хищную птицу, и молча указал бледным пальцем на угол столешницы.

Я подошла и положила туда свою палочку, поскольку правила требовали безукоризненного исполнения буквы наказания. Снейп скупо кивнул, убирая инструмент в ящик, и отправил меня в дальний угол лаборатории, где на полу громоздилась гора грязных, покрытых нагаром котлов.

Взяв в руки грубую щётку, я принялась методично тереть въевшийся нагар. Физический труд в этом слабом детском теле давался с трудом, мышцы быстро начало ломить, но я упрямо держала ментальную концентрацию, контролируя каждую фалангу, чтобы суставы снова спонтанно не перестроились во время монотонных движений. Снейп за моей спиной мерно скрипел пером, проверяя свитки, а его Тёмная Метка пассивно фонила в моём восприятии привычным запахом ржавчины. Напряжение в кабинете было столь плотным, что его можно было резать ножом — каждому из нас было что скрывать друг от друга.

Тишину лаборатории разорвал гудящий рёв: камин в углу вспыхнул ядовито-зелёным пламенем летучего пороха. Снейп даже не вздрогнул, а лишь отложил перо, лениво поднявшись навстречу гостю, чьё появление явно было согласовано заранее. Из изумрудного огня, небрежно стряхивая невидимую пыль с дорогой чёрной мантии, изящно шагнул Люциус Малфой. В его бледных пальцах покачивалась трость с серебряным набалдашником в виде змеиной головы, а на лице читалась подлинная паранойя.

— Здравствуй, Северус, — негромко произнёс Люциус, и его тяжёлый взгляд мгновенно прочесал кабинет, проигнорировав хозяина и впившись в мою согнутую фигуру. — Извини за столь поздний визит, но сова моего сына принесла мне посылку, которая лишила сна всю мою семью. Ритуал калибровки крови выдал ноль, и я пришёл лично убедиться, кто именно водит нас за нос.

Я отложила щётку, выпрямила спину и развернулась к двум сильнейшим магам этой Тени. Окклюментный щит на шее экранировал разум от их легилименции. Малфои заглотили наживку гораздо глубже, чем я рассчитывала, и Люциус прилетел в Хогвартс в панике. Поединок в подземельях начался, и пусть у меня в рукаве не было волшебной палочки, зато со мной был весь потенциал Хаоса.

Малфой-старший неторопливо запустил холёную руку во внутренний карман мантии, извлёк накрахмаленный белый шёлк и демонстративно развернул его перед собой, обнажая тускло блеснувший герб Лестрейнджей.

— Откуда у вас эта вещь, мисс Грейнджер? — его голос прозвучал подобно удару.

Я медленно перевела взгляд с платка на его застывшее лицо и слегка растянула губы в высокомерной улыбке:

— Лорд Малфой, я полагаю? Скажите, у вас в роду вообще принято представляться при знакомстве, или вы в своём поместье привыкли считать всех людей априори грязью под ногами?

Снейп резко подался вперёд, и в его ауре возникла вспышка искреннего шока. Профессор поспешно перехватил инициативу:

— Мисс Грейнджер, позвольте представить вам Лорда Люциуса Малфоя. Люциус, перед тобой мисс Гермиона Грейнджер, первый курс, факультет Когтевран.

Я скупо кивнула, даже не подумав сдвинуться с места.

— Думаю, такой великий знаток этикета, как Лорд Малфой, прекрасно понимает, что ни реверанса, ни книксена с моей стороны сейчас не будет.

— Что вы себе позволяете?! — лицо Малфоя-старшего стремительно налилось краснотой.

— Ответную грубость, мистер Малфой, — я пожала тонкими детскими плечами. — А вы, собственно, на что надеялись, врываясь сюда без приглашения?

— Немедленно извинитесь, мисс Грейнджер! — рявкнул Снейп.

— И не подумаю, профессор, — я ровно посмотрела зельевару прямо в глаза, удерживая окклюментный барьер. — Напротив, это вашему благородному гостю сейчас придётся извиниться передо мной.

В подземелье повисла звенящая пауза. Люциус Малфой явно не ожидал подобного отпора от одиннадцатилетней первокурсницы, а Снейп просто пребывал в немом ступоре. Аристократ несколько раз глубоко вдохнул подвальный воздух, судорожно сжимая пальцами трость, пока его прагматичный ум лихорадочно перебирал варианты. Наконец он заставил себя натянуть на лицо маску исключительной вежливости.

— Хорошо, мисс Грейнджер, приношу свои искренние извинения, — Люциус едва заметно наклонил голову, хотя в его серых глазах плескался чистый яд. — Будем считать, что наш разговор просто не задался с самого начала. Сделаем вид, что мы представились по всем правилам, и эта беседа ещё не зашла в по-настоящему опасную для вас зону.

— Отлично, — я снисходительно кивнула. — Будем считать, что он не зашёл в опасную для вас зону, так что мы вполне можем продолжить.

Малфой-старший сделал вид, что демонстративно не заметил моей ядовитой оговорки, и снова приподнял шёлковый платок:

— Так откуда у вас эта вещь?

— Это моя вещь, — я ответила сухо и без колебаний. — Она всегда была моей, сколько я себя помню.

— То есть вы наглым образом утверждаете, что владели этим платком всегда?

— Именно это я и утверждаю.

— А есть ли у вас при себе ещё какие-то вещи человека, который предположительно является настоящим, законным владельцем данного платка?

— А что конкретно вас интересует, мистер Малфой? — я сделала шаг в сторону.

— Какие-то фамильные ценности высшего порядка?

— Помилуйте, — я картинно всплеснула руками, возвращая на лицо мину заучки. — Я ведь обычная маглорождённая девочка, у меня родители — обычные маглы. Какие такие фамильные ценности вам от меня нужны?

— То есть у вас из ниоткуда берётся личный платок моей ближайшей родственницы, и вы продолжаете настаивать, что он принадлежит вам? — Люциус сделал шаг ко мне, нависая своей высокой фигурой.

— Стойте, — я заговорщически понизила голос до свиста. — Если вам так нужны доказательства, у меня есть волшебная палочка этой самой особы.

— Палочка?! — Малфой-старший буквально осёкся, а Снейп за его спиной даже рот приоткрыл от изумления. — Да неужели?!

— Ваше недоверие оскорбительно, мистер Малфой, — я недовольно поморщилась, пряча руки в карманы мантии. — И вообще, почему я обязана вам что-то доказывать прямо сейчас? Я, между прочим, нахожусь здесь на отработке. Это вы ворвались в кабинет и вероломно прервали мой увлекательный физический труд.

Северус Снейп судорожно переглянулся со своим другом, а затем резко выхватил мою палочку из ящика стола и протянул её мне:

— Я полностью освобождаю вас от сегодняшней отработки, мисс Грейнджер. Забирайте палочку.

— То есть меня здесь больше ничего не держит? — я перехватила инструмент своими маленькими пальцами. — Отлично, тогда я пошла к себе в башню.

— Погодите, мисс Грейнджер! — поспешно перебил меня Снейп, и в его голосе впервые проступили растерянность и глухое ментальное бессилие. — Сейчас в этих стенах происходит какой-то абсурд, и я просто не знаю, как его остановить. Мы ни в чём не обвиняем вас… Мы просто хотим понять, что за сложную игру вы здесь ведёте? Что конкретно вы сделали с Драко на платформе? Как у вас получился этот трюк с блокировкой магии, если в ваших венах, судя по ритуалу, нет ни капли крови Блэков?

— И я действительно обязана вам это объяснять? — я чуть наклонила голову к плечу.

— Нам бы очень этого хотелось, — Люциус подался вперёд, и его холёное лицо сделалось пугающе серьёзным.

— Хорошо, — я сделала глубокий вдох, видя их напряжение. — Но я заговорю только через вашу клятву на магии. О полном неразглашении.

— Вы с ума сошли! — выдохнул Снейп, отступая на шаг.

— Это вы здесь все с ума сошли, — холодный тон окончательно вытеснил из моего голоса детские интонации. — Представьте на секунду, что я прямо сейчас говорю вам, что я Блэк. И уже завтра утренний «Ежедневный пророк» выходит с гигантской статьёй о том, что пропавшая дочь Лестрейндж нашлась и преспокойно учится на Когтевране! Подумайте своей головой, лорд, а не тем местом, которым вы думаете сейчас. Вас двое, так что совершите короткое совещание между собой, я подожду. Могу пока ещё один котёл щёткой потереть, если ваш диалог затянется.

— Мисс, вы сейчас изволите говорить как самая настоящая грязнокровка, — Люциус брезгливо прищурился.

— Так я усердно пытаюсь вам сказать, что я она и есть! — я притворно вздохнула. — Но вы почему-то упорно не желаете мне верить. Так что выбор прост: либо магическая клятва, либо мы прямо сейчас расходимся, и я ухожу спать.

Снейп с Люциусом обменялись долгим взглядом.

— Вы вообще осознаёте, что требуете клятву у действующего Лорда и представителя Священных Двадцати Восьми? — тихо спросил профессор.

— А вы осознаёте, что если я действительно Блэк, то по нашему сословному статусу мы абсолютно равны? — я парировала удар мгновенно.

— Я — Лорд Малфой, — высокомерно выпрямился Люциус. — А вы… всего лишь гипотетическая наследница.

— Дайте клятву, и вы узнаете, что, возможно, по моему отцу я значительно старше и выше всего вашего хвалёного Лордства, — мой шёпот упал между ними тяжёлой каменной плитой.

— Вы окончательно сошли с ума, выше титула Лорда в магической Британии нет ничего! — Малфой-старший яростно качнул головой.

— Клятва, мистер Малфой, и вы наконец-то поймёте, что иногда существует нечто гораздо старше и страшнее.

Люциус сделал шаг ко мне, и в его ауре проступила глухая, тёмная угроза:

— Мисс Грейнджер, вы ведь не всё время будете находиться под бдительной защитой Дамблдора и Хогвартса. Когда-нибудь наступят каникулы, вы поедете домой к своим драгоценным родителям-стоматологам… а их к вашему приезду может просто не оказаться в живых.

Это был прямой выпад, и я приняла вызов с хищным торжеством.

— Это очень интересная игра, Лорд Малфой, — мой голос стал вкрадчивым. — Вот только в неё всегда можно играть вдвоём. Что, если в один прекрасный день вы вернётесь из Министерства в своё родовое гнездо, а вашего великолепного Малфой-мэнора с белыми павлинами в саду просто нет? Исчез. Схлопнулся в точку вместе с вашей любимой женой и единственным сыном.

— Вы мне угрожаете?

— Что вы, Лорд Малфой, это не угроза. Это просто мысли вслух, мой скользкий друг.

Люциус буквально выронил трость из рук, серебряный набалдашник со стуком ударился о каменные плиты пола. Его челюсть мелко задрожала, а бледное лицо сделалось прозрачным, как пергамент.

— Не может быть… — судорожно прошептал он, и его серые глаза округлились от парализующего ужаса. — Повелитель?.. Это вы?..

— Я — не он, мистер Малфой, — я криво усмехнулась, глядя на его панику. — Дайте клятву.

Люциус резко развернулся к застывшему у кафедры другу, его голос сорвался на хрип:

— Северус. Немедленно оставь нас наедине. Наш разговор свернул на тему, которая напрямую касается чести и выживания моего Рода. Я подробно сообщу тебе позже всё, что мне удастся узнать мимо условий её клятвы.

Едва тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за поспешно отступившим профессором, Малфой-старший выхватил свою палочку и быстро зачитал нерушимую обрядовую клятву Магии. Яркая вспышка скрепила его слова: всё, что прозвучит в этой комнате отныне, не подлежало разглашению без моего прямого согласия.

— Отлично, Лорд Малфой, — я скрестила руки на груди, упираясь спиной в холодный бок котла. — Что конкретно вы так хотели узнать? Вы действительно думаете, что я дочь Беллы?

— Вы… вы сами только что фактически уверили меня в этом, мисс Грейнджер.

— Я — дочь Беллатрисы Блэк.

— Не Лестрейндж? — Малфой вытаращил глаза.

— Нет, мой отец не носил фамилию Лестрейндж, — я захлопнула этот капкан.

— То есть вы хотите сказать… те давние слухи во внутреннем круге были чистой правдой, и ваш истинный отец — это…

— Вам нужны весомые доказательства, Люциус? — я сделала шаг к нему.

— Это всё звучит настолько невероятно, что… да, мне бы очень хотелось получить знак, — аристократ затаил дыхание.

— Что ж, — я лениво вытянула руку из кармана. — Если вас прямо сейчас позовёт ваш великий Господин, это станет для вашего Рода достаточным доказательством?

— Он… он уже десять долгих лет не призывал нас через Метки, — Люциус судорожно сглотнул. — Так что думаю, да. Это будет абсолютным знаком.

Я не стала торопиться. Ещё мгновение назад я собиралась приоткрыть Логрус и сжать его дефектный ошейник. Но передо мной стоял взрослый, циничный, прожжённый игрок, который за свою жизнь видел больше страха, чем я готова была ему показать. И я поняла, что сейчас у меня есть выбор. Всё моё инкогнито перед школой, перед Дамблдором держалось на том, что для всех я оставалась грязнокровкой Грейнджер, отличницей и заучкой. Но инкогнито перед школой и Малфоем — это разные валюты. Ему нужен был не туман, а удар. Перед школой мне выгодно быть тенью, перед Люциусом Малфоем — нет. Здесь мне был нужен не холодный нейтралитет, а коленопреклонение, а колени гнутся только от страха. Значит, страх я ему и продам.

Я мысленно потянулась к Логрусу, приоткрывая микроскопическую щель Хаоса. Я нащупала энергетику его Тёмной Метки, пассивно фонящий на левой руке, и резко сжала этот дефектный змеиный ошейник.

Эффект превзошёл все ожидания. Люциус Малфой с глухим стоном мешком рухнул на колени прямо предо мной, его левая рука судорожно прижалась к груди, а лицо исказилось от невыносимой судороги.

— Хватит… — прохрипел он, хватая ртом воздух и утыкаясь лбом в холодный камень. — Пожалуйста… хватит…

— Эх, — я разочарованно вздохнула, ослабляя хватку Логруса. — А ведь это было даже не Круцио, Люциус. Какая слабая физическая подготовка у нынешней аристократии.

Он поднял голову не сразу, а потом поднял на меня взгляд — и я увидела в нём сомнение. Сквозь боль и выжженную Метку на его лице проступил старый, холодный, аристократический цинизм.

— Этого мало, — выдохнул он, и его голос, хоть и срывался, был уже не голосом насмерть перепуганного холопа. — Метку может задеть любой сильный маг, если сумел до неё дотянуться. Я не знаю, кто вы, леди, но… боль — это ещё не Он. Если вы действительно то, о чём вы нам теперь намекаете, докажите. Тем, что невозможно подделать.

Он просил ровно то, что я собиралась ему дать с самого начала — только теперь как ответ на вызов. И тогда я сделала то, что задумывала. Магия Хаоса выдала идеальный всплеск метаморфизма: на долю секунды Люциус в кромешном ужасе увидел перед собой не одиннадцатилетнюю заучку Грейнджер, а юную, бледную Беллатрису Блэк, которая держала в руках свою загнутую волшебную палочку и хищно, безумно усмехалась ему прямо в лицо.

— Люци, Люци… — прошипела Белла. — Как же ты, старый дурак, так долго не мог меня узнать?

Малфой-старший окончательно потерял рассудок от этого ментального удара. Он зажмурился и покорно опустил голову вниз, не смея больше смотреть на живое воплощение своих главных кошмаров. Когда через минуту он снова рискнул поднять глаза, перед ним на краю парты сидела обычная маленькая Гермиона Грейнджер, которая смотрела на него с вежливым, искренним ученическим участием.

— Что с вами, Лорд Малфой? Вам нехорошо? — заботливо поинтересовалась я, протягивая ему стакан с обычной водой из графина на столе.

— Мне… мне уже значительно лучше, благодарю вас… леди, — Люциус судорожно принял стакан дрожащими пальцами и одним глотком выпил до самого дна.

— Итак, необходимые доказательства вами получены, — я нарушила тишину ровным, прохладным тоном, аккуратно возвращая в сумку загнутую палочку. — И раз уж ваши желания наконец-то удовлетворены, Лорд Малфой, настало самое время мне высказать свои. Мне нужны деньги, Лорд Малфой. У меня в распоряжении имеется более чем достаточное количество магловских бумажек, поскольку мои новые родители — весьма обеспеченные люди в своём мире. Но к моему глубокому сожалению, в Гринготтсе гоблины обменяли мне всего лишь сотню галеонов, сославшись на какой-то нелепый указ Министерства.

— Сколько именно вам требуется? — Малфой-старший судорожно нащупал в кармане кошелёк, готовый отдать всё до последнего сикля.

— Полноте, Лорд, — я едва заметно усмехнулась. — Я ведь не мой предполагаемый отец, и уж точно не собираюсь банально отбирать у вас золото. Подобное в один миг разрушит то хрупкое, едва наметившееся доверие, которое, я надеюсь, между нами только что установилось. Вместо этого я намерена честно продать вам один весьма драгоценный камень. Если он не нужен лично вашему Роду, вы сможете без труда реализовать его через тех же гоблинов Гринготтса или своих многочисленных знакомых.

— Можно ли на него взглянуть? — аристократ заинтересованно прищурился.

— Разумеется, — я опустила руку в свою бездонную сумку, нащупала Сломанным Логрусом ближайшую Тень и извлекла чистейший, безупречно огранённый бриллиант, достойный украсить корону королевы Англии.

Вот только Люциус Малфой смотрел вовсе не на бархатный футляр. Его расширившиеся от шока глаза были прикованы к потрёпанной школьной сумке, которую я удерживала в руках.

— Это же… это ведь личная сумка Беллатрисы, — судорожно прошептал он, и его пальцы на набалдашнике трости побелели. — Её старая ученическая сумка, с которой она ходила здесь на младших курсах Хогвартса. Клянусь Магией, я слишком хорошо помню эту вязь. Откуда она у вас, мисс Грейнджер? Это Кричер передал её вам из дома Блэков на площади Гриммо?

— Я понятия не имею, кто такой этот ваш Кричер, — я ответила абсолютно искренне, пожимая плечами. — Эта сумка, равно как и шёлковый платок, всегда находилась в моём распоряжении, сколько я себя помню. Мои магловские родители когда-то объяснили мне, что всё это — обычное старинное наследство от какой-то далёкой покойной тётушки.

— Но сейчас-то, после всего, что произошло, вы ведь прекрасно знаете, что это была никакая не тётушка! — Люциус подался вперёд, ловя каждое моё слово.

— Знать и понимать — это разные вещи, Лорд Малфой, — сказала я с южным выговором. — Мои магловские родители — это мои настоящие родители. Именно они меня вырастили и воспитали как родную дочь. А своих биологических создателей я никогда в глаза не видела, и уж поверьте, не испытываю к ним ровным счётом никаких дочерних чувств.

— Но как же зов родной крови… — Малфой растерянно моргнул. — Разрешите мне всё-таки взглянуть на камень?

— Да, пожалуйста, — я протянула ему небольшую бархатную коробочку.

Малфой-старший аккуратно поддел крышку пальцем, заглянул внутрь и буквально замер, ослеплённый идеальной игрой света на гранях алмаза.

— Не волнуйтесь, Лорд Малфой, камень не украден, — я иронично хмыкнула, скрестив руки на груди. — Если, конечно, лондонские стоматологи по ночам тайно не подрабатывают налётами на королевские ювелирные хранилища. Я бы никогда не стала демонстрировать вам столь приметную и ценную вещь, будь на ней хоть капля криминального следа. Родители рассказали, что им всё это принесла какая-то странная женщина в плаще, когда я была ещё совсем крошечным младенцем. Принесла и оставила вместе с сумкой и платком.

— Этот бриллиант стоит никак не меньше миллиона галеонов, — Люциус бережно закрыл коробочку, и в его голосе проступил чистый деловой азарт чистокровного дельца. — Точнее я смогу сказать только после личной оценки у главного гоблина-оценщика.

— Отлично, — я подвела черту под нашей финансовой сделкой. — В таком случае, вырученные деньги, за вычетом вашего процента, положите в анонимный сейф в Гринготтсе, а мне сюда, в Хогвартс, пришлёте стандартную чековую книжку и сквозной зачарованный кошелёк. Я читала, что у гоблинов существуют особые кошели со специальными раздельными отделениями для фунтов и галеонов.

— Вы всё абсолютно верно прочли, мисс Грейнджер, — Малфой-старший посмотрел на меня с глубоким, искренним недоумением. — Знаете, я не перестаю поражаться. Временами вы кажетесь мне самой обычной, начитанной маглорождённой девчонкой, а временами — истинной Леди из древнейшего высокородного Рода.

— Нет ничего удивительного, Лорд Малфой, ведь я сама узнала о существовании вашего магического мира всего лишь около месяца назад, — я пожала плечами. — До получения письма я считала свои способности просто чем-то необычным, а родители настоятельно советовали мне скрывать их от остальных людей, чтобы не угодить в лечебницу. А потом пришло письмо, и вслед за ним явился сам Дамблдор.

— Дамблдор лично пришёл к вам домой?! — Люциус резко вскинул голову. — Мой Повелитель в своё время рассказывал мне, что к нему в юности тоже когда-то лично приходил Дамблдор. Это было ещё в далёких сороковых годах. Скажите, леди… а что директор устроил во время визита у вас?

— У нас на кухне он продемонстрировал нам высшую трансфигурацию и живого голема из сахарного песка, — ровно ответила я, а внутри моего разума всё окончательно встало на свои места: Дамблдор действовал по одному и тому же шаблону вербовки опасных аномалий.

— Невероятно… Скажите честно, мисс Грейнджер, вам тогда не показалось, что старик изначально что-то конкретное от вас хотел?

— В тот момент мне, разумеется, ничего подобного не показалось, — я сделала паузу, позволяя его чистокровной паранойе дорисовать картину за меня. — Но сейчас, после ваших крайне занимательных слов… Пожалуй, это действительно стоит очень детально обдумать.

— Что ж, мисс Грейнджер, — Малфой-старший изящно выпрямился. — Я имею честь официально пригласить вас посетить Малфой-мэнор во время рождественских каникул.

— Благодарю за приглашение, Лорд, но я буду слишком сильно скучать по своим родителям. Скажите, а можно мне будет взять их с собой? Я хочу просто показать им, как именно живут настоящие, высокородные волшебники.

Люциус буквально поперхнулся воздухом от такой вопиющей наглости, его породистое лицо удивлённо вытянулось.

— Это будет чертовски непросто, леди, — он растерянно пригладил свои платиновые волосы. — В Малфой-мэноре за всю историю его существования не было ни одного живого магла.

— Они не люди, по-вашему? — я оборвала его холодным взглядом.

— Что вы, леди, я совершенно так не считаю! — поспешно замахал руками Малфой-старший, испуганно вспоминая недавнюю судорогу своей Тёмной Метки.

— Не считаете, мистер Малфой, но зато так думаете, — я подвела черту под его сомнениями. — Что ж, выбор за вами.

— Хорошо, — Люциус тяжело вздохнул, признавая своё очередное тактическое поражение в этом подземелье. — Если обязательным условием вашего визита станет присутствие ваших магловских родителей в Мэноре, я готов это устроить. Мне нужно будет лишь предварительно посоветоваться со своей женой Нарциссой.

— Вот и отлично, тогда договорились. И не забудьте взять такую же клятву у вашего наследника.

Люциус удивленно приподнял бровь:

— У Драко? Но зачем? На нем установлены лучшие фамильные артефакты защиты сознания. Насколько мне известно, щиты полностью блокируют любое внешнее проникновение.

— Несмотря на артефакт защиты сознания у него на коже головы, есть способы его обойти, — я едва заметно усмехнулась, фиксируя его реакцию. — Поверьте, Люциус, для настоящей силы эта татуировка — не преграда.

Малфой-старший замер, его серые глаза округлились:

— Но… как вы узнали о татуировке?

— Споткнулась об неё на перроне. Но, как вы понимаете, она мне не помешала. Сейчас только клятва или Непреложный обет смогут защитить его разум от по-настоящему сильного легилимента.

— Вы правы… — Люциус судорожно сглотнул, окончательно капитулировав перед моей проницательностью. — Я сделаю это сегодня же. Я возьму с него обязательство до того, как покину Хогвартс. Что-то еще, леди?

Я медленно прошлась вдоль стола Снейпа, скользя пальцами по полированному дереву:

— И еще. Попросите своего друга, профессора Снейпа, давать мне дополнительные уроки по зельеварению. Вы, должно быть, в курсе моего фиаско на его первом уроке.

— Да, я слышал, — Люциус кивнул, его голос постепенно возвращал аристократический лоск. — Северус упоминал об этом. Он говорит, что ваше зелье было слишком насыщено магией. Вы не рассчитали баланс сырых ингредиентов.

— Мне нужно научиться контролю магии при небольших потоках, — сухо отрезала я. — Сильные у меня хорошо получаются. Можно сделать эти уроки под предлогом отработки. На следующем занятии я взорву еще один котел.

Люциус криво ухмыльнулся, мгновенно оценив изящество комбинации:

— Разумный ход. Это избавит Северуса от лишних вопросов со стороны Дамблдора. Я передам вашу просьбу. Он не посмеет отказать.

— Скажите, Лорд, вы не знаете какого-нибудь заклинания для точного определения времени?

— Разумеется, леди, это простейшие чары Tempus.

Люциус Малфой извлёк свою волшебную палочку и сделал короткое, ювелирное круговое движение в воздухе. Прямо перед нами в полумраке лаборатории вспыхнули ровные, светящиеся неоново-зелёным светом цифры: 22:30.

— Премного благодарю вас, Лорд, — я беззвучно повторила палочкой тот же самый жест, и часы послушно возникли передо мной.

Люциус Малфой замер. Его взгляд метался между моей палочкой и светящимися цифрами, словно он пытался понять, как это возможно. Невербальная магия в одиннадцать лет — без подготовки, без обучения. Он не знал, что я просто скопировала его жест, увидев структуру заклинания один раз. Он видел только то, что это было невозможно.

— Что ж, время действительно позднее, скоро в школе объявят отбой, и мне пора возвращаться в свою башню.

Малфой глубоко, с искренним почтением поклонился мне на прощание, полностью признавая мою власть над его Родом.

Люциус Малфой.

Тяжёлая дубовая дверь закрылась за девчонкой с тихим щелчком.

Люциус Малфой остался стоять посреди лаборатории, чувствуя, как левое предплечье всё ещё пульсирует тупой болью. Метка под тканью дорогой мантии остывала медленно, оставляя во рту отчётливый привкус железа.

Дверь ниши за гобеленом бесшумно отодвинулась. В кабинет стремительно вошёл Северус Снейп. Его чёрная мантия взметнулась, а тёмные глаза лихорадочно прошлись по перевёрнутому стулу, по графину с водой и, наконец, въелись в лицо друга.

— Что она сказала? — голос Снейпа прозвучал хрипло.

Люциус медленно поднял свою трость, опёрся на серебряный набалдашник и заставил пальцы не дрожать.

— Я под клятвой, Северус, — ответил Малфой, глядя прямо перед собой, мимо лица зельевара. — Единственное, что могу тебе сказать, — она прекрасная партия для Драко.

Снейп замер. Его бледные губы слегка приоткрылись, а в глазах на секунду мелькнуло нечто, похожее на ужас. Он слишком хорошо знал, на чьей стороне воевали Малфои в прошлой войне, чтобы пропустить этот маркер.

— То есть это всё правда, — выдохнул он, делая шаг назад к своей кафедре. — Но она — не Он. Иначе ты бы ни за что не осмелился произнести такое слово, как «партия».

Люциус тяжело вздохнул и наконец посмотрел другу в глаза.

— Северус, я говорю это тебе только потому, что ты мой друг и крёстный Драко. Она — не Он. Она намного страшнее, как бы удивительно это ни звучало.

Зельевар промолчал. В подземелье снова вернулась сырая, удушливая тишина. Люциус перевёл дыхание, восстанавливая привычную аристократическую манеру речи, и добавил:

— Можешь пригласить Драко сюда? Мне нужно с ним недолго поговорить. Можешь присутствовать при этом, там не будет ничего сверх того, что ты и так уже знаешь.

Снейп скупо кивнул. Он взмахнул палочкой, вызывая школьного домовика, и приказал существу немедленно передать старосте Слизерина, чтобы Наследника Малфоя доставили в кабинет Зельеварения.

Через пять минут дверь открылась. На пороге появился Драко — бледный, взъерошенный, судорожно сжимающий в руке палочку. Завидев отца, он застыл.

— Отец? — его голос слегка сорвался от удивления.

— Драко, — Люциус кивнул, указывая ему на стул напротив. — Садись.

— Что ты здесь делаешь, отец? — мальчик поспешно прошёл к столу, испуганно косясь на застывшего в тени Снейпа.

— По делам Рода, сын.

— Ты говорил с Грейнджер?

— Разговор только что закончился.

Драко подошёл ближе, и в его глазах вспыхнул фанатичный блеск.

— Она… она действительно дочь тёти Беллы, отец?

Люциус обменялся быстрым, предупреждающим взглядом со Снейпом.

— Это очень сложный вопрос, сын, — старший Малфой взвешивал каждое слово, помня о границах своей клятвы. — Но по совокупности открывшихся мне фактов я твёрдо склоняюсь к мнению, что это именно так.

— Значит, она моя двоюродная сестра! — Драко едва не вскочил с места от восторга.

— Не торопись, сын, — голос Люциуса упал между ними тяжёлой плитой. — Никто в этой школе и во всём магическом мире не должен об этом узнать.

— Но я… я никому не скажу, клянусь!

— Тебя могут прочитать, Драко, — холодно вставил Снейп из своего угла. — Легилименция Дамблдора не знает преград.

— У меня есть артефакт! — мальчик гордо вскинул подбородок, касаясь пальцами затылка под платиновыми волосами.

— Она смогла его увидеть под твоими волосами и пройти насквозь, — Люциус заставил его замолчать одним взглядом. — А ей всего лишь одиннадцать лет, Драко. Это вовсе не говорит о том, что наш фамильный артефакт плохой. Просто в мире существуют действительно сильные маги, против которых обычные побрякушки бесполезны. Поэтому ты мне сейчас принесёшь Непреложный обет.

Драко испуганно моргнул, его былая спесь мгновенно испарилась.

— Всё, что ты узнал о мисс Грейнджер, отныне не подлежит разглашению и является высшей Тайной Рода Малфой, — Люциус повернулся к зельевару. — Твой крёстный скрепит обет.

Драко молча выпрямил спину. Он вытянул вперёд свою правую руку, и отец перехватил её своей. Северус подошёл ближе, его палочка коснулась их запястий, и из её кончика вырвалась тонкая, звенящая нить багрового пламени, стянувшая кожу. Драко твёрдо, без запинки произнёс формулу Непреложного обета. Вспышка — и пламя впиталось в вены.

Мальчик перевёл дыхание, потирая запястье, и робко спросил:

— Мне… продолжать называть её грязнокровкой, отец?

— Ты уже взрослый, сын, и начинаешь потихоньку постигать мастерство больших интриг, — на губах Люциуса появилась скупая ухмылка. — Так что да. Называй её именно так. На людях вы на дух друг друга не переносите.

— А можно мне общаться с ней тайно?

— Это Хогвартс, Драко. Тайны здесь долго не живут, — Люциус покачал головой. — Рано или поздно вас выследят. Я пригласил её на рождественские каникулы к нам в Мэнор.

— Она согласилась? — Драко удивлённо округлил глаза.

— Да. Но с одним очень неприятным условием, которое она поставила.

— Она поживёт у нас несколько дней?

— Так и есть, — подтвердил Люциус.

— Отец, я уже в настоящем нетерпении! — Драко просиял. — Может, она наконец-то научит меня блэковским штучкам? Мама категорически не хочет меня им учить, говорит, что это опасно.

— Драко, веди себя прилично, — тон отца стал суровым. — Если мать тебя не учит, значит, твёрдо считает, что тебе ещё слишком рано. Вот после четырнадцати лет — тогда мы вернёмся к этому разговору.

— Я понял, отец, — мальчик послушно опустил голову. — Извини, я был не прав.

— Ничего, сын. А теперь ступай. За дверью тебя ждёт староста, он проводит тебя обратно в твою спальню.

— Спокойной ночи, отец, — Драко поднялся со стула, бережно поправляя мантию Слизерина.

— Спокойной ночи, сын.

Когда дверь за мальчиком закрылась, Люциус повернулся к Снейпу. Профессор по-прежнему стоял у кафедры, и на его бледном лице застыло выражение глубокого, параноидального раздумья.

Малфой-старший направился к камину, доставая из кармана щепотку зелёного пороха.

— Ну что, Северус, — произнес он, — Грейнджер попросила передать тебе одну маленькую просьбу.

Снейп резко вскинул голову:

— Какую ещё просьбу?

— Она хочет, чтобы ты давал ей дополнительные уроки по Зельеварению. Под предлогом отработок. На следующем твоём занятии она пообещала взорвать ещё один котёл, чтобы Дамблдор ничего не заподозрил. Ей нужно научиться микроконтролю магии при небольших потоках, потому что сильные у неё получаются слишком хорошо.

Люциус бросил летучий порох в камин. Зелёное яростное пламя взвилось до самого потолка, озаряя подземелье мертвенным блеском.

Он исчез в изумрудной вспышке, оставив Северуса Снейпа наедине с его собственным ужасом перед одиннадцатилетней заучкой.

Драко Малфой.

Драко лежал, глядя в потолок, когда зеркало на прикроватной тумбочке зажглось мягким зелёным светом — мама звонила сама, без предупреждения. Драко уже знал, что это значит. Так оно и бывало: она чувствовала неладное раньше, чем могла объяснить.

— Драко, дорогой, — её лицо в серебристой глади было усталым, но улыбка — настоящей. — Как ты, мой мальчик? Как занятия? Не холодно в подземельях?

— Всё в порядке, мам, — он сел поудобнее, прикрыв зеркало ладонью, чтобы свет не бил остальным в спальне. — Зелья идут хорошо, профессор Снейп, как всегда, строг. В замке не мёрзну.

— Хорошо, хорошо… — она помолчала, и Драко увидел, как взгляд её стал другим. Сосредоточенным. Острым. — Слушай, сынок. Я слышала, ты передал отцу какой-то платок?

Сердце у Драко ёкнуло, но он сделал лицо.

— Да, мам. Мне не вернули мой платок, а отдали похожий. Я отправил его отцу, чтобы он проверил его на проклятья.

— И какой результат?

— Отец сказал, что всё чисто. Но платок не вернул.

Пауза. Короткая, но тяжёлая. Драко буквально кожей ощутил, как мама что-то складывает у себя в голове, как пасьянс, в котором только что лёг последний, самый гадкий ход.

— Что-то скрывает? — спросила она ровным, спокойным тоном, от которого у Драко внутри всё свело.

— Я не знаю, — он пожал плечами, глядя в сторону. — Сама у него спроси.

— Спрошу, — пообещала она так, что Драко понял: отец сегодня получит. — Ну а ты? — голос вдруг сделался другим, почти заговорщицким. — Есть у вас там красивые девочки?

— Мама, — Драко закатил глаза, — ну серьёзно. Всё равно же я женюсь на той, на кого вы укажете.

— Ну серьёзно, сын, — передразнила она мягко, но настойчиво. — Ты же что-то скрываешь. Я чувствую.

Он помолчал. Потом выдохнул, потому что врать маме дольше пары секунд у него никогда не получалось.

— Ну есть одна, — тихо. — Но она сказала, что меня презирает.

— Почему?

— Я её обозвал. В первую нашу встречу. Принял за другую.

— А ты извинись.

— Пробовал, мама. Пока не помогло.

— Ничего, — в её голосе мелькнула та самая, тёплая, чуть насмешливая уверенность, с какой она всегда всё понимала наперёд. — Ещё семь лет впереди. Она чистокровная?

— Это важно?

— Сын. — На самом краю интонации Драко уловил настороженность. — Только не говори мне, что тебе понравилась грязнокровка.

— Нет, мам. — Он качнул головой и улыбнулся краем губ. — Она из наших.

— Я её знаю?

— Не думаю. Она из Америки.

— Почему она не в Ильверморни?

— Вроде они переехали сюда по семейным обстоятельствам.

Мама снова замолчала, и Драко почти физически увидел, как эти слова укладываются в ту же гадкую картинку, что и платок. Из Америки. По семейным обстоятельствам. Чистокровная. Из наших.

— Ты хорошо питаешься? — спросила она вдруг, легко, как будто ничего не было. — Прислать тебе чего-нибудь вкусного?

— Всё как обычно, — Драко усмехнулся, подняв руку и сделав пальцами кавычки. — Еда нормальная. Овсянка, тыквенный сок. Всё как мы «любим».

— Не грусти. — Мама улыбнулась, и на секунду снова стала совсем не опасной, а просто мамой. — Передам тебе твой любимый пастуший пирог.

— Спасибо, мам.

Дальше они ещё какое-то время перебрасывались про дом, про эльфов, про то, что профессор Снейп снова недоволен половиной Слизерина, про всякую ерунду, за которой Драко было уютно, как под тяжёлым одеялом. А потом попрощались.

Зеркало погасло, и Драко долго ещё сидел в синеватой полутьме спальни, глядя в пустую гладь.

Он не сказал ей главного. Но и не соврал.

Гермиона Грейнджер.

Я проснулась с отчётливым ощущением, что Хогвартс наконец перестал быть чужим. Я знала, где повернуть, чтобы не заблудиться, знала, какая лестница в какое время меняет направление, и даже научилась не вздрагивать, когда портреты начинали перешёптываться у меня за спиной.

Падма пересказывала мне все сплетни. Я слушала, кивала, и думала о том, что эта девочка — единственная, кто видит во мне не «странную маглорождённую», а просто Гермиону.

— Ты сегодня какая-то задумчивая, — заметила она за завтраком, намазывая джем на тост. — Опять книги?

— Опять книги, — согласилась я, не уточняя, какие именно.

Она хитро прищурилась, но ничего не сказала. Мы пили чай, болтали о пустяках, и я чувствовала, как день начинается ровно и правильно, без неожиданностей.

Во время обеда появился высокий пятикурсник с заострённым лицом. Он окинул взглядом наш стол, остановился напротив меня и протянул аккуратно сложенный лист пергамента.

— Грейнджер, — сказал он негромко. — Тебе просили передать лично в руки.

Я молча взяла записку, даже не подумав спросить, от кого именно. Развернула её под столом. Почерк автора был мелким, аккуратным, с характерными, чуть танцующими хвостиками у заглавных букв:

«Жду вас сегодня ровно в 15:00. Пароль — "Семь способов использования компота". Профессор Дамблдор».

Я спокойно сложила пергамент и сунула его в карман мантии. Падма, разумеется, краем глаза уже всё заметила.

— Что там такое? — спросила она шёпотом, любопытно придвинувшись ближе.

— Взрослый разговор, — тихо ответила я. — Ничего интересного.

И я ни в чём не соврала ей — для её детского уровня это действительно было неинтересно. Обед длился с тринадцати до четырнадцати часов, а это означало, что до назначенной встречи у меня оставался ровно час. Минус дорога по меняющимся лестницам и необходимая подготовка — чистыми оставалось полчаса.

Я поднялась из-за стола, коротко кивнула Падме и направилась к выходу из Большого зала. Эти полчаса были нужны мне вовсе не для того, чтобы найти дорогу к кабинету директора, и не для того, чтобы лихорадочно придумывать ответы на возможные вопросы. Мне необходимо было детально прописать в своей Маске мысли и эмоции настоящей Гермионы Грейнджер — той одиннадцатилетней маглорождённой заучки, которой я сейчас являлась для всего внешнего мира. Я чётко знала, какую именно Гермиону я выдаю на публику, и в этой легенде крылась моя главная сила. Пока я на шаг опережаю собственный вымышленный образ, я полностью им управляю; стоит лишь на секунду расслабиться — и образ неизбежно начнёт управлять мной.

* * *

К пятнадцати часам я стояла у двери кабинета директора и произносила пароль.

Семь способов использования компота. Я не знала, где он это взял, и не собиралась спрашивать.

Кабинет встретил меня тёплым светом, лившимся от магических светильников.

Альбус Дамблдор сидел за своим столом, плавно сложив кончики пальцев вместе, и внимательно смотрел на меня поверх очков-полумесяцев.

— Мисс Грейнджер, — произнёс он своим фирменным мягким голосом. — Очень рад вас видеть. Проходите, пожалуйста, садитесь.

Я послушно села на предложенный стул, скромно сложив руки на коленях, и подняла на него свой взгляд — немного смущённый и испуганный, как и положено девочке, которую впервые в жизни вызывает к себе директор школы.

— Профессор, — произнесла я ровно.

Он несколько секунд барабанил пальцами по столу, разглядывая меня с той самой благожелательностью, за которой никогда не понять, что именно старый маг видит на самом деле.

— Я просто хотел узнать, как вы устраиваетесь на новом месте, — дружелюбно начал он. — Первый месяц в Хогвартсе — это всегда очень непросто для маглорождённых учеников. Скажите, друзья у вас в башне уже появились?

Я позволила себе лёгкую, искреннюю девчоночью улыбку:

— Да, профессор. Падма Патил. Она очень помогла мне освоиться в первые дни.

— Замечательно, — одобрительно кивнул Дамблдор. — Я заметил, что вы удивительно быстро вливаетесь в школьную жизнь. Весьма редкое и ценное умение для того, кто только месяц назад открыл для себя существование мира магии.

Я помедлила ровно столько, сколько требовалось, чтобы мои следующие слова прозвучали не как заученная тирада, а как искреннее, потаённое признание ребёнка:

— Знаете, профессор, после вашего летнего визита к нам домой я прочитала несколько важных книг. Не по магии. Ну, точнее, не только по магии.

— Вот как? — он заинтересованно приподнял седую бровь.

— Дейл Карнеги, — сказала я, уверенно глядя ему прямо в глаза. — «Как завоёвывать друзей и оказывать влияние на людей» и «Как перестать беспокоиться и начать жить». Это очень известный магловский автор. Я просто подумала, что раз уж я попадаю в совершенно незнакомый мне мир, мне нужно усердно учиться не только заклинаниям и чарам, но и тому, как правильно общаться с незнакомыми людьми. Учиться понимать их мотивы.

Дамблдор молча смотрел на меня долгих десять секунд, ни разу не перебив, и в его глазах за стёклами очков на миг блеснуло нечто, пугающе похожее на уважение сильного игрока к чужому уму.

— Весьма практичный и мудрый подход, мисс Грейнджер, — медленно произнёс он. — И, как я отчётливо вижу по вашей успеваемости, он вас ни разу не подвёл.

— Мне тоже кажется, что метод работает, — согласилась я. — У меня, например, вполне получилось заинтересовать Гарри Поттера дружбой со мной.

— Поттера? — Дамблдор слегка наклонил голову к плечу, анализируя информацию.

— Да, профессор. Ему очень интересно со мной разговаривать на переменах. К тому же, — я чуть смущённо опустила взгляд в пол, — Невилл Лонгботтом, кажется, даже немного влюбился в меня. А Рон Уизли на меня постоянно и очень странно смотрит.

— Что ж, мне приятно слышать, что вы так легко находите общий язык со своими сверстниками, — сказал директор. — Вы не чувствуете, что разделение по разным факультетским домам между вами является серьёзной помехой для общения?

Вот оно. Он сам, своими руками подводил разговор ровно туда, куда я его вела с самой первой минуты.

— Вообще-то... — я заметно замялась, как обычно делают дети, которые не решаются просить о чём-то важном. — Именно об этом я и хотела вас попросить, профессор. Мы с Гарри, Невиллом и Роном оказались в совершенно разных домах. Мы почти не видимся в течение дня, только во время обедов в Большом зале и на коротких переменах между лекциями. А настоящая дружба, как мне кажется, обязательно должна подкрепляться какими-то общими занятиями.

— Вы что-то конкретное предлагаете, мисс Грейнджер? — спросил Дамблдор без малейшего удивления в голосе.

— Нельзя ли немного изменить школьное расписание и сделать нашему факультету сдвоенные уроки с Гриффиндором? — спросила я, с надеждой поднимая на него взгляд. — Хотя бы один-два предмета в неделю, где мы все будем сидеть в одном классе. История магии у профессора Бинса хорошо подошла бы для этого. Или уроки Защиты от Тёмных искусств у профессора Квиррелла.

Я специально назвала сразу два этих предмета. Пусть старик сам выберет наиболее удобный вариант, пусть ему до конца кажется, что решение принимает исключительно он сам. Дамблдор глубоко откинулся на спинку своего кресла и посмотрел на меня долгим взглядом, в котором на секунду мелькнула глубокая задумчивость.

— Я обязательно подумаю над вашей просьбой, мисс Грейнджер, — сказал он наконец. — Изменение утверждённого расписания Хогвартса — вопрос далеко не такой простой, как может показаться со стороны. Но само желание первокурсника укреплять дружбу через общие академические занятия — это, я нахожу, очень похвальная просьба.

— Большое спасибо вам, профессор.

Я вежливо поднялась со стула, аккуратно расправила подол мантии и уже направилась к выходу, когда его мягкий голос снова окликнул меня у самой двери:

— Мисс Грейнджер.

Я послушно обернулась через плечо.

— Вы удивительно быстро взрослеете, — ласково произнёс он. — Только, пожалуйста, не торопитесь взрослеть слишком сильно. Детство — довольно редкая и ценная вещь, поверьте моему опыту.

Я вежливо улыбнулась ему одними губами:

— Я постараюсь, профессор.

И спокойно вышла за порог. Только за дверью, быстро спускаясь по винтовой лестнице мимо каменной горгульи, я наконец позволила себе одну короткую мысль, которую до этого категорически не впускала в свой разум.

Он всё прекрасно понял. Не то, кем я являлась на самом деле — для этого у него в арсенале просто не существовало нужного инструмента. Но он чётко осознал, что перед ним сидит далеко не обычная зубрилка-заучка. И этот расклад был мне на руку. Обычную отличницу он бы убаюкал своими медовыми речами и мгновенно забыл бы о её существовании.

А вот эту странную девочку, которая осознанно читает магловские книги о психологическом влиянии и умеет грамотно управлять целым кругом мальчишек — такую аномалию старый лис Дамблдор гарантированно захочет держать как можно ближе к себе и наблюдать за каждым её шагом. Наблюдать — значит постоянно быть рядом. Это почти как настоящая дружба. Только куда более честная.

* * *

Лорд Малфой.

Лондон встретил Люциуса Малфоя ледяной изморосью. Свернув с залитой неоновым светом магловской улицы в неприметный тупик за пабом «Дырявый котёл», он привычным движением скользнул сквозь невидимый барьер и очутился на булыжной мостовой Косого переулка.

Здесь, среди покосившихся лавок и тусклых витрин, аристократическая мантия и трость с серебряной змеёй уже не выглядели чужеродно. Но Люциус не чувствовал привычного превосходства. Левое предплечье под плотной тканью рукава всё ещё глухо ныло — Тёмная Метка, разбуженная той жуткой девчонкой в подземельях Хогвартса, остывала неохотно, оставив во рту стойкий привкус железа.

Люциус шёл к белоснежной мраморной громаде банка Гринготтс, и в его голове проворачивались шестерёнки паранойи.

Всё, что произошло в кабинете Северуса, выходило за рамки здравого смысла. Сначала сова Драко принесла ему шёлковый платок, калибровка крови на котором выдала ноль. Люциус тогда решил, что это диверсия Министерства, Оборотное зелье или изощрённая шутка старого лиса Дамблдора. Но там, в полумраке подземелий, девчонка Грейнджер заставила его упасть на колени, а затем на долю секунды обернулась юной, хищно скалящейся Беллатрисой Блэк.

«Я — дочь Беллатрисы Блэк, — звенел в его ушах её ленивый, размашистый южный акцент. — Но мой отец не носил фамилию Лестрейндж…»

Люциус судорожно сглотнул, поднимаясь по массивным ступеням банка. Слухи во Внутреннем круге ходили давно. В конце семидесятых Беллатриса вела себя более чем странно, на несколько месяцев исчезая из поля зрения даже собственного мужа Рудольфуса. Если Тёмный Лорд действительно оставил после себя дитя... Дитя, рождённое от союза чистейшей крови Блэков и непостижимой мощи самого Господина...

От этой мысли у Люциуса перехватило дыхание. Это меняло вообще всё. Дамблдор думал, что вербует в свои ряды невинную маглорождённую заучку, а на деле пригрел на груди Хогвартса истинную Наследницу, которая уже сейчас, в свои одиннадцать лет, умеет гасить чужую магию одним взглядом и выжигать Тёмные Метки.

Тяжёлые бронзовые двери распахнулись, и Люциус шагнул в прохладный операционный зал. Ему нужно было решить главную задачу — выдать девчонке золото, не оставив при этом хвостов для Министерства.

Министерский аудит чистокровных родов после падения Тёмного Лорда стал удушающим. Коррумпированные чиновники из Департамента магического правопорядка бдительно следили за каждым крупным движением средств на счетах Малфоев. Стоило Люциусу открыть новый сейф на имя «Гермионы Грейнджер», как уже к вечеру Дамблдор и Попечительский совет получили бы подробный финансовый отчёт. Это было недопустимо.

Люциус подошёл к высокой стойке, за которой старый гоблин с длинными костлявыми пальцами сосредоточенно взвешивал на весах крупные рубины.

— Мне нужен Главный оценщик Болгрод, — негромко, но властно произнёс Малфой. — По личному и конфиденциальному вопросу Рода Малфой.

Гоблин медленно поднял голову, окинул аристократа пронзительным взглядом чёрных глаз-бусинок и, хмыкнув, указал на узкую дверь в конце зала.

Через пять минут Люциус уже сидел в глубоком кожаном кресле в запертом кабинете Болгрода. На полированный стол из чёрного дерева Малфой аккуратно опустил бархатную коробочку, которую ему передала девчонка.

— Я хочу, чтобы Гринготтс оценил этот камень, — Люциус поддел крышку пальцем.

Старый гоблин пренебрежительно прищурился, достал из кармана ювелирную лупу и наклонился над коробкой. В ту же секунду его длинные уши удивлённо дёрнулись. Оценщик замер, а затем осторожно, словно боясь повредить, извлёк бриллиант на свет факелов.

Камень был безупречен. Идеальные, математически точные грани алмаза ловили свет, заставляя его преломляться мириадами ледяных искр. Внутри прозрачной глубины не было ни единой микроскопической трещины или помутнения.

— Это… невероятная работа, Лорд Малфой, — Болгрод впервые за много лет заговорил без привычной гоблинской ехидцы. — Этот бриллиант не принадлежит ни одной известной ювелирной мастерской Европы. Огранка… она слишком древняя, но при этом выполнена с такой ювелирной точностью, какая недоступна современным магам. Этот алмаз весит никак не меньше восьмидесяти карат.

— Его подлинная стоимость? — Люциус подался вперёд.

— Напрямую обменять такую ценность на галеоны Министерство не позволит — у них начнётся паника из-за Статута о секретности, они решат, что мы ограбили магловское казначейство, — Болгрод криво ухмыльнулся. — Но если Род Малфой готов продать его через наши закрытые аукционы внутри банка… Мы сможем выручить за него около полутора миллионов галеонов. Чистыми. Без учёта нашей комиссии.

Люциус мысленно выругался. Девчонка не врала — камень действительно стоил колоссального состояния. И самое странное, она вытащила его из потрёпанной школьной сумки Беллатрисы Блэк прямо у него на глазах.

— Мне нужно перевести эти средства на счёт, Болгрод, — Малфой-старший скрестил пальцы на набалдашнике трости. — Но так, чтобы ни одна живая душа в Министерстве или Попечительском совете Хогвартса не узнала имя подлинного владельца. Деньги не должны фигурировать в реестрах Малфой-мэнора. Или на анонимный счет.

Гоблин дребезжаще рассмеялся, обнажив острые желтоватые зубы:

— О, Лорд Малфой, вы требуете от Гринготтса невозможного. Корнелиус Фадж лично проверяет все новые анонимные вклады. Любая чековая книжка, выписанная банком, мгновенно всплывёт при первой же сверке налоговых свитков Министерства. Закон суров.

Люциус почувствовал, как по спине пробежал холод. Девчонка требовала чековую книжку и сквозной зачарованный кошелёк. Если он не выполнит её приказ — Метка на его руке снова превратится в выжигающий кости ад, а Малфой-мэнор со всеми белыми павлинами в саду просто схлопнется в точку. Она не угрожала, она просто констатировала факты.

И тут Малфоя осенило. Старая, полузабытая юридическая лазейка чистокровных родов, принятая ещё до Международного статута.

— Болгрод, — Люциус понизил голос до вкрадчивого шёпота. — А если мы задействуем Доверительный Родовой Кошель Блэков? У Рода Малфой есть законный, подтверждённый Магией доверительный доступ к угасшим, неосновным фондам Рода Блэк — по линии моей жены Нарциссы. В Гринготтсе до сих пор числится старый, законсервированный Сейф Трёх Сестёр. Он не подлежит министерскому аудиту, поскольку считается «спящим» до тех пор, пока Сириус Блэк сидит в тюрьме, а Нарцисса не вступит в права единоличного наследования.

Болгрод задумчиво прикусил длинный коготь, его пальцы быстро застучали по подлокотнику кресла.

— Спящий Родовой фонд… — пробормотал гоблин. — Юридически Министерство не имеет права проверять движение средств внутри закрытых семейных сейфов. Если мы оформим бриллиант как древнюю семейную находку Нарциссы Блэк и зачислим полтора миллиона на этот счёт…

— То средства окажутся внутри Родового сейфа, полностью защищённого древними клятвами банка, — победно закончил Люциус. — Вы выпишете мне Доверительный Кошель Блэков с прямым сквозным доступом к этому сейфу. Магия артефакта сама будет конвертировать золото в магловские фунты или галеоны по требованию владельца, и ни один шпион Фаджа ничего не заметит.

Болгрод посмотрел на Малфоя-старшего с уважением:

— Это хорошая идея, Лорд Люциус. Но вы понимаете, что отдаёте управление целым Родовым фондом Блэков в чужие руки? Если этот человек решит опустошить сейф до единого сикля, магия кошелька подчинится ему беспрекословно, а Гринготтс не сможет вмешаться. Вы добровольно суёте голову в ошейник.

— У меня просто нет другого выбора, Болгрод, — тихо выдохнул Люциус, вспоминая безумный взгляд Беллатрисы Блэк, проступивший на лице одиннадцатилетней девочки. — Оформляй бумаги. Сделка должна быть закрыта до сегодняшнего вечера.

Выйдя из банка через час, Люциус Малфой чувствовал себя истощённым, но жутко довольным. Первое требование Наследницы было выполнено.

Оставался второй, куда более щекотливый вопрос — Нарцисса. Люциус сел в карету, запряжённую невидимыми фестралами, и приказал кучеру немедленно возвращаться в Мэнор. Предстояло как-то деликатно объяснить жене, почему на грядущие зимние рождественские каникулы в их чистокровное родовое гнездо, где за всю историю не было ни одного живого маглы, приедет одиннадцатилетняя «грязнокровка» из Когтеврана вместе со своими драгоценными родителями-стоматологами из Лондона.

Люциус прижал пальцы к пульсирующей Тёмной Метке. От одной только мысли о предстоящем разговоре с Нарциссой по его спине снова пробежали огромные муравьи.

* * *

Гермиона Грейнджер.

Завтрак в Большом зале Хогвартса привычно гремел сотнями ложек и гудел множеством детских голосов. Я спокойно сидела на своём месте за столом Когтеврана, Падма сидела рядом, увлечённо намазывая ягодный джем на поджаренный тост и вполголоса пересказывая мне очередную школьную сплетню.

Невилла Лонгботтома я заметила гораздо раньше, чем он решился подойти к нашему столу. Мальчик неловко поднялся из-за гриффиндорского стола, несколько секунд постоял на месте, крепко сжав руки в кулаки, а затем целенаправленно двинулся в нашу сторону через весь огромный зал — медленно и неуклюже, как обычно ходят люди, которые заранее панически боятся споткнуться на ровном месте. Он остановился точно напротив меня, мгновенно покраснев до самых ушей от явного смущения.

— Привет, Гермиона, — едва выговорил он, прерывисто дыша.

— Привет, Невилл, — отозвалась я , откладывая приборы.

Падма рядом со мной мгновенно оживилась, её глаза хитро заблестели.

— Ой, Невилл! — протянула она с понимающей улыбкой. — А ты чего это вдруг к нам в гости решил заглянуть? У вашего факультета ведь есть свой собственный стол.

Лонгботтом окончательно смешался от ее слов. Он судорожно сунул руку глубоко в карман своей мантии, долго там копался и наконец извлёк на свет божий небольшой квадратный предмет, аккуратно завёрнутый в яркую шоколадную обёртку.

— Я… в общем, это тебе… — он запнулся на полуслове и буквально выпалил следующую фразу, упорно глядя в дубовую столешницу: — Ты тогда на пристани спасла Тревора. В ту самую первую ночь. Я очень хотел тебя как-то отблагодарить. Вот, держи.

Он неловко сунул мне в руки шоколадную лягушку, а следом, едва не уронив её на пол от волнения, протянул коллекционную карточку в жёстком защитном футляре.

— Это очень редкая карточка, — тихо выговорил он, отчаянно глядя куда-то мимо моего плеча. — Генрих Агриппа. Я просто знаю, что ты читаешь много книг. Подумал, что тебе это может пригодиться для коллекции. Я их сам собираю. Хотел, чтобы эта карточка обязательно была у тебя. Если ты захочешь её взять, конечно. Если нет — можно просто не брать, я пойму.

— Большое спасибо тебе, Невилл, — мягко произнесла я, плавно забирая его подарок. — Это действительно очень мило с твоей стороны.

Мальчик шумно выдохнул с таким колоссальным облегчением, словно я только что сняла с его плеч тяжелейшее родовое заклятие.

— Садись, — предложила я, вежливо кивнув на свободное место на скамье рядом с собой. — Позавтракаешь вместе с нами.

Невилл посмотрел на меня с такой безграничной детской благодарностью, что, кажется, готов был прямо сейчас расплакаться, и осторожно, боком, опустился на край сиденья. Падма тут же услужливо пододвинула к нему тарелку с пышными оладьями, и бедный мальчик окончательно замер от неловкости. Я оставалась вежливой, но при этом ни единым движением не давала ему ложной надежды. Я улыбалась ему ровно настолько, сколько требовалось по правилам этикета, чтобы не оттолкнуть, и при этом не делала ни одного лишнего жеста, который его наивный разум мог бы ошибочно принять за проявление личной симпатии. Невилл Лонгботтом был нужен мне вовсе не в качестве малолетнего «поклонника» — он был необходим мне в качестве надёжной двери.

Именно через него теперь шла моя прямая связь с Гриффиндором. Тихий, испуганный, вечно всё забывающий мальчик, которого никто в школе не воспринимал всерьёз, на деле видел и слышал вокруг себя куда больше, чем думали о нём окружающие взрослые. Из таких забитых детей при грамотном подходе получаются идеальные, невидимые источники информации: его самого никто ни о чём важном не спрашивает, но он педантично помнит каждую мелочь. И Невилл уже начал совершенно добровольно нести мне свои скромные сокровища — редкие карточки, свою преданность и благодарность. Это было весьма многообещающее начало.

Призрак Лабиринта внимательно смотрел через зал прямо на меня — на то, как послушно мнется рядом со мной Невилл, как весело хихикает Падма и как пугающе легко я без единого усилия втягиваю в свою орбиту влияния ещё одного человека из его факультетского дома. Рон Уизли в этих вопросах явно не был глупцом. Он прекрасно видел, что я обладаю странной способностью притягивать к себе людей. И это открытие рождало в его сущности вовсе не детское восхищение — оно рождало подозрение.

Я почувствовала его тяжелый взгляд краем своего зрения и демонстративно не стала отводить глаза. Напротив — я чуть более доверительно склонила голову к плечу Невилла, делая вид, будто внимательно слушаю какой-то его секретный рассказ, и улыбнулась гриффиндорцу самым безобидным и невинным образом на свете. Пусть Призрак смотрит. Пусть его подозрения растут с каждым часом. Подозрение — это уже концентрированное внимание, а чужое внимание я всегда филигранно умела обращать исключительно в нужную мне сторону.

А пока — завтрак продолжался, шоколадная лягушка тихо шуршала своей обёрткой у меня в кармане, а жесткий футляр карточки Агриппы холодил ладонь. Ещё один информационный канал был установлен. Ещё одна важная дверь приоткрылась передо мной.

* * *

На следующий день Гарри Поттер подкараулил меня в длинном коридоре третьего этажа, когда я возвращалась из библиотеки с тремя тяжёлыми томами, крепко прижатыми к груди. Он вышел из-за каменного поворота совершенно не случайно — я определила это по тому, как он резко остановился, как твёрдо поставил ногу на плиты пола и как заранее набрал в лёгкие побольше воздуха, прежде чем сделать решительный шаг в мою сторону.

— Грейнджер, — произнёс он вместо какого бы то ни было приветствия.

— Поттер, —отозвалась я, послушно останавливаясь напротив него.

Несколько секунд мальчик молчал, внимательно разглядывая меня не как однокурсницу, а как сложнейшую логическую задачу, которую ему необходимо во что бы то ни стало решить прямо сейчас. Затем он спросил, и его голос прозвучал значительно тише, чем хотелось бы ему самому:

— Скажи, ты что, специально собираешь вокруг себя людей? Сначала Невилл, теперь Рон... Зачем тебе всё это нужно, Грейнджер?

Признаться честно, я вовсе не ожидала от него подобной прямоты. Я никак не думала, что одиннадцатилетний Поттер возьмёт и так грубо спросит меня в лоб, без долгих предисловий и притворной вежливости. Однако окклюментный щит не позволил мне вздрогнуть.

— Дружба, — спокойно ответила я, чуть наклонив голову к плечу. — Ты, Поттер, возможно, уже слышал когда-то это слово в своей жизни. Люди знакомятся, общаются, помогают друг другу в трудных ситуациях. Это естественный процесс.

— Невилл в тебя уже по уши влюбился, — упрямо не отступал Гарри, делая шаг ближе. — Рон смотрит на тебя с таким видом, словно ты из него ежедневно все соки до последней капли выжимаешь. А Падма Патил теперь с тобой буквально неразлейвода. Всё это совершенно не похоже на обычное детское знакомство в школе.

— Что ж, это означает лишь одно — у меня просто очень хорошо получается дружить с людьми, — я едва заметно улыбнулась самым краешком губ.

— Это всё Дейл Карнеги, да? — Гарри вдруг нахмурился, вспоминая деталь, и эта его проницательность сбила настройки моей Маски чуть сильнее, чем все его предыдущие вопросы.

— Что именно?

— Ты вчера за обедом мимоходом говорила Падме, что у тебя есть книга Карнеги. «Как завоёвывать друзей». Я это случайно услышал и запомнил.

Он смотрел на меня пристально своими зелёными глазами за круглыми стёклами очков.

— Нормальные дети никогда не читают магловские книжки о том, как правильно заводить друзей, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Нормальным людям это просто не нужно, у них всё получается само собой. А тебе, значит, это потребовалось. Почему?

Я предпочла выдержать паузу. В коридоре третьего этажа сейчас было пусто, и эхо далёких шагов гулко отдавалось от каменных стен где-то далеко внизу.

— Потому что раньше я совершенно не умела этого делать, Гарри, — ответила я максимально просто и бесхитростно. — Я росла в Лондоне абсолютно одна, без единого друга. И я просто не хочу в этом замке снова остаться в полном одиночестве. Поэтому я учусь. Изучаю теорию общения, практикуюсь. Очень стараюсь.

И эта реплика была чистейшей правдой. Частично. Той самой удобной частью истины, которая принадлежала Гермионе Грейнджер, а вовсе не взрослой Джулии, — той правдой, которую я умела скармливать людям, чтобы они раз и навсегда переставали копать глубже в поисках моей сути. Поттер молча смотрел на меня ещё несколько секунд, переваривая ответ. Затем он спросил то, что, кажется, готовил в своей голове уже очень давно:

— Ты ведь на самом деле далеко не просто начитанная заучка, да, Грейнджер? Ты ведь что-то конкретное знаешь. О моей собственной жизни. О трагедии моей семьи. Что именно тебе известно?

Я выдержала его взгляд.

— Я знаю лишь то, что ты — Гарри Поттер, — ровно произнесла я, поправляя книги у груди. — И больше ничего.

Мальчик лишь подозрительно прищурился, явно не поверив моему ответу.

— И ещё, — добавила я, сделав один шаг вперёд и понизив свой голос до вкрадчивого шёпота, — я теперь точно знаю, что ты умеешь задавать по-настоящему правильные вопросы, Поттер. А это очень редкое и ценное качество в нашем мире. Постарайся не растерять его в Хогвартсе.

Я обошла его фигуру, крепко прижимая библиотечные тома к мантии, и уверенно пошла дальше по коридору.

— Грейнджер! — окликнул он меня со спины.

Я даже не подумала обернуться.

— Ты так и не ответила мне на главный вопрос!

— Ответила, — бросила я через плечо, ни на секунду не сбавляя своего размеренного шага. — Ты просто не сумел расслышать ответ.

И я спокойно свернула за каменный угол, оставив Мальчика-Который-Выжил стоять в полном одиночестве посреди пустого коридора. Только оказавшись вне зоны его видимости, я сделала один короткий, глубокий вдох. Мальчик наконец-то начинал действовать.

Гарри Поттер пошёл по самому прямому, лобовому пути — он взял и задал тот вопрос, который в один миг разрушал любую игру. Это было потенциально опасно для моей конспирации.

Он сделал то, чего до этого не догадался сделать никто из них: он посмотрел на меня не как на «спасительницу Тревора» и не как на объект детской симпатии, а как на опасного субъекта, который знает гораздо больше, чем говорит вслух. Это означало, что в этой маленькой, захолустной Тени, где все вокруг увлечённо играли в детскую магию, наконец-то нашёлся один игрок, который начал осознанно играть лично со мной.

Я улыбнулась — уже не краешком губ для маскировки, а по-настоящему. Тяжёлые книги приятно оттягивали руки, а коридор уверенно вёл меня вперёд, в тёплый свет факелов. Что ж, Гарри Поттер, посмотрим, кто именно из нас двоих задаст следующий по-настоящему правильный вопрос в этой партии.

* * *

Лорд Малфой.

Карета бесшумно опустилась на гравийную дорожку перед массивными дверями Малфой-мэнора. Люциус вышел наружу, тяжело опираясь на трость.

Люциус миновал просторный холл и вошёл в малую каминную гостиную.

Нарцисса стояла у самого камина. Её высокая фигура в строгом чёрном платье казалась неестественно прямой в багровых отсветах угасающего пламени. Платиновые волосы были убраны в безупречную причёску. На небольшом столике перед ней лежал тот самый шёлковый платок с гербом Лестрейнджей, который Люциус оставил у себя в кабинете.

— Цисси, дорогая, — Люциус попытался вернуть голосу привычный лоск, аккуратно пристраивая трость у кресла. — Извини, что поздно. Мне нужно обсудить с тобой один щекотливый вопрос, касающийся Драко и его окружения в Хогвартсе...

— Я была на площади Гриммо, Люциус, — ровный голос Нарциссы мгновенно оборвал его.

Малфой-старший замер.

— На Гриммо? — он растерянно моргнул. — Зачем? Этот дом заброшен, магия рода там почти угасла...

— Родовое полотно Блэков не угасает, Люциус. Оно просто ждёт, — Нарцисса медленно повернулась к нему, и её серые глаза сверкнули опасным блеском. — Пару дней назад Драко разговаривал со мной по зеркалу. Наш сын — Малфой, но еще слишком молод, чтобы искусно лгать собственной матери. Он восторженно лепетал мне про «чистокровную девочку из Америки, которая его презирает», и клялся, что она «из наших». А сегодня утром я нахожу у тебя платок Беллатрикс.

Она сделала медленный шаг вперёд, и Люциус невольно подобрался под её тяжёлым взглядом.

— Вы с сыном решили поиграть в большие интриги за моей спиной? — Нарцисса приподняла бровь, и в её голосе прорезалась опасная блэковская сталь. — Драко увлечён девчонкой, ты лихорадочно проверяешь вещи моей безумной сестры... Я перешагнула порог особняка Блэков, поднялась на третий этаж и подошла к Гобелену. Магия крови не лжёт. Прямо в пустом пространстве рядом с портретом Беллатрикс проступило новое имя. Дельфини Блэк. Серебряные нити вышили его на ткани, но от него не идёт ни одной соединительной линии. Она висит в пустоте, как сирота Рода.

Люциус резко открыл рот, собираясь вывалить весь тот кошмар, что произошёл в подземельях Снейпа, — но в ту же секунду его горло перехватил невидимый железный обруч. Воздух со свистом застрял у него в груди, лицо стремительно налилось пунцовой краснотой и Лорд Малфой судорожно схватился за горло, хрипя и оседая на подлокотник кресла.

Нарцисса даже не шелохнулась. Она лишь внимательно, с холодным пониманием истинной Блэк, оглядела его конвульсию.

— Молчи, Люциус, — тихо, но непреклонно произнесла она. — Не смей произнести ни слова. Я вижу, что тебя связали клятвой о неразглашении... Твоё удушье говорит мне куда громче любого признания. Мне не нужны твои слова.

Она плавно прошлась вдоль каминной полки, и её серые глаза сузились, окончательно выстраивая картину.

— Тот, кто связал тебя клятвой, обладает поистине пугающей силой, — выдохнула Нарцисса, и её пальцы крепче сжали шёлк платка. — И раз уж Гобелен назвал её Дельфини, мы будем звать её так. Что ещё тебе разрешено говорить, Люциус? Каковы её бытовые условия?

Малфой-старший сделал несколько судорожных вдохов, когда ледяная хватка наконец ослабла на его шее. Он тяжело опёрся на трость, утирая холодный пот со лба. Обычные бытовые требования Джулии не входили в тайну её личности, и магия позволила ему говорить.

— Она... она приняла моё официальное приглашение посетить Мэнор на зимние каникулы, — сипло, с трудом выговорил Люциус. — после Нового года. Но поставила жёсткое условие. Вместе с ней приедут её... магловские родители.

Люциус приготовился к ледяной вспышке гнева жены, но Нарцисса лишь на секунду застыла, а затем на её бледных губах появилась кривая блэковская ухмылка.

— Маглы? Какая прекрасная маскировка, — тихо, с искренним уважением произнесла она. — Они нужны ей исключительно как живой щит от министерских ищеек. Чтобы все вокруг видели невинную картинку.

Нарцисса повернулась к камину, и её голос вернул былую ледяную твёрдость:

— Мы примем их, Люциус. В январе выделим маглам восточное крыло Мэнора, подальше от родовых алтарей. Затопим их роскошью, шёлком и лучшими винами из наших подвалов, чтобы эти ничтожества ни о чём не догадались и чувствовали себя королями.

Она плавно опустила платок Беллы обратно на столик.

— Но девочка... Дельфини... она моя кровь. На публике Драко продолжит называть её тем самым грязным словом — раз уж она сама выбрала этот статус, мешать её интриге мы не станем. Но здесь, в этих стенах, я встречу её как подобает Наследнице. Я лично приготовлю для неё старинные архивы Блэков по высшей магии Рода. Метаморфоз. Кровные печати. Родовые проклятия. Всё, что веками хранилось под замками и не давалось никому, кроме чистокровных Блэков. Если её сила способна принять эти знания — она станет тем, кем не смогла стать даже Белла. Тем, кем не стал Сириус. Тем, кем не буду я. Нашему Роду пора возвращать своё подлинное величие, Люциус. И эта девочка — наш единственный шанс.

Люциус Малфой медленно, с нескрываемым облегчением склонил голову перед женой. Безумие Блэков наконец-то обрело форму. Именно ту, которой он всегда боялся — и которой всегда восхищался.

* * *

Гарри Поттер.

В гостиной Гриффиндора было по-домашнему тепло. Яркий огонь в огромном камине трещал так весело, словно кто-то непрерывно подкидывал в него сухие дрова прямо из воздуха. Рон Уизли лениво развалился в глубоком кресле у самого огня, вытянув свои длинные ноги вперёд, и доедал кусок яблочного пирога, не сводя задумчивого взгляда с танцующих языков пламени.

— Невилл сегодня во время завтрака сидел вместе с ней, — негромко произнёс Гарри, присаживаясь в соседнее кресло напротив друга. — Прямо за столом Когтеврана. Представляешь, уселся посреди всех этих отличников с синими галстуками.

Рон даже не повернул головы в его сторону.

— Как думаешь, Лонгботтом совсем рехнулся на её почве? — Гарри сомнением приподнял бровь.

— Похоже на то, — глухо буркнул Рон, и эта фраза прозвучала как-то совершенно невпопад, будто его разум в этот момент был занят совершенно другими, куда более глобальными мыслями.

— Ты, кстати, тоже на неё постоянно смотришь, — спокойно заметил Гарри, внимательно наблюдая за реакцией друга.

Уизли заметно вздрогнул, словно его поймали на чём-то постыдном.

— Кто? Я?! — он резко выпрямился в кресле и с преувеличенным, фальшивым возмущением уставился на Поттера. — Да с чего ты это вообще взял, Гарри! Слишком много чести для этой заучки.

— Ты смотришь на неё слишком часто, Рон, — Гарри не отводил своего взгляда. — Я уже неоднократно это замечал за завтраками.

Рон мгновенно замолчал. Он неторопливо отломил ещё один кусок пирога, положил его в рот, но жевал плотное тесто совершенно без всякого аппетита, словно оно превратилось в сухие опилки.

— Она ведь действительно очень странная, правда? — Гарри понизил голос до шёпота. — Вроде бы она помогает всем вокруг себя. Невилла вот из беды вытащила, с этой Падмой Патил теперь дружит. Но когда находишься с ней самой в одном помещении... становится как-то очень неуютно.

— Угу, — коротко отозвался Рон, снова уставившись на угли.

— Такое странное ощущение, словно она знает про тебя всё, до самой последней мысли, а ты про неё саму — вообще ничего, — задумчиво продолжил Гарри, глядя на огонь. — Ты её глаза вблизи когда-нибудь видел, Рон? Она смотрит совершенно не так, как смотрят обычные девочки. Она смотрит на тебя так, будто... взвешивает на невидимых весах.

Рон наконец медленно повернулся в его сторону.

— Взвешивает?

— Ну да, именно. Тебя, меня, Флитвика, вообще всех вокруг. Взвешивает исключительно на своих собственных весах полезности.

На одну короткую секунду в глубине глаз Рона Уизли мелькнуло нечто пугающе взрослое — резкая вспышка, которую Гарри успел увидеть, но в силу возраста совершенно не смог правильно интерпретировать. Казалось, что Рон в этот момент отчаянно хочет сказать товарищу что-то очень важное. Что-то жуткое, что он вынужден был непрерывно таскать внутри своей сущности, так и не решаясь вывалить это знание наружу. Но в следующий миг Призрак Лабиринта лишь привычно дёрнул плечом и демонстративно отвернулся обратно к камину.

— Да брось ты, Гарри, она просто обычная высокомерная зубрилка, — пренебрежительно бросил он. — Таких отличниц в школах пруд пруди.

— Ну да, конечно, самая обычная зубрилка, — Гарри едва заметно усмехнулся, не поверив ни единому его слову. — Самая обычная заучка, которая ухитрилась Невилла за свой стол перетащить, а до этого его потерянную жабу выловила из озера. Как она вообще умудрилась так точно узнать, где именно прятался этот Тревор?

Рон предпочёл промолчать. И это молчание затянулось между мальчиками чуть дольше, чем требовалось по правилам приличия.

— Ладно, — Гарри плавно поднялся со своего кресла, потягиваясь. — Главное, чтобы ты сам спал нормально, друг. А то ты последнее время выглядишь так, будто тебя по ночам в спальне кто-то невидимый за пятки дёргает.

Он дружески хлопнул Рона по плечу и неторопливо ушёл вверх по лестнице в спальню мальчиков. Рон Уизли остался сидеть в полном одиночестве перед угасающим камином. В этот вечер он снова солгал — соврал самому близкому и важному человеку во всей этой школе магии. «Обычная заучка, каких много». Это была, пожалуй, самая чудовищная ложь на свете.

* * *

Невилл Лонгботтом сидел в Большом зале в стороне от остальных студентов Гриффиндора, уныло замерев над полностью остывшим ужином. Он лениво водил зубьями вилки по тарелке, совершенно не поднимая глаз, и весь его вид выражал такое глубокое несчастье, словно его только что сурово отчитали перед всем факультетом. Гарри Поттер молча подсел к нему на скамью.

— Ты чего такой унылый, Невилл? — тихо спросил он.

— Ничего, всё нормально, — буркнул Лонгботтом, не поднимая головы.

— Понятно. Опять с Грейнджер разговаривал на перемене?

Невилл тяжело вздохнул и отодвинул от себя тарелку с нетронутой едой.

— Она была со мной очень вежлива, — сказал он, и эта фраза прозвучала как настоящая горькая жалоба на жизнь. — Понимаешь, очень вежлива. Мило улыбнулась. А затем просто развернулась к Падме Патил, и я... я словно в ту же секунду вообще перестал для неё существовать. Она меня просто перестала замечать.

Гарри понимающе помолчал, обдумывая его слова.

— Знаешь, ты слишком много на неё смотришь последнее время, — мягко сказал он наконец. — Она тебе действительно так сильно нравится?

Невилл резко поднял на него свои глаза — покрасневшие от внутренних переживаний.

— Она особенная, Гарри! — выпалил он с неожиданной горячностью. — Она ведь Тревора тогда нашла. Никто на перроне даже искать не стал, а она просто пошла и достала его из воды. Она... она совершенно не такая, как все остальные девчонки в школе.

— Все влюблённые так говорят, Невилл, — Гарри грустно покачал головой. — «Она не такая, она особенная». А ты попробуй подумать, почему именно она не такая. Она ведь слишком взрослая для своего возраста. Слишком умная и расчётливая. Она смотрит на всех нас с вами так, будто мы для неё... просто деревянные шахматные фигуры на доске.

— Да ты просто её совсем не знаешь! — Невилл яростно вскинулся, защищая свой идеал. — Она очень добрая. Она всегда придёт на помощь, если её попросить. Может быть, ты сам её ни разу ни о чём не просил, вот и злишься.

— Не просил, — согласился Гарри. — И, честно говоря не собираюсь этого делать. Я просто не хочу, чтобы мне «помогали» точно так же, как она помогла тебе — чтобы я потом ходил и никак не мог понять, почему мне вместо обычной человеческой благодарности так тошно.

Невилл открыл было рот, чтобы возразить товарищу, но так и не смог подобрать нужных слов.

— Я ведь вовсе не говорю, что она какая-то плохая или злая волшебница, — гораздо мягче продолжил Гарри, глядя на друга. — Я просто пытаюсь тебе объяснить, что она что-то скрывает от всех нас. Все, кто к ней близко подходит, так или иначе начинают делать то, что выгодно ей самой. Ты вот с редкой карточкой к ней сразу побежал хвастаться. Рон с ней постоянно носится, хоть сам в этом ни за что не признаётся. Падма Патил уши развесила и слушает все её рассказы. А ты сам хоть раз в жизни видел, что именно Грейнджер нужно на самом деле? Чего она сама хочет?

Невилл долго молчал, потерянно глядя на свои руки.

— Нет, ни разу не видел, — тихо и честно признался он.

— Вот и я тоже ни разу не видел, — отрезал Гарри. — Именно поэтому я и не хочу, чтобы ты на неё так восторженно смотрел. Смотри на неё не как на «великую спасительницу Тревора», а как на скрытного человека, которого ты на самом деле совершенно не знаешь.

Он плавно поднялся со скамьи и дружески хлопнул Невилла по плечу:

— Ладно, идём в гостиную. Тыквенный пирог там остывает, а ты тут сидишь и изводишь себя понапрасну.

Лонгботтом послушно встал, но двигался очень медленно, словно слова Поттера прижали его к скамье огромной тяжестью.

— Она всё равно очень добрая, — упрямо пробормотал он себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я это точно знаю.

Гарри не стал с ним спорить. Потому что в глубине своей собственной души он сам не был до конца уверен в том, что Невилл не прав.

Просто на невидимых весах полезности Гермионы Грейнджер бедный Невилл Лонгботтом, судя по всему, пока совершенно ничего не весил.

Гермиона Грейнджер.

Гарри Поттер одиноко сидел на широком каменном подоконнике в крытом переходе между учебными башнями, лениво листая учебник по Зельеварению. Рон Уизли в это время отбывал отработку у своего старшего брата Перси — кажется, рыжий снова ухитрился что-то подпалить на уроке у Снейпа. Я спокойно подошла к Поттеру по пустому коридору, остановилась напротив и непринуждённо села на самый край подоконника, совершенно не заботясь о правилах приличия.

— Поттер, — произнесла я.

Гарри мгновенно закрыл книгу, захлопнув её с глухим стуком. Настороженность вернулась в его позу в ту же секунду.

— Грейнджер. Решила ещё раз прийти и поговорить со мной своими загадками? Сразу скажу — у меня сегодня нет никакого настроения их разгадывать.

— Ты спрашивал меня, что именно я знаю о твоей жизни, — спокойно начала я, уверенно глядя ему прямо в глаза. — Я подумала над твоим вопросом и решила, что ты вполне заслуживаешь честного ответа. Хотя бы некоторой его части.

Мальчик подался вперёд, и от его прежней напускной настороженности в один миг не осталось и следа.

— Я знаю, что у тебя нет родителей, — размеренно произнесла я. — Знаю, что о твоём шраме пишут буквально в каждой второй магической газете Британии. Что ты всё своё детство провел у обычных маглов и узнал о существовании магии только перед самым поступлением в Хогвартс. И ещё…

Я выдержала долгую паузу.

— Я знаю, что профессор Снейп смотрит на тебя на уроках так, словно ты ему лично что-то задолжал. И в этом взгляде нет абсолютно никакой твоей вины, Гарри.

Поттер буквально замер на месте. Он не стал спрашивать «откуда ты всё это знаешь». Он смотрел на меня с таким выражением лица, словно я только что произнесла вслух то самое тайное знание, которое он годами носил внутри себя и не решался никому озвучить.

— Откуда? — всё-таки сипло выговорил он, и это прозвучало вовсе не как робкий вопрос, а как жёсткое требование.

— Я просто очень хорошо умею читать между строк, Поттер, — ответила я. — Читать про тебя, про мотивы Снейпа, про всё, что сейчас происходит в стенах этого замка. И знаешь что? Людей, которые умеют так же внимательно читать, в Хогвартсе сейчас находится очень немного.

Я чуть ближе подалась в его сторону, максимально понизив свой голос:

— Тебе сейчас, скорее всего, кажется, что я скрываю от тебя гораздо больше, чем говорю вслух. И ты прав, Гарри. Так оно и есть на самом деле.

Он не стал испуганно отшатываться от меня. Напротив — я отчётливо видела, как внутри его существа сейчас отчаянно борются два противоположных желания: встать и немедленно уйти прочь, и остаться на месте, потому что ему слишком сильно хочется дослушать мою речь до конца.

— Именно поэтому я предлагаю тебе сейчас вовсе не обычную детскую дружбу, — подвела я логическую черту. — Дружба — это для Невилла Лонгботтома и Падмы Патил. Я предлагаю тебе то, чего у тебя в этом мире пока ещё нет, — и на этом слове я плавно поднялась с подоконника и направилась к выходу из перехода, — я предлагаю тебе полноценный союз.

У самого поворота в коридор я на секунду обернулась через плечо:

— Подумай над моим предложением. Только, пожалуйста, не очень долго. И завтра после обеда я планирую пойти в Больничное крыло. Приглашаю тебя пойти со мной. И сразу уточню, чтобы не было глупых мыслей — это вовсе не свидание.

— А зачем мне вообще идти с тобой в Больничное крыло? — растерянно спросил Гарри.

— Ты ведь сейчас являешься самым мелким по росту мальчиком на всём нашем курсе, ты сам об этом знаешь?

Поттер заметно нахмурился, совершенно не понимая, куда именно я клоню в своих рассуждениях.

— Ээээ… Ну да, наверное. И что?

— Я на потоке тоже самая маленькая, — спокойно сказала я. — У нас с тобой сейчас одна общая проблема. Мы оба пока не доросли до нормального роста для одиннадцати лет, а в этом магическом мире, где всё решает исключительно личная сила, физическая мелочность и хрупкость тела — это очень опасная уязвимость для врагов. Поэтому я иду к мадам Помфри, чтобы узнать, можно ли этот дефект исправить с помощью укрепляющих зелий. Ты со мной?

Гарри молча и решительно кивнул.

— В таком случае — завтра сразу после обеда. Жду тебя у самого входа в Больничное крыло, и я, так и быть, подробно расскажу тебе всё, что я думаю про истинные мотивы профессора Снейпа, — бросила я уже от самого поворота корридора.

Он ещё даже не успел вслух сказать мне своё окончательное «да». Но я точно знала, что сказать «нет» на моё предложение он теперь физически не сможет. Я спокойно вышла в коридор.

Оказавшись в пустом проходе, я наконец выдохнула. Всё прошло отлично. Я выдала ему ровно столько правды, сколько требовалось для того, чтобы он раз и навсегда перестал видеть во мне непонятную угрозу и начал осознавать ценность моего союза. Я ни в чём принципиальном не соврала ему — всё, что я озвучила, являлось истиной настолько, насколько взрослая Джулия вообще была способна быть правдивой.

Я лишь обошла молчанием тот факт, что моё «умение видеть между строк» — это вовсе не следствие детской чуткости Грейнджер, а прямое проявление Логруса, силы Хаоса, из которой я смотрю на этот мир. Гарри Поттер теперь стоял перед важнейшим выбором в своей жизни. И он даже не догадывался о самом главном — никакого реального выбора я ему на самом деле не оставила.

Я лишь подарила ему иллюзию того, будто решение принимает исключительно он сам. А создание иллюзий всегда было моей главной стихией. И я умела делать их такими, чтобы в них хотелось верить.

Гермиона Грейнджер.

Новость пришла ранним утром вместе с новым школьным расписанием. Роберт Хиллиард, староста мальчиков Когтеврана, неторопливо раздавал за столом листы пергамента с расписанием, и Падма перехватила свой раньше всех, тут же взволнованно сунувшись в мою тарелку.

— Гермиона, смотри скорее! — она ткнула аккуратным пальцем в чернильные строчки. — У нас теперь сдвоенные уроки с Гриффиндором. Зельеварение и История магии. Всё вместе.

— Интересно, — ровно отозвалась я, даже не подумав поднять глаз от пресной овсянки.

— Интересно?! — Падма удивленно округлила глаза, не понимая моего олимпийского спокойствия. — Сдвоенное Зельеварение со Снейпом — и ты называешь это обычным словом «интересно»?

Тем временем за гриффиндорским столом на другом конце Большого зала Перси Уизли с точно таким же торжественным видом распределял пергаменты среди своих факультетских подопечных. Краем глаза я видела, как Рон сначала пристально уставился в свой лист, а затем медленно поднял голову, отыскивая взглядом нашу синюю скамью. Он посмотрел прямо на меня. В ответ я лишь слегка приподняла кубок с соком, словно вежливо здороваясь, и спокойно опустила его обратно. Завтрак пошел дальше своим чередом, Большой зал загремел сотнями ложек, но в прохладном воздухе уже отчетливо висел тот самый тревожный привкус больших перемен. Старый лис Дамблдор предсказуемо заглотил наживку с Дейлом Карнеги и принялся мягко сдвигать фигуры на доске в нужном мне направлении.

* * *

В сырых подземельях Снейпа, как обычно, пахло подвальной влагой, маринованными ингредиентами и тем едким, въевшимся в камни ароматом, который никогда полностью не выветривается из этих стен. Профессор встретил нас у огромной грифельной доски. Мрачный, затянутый в свою неизменную черную мантию, он обвел притихший класс ледяным взглядом, от которого половина первокурсников инстинктивно попыталась вжаться в стулья, после чего развернулся и медленно заскользил между рядами, напоминая огромную летучую мышь.

— Сегодня, — вкрадчиво процедил он, и его голос эхом отскочил от базальтовых сводов, — вы будете самостоятельно варить зелье, которое отличает прилежного ученика от безнадежного недоучки. Если, конечно, среди присутствующих здесь найдется хотя бы один прилежный ученик.

Я сидела за первой партой. Передо мной грелся котел, вокруг были аккуратно разложены необходимые ингредиенты. Предложенный рецепт был до смешного прост для любого, кто хотя бы раз открывал учебник, но я вовсе не собиралась делать всё правильно. Для всех я усердно разыгрывала пантомиму прилежной ученицы: чуть щурилась над старым пергаментом, толокла в ступе рог единорога, демонстрируя детскую, слегка неуклюжую моторику.

А на самом деле я высчитывала баланс. Сколько именно магии нужно влить в зелье, когда сделать ключевой жест и с какими векторами силы помешать жидкость, чтобы получить нужный результат. Падма, сидевшая рядом, взволнованно наклонилась к моему плечу:

— Гермиона, постой, ты уверена? В учебнике вроде бы написано наоборот, туда нужно добавить гораздо меньше…

Я мягко отмахнулась от неё, не отрывая взгляда от серебристой поверхности жидкости:

— Всё в порядке, Падма. Я точно знаю, что делаю.

Она с явным сомнением отодвинулась назад, но спорить со мной не решилась. Я аккуратно добавила в котел чуть больше сушеных волчьих ягод, чем строго требовал рецепт, а вслед за ними отправила щепотку измельченного рога — тогда, когда его появление гарантированно разрушало локальные связи ингредиентов. И только после этого принялась плавно мешать зелье. Медленно и ровно. Именно так, как учила каждая местная книга.

Толстый медный котел пошел трещинами — сперва его бока покрылись тонкой змеящейся паутиной, а затем жидкость внутри бешено забулькала, потемнела и вспенилась. В следующую секунду подземелье оглушил хлёсткий хлопок.

Густой зеленый дым ударил вверх под самый потолок, накрывая ученические парты и заставляя детей испуганно кашлять, зажимая носы рукавами мантий. Кто-то испуганно вскрикнул в темноте. Падма резко отпрянула в сторону, отчаянно замахав руками перед лицом, а я послушно отшатнулась назад, испуганно прижала ладонь к губам и округлила глаза, изображая искренний девчоночий ужас. А внутри моего разума промелькнуло: готово.

Снейп не стал кричать. И это безмолвие было в разы хуже любого крика. Он замер посреди задымленного класса и в наступившей гробовой тишине его темные глаза медленно отыскали мою фигуру. Профессор подошел ближе — не бросился в гневе, а именно подошел, бесшумно и плавно, как паук подкрадывается к запутавшейся в паутине мухе. Он остановился напротив моей парты, пристально вглядываясь в мой испуганный взгляд, и вместо привычной ярости преподавателя на его бледном лице появилось то самое выражение, от которого у половины Хогвартса бежали ледяные мурашки по спине — спокойствие игрока, оценившего изящество чужого маневра.

— Мисс Грейнджер, — негромко произнес он, и его голос прозвучал куда мягче обычного, отчего первокурсникам стало в разы страшнее. — Моя личная лаборатория. Послезавтра вечером, сразу после ужина. Отработка. Без волшебной палочки.

Я покорно опустила глаза в пол и дрожащими губами послушно выдохнула дежурное: «Да, сэр». Внутри же у меня царило торжество. Отработка была легальным поводом оставаться со Снейпом наедине. Без палочки, без лишних свидетелей, за закрытой дверью его лаборатории. И я точно знала: он будет смотреть на меня уже далеко не как на глупую ученицу. Он будет смотреть на меня как на равного партнера, который устроил эту катастрофу осознанно.

Гарри Поттер сидел за своей партой в третьем ряду и смотрел на разворачивающуюся сцену, не веря собственным глазам. Он уже знал, что Гермиона — далеко не просто начитанная заучка. Этот взрыв не мог быть обычной случайностью. Он ловил каждое мимолетное движение её тела: то, как она отшатнулась от котла, как прижала ладонь к лицу, как покорно опустила глаза перед учителем. Всё это выглядело правдиво. Слишком правдиво, чтобы оказаться правдой. И именно эта безукоризненность заставляла его сомневаться больше всего на свете.

«Она ведь сделала это нарочно. Но зачем?» — лихорадочно думал Гарри, переводя взгляд со Снейпа на Гермиону и обратно. И впервые в жизни мальчик почувствовал, что смотрит не на обычную школьницу, а на сложную шахматную доску, где кто-то невидимый двигает фигуры за всех них разом.

* * *

После звонка я выходила из сырых подземелий подчеркнуто медленно, с опущенными плечами, усердно изображая глубоко расстроенную первокурсницу, которую при всем классе отчитал самый страшный преподаватель школы. Падма сочувственно семенила рядом, пытаясь утешить:

— Гермиона, ну ты чего, не переживай так… Бывает. Со всеми нами такое случается на первых порах. Не расстраивайся, пожалуйста.

Я лишь молча кивала ей в ответ, не поднимая глаз. Она продолжала что-то говорить, но я её уже не слушала. А на лестничной площадке третьего этажа, куда не долетали звуки чужих голосов и любопытные взгляды старост, я наконец хищно усмехнулась уголками губ.

* * *

Гарри Поттер уже ждал меня у массивных дверей Больничного крыла, когда я подошла по коридору. Он стоял, глубоко засунув руки в карманы мантии, и изо всех сил старался казаться спокойным, но получалось у него это плохо: мальчик то и дело нервно переступал с ноги на ногу, то покусывал губу, а стоило ему увидеть мою фигуру, как он выпрямился, нацепив на лицо маску безразличия.

— Ты всё-таки пришёл, — заметила я вместо обычного приветствия.

— Ты сама вчера сказала, что расскажешь мне всю правду про Снейпа, — ответил он, и в его голосе прорезалось то нетерпение, какое бывает у людей, которые слишком долго ждали честных ответов.

Я снисходительно усмехнулась:

— Сначала наше общее дело, Поттер, а все школьные сплетни — уже потом.

Гарри с явным сомнением покосился на белую дверь Больничного крыла.

— Если честно, я до сих пор не понимаю, зачем я вообще здесь нужен. Я здоров.

— Сейчас ты действительно здоров, — согласилась я, открывая дверь. — Но не совсем. Расти в этом холодном каменном замке без укрепляющих зелий — это то же самое, что пытаться учиться магии без волшебной палочки. Ты сам мне потом спасибо скажешь, Поттер.

Он ничего не ответил, лишь упрямо вскинул подбородок, и мы вошли внутрь. Мадам Помфри приняла нас обоих со своей привычной деловитостью. Меня она оглядела коротко и понимающе кивнула, как старой знакомой, а вот Гарри заметно смущался — для мальчика, выросшего в чулане у Дурслей, медицинский осмотр выглядел сложным и пугающим ритуалом.

— Руки вытяните вперёд, молодой человек, — скомандовала ведьма, доставая палочку. — Дышите глубже. Не задерживайте дыхание. Подбородок выше.

Гарри выполнял её команды с таким мышечным напряжением, словно сдавал важнейший экзамен в своей жизни. Я спокойно стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и в моей голове мимоходом мелькнула мысль: со стороны я сейчас выгляжу как опытная, искушённая пациентка, которая проходит эти процедуры далеко не в первый раз. Мадам Помфри быстро закончила сканирование ауры, сделала несколько размашистых записей в своём журнале и вынесла вердикт:

— Обоим — курс укрепляющих зелий для стабилизации роста костной структуры. В вашем случае, мистер Поттер, это пойдёт на пользу организму. Равно как и вашей сокурснице. Будете приходить ко мне раз в неделю до самого конца этого полугодия.

Стоило нам выйти обратно в пустой коридор, как Гарри удивлённо повернулся ко мне:

— Ты действительно заранее знала, что этот трюк сработает?

— Я просто внимательно читаю книги, Поттер, — спокойно соврала я. — И спросила обо всех правилах у мадам Помфри ещё в первый свой визит.

Он растерянно моргнул, переваривая информацию:

— Ты... ты заранее обо всём с ней договаривалась?

— Я всегда и обо всём договариваюсь заранее, Поттер. Так жить гораздо проще.

Мальчик промолчал, но по его расширившимся зрачкам я видела: эти слова стали для него очередным кусочком мозаики под названием «странная Гермиона Грейнджер», которую он пока не умел складывать в своей голове.

— Ну, — Гарри остановился посреди коридора, и теперь в его поведении не осталось ни грамма прежнего детского смущения — только голод человека, который слишком долго ждал правды. — Рассказывай наконец про Снейпа.

Я не стала торопиться. Я пошла по коридору подчеркнуто медленно, и ему поневоле пришлось подстраивать свой размашистый шаг под мою неторопливую манеру ходьбы.

— Профессор Снейп, — начала я, глядя прямо перед собой, — это далеко не просто злой и желчный учитель, который из принципа не любит гриффиндорцев. У этого человека есть своя история, Поттер. Очень тёмная и опасная история.

Мальчик замер на месте от моих слов, но я продолжала идти вперёд, вынуждая его догонять меня.

— Он был верным сторонником Тёмного Лорда. Пожирателем Смерти, если говорить местными терминами. А потом, когда вся эта организация рухнула, он перешёл на сторону Дамблдора по своим личным причинам. И теперь преспокойно учит вас варить зелья.

— Сторонником Тёмного Лорда? — потрясённо прошептал Гарри, и его лицо стремительно побледнело. — Того самого, который убил моих родителей?

— Того самого. Тебе он известен под именем Волан-де-Морт. Именно этот человек убил твоих родителей в Годриковой впадине, Поттер. И он же десять лет назад пытался уничтожить и тебя самого.

— Так Снейп действительно был Пожирателем Смерти? — голос мальчика сорвался на шёпот. — Ты в этом уверена?

— Я никогда не говорю вслух вещей, в которых не уверена на сто процентов, — сухо отрезала я.

Он шёл рядом со мной, лихорадочно переваривая эту информацию, и я видела, как в его сознании с треском рушится наивная детская картинка мира и на её месте стремительно складывается совершенно иная, пугающая реальность.

— Но почему... почему Дамблдор ему верит? — спросил он наконец.

— А вот это — на редкость правильный и умный вопрос, Поттер, — я слегка улыбнулась ему одними губами. — Но ответа на него я тебе сейчас не дам.

Гарри возмущённо вскинулся, преграждая мне дорогу:

— Но почему?! Ты ведь сама только что начала этот разговор.

— Потому что если я прямо сейчас вывалю на твою неподготовленную голову все секреты этого замка, — я остановилась и посмотрела ему прямо в глаза, — ты просто перестанешь искать ответы самостоятельно. А я хочу, чтобы у тебя в душе остался этот голод. Именно голод делает человека по-настоящему осторожным, внимательным и честным перед самим собой. И ещё, Поттер, — добавила я, — Профессор Снейп близко дружил с твоей мамой, Лили. Ещё в далёком детстве, задолго до того, как они оба вообще получили свои письма в Хогвартс.

Мальчик смотрел на меня очень долго, не мигая, словно пытался разглядеть мою подлинную суть за лицом одиннадцатилетней заучки.

— Откуда... откуда ты вообще всё это можешь знать? — выдохнул он.

— Я читаю далеко не только школьные учебники, Поттер.

Я повернулась и пошла дальше по коридору, оставляя его позади. Он быстро догнал меня у поворота:

— Ты что-то скрываешь от меня. Гораздо больше, чем говоришь вслух.

— Разумеется, скрываю.

— И никогда мне не скажешь?

— Почему же, обязательно скажу. Но только потом, когда ты научишься задавать мне правильные вопросы.

— Зачем ты сегодня взорвала свой котел на уроке, Гермиона?

— Мне было интересно узнать, что произойдёт, если добавлять ингредиенты в другом порядке, нежели требует рецепт.

— Узнала?

— Да, узнала. Ничего хорошего из этого не вышло.

— Могла бы просто спросить об этом у Невилла, он постоянно так делает.

— Умные люди предпочитают учиться на чужих ошибках. Вот только чужие ошибки почти всегда случайны — а случайности ничему не учат, Поттер. И позволь задать тебе практический вопрос, — я произнесла это чуть наклонив голову к плечу. — Ты ведь из богатого рода?

— Ты про сейф в Гринготтсе? — он удивлённо приподнял брови, поправляя очки.

— Именно. Поттеры веками считались очень обеспеченными людьми, и в твоём детском сейфе должны лежать деньги. Такие золотые круглые штучки, которые предназначены для покупки нужных вещей.

— Да, лежат, — Гарри нахмурился. — А что такое?

— Раз у тебя много денег, то почему ты выглядишь так, будто их у тебя нет? — я выразительно посмотрела на его растоптанные кроссовки и застиранную рубашку, которая выглядывала из-под новой мантии.

Гарри на мгновение опешил. Он опустил взгляд на себя — и я увидела, как его уши медленно наливаются краской.

— Ну… я купил мантию, шляпу, всё, как было написано в письме, — пробормотал он, и в голосе прорезалась нотка неуверенности.

— Гарри, — я покачала головой мягко, как объясняют очевидное ребёнку, — кроме этого человеку нужно много всяких вещей. Рубашки, брюки, туфли, бельё. Это всё продаётся у мадам Малкин. Почему ты не купил?

— Мне никто не сказал, — он пожал плечами, но я видела, что этот вопрос его задел. Сильнее, чем он хотел показать.

— А с кем ты ходил на Косую аллею?

— С МакГонагалл.

— И где она была, когда ты покупал одежду?

— Она ушла… — Гарри замялся, и в его глазах мелькнула тень сомнения. — Покупать мне сову в подарок.

Я помолчала. Потом посмотрела на него долго и серьёзно.

— Гарри. Я, конечно, могу ошибаться, но не заметить, что ты не купил одежду, не может ни одна женщина. Если она этого не сделала — значит, сделала это специально.

— Зачем ей это? — Гарри даже выпрямился, и в его голосе прорезалась обида. — Она очень хорошая!

— Да я знаю, Гарри. Знаю. Может, не обратила внимание. — Я подняла руку примирительно. — Но сейчас мы союзники, а своим нужно помогать. Поэтому держи.

Я вытащила из сумки толстый глянцевый каталог, который накануне взяла у Падмы, и сунула его Гарри в руки. Он машинально взял, но смотрел на меня всё ещё настороженно.

— Это каталог Малкин. Выбирай себе гардероб. Отдашь потом Парвати Патил.

— А как им пользоваться?

— Так, смотри, — я наклонилась и перелистнула пару страниц, — у каждой картинки написан номер. Переписываешь на пергамент и отправляешь с совой мадам Малкин. Она знает твои размеры, поэтому подберёт и отправит совой тебе обратно. Можешь посоветоваться с Невиллом, что нужно мальчику твоего возраста для жизни в замке.

— А деньги?

— Напиши в пергаменте, чтобы Малкин взяла деньги из твоего сейфа у гоблинов.

— А так разве можно? — он поднял на меня глаза, и в них было что-то новое. Не недоверие. Скорее — удивление. Как будто он впервые слышал, что в этом мире можно что-то решать.

— Возможно, они спросят разрешение у твоего опекуна, но, думаю, проблем быть не должно.

Гарри сник. Плечи опустились, и он отвернулся.

— Дурсли никогда ничего не разрешат. Так что всё это напрасно.

— Дурсли — это твои родственники-маглы?

— Ага, — буркнул он, и в этом коротком слове было столько горечи, что я почти почувствовала её на языке.

— Гарри, — я понизила голос и наклонилась чуть ближе. — Открою тебе тайну. Они — это не он.

— Э-э-э… что? — он поднял голову, и на лице отразилось полное непонимание.

— Они не твой опекун.

— А кто?

— Профессор Дамблдор.

— Откуда ты знаешь? — он смотрел на меня в упор, и в его глазах уже не было растерянности.

— Это ясно из заседания Визенгамота, — я сделала вид, что вспоминаю. — Протокол номер 23 от двенадцатого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года.

— А что такое Визенгамот?

— Это что-то вроде верховного суда у волшебников.

— И там говорится, что Дамблдор мой опекун?

— Написано чёрными буквами на пергаменте.

Гарри замолчал. И в этой тишине я увидела, как что-то в нём сломалось. Что-то детское, наивное, что ещё минуту назад верило в доброго директора.

— А где он был все эти годы? — вырвалось у него, и голос сорвался на хрип. — Где он был, когда я жил в чулане? Когда Дадли меня бил? Когда тётя Петунья запирала меня на целый день без еды? Где он был?!

— Гарри, — я выдержала паузу, и в этой паузе не было ни игры, ни расчёта. Только тишина. — Это хороший вопрос. Очень хороший. Но не задавай его ему сейчас.

— Почему? — он сжал кулаки, и я увидела, как они дрожат.

— Потому что он спрятал тебя от Пожирателей. Пока этого достаточно. Остальное ты должен выяснить сам. Я тебе помогу.

— Но зачем это тебе? — он вдруг посмотрел на меня в упор.

Я могла бы ответить что угодно. Соврать. Отшутиться. Перевести тему. Но впервые за долгое время мне этого не хотелось.

— Знаешь, Гарри, — я выдержала паузу, — ты первый, кто спросил меня об этом без страха.

Он нахмурился, не понимая.

— О чём?

— О том, зачем мне что-то делать. Обычно люди спрашивают «что ты хочешь?» или «сколько тебе нужно?». А ты спросил «зачем».

Я покачала головой.

— Открою тебе секрет. Шляпа мне сказала, что я буду министром магии.

Гарри вытаращил глаза.

— Что? Она так и сказала?

— Ну, не совсем. Сказала, что у меня все задатки для этого. И выделила мне отдельную комнату в башне.

— Так это правда? Ты живёшь в отдельной комнате? — он смотрел на меня так, будто впервые видел.

— Правда, — я кивнула. — Так вот, в моей избирательной кампании мне нужен такой союзник, как ты. Знаменитый герой Англии, великий Гарри Поттер.

Я выдержала короткую паузу, глядя на его ошарашенное лицо, и добавила уже почти весело:

— Это шутка такая, если ты не понял.

И — впервые за весь разговор — Гарри улыбнулся. Криво, недоверчиво, но улыбнулся.

— Ты странная, Грейнджер, — сказал он тихо.

— Знаю, — я пожала плечами. — Но мы ведь союзники. А союзники должны помогать друг другу.

Дальше мы ещё немного поболтали — про сову, про уроки, про то, что Миртл снова затопила дальний туалет, — а потом разошлись каждый по своим делам.

Я свернула на винтовую лестницу к башне Когтеврана, даже не подумав обернуться на прощание. Он ещё очень долго стоял на том самом месте, глядя мне вслед.

* * *

А ночью Гарри Поттер так и не смог уснуть. Он часами ворочался, а перед глазами стоял силуэт Снейпа — того самого человека, который каждое утро смотрел на него через преподавательский стол с тщательно спрятанной под сарказмом ненавистью. Теперь у этой ненависти наконец-то обнаружилась подлинная история. Тёмная. Снейп был Пожирателем Смерти, Снейп дружил с его покойной мамой, Снейп скрывает от мира нечто грандиозное — и Гермиона Грейнджер знает, что именно. Она взорвала этот котёл нарочно, Гарри был уверен почти на сто процентов. Но какова её истинная цель?

Он сжал пальцами одеяло. Теперь каждый взгляд зельевара, каждая резкая фраза обретали подоплёку, которой раньше не было. Но самое главное было не в Снейпе.

Где-то в этой огромной каменной школе жила маленькая кудрявая девочка, которая знала о происходящем куда больше, чем говорила. И Гарри впервые почувствовал не настороженность, а бешеный азарт исследователя: перед ним была настоящая загадка и та, кто её загадала.

Она была странной. Не как Парвати, которая болтала без умолку. Не как Невилл, который боялся собственной тени. Не как Рон с его вечными шутками. Она была другой — слишком спокойной, слишком знающей. Говорила как женщина, видевшая слишком много для одиннадцати лет.

Но при этом она помогала. Не ради выгоды и не ради похвалы. И она была одинока — он это чувствовал, даже когда рядом сидела Падма. Она выбрала его, и он не понимал почему. Что в нём заставило её подойти именно к нему и предложить союз?

Она пугала и притягивала одновременно. Как Снейп. Как запретная книга. Как тайна, которую хочется разгадать и боишься, что ответ не понравится. Гарри пообещал себе, что не остановится, пока не дойдёт до дна.

Гермиона Грейнджер.

На историю магии я пришла раньше всех и заняла самую дальнюю парту, откуда было удобно контролировать и класс, и входную дверь. Профессор Бинс вплыл сквозь классную доску ровно в назначенное расписанием время. Он привычно занял своё место за кафедрой и принялся монотонно читать лекцию, не глядя на учеников — сегодня по программе шла война гоблинов 1612 года. Сначала я просто слушала. Бинс бубнил ровно, без выражения, и в его голосе не было ничего, кроме сухого заученного перечня дат. Весь остальной класс предсказуемо засыпал, но я держала разум бодрствующим.

Я смотрела на призрака тем взглядом, каким смотрят не на живого учителя, а на сложный инструмент, и прикидывала, что именно находится передо мной. Бинс не был живым существом. Он являлся лишь отпечатком, слепком памяти когда-то умершего мага, который удерживался в реальности исключительно на каркасе самого замка, словно старая картина на стене. Его матрица была неполной: часть связей, привязывающих призрака к настоящему времени, при его посмертном переходе попросту оборвалась. Именно поэтому он существовал, но не участвовал в жизни вокруг, путая имена первокурсников и называя их фамилиями людей, умерших задолго до моего рождения. Ни другие призраки, ни преподаватели не обращали на него ни малейшего внимания — он был привычной мебелью, а не существом.

А мне для будущих планов был необходим именно такой субъект. Призрак привязан к Хогвартсу, проходит сквозь стены, не спит, не знает усталости и не вызывает никаких подозрений. Идеальный шпион, если только починить ему связь с реальностью.

Опустив руку под парту, я медленно начала выводить пальцем на дереве узор. Это был образ Лабиринта, ослабленный и сжатый до размеров тонкой нити, невидимый ни для кого, кроме того, для кого он изначально предназначался. Я вытягивала его крошечными порциями, чтобы случайно не затронуть сонных детей на соседних партах. Вскоре под кафедрой, прямо под ногами Бинса, проступил бледный контур. Он не светился и не гудел, а просто лёг на каменный пол подобно тени и начал медленно подниматься к призраку, оплетая его полупрозрачную субстанцию снизу вверх.

Бинс на секунду запнулся. Его монотонный голос дал сбой, словно в зубчатое колесо механизма попал камень.

— …в результате восстания часть территорий… была передана… под контроль… — он остановился и впервые за весь урок поднял глаза от пожелтевшего пергамента.

Взгляд его по-прежнему оставался пустым, но это уже не был взгляд мёртвого существа — скорее, так смотрит человек, который очнулся от долгого сна и не помнит, сколько именно проспал. Я не торопилась. Я плавно вела линии Лабиринта дальше, методично дописывая недостающие фрагменты кода его структуры. Каждая оборванная связь, которую мне удавалось нащупать в его ауре, тут же получала своё продолжение. Матрица, оставшаяся незавершенной при его кончине, понемногу замыкалась в единый контур.

Это не было магией в привычном местном понимании — это была работа с самим пространственным каркасом этого Отражения, с тем фундаментальным материалом, из которого изначально сплетён Хогвартс. К концу лекции Бинс несколько раз осмысленно оглядел класс — не так, как раньше, блуждающим взором сквозь детские головы, а по-настоящему останавливаясь на лицах.

Он возвращался. Не оживал, ведь призрак физически не способен ожить, но его матрица переставала быть пустышкой. Минус во всей этой комбинации был ровно один, и я его осознавала: новая обретённая им связь была завязана на мою собственную руку, на ту тонкую нить Лабиринта, которую я вывела под его кафедрой. Он не станет моим прямым слугой, как не стали им домовики, но он теперь узнавал во мне свой первоисточник. А узнавание для подобной сущности, пожалуй, работает куда сильнее любой клятвы верности.

Когда прозвенел колокол к обеду и класс начал расходиться, я намеренно задержалась у двери.

— Профессор, — произнесла я ровно. — Могу я остаться и задать вам один вопрос по теме лекции?

Бинс медленно повернулся в мою сторону. Он смотрел на меня секунду, другую, и в его прозрачных глазах на миг мелькнуло нечто, пугающе похожее на благодарность существа, которое много десятков лет никто не видел по-настоящему.

— Разумеется, мисс… — он запнулся, глядя на меня так, будто мучительно вспоминал чужое имя и не находил своего в памяти. — …Грейнджер.

— Грейнджер, — подтвердила я, делая шаг вперёд.

Тяжёлая дверь за последним учеником закрылась, и в классе воцарилась тишина. Бинс всё ещё неподвижно стоял за кафедрой, и я отчётливо видела, как он медленно и неуверенно заново осознаёт собственное тело — точнее, полное его отсутствие.

— Профессор, — спросила я, останавливаясь в паре метров. — Сейчас на дворе 1991 год. Какой последний год вы отчётливо помните сами?

Он молчал очень долго. Взгляд его растерянно блуждал по классу, будто выискивая что-то знакомое среди старых парт.

— Это был… 1846, — наконец тихо произнёс он, и его голос прозвучал удивительно глухо. — Я сидел перед камином в учительской. Был поздний вечер. Я очень хорошо помню то тепло и помню, как сильно у меня тогда болела спина. А потом… — он осекся и резко поднял на меня глаза. — Я что, действительно умер?

— Профессор, вы — призрак, — ответила я. — Так что логично предположить, что да, вы мертвы.

Он опустил взгляд на свои руки — полупрозрачные, чуть мерцающие в полумраке факелов — и медленно сжал пальцы в кулаки.

— Но что же я делал все эти годы?

— Преподавали историю магии здесь, в Хогвартсе.

— Столько лет?

— Да.

— Но почему я этого не помню? — он нахмурился, и это было первое живое, человеческое выражение, которое я увидела на его лице. — Я ведь должен был… хоть что-то зафиксировать…

— Ваша структура была повреждена при переходе, — я говорила спокойно, удерживая прохладный тон. — Вы будто спали наяву. Вели уроки, читали лекции по привычке, но не осознавали ни себя, ни текущего времени. Часть вашей матрицы просто осталась незавершённой.

— А сейчас? — он подался чуть вперёд. — Что произошло сейчас?

— Вас вылечили.

— Кто?

Я помедлила ровно столько, сколько требовалось, чтобы ответ прозвучал весомо, но не выдал лишней информации:

— Одна из фундаментальных сил мироздания. Точнее я сказать не могу.

Бинс внимательно смотрел на меня, и в его полупрозрачных глазах читалась тяжёлая мыслительная работа — медленная, как у механизма, который годами не смазывали, но который снова начал проворачивать свои ржавые шестерни.

— Но раз вы здесь, — произнёс он, — и это произошло именно на вашем уроке… вы ведь приложили к этому руку, мисс Грейнджер?

— Я просто захотела вам помочь, — я чуть пожала плечами. — Этого оказалось вполне достаточно.

Он не поверил мне до конца, я отчётливо видела это по его лицу. Но призрак был далеко не глуп — он мгновенно понял, что дальше расспрашивать не стоит.

— Что мне теперь делать? Что вообще делают призраки?

— На этот счёт вам лучше всего обратиться в школьную библиотеку, — ответила я. — Сейчас там работает мадам Пинс. Она весьма доброжелательна и обязательно поможет вам с поиском нужной литературы о призраках.

— Я не уверен, что помню, как туда проходить, — он растерянно оглянулся вокруг. — Всё слишком сильно изменилось. Сам замок стал другим.

— Тем более вам стоит туда сходить. И у вас, судя по всему, осталась способность воздействовать на материальный мир.

Бинс замер:

— Какая именно способность?

— Вы по-прежнему можете структурировать чернила, чтобы выставлять оценки в журнал, — я кивнула на его рабочий стол. — Вот посмотрите на пергамент. Вы сегодня уже делали отметки о посещаемости.

Он медленно перевёл взгляд на стол, где лежал раскатанный свиток с колонкой имён первокурсников. Несколько секунд он смотрел на него, а затем неуверенно потянулся полупрозрачными пальцами к чернильнице. Я не торопила его. В конце концов это было не полноценное обучение, а всего лишь возвращение памяти. Он должен был сам вспомнить, как пользоваться возможностями своего нынешнего тела.

— Возможно, со временем вы сможете самостоятельно перелистывать страницы книг, — добавила я. — Или вам в этом поможет домовик. В замке их очень много, и они привыкли помогать преподавателям.

— Благодарю вас, мисс Грейнджер, — сказал он, и на этот раз моя фамилия прозвучала без малейшей запинки. — Я именно так и сделаю.

Он снова осмотрел кабинет, точно собираясь с мыслями перед долгой дорогой.

— Вы не видите у меня на столе пергамент с расписанием? — спросил он.

Я подошла к кафедре и указала на самый край стола, где лежал пожелтевший лист:

— Вот он, профессор. У вас сегодня по плану ещё занятия до самого вечера со старшими курсами.

Бинс внимательно прочитал расписание, беззвучно шевеля губами, и кивнул своим мыслям:

— Тогда мне надо в учительскую, посмотреть программу занятий.

Он целеустремлённо направился к двери, уверенно взялся за латунную ручку и потянул её на себя. Дверь даже не шелохнулась. Он нахмурился и потянул ещё раз, сильнее. Поняв, что ничего не выходит, он озадаченно посмотрел на свои полупрозрачные пальцы, обхватившие металл, и, кажется, впервые за сто сорок с лишним лет попытался сделать то, что не давалось ему с самого момента смерти.

— Не получается, — пробормотал он, снова и снова дёргая засов. — Как мне теперь открыть эту дверь?

— Профессор, — мягко произнесла я. — Вы можете просто пройти её насквозь. Вы ведь призрак.

Бинс на секунду застыл, а затем беззвучно хлопнул себя призрачной ладонью по лбу:

— Я же призрак! — радостно выдохнул он.

И в то же мгновение он просто исчез за деревянной панелью, оставив в пустом классе лишь слабое колыхание прохладного воздуха. Я осталась стоять у кафедры, глядя на то место, где он только что находился. Всё прошло удачнее, чем я рассчитывала. Он очнулся, он снова умел логически мыслить и при этом не задал ни одного лишнего вопроса, на который я не смогла бы ответить в нужном мне ключе. А главное, он ушёл отсюда с тем, что теперь прочно привязывало его ко мне — с чувством узнавания. Со временем это узнавание неизбежно перерастёт в ментальную зависимость. Сначала — простая благодарность, затем — привычка приходить ко мне, советоваться и делиться информацией, услышанной за стенами кабинетов. А потом он и сам не заметит, как начнёт приносить мне подлинные секреты замка, которые другие считают неважными. Идеальный шпион — это не тот, кого банально подкупают золотом, а тот, кто сам считает себя обязанным.

Гермиона Грейнджер.

Утро началось с того, что Падма буквально ворвалась в мою комнату с таким выражением лица, будто в замке случилось как минимум наводнение. Я как раз стояла перед умывальником с зубной щёткой во рту, а потому в ответ на её лихорадочный напор могла лишь невнятно мычать.

— Гермиона! — выпалила она, с грохотом захлопнув за собой деревянную дверь. — Ты просто не поверишь! По всей школе уже вовсю ползут слухи, что профессор Бинс ожил!

Я лишь скептически приподняла бровь и невозмутимо продолжила чистить зубы.

— Нет, ты послушай! — Падма взволнованно плюхнулась на край моей кровати. — Говорят, он вдруг заговорил как нормальный человек, стал осмысленно ходить через двери и вообще ведёт себя как живой. Никто из старшекурсников теперь не может понять, кто именно будет преподавать нам историю — зомби или инфери.

Я спокойно сплюнула в раковину и тщательно прополоскала рот водой.

— Мм-м, — протянула я, вытирая лицо.

— Вот именно! — горячо подхватила Падма. — А ещё болтают, будто он теперь сам выставляет оценки в журнал, и у него весь пергамент на столе испещрён отметками. Кто-то из старост лично видел, как он зашёл в учительскую сквозь закрытую дубовую дверь. И все испугались, потому что у него глаза стали осмысленными, понимаешь? А у обычных призраков просто не бывает осмысленных глаз.

Я тихо улыбнулась, пряча лицо в пушистое полотенце. Мне было смешно. Разумеется, никто не оживал. Просто один старый призрак наконец-то проснулся и начал делать то, чего от него тщетно ждали сто сорок долгих лет. Но детское воображение уже успело слепить из этого полноценную историю про восставших мертвецов, и я вдруг поняла, насколько мало на самом деле нужно, чтобы напугать целую школу магов.

— И это ещё далеко не всё, — Падма заговорщически понизила голос до шёпота, плавно переходя к самому сочному фрагменту утренних сплетен. — Вчера вечером Гарри Поттер в гостиной пытался объяснить Рону...

Она сделала драматичную паузу, интригующе глядя на меня.

— Про квиддич? — предположила я, убирая полотенце.

— Про футбол! — победно поправила она. — Поттер попытался растолковать Рону, что такое магловский футбол. А Уизли в ответ заявил, что это самая скучная и нелепая игра на свете, потому что там используется всего один мяч, а летать на мётлах строго запрещено. Ты бы только видела лицо Рона, когда он окончательно осознал, что в футболе нужно бегать исключительно собственными ногами!

Я не выдержала и негромко засмеялась.

— А чуть позже, — Падма уже вовсю размахивала руками, увлечённая собственным пересказом, — Рон пошёл к Дину Томасу. У того над кроватью висит огромный плакат «Вест Хэма» — это какая-то магловская спортивная команда, неважно. И Уизли стал над ним колдовать!

— Над бумажным плакатом?

— Да! Он изо всех сил пытался заставить нарисованных игроков двигаться по полю. Махал своей палочкой, что-то лихорадочно шептал, а они, конечно же, оставались неподвижными. Так Рон со злости потом чуть этот плакат не подпалил, Дин его едва оттащить успел. Говорит ему: «Рон, успокойся, это же обычный магловский плакат, тут картинки не живые, просто забей». А Уизли никак не мог взять в толк, как это вообще возможно — рисунки, в которых нет магии. Для это выглядело как заклинание, которое почему-то не сработало.

Я лишь понимающе покачала головой, всё ещё улыбаясь её словам.

— И ещё, — Падма наконец перевела дух, — на Хаффлпаффе учится одна девчонка старшекурсница. Зовут её то ли Тонкс, то ли Вингс, я вечно путаю. Так вот, она умеет без палочки делать себе смешной свиной пятачок вместо носа! Просто так, одним усилием воли. И может менять цвет своих волос, когда ей вздумается. Девочки говорят, что она прирождённый метаморф. Представляешь, как это удобно: захотела — и у тебя другой нос. Я бы себе с удовольствием форму ушей поменяла.

— Тебе очень идут твои нынешние уши, Падма, — спокойно заметила я, раскладывая вещи на тумбочке.

Подруга шутливо закатила глаза, но по её довольному лицу было видно, что комплимент пришёлся ей по душе. Дальше она продолжала болтать практически без остановки — подробно рассказывала, кто именно с кем поссорился на Слизерине, какая новая заколка появилась у её сестры Парвати и что в Большом зале на завтрак сегодня наверняка дадут подгоревшую кашу. Я слушала её вполуха, мерно кивая в такт словам и задавая ровно столько наводящих вопросов, сколько требовалось для того, чтобы её речевая машинка не замолкала ни на секунду.

Это постепенно становилось моим утренним ритуалом. Падма сама, на блюдечке, принесла мне слух про «ожившего» Бинса — то самое действие, которое я совершила вчера в пустом классе, уже вернулось ко мне в виде страшной сказки. Её рассказ про Рона, который не сумел понять физику футбола, послужил отличным напоминанием о том, что даже самые крикливые чистокровные дети здесь живут в удивительно тесном и маленьком мире. А сплетня про девочку-метаморфа обнажила трещину в том жёстком Порядке, который они привыкли называть магией. Всё это я аккуратно структурировала в своей голове, словно важную дипломатическую переписку, случайно принесённую почтовым голубем. Иногда самые ценные сведения приходят вовсе не из запертых секретных архивов Министерства, а от болтливой и наблюдательной подруги.

А затем мы вместе спустились в Большой зал к завтраку, и я снова послушно натянула на себя привычную маску обычной маглорождённой Гермионы Грейнджер — той самой девочки, которая смешно мычит с зубной щёткой во рту и забавляется над футболом, где используется всего один мяч, а летать запрещено.

* * *

Утро следующего дня встретило замок проливным шотландским дождём, барабанившим по высоким стрельчатым окнам Большого зала.

Над столами Большого зала раздался оглушительный шум — началась утренняя почта. Сотни школьных и личных сов хлынули под заколдованный потолок, кружась в сером мареве и роняя перья в тарелки с едой.

Я не ждала писем, но Логрус под моими рёбрами вдруг предупреждающе сжался. Из общей пёстрой массы птиц отделилась невзрачная, серая амбарная сова. Она не принадлежала к числу дорогих породистых сипух Малфой-мэнора — Люциус исполнил просьбу о конспирации. Птица тяжело приземлилась прямо перед моей чашкой с кофе, протягивая лапку, к которой был привязан небольшой, обёрнутый в грубый пергамент свёрток.

Я быстро отвязала посылку, и сова тут же взмыла вверх, растворившись в толпе остальных птиц.

— Ой, Гермиона, тебе посылка от родителей? — тут же полюбопытствовала Падма, вытягивая шею из-за моей тарелки. — Шарф прислали потеплее?

— Вроде того, — сухо ответила я, убирая свёрток под стол, подальше от её девичьего любопытства.

Я почувствовала, как ментальное щупальце коснулось моего сознания и соскользнуло, не найдя входа. С преподавательской трибуны на меня неотрывно смотрел Альбус Дамблдор. Его очки-полумесяцы тускло блеснули в полумраке зала, а пальцы, сложенные домиком, замерли. Директор Хогвартса явно пытался легилименцией считать структуру посылки, но его поиск скользил по стене моего ментального щита.

Опустив руки под столешницу, я аккуратно разорвала грубый пергамент.

Внутри лежала узкая книжка из пожелтевшей бумаги — чековая книжка Гринготтса старого образца, на которой вместо министерских печатей тускло мерцали водяные знаки гоблинской гильдии времён Семнадцатого века. К ней прилагался небольшой, туго стянутый кожаный мешочек на шёлковом шнурке.

Стоило моим пальцам коснуться кожи кошелька, как Логрус под рёбрами довольно заурчал. Малфой-старший превзошёл сам себя. Это не был обычный кошель Гринготтса. Ткань мешочка была соткана из шёлка, пропитанного кровью.

Доверительный Кошель Блэков. Сквозной ключ к законсервированному Сейфу Трёх Сестёр, который гоблины Гринготтса оберегали от министерского аудита. Люциус задействовал родовые фонды Нарциссы, спрятав полтора миллиона галеонов от Фаджа внутри семейного сейфа Блэков. Магия артефакта послушно отозвалась на моё прикосновение — теперь я обладала финансовой автономией в этой Тени, и Министерство не имело ни малейшего юридического права проверить мои счета.

Я плавно спрятала кошелёк и чековую книжку в бездонные складки своей школьной сумки.

— Ну что, Падма, — я поднялась со скамьи. — Завтрак окончен. Пойдём на Историю магии. Нам сегодня нельзя опаздывать.

— Ой, точно! Наша первая сдвоенная лекция с Гриффиндором! — Падма подхватила свои тетради, мгновенно переключаясь на грядущие сплетни. — Парвати писала мне, что гриффы собираются занять все лучшие места у кафедры, надо их опередить!

* * *

Кабинет Истории магии встретил Когтевран и Гриффиндор прохладой. Из-за изменённого Дамблдором расписания классу пришлось тесниться — сонные мудрецы в синих мантиях нехотя делили длинные деревянные парты с шумными гриффиндорцами.

Я зашла в аудиторию одной из первых и заняла место за самой дальней партой у окна. Падма Патил послушно опустилась на скамью по правую руку от меня, принимаясь раскладывать пергаменты.

Через пару минут двери кучно забили первокурсники Гриффиндора. Гарри Поттер шёл впереди, озабоченно хмурясь, а прямо за его левым плечом, словно привязанный, следовал Рон Уизли.

Рон сел за соседний ряд, расположив свою волшебную палочку строго параллельно краю стола.

Ровно в назначенную секунду сквозь каменную классную доску бесшумно вплыл профессор Бинс.

Обычно он сразу занимал место за кафедрой и принимался монотонно бубнить лекцию по учебнику, не глядя на детей.

Но не сегодня.

Бинс плавно опустился за кафедру, развернул свиток с темой занятия и впервые за без малого сто пятьдесят лет осмысленно оглядел притихшую аудиторию. Его прозрачные глаза-бусинки сфокусировались на лицах первокурсников.

— Прошу внимания, — негромко произнёс Бинс.

Голос его больше не напоминал заученное, скрипучее шуршание сухого пергамента. В нём отчётливо прорезались интонации живого, некогда очень властного человека. По классу прошёл удивлённый шёпот — старшие братья и сёстры годами говорили первогодкам, что на Истории магии можно спать часами, но сейчас призрак требовал тишины.

— Сегодня мы изменим наш привычный план, — спокойно продолжил Бинс, мерно перелистывая страницу журнала призрачными пальцами. — Вместо перечисления дат восстания гоблинов 1612 года, мы разберём причины, по которым магическая Британия утеряла контроль над Родовыми контрактами крови в Середине Девятнадцатого века. Мистер... Уизли, если не ошибаюсь?

Рон Уизли оцепенел. Его пальцы, лежавшие на парте, побелели от напряжения.

— Да, профессор, — выдавил он, и его голос на секунду потерял всю детскую простоватость.

— Ваша палочка лежит идеально ровно, молодой человек, — Бинс посмотрел на его руки. — И вы сидите так, будто боитесь, что если расслабитесь — развалитесь на части, мистер Уизли. В истории, равно как и в магии, стремление удержать всё в одной форме всегда ведёт к тому, что эта форма ломается. Запомните это.

Гарри Поттер, сидевший рядом с Роном, растерянно переводил взгляд с ожившего призрака на друга. Мальчик чувствовал, что вокруг него разворачивается невидимая игра, правил которой он не понимал. Гарри инстинктивно обернулся назад, отыскивая глазами мою фигуру у окна.

Я сидела неподвижно, спрятав руки в широкие рукава мантии. Моё лицо оставалось безучастным, и я вежливо и холодно наблюдала за паникой Призрака Лабиринта.

После звонка, возвестившего об окончании Истории магии, аудитория пустела в неестественной тишине. Первокурсники Гриффиндора и Когтеврана выходили в коридор притихшими, испуганно переглядываясь. Проснувшийся профессор Бинс одним часом разрушил школьный миф о самом скучном предмете.

— Гермиона, это было... это было просто невероятно! — Падма Патил возбуждённо затеребила меня за рукав мантии, едва мы вышли в коридор. — Бинс говорил с Роном так, будто видит его насквозь! А этот Уизли сидел белый как мел. Ты видела его лицо?

— Видела, Падма, — спокойно ответила я шёпотом. — Профессор Бинс просто оказался куда более проницательным историком, чем принято считать в Хогвартсе.

Обед в Большом зале я провела в молчании, тщательно пережёвывая еду и игнорируя пристальные взгляды Гарри Поттера с гриффиндорского стола. Мальчик явно хотел подойти ко мне, его ум лихорадочно искал ответы на загадки Бинса и утренней почты, но присутствие Рона удерживало его на месте. Мне это было на руку — голод Поттера должен был созреть.

Гермиона Грейнджер.

Я проснулась рано, ещё до рассвета, и долго лежала в темноте, перебирая в голове предстоящие шаги. Логрус под рёбрами тихо пульсировал, будто чувствуя мою сосредоточенность. Я была готова.

Сразу после обеда я покинула Большой зал и направилась в школьную библиотеку, рассчитывая использовать свободные часы для анализа этой Тени. В библиотеке старшекурсники тихо шелестели страницами в самых дальних углах. Мадам Пинс лишь мазнула по мне безразличным взглядом из-за своей высокой стойки, посчитав меня обычной первокурсницей, которая решила зазубрить параграфы к следующим урокам. Мне это было только на руку, поскольку для составления стройной картины произошедшего в этом мире мне требовались источники, далёкие от официальных учебных пособий.

Я плавно заскользила между высокими дубовыми стеллажами, выискивая подшивки старых газет и архивные справочники волшебной аристократии за последние тридцать лет. Первым делом я извлекла тяжёлые тома «Ежедневного пророка» за трагический для этого мира 1981 год, а также официальные министерские отчёты о закрытых судебных заседаниях над сторонниками Риддла. Мне необходимо было досконально понять, кто именно остался на доске после его исчезновения и на какие группы раскололись его бывшие вассалы.

Изучая пожелтевшие вырезки и протоколы допросов судов под председательством Бартемиуса Крауча, я начала видеть всю изнанку недавней гражданской войны. Местные тёмные маги оказались обычными породистыми псами, которых Риддл клеймил своими метками, а после его исчезновения большинство из них банально откупились от тюрьмы, сославшись на ментальный контроль через заклятие Империус. Люциус Малфой фигурировал в этих свитках как один из главных спонсоров Министерства, сумевший отмыть своё имя перед судейской коллегией. Однако куда больший интерес у меня вызвали материалы дела Беллатрисы Лестрейндж, её мужа Рудольфуса и его брата Рабастана, которые добровольно отправились в Азкабан, маниакально выкрикивая обещания о скором возвращении своего Господина.

Следом за судебными хрониками я открыла старый альбом выпускников Хогвартса за конец семидесятых годов, внимательно вглядываясь в молодые лица тех, кто позже стал костяком обеих воюющих сторон. На одной из групповых фотографий Слизерина я без труда отыскала Северуса Снейпа — угрюмого юношу с сальными волосами и застывшим взглядом человека, который уже тогда находился в глубоком ментальном вакууме. На гриффиндорских же страницах этого альбома весело улыбались Джеймс Поттер, Сириус Блэк и Лили Эванс. Вся эта сложная мозаика из старых личных связей, предательств постепенно складывалась в моей голове в один сложный пазл.

Я закрыла последний справочник, когда за высокими готическими окнами библиотеки начали медленно сгущаться фиолетовые шотландские сумерки. До отработки у Снейпа оставалось чуть менее получаса, и в моём распоряжении теперь находилась структура этой реальности, позволяющая манипулировать страхами моих будущих вассалов. Мальчик Гарри Поттер являлся лишь узлом, Осью, вокруг которой Дамблдор расставлял свои преданные фигуры.

* * *

Ровно в восемь вечера, когда замок окончательно погрузился в сумерки, я спустилась в подземелья.

Кабинет Зельеварения встретил меня привычной тишиной. Профессор сидел за своим столом, указывая рукой на угол столешницы.

Я положила палочку и взяла в руки щётку, принявшись тереть въевшуюся сажу. Кабинет погрузился в мерный скрип его пера и шуршание очищаемого металла. Снейп ждал, когда я заговорю первой, но я не собиралась облегчать ему задачу.

Спустя полчаса профессор не выдержал. Он резко отложил перо, поднялся из-за стола и бесшумно, как паук, подошёл к моему углу, остановившись в паре шагов.

— Известный вам господин прислал мне сову сегодня днём, — негромко произнес Снейп. — Он сообщил, что ваше финансовое... недоразумение с Гринготтсом урегулировано. Род Малфой выполнил ваши условия, мисс... Грейнджер.

Я медленно отложила щётку в сторону, выпрямила спину и развернулась к нему, удерживая спокойное выражение лица.

— Прекрасно, профессор, — ровно ответила я. — Лорд Малфой оказался весьма деловым и дальновидным партнёром. Я не сомневалась в его благоразумии.

Снейп пристально вглядывался в мои черты, и в его тёмных глазах я отчётливо прочитала замешательство. Он мучительно искал на моём лице те самые породистые черты Беллатрисы Блэк, которые привели в панику Люциуса, но видел лишь обычную, растрёпанную одиннадцатилетнюю девчонку.

— Ваша внешность... — зельевар едва заметно прищурился. — Люциус утверждал, что видел Родовые маркеры высшего порядка.

— Человеческое зрение — весьма ненадёжный инструмент в моменты сильного страха, профессор Снейп, — я едва заметно улыбнулась, и южный акцент снова проступил в моем голосе. — Лорд Малфой был чересчур взволнован нашей беседой. Как видите, прямо сейчас перед вами стоит самая обычная маглорождённая первокурсница.

Снейп перевёл дыхание, его бледные пальцы крепче сжали волшебную палочку в кармане мантии. Он понимал, что я лгу, — способность полностью контролировать и скрывать проявления метаморфизма Блэков пугала его гораздо сильнее, чем открытая демонстрация силы.

— Люциус передал вашу просьбу о дополнительных занятиях, — тихо произнес он, меняя тему. — Но Дамблдор заметил сову, прилетевшую к вам за завтраком и не смог узнать, что вам прислали. Это его разозлило, так что взрывать котёл на моём следующем уроке — слишком топорный ход, мисс Грейнджер. Директор не поверит в третью ошибку подряд. Мы поступим изящнее.

— Я внимательно слушаю вас, профессор, — я скрестила руки на груди.

— На следующем уроке я сам вызову вас к доске и обвиню в абсолютной теоретической некомпетентности, — на бледных губах Снейпа появилась ядовитая ухмылка мастера интриг. — Я заявлю, что ваша маглорождённая заносчивость мешает факультету, и назначу вам курс индивидуальных лекций в этой лаборатории до конца полугодия. Дамблдор решит, что я просто сжираю вас своей предвзятостью, и это полностью снимет любые подозрения.

Я удовлетворённо кивнула, признавая точность его плана:

— Безупречный гамбит, профессор. Мне необходим микроконтроль магии, и ваши уроки отлично подойдут для наработки базы.

Зельевар вздрогнул, когда одиннадцатилетний ребёнок заговорил с ним как равный взрослый, но промолчал, медленно отступая назад к своей кафедре. Он уже достал мою палочку из ящика стола, собираясь завершить отработку, но я продолжала спокойно стоять у груды грязных котлов.

— Вы можете идти, мисс Грейнджер, — Снейп нахмурился, и в его тёмных глазах снова мелькнуло раздражение. — Отработка окончена.

— Мы ещё не закончили наш разговор, профессор, — я ответила тихо, чуть замедляя речь. — Вы согласились на эти уроки только потому, что Люциус напуган, а вы сами привыкли подчиняться силе. Но мне не нужно ваше повиновение из-за страха перед призраками прошлого.

Профессор замер, его рука с моей палочкой застыла в воздухе, а лицо сделалось прозрачным от подкатывающего гнева.

— Вы слишком много себе позволяете, кем бы вы ни были, — процедил он сквозь зубы, и его чёрная мантия грозно взметнулась. — Не думайте, что статус тайной наследницы даёт вам право играть со мной. Мне нечего терять в этой жизни, и если вы попытаетесь давить на мою Метку, я просто пойду к директору.

— Я знаю, что вам нечего терять, именно поэтому вы так опасны и бесполезны для меня, — я сделала два медленных шага вперёд, сокращая дистанцию между нами. — Сегодня в библиотеке я внимательно изучила старые альбомы выпускников и хроники судов. Я знаю про Лили Эванс. Знаю, что вся ваша верность Дамблдору держится исключительно на чувстве вины перед мёртвой женщиной.

Снейп мгновенно выхватил собственную палочку, и её острый кончик упёрся точно мне в межбровье, но я даже не моргнула, удерживая окклюментный щит на максимуме. Воздух в лаборатории стал ледяным, а из его груди вырвалось хриплое дыхание загнанного в угол зверя.

— Если вы произнесёте это имя ещё раз, — прошептал он, и его губы мелко задрожали от ярости, — я уничтожу вас, невзирая на любые последствия для себя.

— Ваша магия не сработает, пока я этого не позволю, но сейчас речь о другом, — я плавно подняла руку, аккуратно отодвигая кончик его оружия в сторону. — Я знаю то, во что вы сами отказываетесь верить всю свою жизнь, профессор. Лили Эванс жива.

Палочка в бледных пальцах Снейпа заметно дрогнула, а его челюсть судорожно сжалась, словно я только что ударила его тяжёлым предметом по лицу.

— Это... грязная, чудовищная ложь, — выдохнул он, и на его лбу выступили крупные капли холодного пота. — Лили мертва. Она умерла в Годриковой впадине. Я сам видел её тело, сам нёс гроб, сам стоял у её могилы. Оттуда нет возврата.

— Я говорю не про ту женщину, которую вы похоронили, и не про воскрешение мёртвых, — я держала его взгляд, не мигая. — В ту ночь умерла не она.

Снейп медленно опустил палочку, его плечи бессильно поникли, а взгляд стал блуждающим и пустым, словно он внезапно ослеп от слишком яркого света.

— Что... — он сглотнул, и голос сорвался. — Что вы несёте? Я видел её мёртвой. Я держал её руку.

— Вы видели тело, которое считали её телом, — я говорила ровно, как пересказывают давно прочитанную книгу. — Но вы ошибались. И я могу это доказать. Прямо сейчас.

Снейп резко выпрямился, его тёмные глаза впились в меня с почти сумасшедшей настороженностью. Я не дала ему раскрыть рта, а просто подняла руку и повела пальцами, вытягивая из тени под кафедрой тонкую, поблёскивающую плёнку. Та сгустилась в воздухе, замерла передо мной, а потом вспыхнула мягким голографическим экраном и раскрылась, как страница старого колдографического альбома.

Перед нами в полутьме повисло движущееся изображение.

Девочка. Лет одиннадцати или двенадцати. Рыжие волосы, собранные в простой хвост, ясный, живой взгляд, лёгкая полуулыбка. Она стояла на фоне каменной стены, которую Снейп узнал бы в любом состоянии и в любую эпоху, потому что сам провёл под этими сводами семь лет.

Это было колдографическое фото со школьной скамьи.

Но не старое, выцветшее, потускневшее от времени и переизданное в альбомах выпускников. Нет. Оно было новым. Чистым. Свежим. Снятым совсем недавно.

И лицо на нём принадлежало не той Лили, которую Снейп помнил взрослой, замужней, испуганной в последние месяцы войны.

Это была Лили в том самом возрасте, в каком её знал только он один.

Первые курсы. Первые совместные уроки. Первые годы, когда она ещё смотрела на него без страха и без жалости. Когда она ещё была просто Лили.

Профессор не выдержал. Его колени подломились бы, если бы за спиной не оказалась кафедра. Он тяжело осел на её край, вцепившись в столешницу побелевшими пальцами, и смотрел, смотрел, смотрел на движущуюся девочку, не в силах отвести взгляд.

— Откуда... — прошептал он одними губами, и в этом шёпоте не было ни гнева, ни яда, ни привычной холодной злости. Только ужас. И надежда. — Откуда вы это взяли?

— Это один из моих Даров, — ответила я спокойно. — Я умею находить то, что оставляет след. И этот след — не подделка. Вы сами видите. Вы знаете это лицо лучше, чем своё собственное.

Снейп судорожно дышал, не отрываясь от изображения.

— В ту ночь умерла не она, — повторила я медленно и раздельно. — И это фото — доказательство, что живая, настоящая Лили существует до сих пор. Она не в земле, профессор. Она где-то есть. И я могу её найти.

Он наконец поднял на меня глаза, и в них было то, чего я не видела ни у одного человека за две мои жизни, — слабая, безумная, раздирающая изнутри надежда, которую этот человек запрещал себе чувствовать больше десяти лет.

— Вы... можете её найти? — переспросил он хрипло. — Живую?

— Это потребует от меня колоссального расхода сил, и моё нынешнее детское тело пока слишком слабо для такого, — ограничила я его надежду. — Именно поэтому мне нужно время, и мне нужны ваши уроки для развития контроля. Помогите мне освоиться в этом мире, защитите моё инкогнито от Дамблдора — и я верну вам её. Не воспоминание, не портрет, не прах. Живого человека.

Снейп молча поднял голову, и на его бледном лице застыло выражение фанатичной решимости человека, который только что продал свою душу новому хозяину. Он вытянул правую руку, и я, не раздумывая, перехватила её своей ладонью.

— Клянусь, — произнёс он тихо, и его голос прозвучал как приговор. — Клянусь своей магией, своей жизнью и своей смертью. Я буду хранить Ваши тайны, Леди, до тех пор, пока вы держите мою надежду.

Тонкая серебряная нить вспыхнула между нашими запястьями, вплетаясь в кожу, и Снейп вздрогнул, но не отдёрнул руку. Клятва была принята.

Он плавно протянул мне мою палочку, и его пальцы больше не дрожали.

Я перехватила инструмент своими маленькими пальцами, спрятала её в рукав и направилась к выходу, чеканя ровные шаги по каменным плитам подземелий. Вторая фигура на этой доске теперь принадлежала мне полностью, до самого дна её измученной души.

Гарри Поттер.

Четырнадцатое сентября выдалось солнечным, но холодным. Ветер тянул с севера, и листья на деревьях Запретного леса уже начали желтеть.

На зелёном лугу у опушки Запретного леса уже ждала мадам Хуч — строгая ведьма с ястребиными глазами. На траве параллельными рядами лежали два десятка старых школьных мётел. Замок и здесь выстроил правильную геометрию, подготавливая первокурсников к их первому полёту.

— Встаньте каждый напротив своей метлы! — скомандовала Хуч, и её свисток резко звякнул на холодном шотландском ветру. — Протяните правую руку над древком и чётко произнесите: «Вверх!».

Лужайка взорвалась нестройным детским гомоном. Гарри встал в гриффиндорском ряду, опустил взгляд на пошарпанный хвост своей метлы и произнёс: «Вверх!». Она послушно прыгнула ему прямо в ладонь. Он облегчённо выдохнул.

Рядом Рон Уизли раз за разом повторял команду, но его метла даже не шелохнулась. Гарри заметил, как он нахмурился, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то странное — не раздражение, а скорее сосредоточенность, будто он пытался приказать метле не словами, а чем-то другим. Она не подчинилась.

Катастрофа развернулась всего через пять минут, когда мадам Хуч приказала всем слегка оттолкнуться от земли.

Невилл Лонгботтом от испуга оттолкнулся слишком сильно. Его старая метла бешено рванулась вверх, полностью потеряв управление. Мальчик истошно закричал, взлетая на уровень третьего этажа, перевернулся в воздухе и мешком рухнул прямо на каменные плиты внутреннего дворика.

Мадам Хуч, всплеснув руками, побежала к стонущему ребёнку, приказав классу не трогать мётлы до её возвращения под угрозой немедленного исключения из школы.

Стоило ведьме увести плачущего Невилла, как из слизеринского ряда вальяжно выступил Драко Малфой. Он наклонился, подобрал из травы выпавший из кармана Невилла серебряный шарик-напоминалку и презрительно усмехнулся:

— Вы только посмотрите на это маглолюбское недоразумение. Лонгботтому стоило бы летать на подушках, а не на мётлах. Пожалуй, я заброшу эту игрушку куда-нибудь повыше. На верхушку каштана.

— Отдай её, Малфой! — Гарри шагнул вперёд, чувствуя, как в груди поднимается ярость.

Драко лишь хищно улыбнулся, оседлал свою метлу и легко взмыл в прохладный воздух, кружась над полем.

— Попробуй отбери, Поттер! — крикнул он сверху.

Гарри, позабыв о запретах мадам Хуч, вскочил на древко и с места рванулся в погоню под восторженные крики гриффиндорцев.

Ветер свистел в ушах, и он чувствовал, как метла подчиняется каждому его движению. Гарри догнал Малфоя, выхватил напоминалку у него из-под носа и рванул обратно к земле, приземлившись ровно в тот момент, когда мадам Хуч вернулась на луг.

— Поттер! — рявкнула она, но в её голосе, кажется, слышалось что-то похожее на восхищение. — Что вы себе позволяете?!

— Я поймал напоминалку, профессор, — ответил Гарри, протягивая ей шарик.

Она долго смотрела на него, потом на метлу, потом перевела взгляд на Малфоя, который всё ещё кружил в воздухе. На губах мадам Хуч мелькнула едва заметная улыбка.

— Хорошо, мистер Поттер. Можете идти. А вы, мистер Малфой, немедленно приземлитесь!

Гарри отошёл в сторону, тяжело дыша, и только тогда заметил его. Рон стоял среди гриффиндорцев, спрятав руки в широкие рукава мантии, и смотрел на него. На его лице не было ни удивления, ни страха, — только спокойное, оценивающее выражение, будто он видел ровно то, что и ожидал увидеть.

Гермиона Грейнджер.

Наш собственный первый урок полетов, назначенный совместно с факультетом Хаффлпафф на середину следующей недели, виделся мне довольно унылой неизбежностью. Зеленый луг у опушки Запретного леса встретил Когтевран разложенными на траве старыми школьными метлами. Падма Патил семенила по правую руку от меня, без умолку пересказывая последние гриффиндорские сплетни о том, как Поттер пару дней назад ухитрился поймать серебряный шарик Лонгботтома у самой земли и вместо исключения из школы попал прямиком в сборную факультета. Я лениво слушала её восторженный шепот и мысленно готовясь к встрече с местной физикой.

Наблюдая, как Падма весело кружит над лугом, и чувствовала, как Логрус под рёбрами недовольно ворочается при каждом моём движении.

Стоило мне оторвать ноги от травы, как координация движений Грейнджер поплыла, отказываясь подчиняться законам гравитации. В прежней жизни я перемещалась по Отражениям одним лишь усилием воли, меняя наклон Отражения и заставляя целые миры плавно ложиться под мои шаги. А здесь Система требовала от меня примитивного физического баланса: удерживать равновесие на узком деревянном шесте, цепляться коленями за скользкое дерево и контролировать центр тяжести.

Моё тело — это тело одиннадцатилетней девочки. И оно отказывалось подчиняться законам этой Тени так же упрямо, как я отказывалась признавать своё поражение.

Когда я наконец заставила метлу замереть в воздухе, я поняла: в этом мире я не всесильна. И это, пожалуй, самый важный урок, который я вынесла за этот месяц.

Гермиона Грейнджер.

Прошло больше недели. События сентября плыли мимо, как облака над башнями Хогвартса, и я всё глубже врастала в Хогвартс, как врастают корни в старую, тёплую землю. Падма стала моей тенью — она появлялась рядом каждое утро и болтала без умолку.

Гарри смотрел на меня, но не подходил. Я давала ему время переварить разговор о Снейпе. Рон — Призрак Лабиринта — тоже молчал, но его взгляд стал тяжелее, словно он что-то решал.

* * *

Ночью, когда огромный замок окончательно притих и в коридорах воцарилась тишина, я бесшумно выскользнула из-под одеяла, вышла из комнаты и негромко позвала в пустоту: «Трик». Эльф соткался из воздуха мгновенно, с тем коротким хлопком, который домовики умеют делать практически беззвучно.

— Госпожа? — он преданно наклонил голову, дрожа от готовности служить.

— Трик, я хочу прямо сейчас проверить одну важную вещь, — деловито произнесла я. — Скажи, ты сможешь прямо сейчас попасть в мою комнату?

— Разумеется, госпожа, Трик сейчас всё сделает!

Домовик исчез. Прошло несколько ударов сердца и эльф вернулся обратно — растерянный, испуганно моргающий своими огромными глазами, словно с разбегу врезался лбом в глухую невидимую стену.

— Госпожа... там пусто. Там совсем ничего нет.

Я удовлетворённо улыбнулась в полутьме покоев:

— Это означает лишь одно — мой пространственный сдвиг работает. Твоя магия привязана к камням Хогвартса, а не к тонким Отражениям мультивселенной. Ты ищешь мою комнату в структурах этого материального мира — а её здесь больше нет. Она смещена на полшага в Тень.

Трик посмотрел на меня с почти болезненным благоговением, не смея пошевелиться.

— Я прямо сейчас сделаю тебе особую метку, — спокойно продолжила я. — Она будет завязана на координату моей комнаты. Только тогда ты сможешь входить внутрь. Если ты, конечно, согласен принять её от меня.

Он был согласен гораздо раньше, чем я успела договорить свою фразу. Я плавно провела кончиком пальца по его сморщенному лбу. Сломанный Логрус под моими рёбрами хищно шевельнулся, и тонкая, ледяная нить сырого Хаоса потянулась наружу, пронзив кожу существа подобно острой игле. Прямо на лбу Трика на долю секунды отчётливо проступила серебристая руна Хаоса, ярко вспыхнула и тут же бесследно растворилась в порах плоти. Она осталась жить исключительно на глубоком энергетическом уровне, невидимая для чар этого мира. Глубже, чем эпидермис.

Трик замер на месте, чутко прислушиваясь к новым внутренним ощущениям.

— Я... я теперь отчётливо вижу вашу настоящую комнату, госпожа Гермиона, — благоговейно прошептал он, и его уши мелко затрепетали. — Вижу сквозь каменные стены башни. Она находится именно там... но она другая.

— Отлично.

Он медленно подошёл к двери моей спальни, уверенно взялся за латунную ручку, сделал один короткий шаг вперёд — и беспрепятственно вошёл внутрь настоящей, сдвинутой в Тень комнаты. Через секунду он вынырнул обратно в коридор, сияя от восторга:

— Госпожа! Я действительно был там! Я видел ваши вещи! Она... она вся пахнет вашей силой и чем-то ещё таким удивительным, чего я никогда в жизни не встречал в Хогвартсе.

Я осталась полностью довольна результатами эксперимента. В наложенной рунической метке скрывалось ещё одно свойство, о котором я не стала упоминать вслух: она притушила и заблокировала прямую магическую связь Трика с действующим директором школы. Отныне, если Дамблдор прикажет эльфу одно, а я — противоположное, Трик без малейших колебаний исполнит именно мою волю. И вовсе не из-за абстрактной расовой верности, а под прямым давлением моей метки, хотя для его служебного восприятия эти понятия были неразличимы.

— Госпожа Гермиона, — домовик вдруг замялся, суетливо переступая с ноги на ногу и теребя края своей грязной наволочки. — Позвольте мне показать эту метку нашему главе Корку. Он обязательно должен знать об этом великом знаке.

Я задумалась на секунду, взвешивая риски:

— Хорошо. Отведи меня к нему прямо сейчас.

Трик мгновенно перенес меня в циклопическую кухню замка — тёплую, уютную, густо пахнущие свежеиспечённым хлебом и остывающим очагом, несмотря на глубокую ночь. Старый Корк уже ждал нас там. Стоило главе общины увидеть лоб Трика — а точнее, то руническое плетение, — как он медленно опустился на колени прямо на каменные плиты пола.

— Это подлинный дар Хаоса, — благоговейно прошептал старик, и его седые волосы в ушах мелко задрожали. — Вы вернули ему то, чего наша раса была насильно лишена в течение многих веков. Мы будем преданно служить вам, госпожа.

Я не стала возражать против его клятвы, сразу переходя к насущной проблеме:

— Мне в самое ближайшее время необходимо надёжное место, где я смогу тренировать свои способности незаметно для преподавателей.

Корк поднялся с колен и заговорил:

— В этих стенах есть два идеальных места, госпожа Гермиона. Во-первых, это старая заброшенная кухня прямо под третьей башней Хогвартса, расположенная в непосредственной близости от главного источника замка. Там мощный поток магии будет гасить любые вибрации и всплески вашего Хаоса — вы сможете колдовать, вообще не привлекая внимания Дамблдора. Но само место не является скрытым, туда может случайно войти любой староста или завхоз. Это идеальный вариант для базовых тренировок, где вам не требуется стопроцентная изоляция.

— А второе место? — прищурилась я.

— Так называемая Выручай-комната, расположенная на восьмом этаже, — тихо продолжил Корк. — Это пространство по своей природе уже изначально сдвинуто в соседнее Отражение реальности. Там вас ждёт абсолютная изоляция, туда никто не сможет войти без вашего ведома. Но у этого места есть один серьёзный минус — наша эльфийская магия там стремительно слабеет, и домовики теряют свои силы внутри чужих Отражений, так что мы не сможем защитить вас там в случае непредвиденной опасности.

Я внимательно выслушала его и согласно кивнула:

— Я забираю в своё распоряжение сразу оба этих объекта. В старой кухне я буду учиться вашей магии, а Выручай-комнату на восьмом этаже приберегу в качестве секретного убежища для тех вещей и ритуалов, которые Дамблдор ни при каких обстоятельствах не должен увидеть.

Корк посмотрел на меня пугающе серьёзно:

— Будьте максимально осторожны, госпожа Гермиона. Если вы хотя бы на секунду потеряете контроль над силой Хаоса... сам замок может почувствовать чужеродную аномалию внутри своих стен.

— Я очень постараюсь не терять контроль.

Трик перенес меня в заброшенную кухню под третьей башней. Здесь было идеально чисто, но в воздухе стоял сыроватый, затхлый дух, пахло старым камнем, который смертные не трогали уже несколько веков. Корк уже ждал нас у очага.

— Госпожа, — он почтительно склонил голову и указал длинным пальцем на сгорбленную, сморщенную фигурку эльфа, сидевшего на низком табурете. — Это Корн. Он в нашей общине отвечает за обучение молодых домовиков искусству пространственного перемещения. Пожалуй, лучший мастер из всех наших эльфов. Он научит вас всему, что знает сам, госпожа Гермиона, но я обязан предупредить: это будет очень непростое дело для человеческого тела.

Старый Корн медленно развернулся в мою сторону, сверкнув своими выцветшими, но умными золотыми глазами.

— Наша пространственная магия — это вовсе не заклинание из учебников, госпожа, — дребезжащим голосом заговорил мастер. — Это неотъемлемая часть нашего биологического естества. Мы никогда не произносим вслух никаких команд и не делаем взмахов палочкой. Мы просто... мы просто заранее чётко знаем точку пространства, где хотим оказаться, и спокойно шагаем туда.

— Покажите мне механику процесса, — попросила я, внимательно разглядывая его ауру.

Он мгновенно исчез с табурета и тут же беззвучно появился у противоположной каменной стены. Затем точно так же исчез и вернулся обратно к очагу — без малейшего звука, без грамма усилия, словно серый дым, лениво перетекающий с одного места на другое.

— Теперь попробуйте вы сами, госпожа, — кивнул Корн.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула сырой воздух и постаралась максимально сосредоточиться на цели. Я мысленно во всех деталях представила себе точку у дальней стены и приказала своему телу перешагнуть туда. Ничего не произошло — я осталась стоять на прежнем месте.

Я попробовала ещё раз, собрав всю свою волю в один концентрированный фокус, как делала это за закрытыми дверями Замка Четырёх Миров. Результат остался прежним: я не сдвинулась ни на один дюйм. Старый Корн разочарованно покачал головой, глядя на мои бесплодные усилия:

— Вы упрямо пытаетесь совершить этот переход как обычная волшебница: сконцентрироваться, приказать пространству, выстроить вектор. Но наша эльфийская магия работает совершенно иначе, госпожа Гермиона. Это вовсе не проявление воли волшебника. Это наше естественное дыхание Хаоса.

Я с трудом сдержала подкатывающее раздражение на слабость этого детского тела.

— Я пока просто не чувствую пространство так, как чувствуете его вы, Корн, — призналась я сквозь зубы. — У меня в этой Тени нет вашей связи с замком.

— Вы абсолютно правы, госпожа, — понимающе кивнул старый мастер. — Ваше биологическое тело — это не тело домашнего эльфа, и ваше магическое ядро ещё слишком мало развито для подобной работы с пространством. Но во всём этом кроется и ещё одна, куда более глубокая причина.

— Какая именно?

— Вы боитесь по-настоящему проявить свою истинную суть внутри этих стен, — мягко произнес он, глядя мне прямо в глаза. — Чтобы беспрепятственно скользить сквозь пространство так, как это делаем мы, вам необходимо с головой окунуться в сырой Хаос, на долю секунды самой став текучей частью Тени. Но если вы рискнёте совершить подобный манёвр здесь, в самом сердце Хогвартса... защитные чары замка мгновенно почувствуют всплеск.

Я молча слушала его слова и понимала, что этот старый эльф прав в своих суждениях. Я не могла учиться пространственной магии по-настоящему до тех пор, пока не выпущу Логрус наружу на полную мощность. Но выпустить Хаос в коридорах школы — значило пойти на неоправданный риск быть обнаруженной Дамблдором раньше времени. Корк осторожно подошёл ближе к нашей паре:

— Госпожа Гермиона, возможно, вам стоит для начала попробовать совершить этот переход внутри вашей сдвинутой комнаты? Там, в Отражении, Сила Хаоса в разы сильнее, и защита замка ничего не почувствует сквозь плёнку барьера.

— Но ведь там ваша эльфийская магия практически полностью иссякает, — возразила я, взвешивая варианты. — Вы не сможете контролировать процесс и помочь мне в случае ошибки.

— Мы действительно не сможем, госпожа, — смиренно согласился глава общины. — Но вы — вы вполне сможете справиться самостоятельно. Вашей личной силы для этого более чем достаточно.

Я вернулась обратно в свои покои в башне Когтеврана, предварительно активировав пространственный сдвиг на полшага в Тень. Старый мастер Корн войти вслед за мной за предел косяка не сумел, но Трик, отмеченный моей серебряной руной Хаоса, просочился сквозь границу Отражений.

— Я нахожусь рядом, госпожа Гермиона, — тихо доложил он, встав у дальней стены.

Я закрыла глаза, полностью расслабила мышцы тела и мысленно потянулась глубоко внутрь, высвобождая Логрус из его клетки. Первозданный Хаос откликнулся мгновенно — жадно и яростно, словно мощная горная река, которую слишком долго и насильно удерживали за бетонной плотиной. Я физически ощутила, как его клокочущая сила стремительно поднимается из-за грудины, обволакивает мои плечи и тянет всё моё существо одновременно и вверх, и куда-то вбок, превращаясь в вибрирующий кокон из холода и звенящей бездонной тишины.

Я оказалась на самом краю подлинного пространственного скольжения. В глазах резко потемнело, детское тело стало невероятно лёгким, готовым в любой миг окончательно растаять в воздухе. Я начала отчётливо чувствовать стену своей спальни уже не как твёрдую каменную кладку, а как зыбкую, прозрачную границу Отражения, которую можно без труда перешагнуть обычным шагом.

И именно в этот триумфальный момент я потеряла контроль над потоком силы. Меня мгновенно вернуло обратно, болезненным рывком вжав в собственное физическое тело. Я согнулась пополам, тяжело заходясь в сухом кашле и упершись ладонями в колени, пока по моему лбу крупными каплями катился ледяной пот отката. Но на моих бледных губах играла торжествующая улыбка.

— Я... я наконец-то почувствовала это, Трик, — хрипло выдохнула я, утирая лицо рукавом мантии. — Метод Корна действительно работает в Отражениях.

Позже старый Корк, подробно узнав от Трика обо всех деталях моей первой самостоятельной попытки, лишь уважительно покачал своей седой головой:

— Когда вы окончательно освоитесь с этой текучестью плоти, госпожа Гермиона, вы без труда сможете совершать подобные переходы и здесь, в самом замке Хогвартс. Но сначала — вам необходимо научиться дышать сырым Хаосом, не сгорая в его пламени.

— Я обязательно научусь, Корк, — ответила я, пряча виноградную палочку в рукав. — У меня в этой Тени просто нет другого выбора.

Это была моя новая большая цель на шахматной доске Хогвартса, и я собиралась дойти до неё во что бы то ни стало.

Гермиона Грейнджер.

Девятнадцатое сентября выдалось пасмурным. Небо над Хогвартсом затянуло серыми тучами, и дождь барабанил по стрельчатым окнам башни Когтеврана, но в комнате была уютная тишина.

Я сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя мокрые дорожки на пыльной поверхности. Шум дождя заглушала магия замка, и на мгновение мне показалось, что я снова одна в целом мире.

— С днём рождения, Гермиона!

Голос Падмы ворвался в мои мысли, разбивая тишину на тысячу осколков. Я обернулась. Подруга стояла на пороге моей комнаты, сжимая в руках коробку печенья и маленькую шкатулку, перевязанную шёлковой лентой.

— Ты... — я запнулась, чувствуя, как внутри что-то сдвигается. — Ты знала?

— Конечно, знала! — Падма фыркнула, входя в комнату и бесцеремонно плюхаясь на кровать. — Я же говорила, моя бабушка умеет гадать по чайной гуще. И она прислала мне сову ещё вчера вечером с настоятельной просьбой передать тебе подарок именно сегодня.

Она протянула мне шкатулку. Я взяла её в руки — дерево было гладким, с едва заметными рунами, вырезанными по краям. Я поддела крышку пальцем и заглянула внутрь.

Там лежал амулет — серебряная чайная ложка с выгравированными на ней узорами на санскрите. Я провела пальцем по холодному металлу, чувствуя, как руны отзываются едва уловимой вибрацией.

— Бабушка сказала, что этот амулет помогает тем, кто потерял свой путь, — пояснила Падма, и в её голосе не было обычной весёлой болтовни — только искренняя серьёзность. — А у тебя, мне кажется, очень запутанный путь, подруга.

Я сжала холодный металл в ладони.

— Спасибо, — сказала я тихо. — Это... правда важно.

Мы сидели в моей комнате, пили чай, и Падма рассказывала о своей бабушке, о Парвати, о том, как они с сестрой ссорятся и мирятся через пять минут. Я слушала, кивала, и думала о том, что эта девочка — единственная, кто видит во мне не «странную маглорождённую», а просто Гермиону.

— Падма.

Она взглянула на меня. Её глаза были тёплыми, доверчивыми — такими, какими смотрят только те, кто искренне верит в твою доброту.

— Хочешь, я покажу тебе кое-что? — спросила я, понизив голос. — Это не опасно. Просто... знак.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

Я взяла её за запястье. Логрус под рёбрами шевельнулся, и на её коже проступила тонкая, серебристая нить — как след от лунного луча на мокрой траве. Она слабо светилась, но не ярко, а так, как светится лунный луч на мокрой траве.

— Красиво, — выдохнула Падма, не сводя глаз с собственной руки. — Это магия?

— Это доверие, — ответила я.

Она подняла на меня взгляд, и в нём не было ни страха, ни подозрения. Только тёплое, детское, удивлённое «а мне можно?».

— Теперь я всегда буду знать, где ты, — сказала я спокойно. — И если тебе станет страшно — я приду.

Падма улыбнулась так, будто я подарила ей не нить, а клятву.

— А я? — спросила она. — Я буду знать, где ты?

Я качнула головой:

— Нет. Эта связь идёт только от меня к тебе.

Она на секунду задумалась, но не обиделась. Просто кивнула, как будто и не ждала иного.

— Так честно, — решила она. — Ты же сильнее. Тебе и следить.

Я не стала её разубеждать.

Потому что она была права. Связь шла только от меня. Одна нить, которую я вплела в чужую кожу, — тонкий, почти невидимый якорь, по которому я в любой миг смогу её нащупать. В какой бы Тени она ни оказалась.

Это было не коварство. И не нежность, в том смысле, в каком её понимают обычные люди. Это было то, что я умела делать лучше всего: оберегать и держать одновременно.

Падма снова взяла кружку, отпила чай и принялась дорассказывать про бабушку. А я смотрела на серебристую нить у неё на запястье и думала о том, что где-то там, за стенами этого мира, есть вещи, от которых никакая бабушкина гуща не защитит.

Но теперь, по крайней мере, я узнаю первой, если что-то пойдёт не так, и успею прийти.

Когда Падма ушла, я осталась одна в своей комнате. Дождь за окном стихал, и луна начинала пробиваться сквозь разрывы в тучах.

Я смотрела на серебряный амулет в своей руке, на нить, которая теперь соединяла меня с Падмой, и думала о том, как странно устроена эта жизнь.

Я пришла в этот мир как должница. Как воровка, которая заняла чужое тело и чужие воспоминания. Я пришла, чтобы выполнить контракт и уйти, оставив этот мир в руинах, если потребуется.

Но что-то изменилось.

Я не знала, когда именно. Может быть, когда Падма впервые протянула мне мизинец. Может быть, когда я вплетала нить в её кожу. Может быть, когда смотрела на дождь из окна своей комнаты и чувствовала, что Хогвартс перестал быть чужим.

Я поднесла амулет к губам и тихо прошептала слова на языке тари — те самые, которые когда-то выучила у Ясры, чтобы использовать против неё же.

— Пусть этот день останется со мной, — прошептала я. — Пусть я запомню, что здесь есть кто-то, ради кого я могу остаться.

Логрус под рёбрами шевельнулся — не предупреждающе, не тревожно, а ровно, спокойно, будто соглашаясь.

Я убрала амулет под подушку и легла, глядя в тёмный каменный потолок.

Завтра начнётся новая неделя. Гарри будет смотреть на меня с вопросами в глазах. Рон — Призрак Лабиринта — продолжит своё наблюдение. Дамблдор будет улыбаться и ждать.

Но сегодня — сегодня я позволила себе быть просто Гермионой.

Той, у кого есть день рождения. Той, у кого есть подруга. Той, кто вплела нить в чужую кожу и пообещала прийти, если станет страшно.

Гермиона Грейнджер.

Утренний Большой зал Хогвартса встречал тридцатое октября — канун Хэллоуина — привычным гулом. Запах варёной овсянки, подгоревших тостов и крепкого чая висел под заколдованным сводом.

Я сидела на самом краю когтевранской скамьи, медленно, по одному глотку смакуя обжигающий чёрный кофе, который Трик секунду назад беззвучно выставил прямо перед моей тарелкой. Падма рядом увлечённо размазывала ягодный джем по поджаренному тосту и вполголоса пересказывала мне очередную порцию факультетских сплетен. Я слушала её ровно настолько, чтобы никто не сомневался в моем интересе, но всё моё подлинное внимание было приковано к преподавательской трибуне.

Там, в самом центре, плавно сложив кончики длинных сухих пальцев домиком, восседал Альбус Дамблдор. Старый лис лениво прощупывал взглядом ряды студентов, и когда его очки-полумесяцы в третий раз тускло мазнули по моему лицу, я поняла — пора делать первый ход в этой партии.

Отставив пустую чашку, я плавно поднялась со своего места. Падма замерла, её рука с вилкой зависла в воздухе, а в глазах прорезалось чистое девичье любопытство.

— Ты куда, Гермиона?

— К директору, — бросила я едва слышным шёпотом, растягивая слова. — Нужно уладить одно небольшое недоразумение. Профессор Снейп в последнее время излишне строг ко мне на уроках, словно я обязана сдавать ему ЖАБА прямо на первом курсе.

Падма понимающе фыркнула и вернулась к тосту, а я уверенным шагом направилась к главному столу. Окклюментный щит на моей шее работал на максимуме, превращая мой разум в ледяное зеркало. Стоило мне остановиться напротив Дамблдора, как директор мягко, приторно улыбнулся, словно внутри его кубка был налит исключительно жидкий мёд.

— Доброе утро, профессора, — я коротко наклонила голову, удерживая идеальный баланс между ученическим почтением и холодной вежливостью. — Директор Дамблдор, мне необходимо обсудить с вами один личный вопрос в любое удобное для вас время.

Старик чуть прищурился, и его ментальное щупальце легилименции привычно и безрезультатно соскользнуло по внешнему контуру моего щита.

— Сегодня после обеда вас устроит, мисс Грейнджер? — его голос был мягким, как сироп. — Скажем, в пятнадцать часов. Пароль к горгулье — «шоколадный пудинг».

— Премного благодарна вам, профессор, — я ответила сухо, развернулась и пошла обратно, мысленно ставя жирную галочку.

Ровно в пятнадцать часов каменная горгулья на втором этаже со скрежетом убрала свои массивные крылья, пропуская меня к винтовой лестнице. Кабинет директора встретил меня привычным тихим тиканьем серебряных приборов и золотистым светом парящих свечей. Альбус Дамблдор сидел за своим циклопическим столом, и когда я опустилась на предложенный стул, его взгляд поверх очков-половинок стал пугающе внимательным.

— Итак, мисс Грейнджер, я внимательно слушаю вас, — ласково начал он. — Что именно так сильно тревожит мою самую одарённую первокурсницу?

Я сложила руки на коленях, приняв позу испуганного, но упрямого ребёнка. В этой сложной мизансцене мне нужно было продать ему наивность высшего порядка.

— Профессор, завтра Хэллоуин. И это, как известно из любой исторической справки, день смерти родителей Гарри Поттера. Я бы хотела просить вас позволить ему посетить их могилы в Годриковой Впадине.

Дамблдор даже не шелохнулся, но воздух в кабинете на секунду словно стал плотнее.

— Зачем это вам, мисс Грейнджер? — тихо спросил он.

— Гарри мой... то есть, мой друг, профессор, — я намеренно сбилась на полуслове, изображая детскую неловкость. — А кто, кроме близких, позаботится о нём? Понимаете, он не хочет учиться. Рон Уизли влияет на него крайне отрицательно — постоянно придумывает глупые игры, лишь бы Гарри не ходил в библиотеку. У Поттера сейчас нет никакой внутренней мотивации. Он живет в своей скорлупе и думает только о квиддиче. Он даже не догадался поискать фотографии своей мамы, пока я насильно не сунула их ему в руки. Я хочу вытащить его из этого анабиоза. Показать, что были люди, отдавшие за него жизнь, и не стоит прожигать её в праздности — хотя бы из уважения к их памяти.

Старый лис долго молчал, мерно постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Его планы трещали по швам: я предлагала ему сделать ровно то, что он сам планировал сделать, но моими руками и с моей мотивировкой.

— Возможно, вы правы, мисс Грейнджер, — медленно произнёс директор. — Но стоит ли так рано лишать мальчика остатков его детства?

— Его лишили счастливого детства в тысяча девятьсот восемьдесят первом году, профессор, — я отрезала это ледяным шёпотом, от которого Дамблдор едва заметно приподнял седую бровь.

Чтобы окончательно размыть его подозрения и зафиксировать образ заучки, я мгновенно сменила регистр, переходя к заготовленной комедии. Выудив из сумки кошелёк, я с глухим стуком грохнула его на полированное дерево стола.

— И ещё, директор! Я официально заявляю о создании Гражданской Ассоциации Восстановления Независимости Эльфов. Я прочла всё об их рабском положении. Это чудовищно! Вот здесь ровно десять галеонов, которые остались у меня после покупок на Косой аллее. Передайте пожалуйста их домовикам на кухне. У меня они деньги брать отказываются. Надо красиво одеть их, купить им хорошую ткань, выписать отпуска! У них ведь такие крошечные, милые пальчики, а они выполняют всю грязную работу в этом замке!

Дамблдор глубоко, сокрушительно вздохнул, и на его лицо вернулась привычная, слегка усталая благожелательность старца, выслушивающего глупого ребёнка. Капкан захлопнулся. Продемонстрировав ему Ассоциацию и жалкую десятку галеонов, я полностью обесценила в его глазах свою предыдущую проницательность насчёт Поттера.

Теперь для него я была всего лишь начитанной девочкой, которая переиграла в магловскую благотворительность.

— Создать вашу Ассоциацию устав школы не запрещает, мисс Грейнджер, — директор мягко пододвинул кошелёк обратно в мою сторону. — Но, боюсь, вступать в неё никто не станет. Эльфы служат волшебникам веками, это традиция. А деньги им попросту не нужны.

— Это мы ещё посмотрим, профессор, — я воинственно вскинула подбородок, сгребла кошелёк и поднялась со стула.

Он отпустил меня коротким кивком. Старик думал, что прочитал меня до самого конца. Он не знал, что я ни за что не поеду с Гарри на кладбище и не встану рядом с ним у могил. Если я окажусь там сейчас, Дамблдор получит рычаг, чтобы обвинить меня в манипуляцию сиротой.

Пусть Поттер горюет в полном одиночестве. Моё дело — запустить этот маятник.

* * *

Педсовет в учительской Дамблдор собрал в тот же вечер, едва сумерки окончательно отрезали Хогвартс от внешнего мира. За длинным дубовым столом, тускло освещённым оплывающими свечами, царило напряжение. Минерва Макгонагалл сидела неестественно прямо, поджав губы. Рубеус Хагрид у самой двери нервно мял в огромных руках свою кротовую шапку. Северус Снейп сидел в самом тёмном углу учительской, не поднимая головы. Он знал, зачем Дамблдор собрал их здесь. Знал, что сейчас прозвучит имя Лили. И знал, что не сможет ничего сказать.

— Есть предложение, коллеги, — тихо произнёс Дамблдор, прижав очки к карте Англии. — Завтра Хэллоуин. День смерти Лили и Джеймса. Я нахожу, что мальчику необходимо побывать на их могилах. Это поможет мальчику повзрослеть.

Снейп в своём углу едва заметно дёрнулся, и из его ауры полоснуло судорогой боли. Недавняя клятва связывала его по рукам и ногам: он знал, что Лили жива, но был вынужден молча играть роль в этом дамблдоровском спектакле.

— Одного Поттера мы не отпустим, — сухо процедил зельевар, не поднимая головы. — Это очевидно. Нужен строжайший контроль.

— Сопровождение обязательно, — согласился Дамблдор. — Формально мы проведём это как закрытую воспитательную поездку в Хогсмид, чтобы Министерство не задавало лишних вопросов.

Хагрид шагнул вперёд, и его голос в тишине комнаты прозвучал неожиданно твёрдо и хмуро:

— Я повезу мальчика, директор. В Годрикову Впадину из «Трёх метёлок» проложена каминная сеть, я знаю. Никто снаружи и не заметит. Туда и обратно, обернёмся за пару часов, до отбоя.

Макгонагалл посмотрела на великана поверх своих квадратных очков с глухим сомнением:

— Ты справишься, Рубеус?

— Справлюсь, — Хагрид угрюмо отвернулся к тёмному окну, за которым шумел Запретный лес. — Я на этих могилах... я там уже был. Один раз. Больше не смог.

Никто не стал возражать. Снейп поднялся со своего стула первым и вышел из учительской, стремительно взмахнув чёрной мантией и даже не подумав попрощаться. Дамблдор проводил его долгим взглядом, а затем обвёл глазами оставшихся профессоров.

— Значит, решено, — подвёл черту старик. — Хагрид, завтра в семь утра. И, Рубеус... мальчик наверняка захочет побывать там один. Дай ему эту возможность.

Гарри Поттер.

Гарри Поттер проснулся от грубого толчка в плечо. Распахнув глаза в полумраке гриффиндорской спальни, он испуганно замер: над его кроватью возвышалась огромная фигура Хагрида.

— Хагрид? — Гарри судорожно сел на матрасе, нащупывая на тумбочке свои очки. — Что случилось? Пожар?

— Вставай, Гарри, — великан говорил подчеркнуто тихо. — Надо идти. Прямо сейчас.

— Куда?

— В Годрикову Впадину. К твоим родителям. День памяти сегодня.

Мальчик застыл, словно его ударили обухом по голове. Годрикова Впадина. Могилы. Лили и Джеймс. В его голове эти понятия до сих пор существовали исключительно в виде сухих строчек из книг, которые Гермиона цитировала ему в коридоре. А теперь эта реальность пришла за ним лично, пахнув странным запахом от пальто Хагрида.

— Сейчас? — сипло выговорил он.

— Сейчас, — Хагрид хмуро кивнул. — Одевайся потеплее. Уже холодает. И тихо, чтобы Уизли не разбудить.

Гарри поднялся на негнущихся ногах. Пальцы дрожали, отказываясь попадать в рукава новой рубашки, которую он всего пару дней назад заказал у мадам Малкин по каталогу Гермионы.

Они миновали погружённую в сон гостиную Гриффидора, выскользнули из замка через потайной ход, и двинулись по разбитой дороге вниз, к Хогсмиду. Хагрид шёл огромными, размашистыми шагами, тяжело дыша в усы, а Гарри едва успевал семенить следом, кутаясь в тёплую мантию. Хогсмид встретил их мёртвой тишиной. Каменные домики с черепичными крышами тускло светили редкими жёлтыми окнами, но улицы были пусты.

Великан свернул к черному ходу «Трёх метел», заросшему увядшим плющом, и сильным толчком открыл тяжелую дубовую дверь. Внутри было темно и сыро. Хагрид подошёл к массивному камину, заваленному серым пеплом, запустил руку в кожаный мешок и извлёк огромную горсть летучего пороха.

— Держись ближе к моему боку, Гарри, — проворчал он, и его лицо в полумраке показалось мальчику пугающе старым. — Сеть длинная, камин старый, закопчённый. Не дыши, зажмурься как следует. И главное — чётко выговаривай место, когда шагнёшь в огонь. Не мямли, иначе выбросит в какой-нибудь подворотне Лютного.

Гарри покорно кивнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле. Хагрид с силой швырнул порошок в остывшие угли. Подсобку озарил яростный, слепящий, изумрудно-зелёный рёв пламени.

— Годрикова Впадина! — зычно крикнул великан, и его бас утонул в гудящем вихре.

Мальчик сделал глубокий вдох и шагнул прямиком в зелёный огонь.

Мир вокруг него в ту же секунду перестал быть миром. Его швырнуло в бесконечный, безумный водоворот из летящих мимо кирпичных труб, сажи, жара и пепла. В ушах гудело, гравитация меняла направления каждые полсекунды, и Гарри изо всех сил сжимал кулаки, упрямо удерживая внутри себя ледяные слова Грейнджер: «Они — это не он. Они не твой опекун. Дамблдор спрятал тебя от Пожирателей, пока этого достаточно. Остальное ты должен выяснить сам. Я тебе помогу». Эти фразы торчали в его сознании, как единственные надёжные ориентиры посреди хаоса летучей сети.

А затем его с силой выкинуло наружу, на мокрый каменный настил.

* * *

Годрикова Впадина встретила Мальчика-Который-Выжил ледяным ветром. Это была совсем маленькая, старая английская деревушка. Низкие каменные дома с потемневшими от сырости крышами жались друг к другу вдоль узкой, кривой улочки, которая уверенно вела вверх, к холму, где монументально темнела серая колокольня местной церкви.

Хагрид с глухим стуком вывалился из камина следом за ним. Он отряхнул своё огромное кротовое пальто от налипшей сажи и бросил на Гарри короткий, прячущийся в бороде взгляд.

— Нам нельзя привлекать внимание, Гарри, — проворчал великан, поправляя воротник. — Пойдём скрытно, дворами. Тут до холма всего ничего, но на главной улице сейчас ходить нечего.

Они вышли из таверны через узкую заднюю дверь и двинулись вдоль кирпичных заборов. Деревушка казалась пустой — ни лая собак, ни шагов, лишь ветер свистел в голых кронах старых каштанов. Гарри шёл следом за огромной фигурой Хагрида, и с каждым шагом внутри него всё сильнее стягивался тугой узел. Это был мир его родителей. Место, где они жили, пили чай, смотрели на эти самые холмы — и где их жизнь в один миг оборвалась, оставив ему лишь шрам на лбу.

За очередным поворотом улочка резко сузилась, зажатая между каменными стенами. И вдруг Хагрид замер как вкопанный. Его огромные плечи тяжело опустились, а рука в грубой кожаной рукавице мягко легла Гарри на плечо, заставляя остановиться.

— Смотри, Гарри, — едва слышно пробасил великан, указывая вперёд. — Вот оно. Жильё ихнее.

Гарри перевёл взгляд туда, куда указывал Хагрид, и увидел его.

Дом Поттеров стоял в глубине заросшего бурьяном сада. Точнее, то, что от него осталось. Время и магия разрушения оставили здесь свой уродливый след. Левая половина двухэтажного здания всё ещё упрямо держалась, обвитая сухим, почерневшим плющом, но правая часть была полностью снесена взрывом. Крыша провалилась внутрь, обнажив обгоревшие, торчащие к небу стропила, похожие на ребра огромного мёртвого кита.

Пространство вокруг руин слегка рябило — Министерство явно наложило сюда стабилизирующие чары, чтобы скрыть дом от глаз обычных маглов и не дать остаткам кирпичной кладки окончательно рухнуть на сырую землю.

Гарри сделал один осторожный шаг к железной калитке. Пальцы коснулись покрытых ржавчиной прутьев. Шрам на лбу слабо, едва заметно кольнуло знакомым холодом — тем самым, который он так отчётливо помнил по своим редким ночным кошмарам. Здесь умерла его мать. В этой самой комнате на втором этаже, где сейчас сквозь пролом в стене было видно лишь хмурое шотландское небо, Лили Эванс сделала свой последний вдох.

— Идём, Гарри, — тихо шепнул Хагрид, утирая нос огромным платком. — Нечего тут стоять. Нам на холм надо. К церкви.

Гарри молча отпустил ржавую калитку. Его лицо стало спокойным, а челюсть упрямо сжалась. Он больше не чувствовал растерянности или детского страха. Загадка Годриковой Впадины оказалась куда глубже и страшнее, чем он думал.

Они миновали руины дома и через пару минут вышли к невысокой растрескавшейся ограде кладбища. Хагрид остановился у самой калитки, тяжело опёршись на каменный столб.

— Иди, Гарри. Я подожду тебя здесь, у входа. Нам нельзя привлекать внимание.

* * *

Гарри шагнул за калитку, которая отворилась на удивление бесшумно. Ряды могил тонули в утренних сумерках, а тёмные надгробия проступали сквозь пожухлую траву и остатки тумана — некоторые древние, другие более новые. Он шёл один, и хруст мокрой земли под его подошвами казался единственным звуком на всём погосте.

Сначала его взгляд зацепился за семейное захоронение. Это были могилы Кендры и Арианы Дамблдор — матери и сестры директора. Гарри замер, вчитываясь в тусклые буквы на холодном камне: «Где сокровище ваше, там и сердце ваше будет». В голове всплыл образ величественного старика из кабинета с лимонными дольками. У директора тоже были мертвецы. И он тоже оставил их здесь.

Гарри двинулся дальше, петляя между замшелыми крестами, пока не наткнулся на ещё одно приметное надгробие. На секунду ему показалось, что буквы складываются в его фамилию, но он ошибся. На камне было высечено имя Игнотуса Певерелла, а чуть ниже темнел странный символ — треугольник, в который были вписаны круг и вертикальная линия.

И только пройдя чуть глубже, к подножию старого тисового дерева, Гарри заставил себя остановиться. Он нашёл их.

Надгробие из белого мрамора резко выделялось на фоне серого деревенского гранита. На камне были четко выбиты имена:

Джеймс Поттер (27 марта 1960 — 31 октября 1981)

Лили Поттер (30 января 1960 — 31 октября 1981)

«Последний же враг истребится — смерть»

Гарри медленно прочитал надпись, и внутри него шевельнулось раздражённое непонимание. «Последний враг...» Это звучало как лозунг Пожирателей Смерти, о которых ему рассказывала Грейнджер, или как напоминание о Волан-де-Морте. Что это вообще должно было значить для мальчика, выросшего в чулане? О какой победе над смертью шла речь, если его родители лежали в этой сырой земле уже десять лет, а сам он остался один на один с ужасными Дурслями?

Он стоял перед белым мрамором, отчаянно пытаясь удержать слезы. Что-то чудовищно тяжёлое давило на грудную клетку, не позволяя сделать нормальный вдох. Но сдерживать эту судорогу вечно было невозможно. Слёзы всё-таки пришли — горячие, злые, они молча покатились по щекам, смывая остатки наивной веры в то, что магия Хогвартса исправит его разрушенное детство.

Вспомнив о свёртке, Гарри полез в карман мантии. Перед тем как отпустить его на кладбище, Хагрид суетливо порылся в бездонных недрах своего огромного кротового пальто и вытащил оттуда букет живых, туго перевязанных бечёвкой белых роз. Великан достал их так буднично, словно цветы всегда росли прямо в карманах его шубы. Розы были холодными, покрытыми крупными каплями росы.

Гарри опустился на колени прямо в мокрую траву и бережно положил букет к основанию мраморной плиты. Белые лепестки тускло засветились в наступающей темноте.

Он стоял перед могилами очень долго, не шевелясь. Слова Гермионы про истинное прошлое Снейпа, про Пожирателей Смерти, про опекунство, Визенгамот и чулан под лестницей Дурслей окончательно встали на свои места. Его родители действительно отдали за него жизнь. А мир вокруг всё это время увлечённо играл с ним в героя, не заботясь о том, каково мальчику жить в этой пустоте.

Повернувшись, Гарри медленным шагом пошёл обратно к воротам. Хагрид по-прежнему неподвижно стоял у калитки, напоминая огромный заросший пень. Великан ничего не спросил, бережно накинув на плечи дрожащего от холода мальчика свой тяжелый шерстяной плащ, и Гарри тоже промолчал. Они шагнули обратно в изумрудное пламя камина, возвращаясь в Хогвартс.

Мальчик-Который-Выжил возвращался в замок уже не тем ребёнком, который покидал его утром.

Гарри толкнул тяжелую дверь и шагнул в гриффиндорскую спальню. В комнате было темно, только угли в камине едва заметно тлели, бросая слабые багровые отсветы на ковер. Рон сидел в кресле у самого огня, вытянув длинные ноги. Он не спал. На нем все еще была школьная мантия, а на тумбочке рядом лежала волшебная палочка.

При появлении Гарри Рон резко повернул голову. На его лице на миг проступило такое напряжение, что Гарри невольно остановился у порога. Рыжий выглядел так, будто только что пробежал несколько миль или отбивался от стаи собак — бледный, с потемневшими глазами, а левое плечо мантии сидело как-то неровно, будто ткань под ней была наспех расправлена.

— Вернулся? — глухо спросил Рон, внимательно разглядывая лицо друга.

— Да, — Гарри прошел к своей кровати и устало опустился на матрас. Тело после долгой дороги и ледяного ветра Годриковой Впадины казалось налитым свинцом. Он потянул за шнурки кроссовок, сбрасывая их на пол. — Хагрид довел до самого портрета.

— Ну и как там? — Рон подался вперед, положив локти на колени. Его пальцы слегка подергивались, и он то и дело сжимал их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь.

Гарри помолчал, глядя на свои руки. Перед глазами все еще стоял обрушенный дом с торчащими к небу балками и букет белых роз на чистом мраморе.

— Там все по-другому, Рон, — тихо сказал он, и в его голосе больше не было прежней детской растерянности. Только злость и странная жесткость. — Дом родителей... он стоит разрушенный. Министерство просто заколдовало его, чтобы маглы не видели. А на кладбище я видел надписи. И не только у родителей. Там лежит семья Дамблдора.

Рон прищурился, ловя каждое его слово.

— Директора?

— Его матери и сестры. Они умерли очень давно. Но Дамблдор никогда мне об этом не говорил. Ни разу даже не заикнулся, что мы из одного поселка, понимаешь? — Гарри резко вскинул голову, и его зеленые глаза за стеклами очков блеснули в полумраке. — Он вырос там же, где убили моих родителей. И он все это время молчал.

Рон промолчал, только шмыгнул носом и перевел взгляд на угли.

— Гермиона была права, — Гарри запустил руку во внутренний карман мантии, нащупав плотный глянцевый каталог мадам Малкин, который она ему дала. — Она с самого начала говорила, что в этой школе все идет по какому-то сценарию. Про Снейпа, про опекунство, про Дурслей... Она знает гораздо больше, чем говорит вслух.

Рон поднялся из кресла. Когда он сделал шаг к своей кровати, Гарри заметил, что рыжий слегка морщится, стараясь не шевелить левой рукой.

— А с тобой-то что случилось? — Гарри нахмурился, провожая друга взглядом. — Ты выглядишь так, будто тебя через мясорубку провернули.

— Да так, — Рон дернул здоровым плечом и полез под одеяло, не снимая одежды. — С близнецами наткнулись в коридоре на Пивза. Этот придурок швырялся тяжелыми кухонными котлами с верхнего яруса. Еле увернулся, плечо ушиб о каменную стену. Перси потом полчаса орал, что мы нарушаем правила после отбоя.

Гарри посмотрел на него подозрительно, но расспрашивать дальше не стал. Слишком много всего произошло за один вечер. Он лег на спину, уставившись в темный балдахин кровати. Каталог одежды остался лежать под подушкой, как материальное доказательство того, что когтевранская девчонка играет на его стороне.

Гермиона Грейнджер.

Тридцать первое октября выдалось сырым и холодным. Осень наконец вступила в свои права — Запретный лес почернел, трава пожухла, а по утрам над озером стелился густой туман. Хогвартс готовился к Хэллоуину: в коридорах уже висел запах тыквы и пряностей, а домовики сбивались с ног, украшая Большой зал.

Я сидела за столом Когтеврана, лениво ковыряя вилкой в тарелке, и слушала, как Падма в сотый раз пересказывает план праздничного ужина. Где-то в глубине замка, на кухнях, эльфы уже заканчивали последние приготовления.

Я не знала, чего именно жду. Но что-то должно было случиться.

* * *

Рон Уизли.

Пробуждение вышло резким. Рон сел на матрасе, мгновенно переводя взгляд на соседнюю кровать. Она была пуста. Тёплое шерстяное одеяло откинуто в сторону, а на прикроватной тумбочке одиноко лежала волшебная палочка. Гарри исчез, просто испарился из запертой спальни на рассвете.

Рон быстро натянул мантию и, сжимая свою палочку, вышел в коридор. Перси Уизли, вышагивавший у портрета Полной Дамы, лишь занудно отмахнулся через плечо, вещая о правилах внутреннего распорядка. Профессор Макгонагалл, пойманная им у учительской, сухо бросила, что с Поттером всё в порядке, и приказала немедленно отправляться на завтрак.

В Большом зале сердце Рона забило в набат. Гарри не было за гриффиндорским столом.

Рон перевёл взгляд через зал, отыскивая синие галстуки Когтеврана. Гермиона Грейнджер сидела на самом краю скамьи. Она выглядела спокойной. Девчонка лениво пила свой кофе, мерно кивая в такт болтовне Падмы Патил. Она не искала Поттера глазами. За два месяца бдительного наблюдения Рон досконально выучил её повадки: Грейнджер всегда проверяла присутствие Избранного, как будто просчитывала его уязвимые зоны. Если сейчас она была безразлична — значит, она была в курсе. Гарри куда-то делся, и это явно было делом её рук.

Подходить к ней самому прямо под всевидящим оком Дамблдора было безумием. Нужен был тот, чьё появление у синего стола не вызвало бы ни у кого лишних вопросов.

Рон повернулся к Невиллу Лонгботтому, сидевшему чуть поодаль. Мальчик уныло ковырял вилкой в тарелке.

— Эй, Невилл, — Рон подсел ближе, шмыгнув носом и приняв самый простодушный вид младшего брата из многодетной семьи. — Ты посмотри на Грейнджер. Она на тебя смотрела, кусала губы и тихонько спрашивала у Падмы, все ли у тебя в порядке. Но сама подойти, похоже, стесняется. Сходи-ка к ней, спроси, как она. Заодно узнаешь, может, она видела, куда наш Гарри подевался?

Бедный Лонгботтом мгновенно вспыхнул до самых корней волос. Его уши налились пунцовой краской, а вилка со стуком выпала из дрожащих пальцев. Обман сработал: детская влюблённость выключила в его голове остатки осторожности. Невилл вскочил со скамьи и лихорадочно, заикаясь на ходу, почти полетел через весь зал к столу Когтеврана.

Рон вернулся к своему бекону. Со стороны это выглядело как обычная школьная суета.

Невилл замер у её левого плеча, отчаянно краснея и что-то бормоча, переминался с ноги на ногу. Грейнджер подняла голову. Её Маска заучки на долю секунды дрогнула, и взгляд мазнул через весь Большой зал точно по лицу Рона. Девчонка мгновенно считала всю структуру его манёвра. Она поняла, кто именно направил к ней этого мальчика.

Но вместо того чтобы отшить Лонгботтома, Гермиона плавно протянула руку и мягко накрыла его ладонь своими маленькими пальцами. Грейнджер наклонилась к Невиллу, и что-то сказала.

Через минуту Лонгботтом вернулся к их столу. Он двигался на негнущихся, деревянных ногах, его лицо было белым как пергамент, а шальные глаза смотрели в пустоту.

— Рон... — судорожно, со свистом выдохнул он, опускаясь на скамью и мелко дрожа всем телом. — Она сказала... она сказала, что сегодня опасный день. Что сегодня грань между мирами истончается и мёртвые могут ходить среди живых...

— Успокойся, Невилл, она просто начиталась своих магловских сказок, — глухо буркнул Рон, утыкаясь в тарелку.

Девчонка переиграла его пас с изяществом истинной ведьмы. Она не просто не сказала ничего о Поттере — она испугала этого влюблённого дурака до смерти.

Рон поднял глаза.

Гермиона Грейнджер смотрела на него через весь зал. Прямо, не отводя взгляда. Она знала, что он знает. Знала, что он видел, как она накрыла ладонь Невилла. Знала, что он понял, зачем она это сделала. И её это устраивало.

* * *

Обед в Большом зале закончился, но Гарри так и не появился. Стоило когтевранскому столу подняться, как Грейнджер скользнула к выходу одной из первых, незаметно растворившись в толпе. Рон двинулся следом, держась на грани видимости.

Он перехватил её на третьем этаже, в заброшенном крыле возле галереи доспехов. Здесь не ходили старосты, а из окон тянуло холодом. Девчонка шла, прижимая к груди тяжёлый учебник, но стоило ему шагнуть из тени гобелена и преградить ей путь, как она остановилась. Никакого испуга первокурсницы.

Маска простофили Рона Уизли сползла с его лица, оставив лишь сосредоточенность. Он сделал шаг вперёд, почти вжимая её в холодную каменную нишу стены, и его правая рука по привычке легла на невидимый контур Werewindle в кармане мантии.

— Где Поттер, Грейнджер? — процедил он сквозь зубы, и его голос прозвучал пугающе плоско, без всякой детской интонации. — Ты заперла его в другой Тени? Твой Змей Хаоса решил сожрать его прямо в Хэллоуин?

Гермиона снисходительно улыбнулась, и когда она заговорила на тари, её голос стал взрослым голосом искушённого игрока.

— Успокойся, Призрак, — произнесла она. — Лабиринт может спать спокойно. Поттер не в Тени. Он на каникулах. Старик Дамблдор увёз его сегодня в Годрикову Впадину на могилы родителей. Директор заглотил мою наживку, которую я скормила ему. Просто правильно расставила фигуры, а он исполнил сценарий. И да, надеюсь, твоя защита разума достаточно крепка. Потому что в Хэллоуин грань истончается. И я не хочу, чтобы Лабиринт потерял своего Призрака.

Рон замер, медленно убирая пальцы от рукояти призрачного клинка. «Грань истончается». Она знает, что это значит. И она не блефует.

Они впервые за два долгих месяца в этом замке говорили без масок — как два профессионала, запертых в одной клетке. В её глазах не было безумия Хаоса. Она не пыталась разрушить Хогвартс или уничтожить ткань этой реальности. Девчонка просто филигранно манипулировала директором, играя на его собственной паранойе.

— Ты взвинчиваешь Невилла, — хмуро заметил Рон, не отводя взгляда от её лица. — Твои слова про мёртвых и живых... Парня трясёт в гостиной.

— Твой манёвр с Невиллом на завтраке был неплох для Лабиринта, Призрак, но слишком прост, — Джулия едва заметно качнула каштановыми кудрями. — Ты заслал его как слепого щенка, чтобы прощупать меня и не подставиться перед Дамблдором. Я лишь вернула тебе этот пас. Он будет трястись до самого Хэллоуина. А потом — если что-то случится — он будет кричать громче всех. И его искренность никто не оспорит. Защищай Поттера, Уизли. Это твоя работа в текущей Тени. А со своей доской я разберусь сама.

— Он будет кричать громче всех, — повторил Рон, и в его голосе прозвучало сомнение. — И что это даст?

— Всё, — она пожала плечами. — Когда грань истончается, крики слышны дальше, чем обычно.

Рон молча отступил на шаг назад, освобождая ей проход. Константа этого мира оставалась неизменной — Гарри Поттер был в безопасности, пусть и на кладбище. Эта девчонка играла тоньше и глубже, чем он предполагал, и её правила игры на текущий момент его устраивали.

Гермиона Грейнджер.

Большой зал горел тысячей свечей. От запаха жареного мяса и тыквенного пирога кружилась голова, а гул голосов сливался в ровный, тёплый шум. Никто ничего не замечал. Никто, кроме нас.

Мы с Роном встретились взглядами одновременно. Он побледнел и медленно, почти незаметно, отставил кубок. Я почувствовала это первой — вязкое присутствие где-то внизу, под нами, в самом сердце подземелий. Что-то чужое. Что-то извне.

Я одними губами спросила:

— Ты тоже почувствовал?

Рон едва заметно кивнул.

— Пока ждём, — так же беззвучно ответила я.

Он понял.

На скатерти передо мной лежала еда, звенели ложки, гремели тарелки — а между ними, незаметно, появился сложенный вчетверо клочок пергамента. Эльфы не мешкали.

«Тварь Хаоса. Подземелья. Ниже пятого уровня.»

Я подняла глаза на Рона и одними губами, тщательно выговаривая, повторила:

— Тварь Хаоса.

Он снова кивнул. И взглядом: что делаем?

— Пока ждём. Охраняй Гарри.

Я встала из-за стола тихо, как встают за добавкой, и никто не обернулся. Возле двери меня уже ждал домовик — маленький, с длинными ушами и огромными глазами. Он протянул мне тонкую руку.

Мир сжался в пальцах домовика и снова распрямился.

Подземелья встретили меня холодом и сыростью. Я стояла на нижнем уровне, где не бывает учеников, где воздух пахнет старым камнем и чем-то кислым. И здесь, в конце коридора, за поворотом, оно дышало.

Я не пошла дальше. Только выглянула.

Оно было огромным. Больше горного тролля из учебника. Кожа — как мокрый камень, покрытая трещинами, из которых сочилась чёрная слизь. Тварь Хаоса. Настоящая.

Она двигалась неправильно. Слишком плавно для такой туши, будто не ходила, а перетекала. Её вес не давил на пол, не оставлял следов. Она просто была — и коридор прогибался под ней.

Я смотрела на неё ровно три секунды и поняла: одна я её не возьму.

Мир снова сжался.

Я стояла за дверью Большого зала и написала на клочке пергамента, а потом эльф положил записку Рону прямо под локоть.

«Тварь огромная. Одна не справлюсь. Нужна помощь.»

Рон не дрогнул. Он отставил кубок, пробормотал что-то про туалет и поднялся.

Я шла первой. Я чувствовала Тварь всей кожей — она была внизу, впереди, и от неё тянуло холодом. Домовик под невидимостью семенил впереди, указывая путь.

— Какие планы? — шёпотом спросил Рон, не поворачивая головы.

— Ты можешь сдвинуть коридор в Отражения?

— Пока нет. Не хватит сил.

— У меня только на небольшую комнату. Надо заманить тварь в небольшое помещение, — сказала я.

— Как мы объясним, куда делась тварь? Сигнальные чары замка уже должны активироваться.

— Давай я вытяну из Тени маленького тролля, — сказала я. — Как только мы будем ближе к подземельям.

— Потом может не выйти. Делай сейчас.

— Хорошо. Отвернись.

Он отвернулся. Я шагнула к нише в стене, туда, где тьма лежала плотнее, чем позволял свет факелов, и потянула. Из Тени вывалилось что-то, размером с большую собаку. Кривое, но живое.

Это был тролль. Ну, почти. Метр с небольшим в холке, с непропорционально длинными руками и короткими ногами. Кожа серо-зелёная, покрытая наростами. Голова — слишком большая для такого тела, с маленькими злыми глазками и пастью, из которой торчали кривые жёлтые клыки. Он был уродлив, но в нём угадывалась та самая порода, которую показывают в учебниках. Только меньше. Гораздо меньше.

Тролль заворчал, попытался встать, но запутался в собственных ногах и плюхнулся обратно на каменный пол.

— Вот, можешь повернуться.

Рон обернулся, посмотрел на него, потом на меня.

— Что это? Тролль?

— Это? А почему бы и нет.

— Ладно. Бежим дальше.

Мы пошли быстрее. Тварь за поворотом ощущалась уже совсем рядом — она была огромна, и её присутствие давило на виски. Я остановилась и посмотрела на Рона.

— Слушай. После сдвига комнаты я, скорее всего, буду никакая. Так что тащи меня в Больничное крыло. Но по дороге нашинкуй ту маленькую тварь на части бытовыми заклинаниями. Моей палочкой.

Рон остановился. Обернулся.

— Зачем это тебе?

— Потому что я отличница и заучка, — я говорила быстро. — И знаю много бытовых чар. Никто не поверит, что ты их знаешь. А палочки проверят обязательно.

Он помолчал.

— А она мне подойдёт? — спросил он тихо. — Мне лучше не брать в руки вещи из Хаоса.

Рон смотрел на мою палочку. Я протянула её ему.

— Попробуй.

Он взял её осторожно, как берут что-то гадкое, и неуверенно направил в пустоту:

— Люмос.

Вспыхнул яркий огонь. Куда ярче, чем он когда-либо получал своей палочкой.

— Ого, — выдохнул он, глядя на свет. И вдруг замер. Потом медленно перевёл взгляд на меня. — Как ты это сделала? Я чувствую в ней… часть Образа.

— Такая вот я девочка-загадка, — не удержалась я. — Все вопросы — потом. Сейчас ищем комнату подходящего размера. Тварь за поворотом.

Мы шли по коридору, заглядывая в каждую дверь. Кладовые, чуланы, подсобки — всё было или слишком маленьким, или огромным. Ни одна не подходила.

— У тебя есть оружие? — я не обернулась, продолжая осматривать очередной тёмный закуток.

— А у тебя? — Рон шагнул следом, и его голос прозвучал чуть ближе, чем я ожидала.

— Огненная плеть. — Я выпрямилась и посмотрела на него.

— У меня меч. — Он не отвел взгляда.

— Как думаешь, тварь очень подвижная? — я пошла дальше, не дожидаясь ответа.

— Будем исходить из худших предположений, что да. — Рон двинулся за мной, держась на полшага позади.

— Где же комната… — я остановилась, оглядываясь по сторонам.

Тут я увидела, что в коридоре в стене появляется новая дверь с надписью «Туалет для девочек» как раз за спиной Рона. Замок тоже почувствовал опасность и пытался её устранить.

— Посмотрим вот это помещение, — я толкнула дверь и заглянула внутрь. За ней оказались туалетные кабинки и мраморные умывальники, тускло блестевшие в свете факелов. — По-моему, идеально.

Рон подошёл, заглянул через моё плечо и коротко кивнул.

— Я пошёл дразнить тварь, — он развернулся, шагнув обратно в коридор. — А ты занимайся своим делом.

— Постарайся занять её хотя бы на пять минут, — я говорила быстро, не отрывая взгляда от двери. — И не давай ей уйти в другой коридор.

— Ты говоришь с лучшим мечником Эмбера, — он остановился на секунду, обернувшись через плечо. — Так что не волнуйся.

Я прищурилась.

— Так ты Бенедикт?

— Почему ты так решила? — он приподнял бровь.

— Потому что он лучший мечник.

— Он лучший из старого поколения, — Рон фыркнул. — А я из нового.

— Так и говори — второй с конца, — я не удержалась от улыбки.

— Это у тебя нервное? — он чуть наклонил голову.

— Возможно. — Я шагнула в сторону, освобождая ему путь. — Начали?

— Сейчас, — прошипел он, и в его голосе больше не было ни капли мальчишеской беспечности.

Он вскинул руку, и в воздухе проявился призрачный клинок — не металл, а свет и идея, отражение чего-то, чего в этом мире не было. Werewindle. Спикард. Я узнала его мгновенно — архетип оружия Порядка, тень того меча, которым когда-то…

Додумать не успела. Тварь показалась из-за поворота, и в коридоре сразу стало тесно.

Кожа покрытая трещинами, из которых сочилась чёрная слизь. Голова — маленькая, непропорциональная, с одним большим глазом и ртом, растянутым до ушей. Из пасти тянулась тонкая нить чего-то чёрного, и эта нить шевелилась, как щупальце.

Рон шагнул вперёд, поднимая Werewindle. Призрачный клинок вспыхнул ярче, и на его лезвии проступили тонкие линии — фрагмент Лабиринта. Узор пульсировал, как живой.

Тварь остановилась. Её единственный глаз уставился на клинок. И в этом взгляде — если у неё был взгляд — было что-то похожее на узнавание. И на ненависть.

— Ты чувствуешь, да? — тихо сказал Рон. — Ты знаешь, что это.

Тварь заревела. Звук был низкий и вибрирующий, от него дрожали стены и звенело в ушах. Она рванулась вперёд, выставив вперёд руку — огромную, с шестью пальцами, покрытую наростами.

Рон уклонился. Легко, почти лениво. Его тело двигалось иначе, чем тело мальчика — плавно, как у того, кто провёл с мечом больше часов, чем прожил в этом мире. Он ушёл в сторону, пропуская руку твари мимо себя, и полоснул Werewindle по её предплечью.

Клинок вошёл в плоть, как в масло. Чёрная слизь брызнула на стены. Тварь взвыла — на этот раз от боли — и отшатнулась, прижимая руку к груди.

Он снова шагнул вперёд, загоняя тварь обратно в коридор, подальше от туалета. Он не атаковал в лоб. Он кружил, заставляя её поворачиваться, тратить силы, терять ориентацию. Каждый раз, когда она пыталась прорваться, он встречал её клинком. Каждый раз, когда она отступала, он наступал.

Он был не просто мечником. Он был охотником.

Тварь снова заревела. Нить из её пасти вытянулась, и я увидела, как она тянется к Рону — тонкая, чёрная, живая. Она хотела коснуться его.

— Рон! — крикнула я. — Нить!

Он увидел. И вместо того чтобы уклониться, он поднял Werewindle и полоснул по нити. Клинок прошёл сквозь неё, и нить рассыпалась чёрными хлопьями, как сгоревшая бумага.

Тварь закричала. Её глаз расширился, налился красным. Она рванулась вперёд — быстрее, чем раньше. Гораздо быстрее. Рон не успел уклониться. Рука твари схватила его за плечо, и я услышала, треск рвущейся ткани мантии.

— Рон!

Но он уже двигался. Werewindle вспыхнул — ярче, чем раньше. Узор Лабиринта на клинке загорелся белым. Рон рубанул по руке твари, и она разжалась. Потом ещё раз. И ещё. Он бил коротко, точно, в одно и то же место — туда, где слизь сочилась сильнее всего.

Тварь отступила. Она больше не ревела. Она зло шипела — как пар из котла. Её глаз смотрел на Рона, и в этом взгляде была не ненависть. Боль.

— В туалет, — сказал Рон, не оборачиваясь. — Сейчас.

Я шагнула назад, к двери. Тварь рванулась за мной — но Рон был быстрее. Он снова полоснул Werewindle, заставляя её отступить. Потом ещё раз. Он гнал её, как пастух гонит овцу — точно, расчётливо, не давая ей ни секунды передышки.

Я потянула на себя тьму вокруг туалета и разом сдвинула её в Тень.

Мир мигнул.

Тварь рванулась туда, где больше не было ничего, и провалилась в раскрытую комнату, уже наполовину чужую. Я рванула границу обратно, сшивая свет и тьму. Дверь захлопнулась. Оглушительно. Навсегда.

За ней, в другом мире, что-то глухо ударило в камень. Потом ещё раз. Потом тихо.

Рон бросился ко мне.

— Держись. Я тебя тащу.

Меня повело. Ноги были ватными, в глазах двоилось, и мир то выцветал, то наливался серым. Рон подхватил меня под руки.

— Ты как? — спросил он, и в его голосе — впервые за всё время — прорезалось что-то человеческое.

— Нормально, — прошептала я. — Маленький тролль. Он ещё там.

— Я помню.

Рон поднял мою палочку, которую я ему отдала раньше, и шагнул обратно в коридор. Туда, где в самом начале, у ниши, остался маленький тролль. Он шёл быстро, но не бежал. Проверял каждый поворот, каждый тёмный закуток. Маленькая тварь могла спрятаться. Могла затаиться. Могла рвануть в сторону.

Я слышала шаги Рона. Потом — тишину. Потом — его голос.

— Люмос.

Свет вспыхнул ярко, до боли. Я видела его даже отсюда — белую вспышку, отразившуюся от каменных стен.

Потом ещё раз. Он освещал коридор, искал.

И нашёл.

Тролль забился в нишу, туда, где тьма лежала плотнее. Он сжался, попытался стать меньше. Но Рон уже видел его.

— Релашио. Импульс ударил в маленькую тварь. Тролль взвыл — резко, отчаянно, — и его тело дёрнулось, будто кто-то рвал его изнутри. — Депульсо. Тролля отбросило к стене. — Диффиндо. Чёрная слизь брызнула на стены. — Диффиндо. Ещё один разрез. Поперёк. Потом ещё. Рон работал быстро и точно. Каждое заклинание — в нужную точку. Каждый взмах — без лишних движений.

— Депульсо. Ещё один удар. Тролля отбросило обратно к нише. Он больше не пытался встать. Он просто лежал — разорванный, разрубленный, раздавленный. — Диффиндо. Последний разрез. Голова тролля отделилась от тела. Она покатилась по каменному полу и остановилась у ног Рона. Маленькая, уродливая, с одним открытым глазом и кривыми клыками.

Тишина.

Я слышала, как Рон выдохнул. Потом — шаги. Он возвращался.

Он появился из-за поворота — бледный, с моей палочкой в руке. На его мантии были брызги чёрной слизи, а на лице — выражение, которое я не сразу смогла распознать. Что-то, что бывает у людей, которые только что убили.

— Готово, — сказал он, вкладывая мою палочку в карман моей мантии.

Потом достал свою и направил на свою мантию.

— Репаро. Тергео.

Кончик его палочки притянул к себе чёрные брызги. Слизь оторвалась от ткани, собралась в тёмный комок и втянулась в кончик палочки. Отремонтированная мантия снова стала чистой — как будто ничего и не было.

— Жива? — спросил он.

— Нормально, — прошептала я. — Ты его… опознать можно?

— Да, — он кивнул. — Голова цела. Остальное — куски. Любой, кто захочет, поймёт, что это было.

— Хорошо, — я закрыла глаза. — Пусть смотрят.

Дальше я помню обрывками. Коридор. Ступени. Больничное крыло. Белые простыни. Мадам Помфри куда-то отошла.

И тишина.

* * *

Гермиона Грейнджер.

Я открыла глаза не сразу. Мир вокруг возвращался неохотно, словно сквозь толщу тяжелой, мутной воды. Белые готические своды Больничного крыла двоились, очертания предметов расплывались, а звуки долетали с вязким опозданием. Каждое движение стоило колоссальных усилий. Моё новое тело, сожженное изнутри леденящим откатом, напрочь отказывалось подчиняться.

Хуже всего было то, что я совершенно не слышала собственную речь — звуки просто тонули в звенящей пустоте черепной коробки, заставляя меня говорить неестественно громко, с той монотонной интонацией, какая бывает только у глухих от рождения людей.

Рядом, прямо на краю жесткого матраса, сидела Падма. Девочка вцепилась в мою маленькую холодную ладонь, и ее лицо, опухшее от слез, казалось сейчас единственной точкой в этом смазанном мире.

— Привет, наконец-то ты открыла глаза! — Падма подалась вперед, и ее голос долетел до меня будто из глубокого колодца, с задержкой в пару секунд.

— Я тоже рада тебя видеть, — я попыталась улыбнуться, но губы едва шевелились, а собственная речь прозвучала в ушах как невнятный гул. — Ты не пострадала?

— Я-то нет, — Падма судорожно шмыгнула носом, торопливо размазывая слезы по щекам. — Но у нас была такая давка в зале... Магическая защита замка почему-то сработала странно, двери заклинило. Некоторым ребятам сильно оттоптали ноги. А мелкому Уэйну Хопкинсу из Хаффлпаффа вообще прошлись прямо по спине, когда он упал на самом выходе из Большого зала. Все так паниковали!

Я медленно, тяжело закрыла глаза, чувствуя, как внутри черепа мерно ворочается тяжелый свинцовый обруч.

— Падма, говори не так быстро, пожалуйста. У меня что-то со слухом. Все звуки идут... как из-под воды.

— Ой, прости! — Падма испуганно прижала ладони к губам, замедляя темп. — Мадам Помфри сказала, что у тебя сильнейшее магическое истощение. Она всю ночь тут бегала с профессором Флитвиком. Говорила, еще немного — и ты вообще стала бы сквибом! Твое ядро почти полностью опустело.

— Не стала бы, не волнуйся так, все хорошо, — я ответила монотонно, удерживая Маску спокойствия из последних сил. Логрус внутри меня просто залег на самое дно, и обычная колдомедичка, разумеется, видела лишь пустую человеческую оболочку.

— Это хорошо разве? — Падма снова залилась слезами, и ее пальцы на моей руке сжались еще сильнее. — Ты зачем пошла туда одна? Это же совсем на тебя не похоже... Зачем ты вообще пошла искать этого тролля?

Я на секунду нахмурилась, улавливая суть официальной версии:

— Так это был тролль?

— Конечно, тролль! — Падма закивала так неистово, что ее темные волосы взметнулись. — Этот заика Квиррелл посреди ужина забежал прямо в зал, стал кричать, что в подземелье тролль, а потом упал в обморок. Начался такой кошмар! Старосты погнали всех по гостиным, я пыталась им сказать, что тебя нет в зале, но меня никто не слушал. Все только орали и бежали. А потом профессор Флитвик принес тебя сюда и сказал, что ты пострадала. Дамблдор сегодня на завтраке объявил на всю школу, что ты спасла нас всех! Дал тебе целых пятьдесят баллов за храбрость. А потом Снейп сразу же снял с тебя эти пятьдесят баллов за глупость.

— Узнаю Снейпа, — я едва заметно дернула уголком губ, и мой голос прозвучал излишне громко в тишине палаты. — Он абсолютно в своем амплуа. Желчный мастер интриг не меняется.

— Ты вообще как себя чувствуешь? — Падма взволнованно заглянула мне в глаза.

— Как будто меня каток переехал.

— Что такое каток? — когтевранка удивленно приподняла брови.

— Это такая магловская машина, — я выдохнула. — Огромная и тяжелая. Нужна для того, чтобы делать идеально гладкие дороги. Какие еще новости в школе?

— О, у Невилла на завтраке случилась самая настоящая истерика! — Падма сразу оживилась, понизив голос. — Он так кричал, переживал за тебя, что профессору Снейпу пришлось прямо там давать ему какое-то успокоительное зелье. И Лонгботтом после этого стал такой веселый-веселый, но... полный болван. Сидит теперь, улыбается углам и ничего не помнит.

— Передай ему, когда увидишь, что я в полном порядке, — ровно выговорила я.

— Да ты совсем не в порядке! — Падма испуганно покачала головой. — Я случайно подслушала у двери, как Помфри сегодня утром говорила Снейпу, что на тебя вообще не действуют лечебные зелья. Они вливали в тебя восстанавливающие составы, а они просто не действуют.

— В смысле? — я чуть приоткрыла глаза, мысленно чертыхаясь. Физиология Лордов Хаоса внутри детского тела Грейнджер предсказуемо отвергала местную примитивную химию. — А зачем тогда я их пью?

— Ну, мадам Помфри сказала, что какой-то эффект все-таки есть, но совсем небольшой. Процентов десять от силы. Снейп сейчас сидит у себя в лаборатории и пытается понять, почему твой организм так странно реагирует на медицину. Он очень злился.

— Ну, раз сам Снейп пытается понять, то я абсолютно спокойна, — я выдала лишенную интонаций фразу. — Или нет. Пока сама не поняла.

— Ты шутишь, значит, все хорошо, — Падма облегченно улыбнулась, но тут тяжелая больничная дверь со скрипом отворилась, и в образовавшуюся щель осторожно протиснулась худая, бледная фигура.

Драко Малфой стоял у порога, нервно перебирая пальцами подол своей слизеринской мантии. В руках он бережно удерживал плетеную корзинку, доверху набитую явно заморскими фруктами.

— Малфой? — Падма мгновенно выпрямилась на стуле, и ее голос налился факультетской враждебностью. — А ты что здесь делаешь? Всех ваших слизеринских пострадавших еще ночью отпустили!

— Я... гм... я пришел к мисс Грейнджер, — белобрысый заносчиво вскинул подбородок, но его серые глаза метнулись к моему лицу, пытаясь разглядеть мое состояние.

— Мистер Малфой, — я заговорила подчеркнуто громко, с мягким южным выговором, который в моем глухом исполнении звучал пугающе. — Приношу свои искренние извинения, но я сейчас не в состоянии отвечать на ваши изысканные чистокровные оскорбления. Будьте так любезны, приходите позже. Скажем, через пару дней.

Малфой-младший заметно побледнел, сделал два нерешительных шага к моей кровати и осторожно выставил корзинку на прикроватную тумбочку.

— Мисс Грейнджер, в школе говорят, что вы в одиночку спасли Хогвартс от огромного тролля. Так что никто из высокородных чистокровных магов в итоге не пострадал. Я... Род Малфоев признал вас далеко не бесполезной особой. И я принес вам фрукты. Отец прислал сегодня утром совой из поместья, когда узнал, что со мной все в порядке. То есть, что вообще никто не пострадал.

— Гермиона пострадала! — яростно вскрикнула Падма, указывая на мое бледное лицо.

— Я так и говорю, что никто не пострадал! — Драко раздраженно зыркнул на когтевранку, а затем снова повернулся ко мне, преданно уставившись на меня.

— Малфой, не зли меня, — глухо выговорила я, чувствуя, как Логрус внутри меня недовольно шевельнулся от этого шума. — У меня и так голова раскалывается.

— Ой, все, боюсь-боюсь, — Драко картинно отступил на полшага, но взгляд его оставался полным глубокого чистокровного почтения. — В общем, мисс Грейнджер, вот вам фрукты, выздоравливайте скорее. Если вам потребуется какая-то... особая помощь или ресурсы, обязательно обращайтесь. Род Малфоев рассмотрит ваш запрос и в течение установленного законом времени даст свой детальный ответ.

— Сердечно благодарю, мистер Малфой, — я закрыла глаза. — Я обязательно воспользуюсь вашим великодушным предложением. Передайте вашему многоуважаемому отцу, что у меня сейчас есть только один маленький запрос — избавить меня от навязчивого присутствия его драгоценного наследника.

Драко даже рот приоткрыл от такой сословной наглости, его породистые уши мгновенно залились пунцовой краской.

— Это... это ваша официальная позиция, мисс Грейнджер?

— Вполне официальная, — монотонно отрезала я, не открывая глаз. — Жалко, у меня сейчас просто физически нет сил, а то я бы с огромным удовольствием поставила гербовую печать прямо на вашей венценосной заднице.

— Таким грязнокровкам, как вы, вообще нельзя прикасаться ко мне! — Малфой судорожно захлопал ресницами, окончательно теряясь в моей двойной игре. — Иначе я буду жаловаться!

— Да жалуйтесь вы хоть самому Мерлину, хоть Моргане, — я лениво повела рукой в сторону двери. — А сейчас немедленно покиньте помещение. Здесь находится тяжелобольной человек, а вы своим присутствием только мешаете моему выздоровлению.

— Малфой, проваливай отсюда, пока цел! Пожалуйста! — Падма воинственно вскочила со стула, загораживая меня.

— Я... я все расскажу отцу! — Драко гневно выпрямился, подхватил свою мантию и стремительно зашагал к выходу. — Он вам устроит! Вы еще пожалеете!

Тяжелая дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Падма тяжело выдохнула, растерянно поворачиваясь к кровати:

— И что это сейчас вообще было, Гермиона?

— Малфой оказался далеко не таким законченным засранцем, как пытался казаться два месяца, — я слабо улыбнулась в подушку. — Вон, смотри, какие дорогие фрукты притащил. Из самого Мэнора.

— Но он ведь теперь точно наговорит про тебя всякого своему отцу! — Падма обеспокоенно нахмурилась.

— Ну что с него взять, — я вздохнула, чувствуя, как сознание снова начинает медленно уплывать в спасительную глубину. — Он ведь представитель Священных Двадцати Восьми. Должен же он как-то демонстрировать это свое хваленое лордство всем окружающим.

В этот момент двери палаты снова с грохотом распахнулись. На пороге появилась грозная мадам Помфри с целым подносом дымящихся зелий. Колдомедичка сердито всплеснула руками и ледяным тоном приказала Падме немедленно покинуть Больничное крыло, так как мне требовался абсолютный покой.

* * *

Едва мадам Помфри выставила Падму за дверь и, продолжая сердито ворчать, ушла в свою дальнюю каморку за новыми мензурками, тишина в палате стала давящей. Единственным звуком оставался доносящийся до меня как из под воды, монотонный стук проливного дождя по оконному стеклу.

Я осталась лежать, уставившись в белый потолок Больничного крыла, и пыталась привыкнуть к этому раздражающему гулу в ушах. Моё тело по-прежнему казалось чужим и ватным.

Внезапно тяжелая дубовая дверь палаты снова скрипнула. Я повернула голову, ожидая увидеть вернувшуюся Помфри с очередной порцией бесполезной бурды, но на пороге стоял Рон.

Рыжий выглядел хмурым и потрёпанным. На нём была всё та же школьная мантия, левый рукав сидел криво, а пальцы правой руки по привычке подёргивались, словно он до сих пор сжимал рукоять своего призрачного меча. Он быстро оглядел пустую палату, убедился, что свидетелей нет, и размашистым шагом подошёл к моей кровати.

— Вид у тебя паршивый, Грейнджер, — вместо приветствия глухо буркнул он. Его голос долетел до моего левого уха всё с тем же вязким опозданием, но прозвучал на удивление чётко. — В школе говорят, ты чуть сквибом не стала. Дамблдор на завтраке из тебя героиню сделал.

Я попыталась выпрямиться, но спину тут же свело противной судорогой. Пришлось говорить прямо из подушки, неестественно громко удерживая свой певучий акцент:

— Местная медицина не работает, Уизли. Наша Помфри может лечить только обычных людей. Моё тело принимает зелья всего на десять процентов. Силы внутри меня делят их формулы в ровные цепочки, а Логрус тут же сжигает остатки. Так что я здесь надолго.

Рон прищурился, и в глубине его зрачков на секунду вспыхнул тот самый мертвенно-белый свет предвечного узора. Он посмотрел на мои бледные пальцы, перевёл взгляд на тумбочку, где лежала моя палочка из виноградной лозы, а затем снова уставился мне прямо в глаза.

— Правильно ли я понял, — с пугающей осмысленностью произнёс он, — что ты прошла ещё и Лабиринт?

Я смотрела на него в упор и не отвечала. Секунды лениво капали вместе с дождевыми каплями по стеклу, а подводный гул в ушах превращал эту паузу в глухую, вязкую стену. Рон читал моё молчание по-своему, и на его лице проступало выражение, которого я раньше никогда у него не видела — смесь оторопи и глубокого шока.

— В тебе два полюса... — сипло выговорил он, делая шаг ближе к кровати. — Как это вообще возможно? Ни одно тело во вселенной не способно выдержать такую нагрузку. Они же должны были аннигилировать тебя в первую же секунду!

— Если двум космическим силам что-то очень сильно нужно от одного конкретного человека, они умеют договариваться, Уизли, — я ответила монотонно, удерживая плавающий фокус зрения. — Друзья-Враги. Есть такой термин в больших мирах. Они заключили пакт внутри меня, сделав своей нейтральной зоной.

Рон шмыгнул носом, лихорадочно переваривая эту информацию. Его мир Порядка только что получил сильную трещину.

— Ты сдвигала комнату туалета в Тень Логрусом?

— Да.

— И у тебя теперь дикий откат по Хаосу?

— Видимо, я сгоряча зачерпнула сразу из обоих источников, — я тяжело выдохнула, чувствуя, как Логрус под моими рёбрами глухо, недовольно рычит, пытаясь окончательно смять ослабевшую структуру Лабиринта. — Тварь была слишком огромной, а тело девочки — слишком хрупким.

— Слишком просто для нас, — Рон хмуро качнул головой. — Просто держать тебя за руку не поможет. Твоему ядру нужна чистая структура, которую Хаос не посмеет сожрать, а твой собственный внутренний Лабиринт примет как родную. Придется поделиться первоисточником.

Он материализовал свой призрачный, едва мерцающий белый клинок. Быстрым, коротким движением Рон полоснул лезвием по собственному левому запястью. Из глубокого пореза не побежала обычная красная человеческая кровь. Вместо неё наружу лениво, густо толкнулось мертвенно-белое, ослепительное пламя. Настоящее пламя Лабиринта, пахнущее раскалённым железом и озоном после грозы.

Рон наклонился прямо надо мной, жестко перехватил меня за затылок, приподнимая голову над подушкой, и прижал сочащееся огнем запястье к моим губам.

— Пей, Грейнджер, — процедил он сквозь зубы, и его лицо от напряжения стало совершенно белым. — И не вздумай активировать своего Змея, иначе нас обоих по стенкам этой палаты размажет.

В следующий миг это пламя хлынуло мне в горло. По венам полоснул такой яростный, слепящий жар, что у меня на секунду перехватило дыхание. Жидкий огонь ворвался в мою ауру. Это не было мягкое исцеление. Пламя Лабиринта железной хваткой прижало кольца Логруса к самому дну моего естества, заставляя Хаос испуганно затихнуть. А затем огненная кровь Рона начала быстро, петля за петлей, восстанавливать повреждённую структуру моего магического ядра, сшивая порванные энергетические нити между собой.

Мои зубы судорожно сжались, по лбу катился крупный холодный пот, а подводный гул в ушах на долю секунды сменился чистым, звонким гудением натянутой струны.

Рон резко отдернул руку. Порез на его запястье мгновенно затянулся сам собой, подернувшись белой искрящейся пленкой, не оставив даже шрама. Он отступил на шаг, тяжело дыша, но серые глаза смотрели совершенно спокойно.

Я сделала глубокий, полноценный вдох — впервые за эти сутки. Ватная тяжесть в мышцах начала стремительно таять, уступая место нормальной человеческой силе, а зрение наконец-то вернуло былую чёткость.

А потом вернулся слух. Не сразу. Сначала шум дождя за окном пробился сквозь подводный гул — будто через толстое одеяло. Потом я услышала собственное дыхание — тихое, ровное, но всё ещё будто чужое. Потом — шаги Рона, которые он делал к выходу. Потом — скрип половиц в коридоре.

Каждый звук возвращался по отдельности, как будто кто-то медленно открывал форточку в душной комнате. И только через несколько секунд я наконец услышала всё разом — дождь, ветер, своё сердце, — и мир снова стал плотным. Я отчетливо услышала собственное дыхание.

— Неплохо, мечник, — я уверенно приподнялась на локтях, садясь на кровати и разминая затекшие пальцы. — Твоё пламя оказалось куда эффективнее всех литров настойки бадьяна мадам Помфри.

— Это временная заплатка, Грейнджер, — Рон спрятал руки в широкие рукава мантии, возвращая на лицо маску простоватого младшего брата. — Я просто укрепил твою внутреннюю структуру, чтобы Хаос перестал тебя выжигать. Дальше твое тело должно справиться само. Фрукты Малфоя вон съешь, там витамины чистокровные.

В коридоре послышались торопливые шаги мадам Помфри и характерный звон стеклянных флаконов. Рон мгновенно сориентировался, развернулся и быстрым шагом направился к запасному выходу у ширмы.

— Увидимся на Истории магии, отличница, — бросил он через плечо, прежде чем скрыться в тени прохода. — Постарайся к понедельнику не растерять то, что я в тебя влил.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как внутри меня мощно циркулирует пламя Лабиринта, удерживая хрупкий баланс сил. Огненная кровь Призрака Лабиринта не просто сшила порванные нити моего ядра, она резко сместила мой внутренний баланс. Сейчас во мне преобладала жёсткая структура Порядка. А поскольку эта Тень Хогвартса изначально была привязана к законам Порядка, моё новое тело наконец-то перестало отторгать местную реальность.

Я физически ощутила, как влитые мадам Помфри восстанавливающие составы, до этого бесполезно болтавшиеся в желудке, вдруг разом активировались. По венам разлилось лечебное тепло. Коэффициент усвоения магии мгновенно подскочил с жалких десяти процентов до максимума. Организм жадно впитывал местную алхимию, за считаные секунды регенерируя сожжённые откатом мышцы и возвращая мне былую координацию. Ватная тяжесть исчезла. Маска отличницы вернулась на место.

Едва я успела сесть на кровати и поправить воротник ночной сорочки, как тяжелая дубовая дверь палаты тихо скрипнула. Я ожидала увидеть Снейпа или Помфри, но на пороге появился Гарри Поттер.

Он шёл совершенно один. Вид у Мальчика-Который-Выжил был паршивым — осунувшийся, с растрёпанными ветром волосами и злым, пустым взглядом человека, который вернулся с кладбища. Во всём его теле чувствовалась взрослая сосредоточенность. Из его кармана мантии сиротливо торчал угол моего глянцевого каталога мадам Малкин.

— Грейнджер, — негромко произнёс он, останавливаясь у самого края ширмы.

— Поттер, — я ответила ровно, отмечая, что мой голос больше не звучит как плоский гул из бочки. Слух и речь вернулись в нормальное состояние. — Ты всё-таки съездил к своим. Рада видеть тебя в живых.

Гарри молча прошёл к кровати и опустился на стул, который до этого занимала Падма. Он вытащил каталог, положил его на тумбочку рядом с корзиной малфоевских фруктов и в упор посмотрел мне прямо в переносицу через свои круглые очки.

— Ты была права, Гермиона, — со скрытой яростью в голосе заговорил он. — Обо всём. Я видел дом родителей в Годриковой Впадине. Министерство заколдовало руины, чтобы маглы ничего не заметили. Правая половина снесена полностью. Но самое главное... на кладбище я нашёл могилы Кендры и Арианы Дамблдор. Это мать и сестра директора. Они похоронены в той же деревне. Дамблдор вырос там же, где убили мою маму, но он ни разу, ни единым словом мне об этом не обмолвился.

Я молча слушала его, удерживая на лице выражение сочувствия и глубокого понимания.

— В этой школе все мне врут, Грейнджер, — Гарри сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев. — Директор разыгрывает передо мной доброго дедушку, но скрывает прошлое. Снейп ненавидит меня из-за отца, но молчит. А Рон... — Поттер на секунду запнулся, и в его глазах мелькнуло глухое подозрение. — Рон сегодня проснулся полумёртвым. От него пахнет палёным железом, а левое запястье перемотано простынёй с какими-то белыми разводами. Он плетёт мне чушь про Пивза и котлы, но я же вижу, что он врёт. Скажи мне честно, Гермиона... что произошло в Хэллоуин в подземельях? И что связывает тебя с Уизли?

Я выдержала его пронизывающий взгляд, лениво поправила каштановую прядь волос и наклонила голову к плечу, возвращая в голос свою ленивую певучесть. Говорить ему правду про Рона и нашу ночную битву в подземельях было категорически нельзя. Гарри пока не владел окклюменцией. Для Альбуса Дамблдора и его легилименции этот мальчик оставался абсолютно открытой книгой. Стоило директору один раз внимательно посмотреть Поттеру в глаза за обедом — и вся наша конспирация развалилась бы за секунду.

Поэтому я мягко протянула руку и накрыла его дрожащие от ярости кулаки своими маленькими пальцами.

— Гарри, — тихо произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Ты сейчас взвинчен, и в тебе говорит обида. Это плохой советчик для сильного человека. Я обещаю тебе: мы во всём этом обязательно разберёмся. Но не здесь и не прямо сейчас. Дай мне пару дней, чтобы окончательно встать на ноги. Мы пойдём в библиотеку, соберём все архивные материалы, поднимем старые газеты и вместе выясним каждую деталь — и про семью Дамблдора, и про скрытые мотивы профессора Снейпа, и про странное поведение Рона. Ты ведь веришь мне?

— Верю, Гермиона. Я подожду.

Я чуть сжала его пальцы, а потом медленно, устало повела рукой в сторону тумбочки. Там, рядом с корзиной малфоевских фруктов, стоял целый ряд склянок, которые мадам Помфри оставила после утреннего осмотра. Цветные этикетки тускло блестели в свете больничных ламп.

— Гарри, — тихо позвала я.

Он поднял на меня глаза.

— Видишь вон те зелья? С разноцветными этикетками? Возле корзинки с Малфоевскими фруктами.

Он посмотрел на тумбочку, потом снова на меня.

— Вижу. Малфой принес тебе фрукты?

— Да, как это ни странно. Возьми по одному большому флакону и отдай Рону. Это кроветворное и восстанавливающее.

Гарри нахмурился.

— Рону? Зачем?

— Он не признается, — я говорила ровно, не отводя взгляда. — Но ему это нужно. И ему нужно, чтобы о нём позаботились. А кто, если не ты? Ты ведь его лучший друг.

Гарри открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл слов. Он просто смотрел на меня, и я видела, как в его глазах что-то медленно переворачивается.

— Но по факту это же ты, — вдруг сказал он. — Ты заботишься о нём. Через меня. Почему ты просто не отдашь ему зелья сама?

Я выдержала паузу.

— Он слишком гордый. И слишком упрямый. И потому что ты его друг.

Он медленно кивнул. Потом встал, подошёл к тумбочке и взял два больших флакона — один с голубой этикеткой, другой с зелёной. Положил их в карман мантии и обернулся через плечо.

— А если он спросит, откуда?

— Скажи, что взял у Помфри. Это почти правда.

Гарри устало хмыкнул.

— Ты всегда всё продумываешь, Грейнджер.

— Стараюсь.

Он обернулся.

— Скажи, а если бы Малфой заболел... ты бы тоже помогла ему?

— Да, Гарри. — я помолчала, подбирая слова. — Потому что любой человек заслуживает, чтобы о нём позаботились. Даже если он... — Я поморщилась. — Даже если он Малфой. Любой человек заслуживает человеческого отношения.

Гарри долго смотрел на меня. Потом покачал головой — и в этом движении была не злость, а что-то похожее на восхищение.

— Ты странная, Грейнджер.

— Знаю.

В этот самый момент тяжелая дубовая дверь палаты с грохотом распахнулась. На пороге появилась мадам Помфри, а за её левым плечом мрачной тенью маячил Северус Снейп. Колдомедичка строго всплеснула руками, готовая в ту же секунду выставить Поттера за дверь под предлогом моего «смертельного магического истощения».

Но стоило ей сделать два шага к моей кровати и бросить мимолётный взгляд на мою ауру, как ведьма застыла на месте как вкопанная, чуть не выронив свою палочку из рук.

Её глаза за стёклами очков округлились от ступора. Ещё пару часов назад моё тело полностью отвергало ее алхимию, находясь на грани истощения. А сейчас, подпитанное огненной кровью Рона, моё тело на все сто процентов усвоило лечебные остатки. На щеках проступил здоровый румянец, дыхание было ровным, а магические каналы восстановились до идеального состояния.

Снейп за её спиной едва заметно прищурился, моментально оценив результаты ночного визита Призрака Лабиринта, но на его бледном лице не дрогнул ни один мускул — старый мастер интриг умел держать удар.

— Мерлин милостивый... — потрясённо выдохнула колдомедичка, судорожно нащупывая палочку, чтобы перепроверить сканирование. — Мисс Грейнджер... Но как это вообще возможно за одно утро?!

Я скромно улыбнулась ей, возвращая на лицо самую невинную мину начитанной заучки:

— Наверное, ваш восстанавливающий бальзам всё-таки начал действовать, мадам Помфри. Большое вам спасибо. Я уже чувствую себя просто замечательно.

Гарри Поттер.

Гарри вышел из Больничного крыла, чувствуя, как слова Гермионы понемногу успокаивают бурю у него в голове. «Мы во всём этом обязательно разберёмся. Пойдём в библиотеку и выясним». Она не стала пичкать его загадками, не отмахнулась, как Дамблдор, а просто взяла за руку и дала чёткий план. Ей можно верить. По крайней мере, она единственная в этом замке, кто не пытается играть со мной в прятки.

Дверь гриффиндорской гостиной привычно пропустила его внутрь. Возле камина было шумно — близнецы Фред и Джордж о чём-то громко спорили, размахивая руками, Парвати Патил обсуждала с подругами вечерний пирог, но его внимание сразу привлёк дальний угол у окна.

Там, в глубоком кресле, сидел Невилл.

Вид у него был, мягко говоря, дикий. Обычно Лонгботтом сидел сжавшись, вечно испуганный, ожидая очередного подвоха от магии или выговора от профессоров. Сейчас же он развалился в кресле, безвольно откинув голову на спинку. На его круглом лице застыла широкая и бессмысленная улыбка. Глаза были расфокусированными, и он мерно, в такт каким-то своим мыслям, покачивал ногой. Настоящий счастливый идиот.

Гарри вздохнул и подошёл ближе, остановившись прямо перед ним.

— Невилл. Эй. Ты как?

Лонгботтом медленно, словно его шея была сделана из резины, повернул голову в его сторону. Улыбка на его лице стала ещё шире, но взгляд остался пустым.

— О, Гарри... — протянул он. Голос у него был неестественно весёлым и каким-то дребезжащим. — А на улице дождь идёт. Ты видел? Капли такие большие, круглые... прыгают по стеклу. Как жабы. Прыг-скок. Очень смешно.

Внутри Гарри всё сжалось, — Снейп его знатно чем-то накачал.

— Невилл, прекрати нести чушь. Ты помнишь, что на завтраке было? Помнишь, почему тебя Снейп зельем напоил?

Невилл на секунду нахмурился, его блаженная маска на миг дрогнула, словно он попытался нащупать в голове какую-то важную мысль. Но он почти сразу беззаботно махнул рукой и снова захихикал, уставившись на пламя в камине.

— На завтраке? Профессор Снейп такой добрый, Гарри... Он дал мне выпить что-то сладкое, как компот из сушёных слив. И всё сразу стало хорошо. Зачем что-то помнить, когда можно просто смотреть на огонь? Он такой... оранжевый.

Гарри смотрел на него, и злость внутри него начала закипать с новой силой. Они просто стёрли ему память за пару секунд. Выключили человека, как лампочку, чтобы он не мешал им своей истерикой. Невилл так сильно переживал за Гермиону, кричал, требовал ответов — и вот результат. Из него сделали послушного овоща, который улыбается стенам.

Его с Гермионой поход в библиотеку теперь становился не просто поиском ответов про Годрикову Впадину. Гарри нужно было вытащить Невилла из этого дурацкого анабиоза. Грейнджер сказала, что они во всём разберутся вместе. Значит, надо заставить этого весёлого болвана вспомнить, почему он так сильно испугался за неё утром.

— Сиди здесь, Невилл, — тихо сказал Гарри, хлопая его по плечу. — Никуда не уходи. Скоро Гермиону выпишут из больницы, и мы вместе пойдём учиться. И найдём способ вернуть тебя.

— Гермиона... — Лонгботтом повторил это имя нараспев, словно пробовал незнакомое слово на вкус, но его глаза даже не дрогнули. — Красивое имя. Как песня.

Гарри поднялся наверх, в спальню. Дверь была приоткрыта, и из-за неё тянуло холодом — тем самым, который в последние дни поселился в замке. Рон лежал на кровати поверх одеяла, лицом к стене, и его левое плечо мелко подёргивалось, будто он куда-то бежал во сне.

Гарри достал из карманов оба флакона — голубой и зелёный — и поставил их на тумбочку, рядом с его палочкой.

— Рон. Проснись.

Он перевернулся на спину. Медленно, будто каждое движение отзывалось болью. Лицо у него было бледное, глаза мутные, а на левом запястье белела полоска бинта.

Увидев флаконы, он замер.

— Что это? — хрипло спросил он, приподнимаясь на локте.

— Грейнджер просила передать, — Гарри сложил руки на груди. — Кроветворное и восстанавливающее. Сказала, чтобы ты выпил.

Рон смотрел на пузырьки несколько секунд. Потом хмыкнул — криво, понимающе, как будто услышал что-то, что должен был услышать.

— Какая заботливая, — пробормотал он себе под нос.

Он сорвал восковые печати и выпил оба, один за другим. Гарри увидел, как по его шее прокатилась волна — и лицо начало наливаться цветом, дыхание выровнялось, плечо перестало дёргаться.

— Полегчало? — спросил Гарри.

— Да, — он выдохнул, утёр губы рукавом и быстро спрятал пустые склянки. — Все хорошо. Спасибо, Гарри.

Гарри кивнул, развернулся и вышел.

В гостиной Невилл всё ещё сидел в кресле, улыбаясь потолку. Гарри прошёл мимо и толкнул портрет Полной Дамы.

Ждать понедельника он не собирался. Библиотека была открыта прямо сейчас, и если Дамблдор со Снейпом думали, что смогут вечно поить их своими успокоительными сиропами, они очень сильно ошибались.

* * *

Школьные коридоры в субботу казались бесконечными. Дождь за окнами превращал свет факелов в зыбкие оранжевые пятна на серых плитах. Гарри шёл быстро, не глядя на портреты, которые перешёптывались ему вслед.

Внутри него всё ещё кипело. Рон выпил зелья Грейнджер без единого вопроса. Невилл сидел в кресле и улыбался потолку. А Дамблдор со Снейпом делали вид, что ничего не происходит. Но Гарри не собирался сидеть и ждать, пока ему выдадут очередную порцию лжи.

Библиотека встретила тишиной и запахом старых книг. Мадам Пинс мазнула по нему взглядом из-за стойки, но промолчала. Он прошёл мимо учебников в глубину архивов, туда, где на нижних полках лежали подшивки «Ежедневного пророка».

Провозившись около часа, он нашёл то, что искал. Подшивка за конец 1981 года. Руки подрагивали, когда Гарри листал хрустящие страницы. Потом взгляд зацепился за колдографию на развороте.

С чёрно-белого снимка смотрела женщина. У неё были растрёпанные чёрные кудри, хищные скулы и безумный оскал. Она была в цепях и кричала что-то в камеру. Подпись гласила: «Суд над внутренним кругом Пожирателей Смерти. Беллатриса Лестрейндж, Рудольфус Лестрейндж, Рабастан Лестрейндж и Барти Крауч-младший приговорены к пожизненному заключению в Азкабане».

Гарри вчитался в протокол. Судья — Бартемиус Крауч. В составе коллегии — Дамблдор. А ниже — сухие строчки о том, за что их отправили в Азкабан.

«...За применение Круциатуса к мракоборцам Фрэнку и Алисе Лонгботтомам. В результате длительного ментального воздействия пострадавшие потеряли рассудок и признаны неизлечимыми...»

Лонгботтомы. Фрэнк и Алиса. Родители Невилла.

Гарри откинулся на спинку стула. Вот почему Невилл сегодня утром так кричал. Его родителей пытали. Их разум стёрли. А Снейп — бывший Пожиратель Смерти — прямо в Большом зале влил в него успокоительное и превратил в овощ.

Они заставили его замолчать.

Гарри снова посмотрел на Беллатрису. И вспомнил слова Грейнджер: «Я предлагаю тебе полноценный союз».

Она знала про Снейпа. Она знала про Лонгботтомов. И Малфой сегодня утром притащил ей корзину фруктов.

Грейнджер вела свою игру. И Гарри окончательно убедился, что её сторона — единственная, где ему стоит находиться.

Он закрыл архив, вернул его на полку и поправил очки. Сумерки уже затенили окна.

Гарри собирался дождаться понедельника. У них теперь был общий повод для разговора. И он знал, какой вопрос задаст ей первым.

Альбус Дамблдор. Педсовет.

Кабинет директора Хогвартса тонул в багровых сумерках первого ноябрьского вечера. Проливной шотландский дождь за окнами превратился в сплошную стену, и тяжёлые капли с глухим стуком бились в стрельчатые стёкла, словно напоминая о том, что привычный уют замка — лишь тонкая иллюзия.

Серебряные приборы на тонких ножках, расставленные по полкам, сегодня стрекотали неестественно быстро и прерывисто. Из крошечных трубок то и дело вырывались облачка сизого, пахнущего озоном дыма. Магический Источник Хогвартса, перенёсший ночное потрясение, восстанавливался неохотно.

Альбус Дамблдор сидел за своим огромным дубовым столом, сложив кончики длинных пальцев домиком. Поверх очков-половинок он ласково и спокойно оглядывал собравшихся преподавателей. Директор удерживал на лице маску абсолютного покоя, но его синие глаза за стёклами оставались холодными.

Минерва Макгонагалл сидела на самом краю жёсткого стула, неестественно выпрямив спину. Её строгие губы были сжаты в одну линию, а пальцы правой руки судорожно комкали накрахмаленный носовой платок. Декан Гриффиндора до сих пор не могла оправиться от вечерней давки в Большом зале. По левую руку от неё, у самого камина, мрачной тенью застыл Северус Снейп. Профессор Зельеварения не поднимал головы, его тёмные глаза были скрыты сальными прядями волос.

Крошечный Филиус Флитвик, взобравшись на внушительную стопку толстых фолиантов, взволнованно протирал очки краем своего рукава. Замыкал круг профессоров Квиринус Квиррелл. Бледный, с затянутой лиловым тюрбаном головой, от которой на весь кабинет разило резким чесночным духом, он забился в самый дальний угол у шкафа, мелко дрожа при каждом громком всплеске каминного пламени.

— Итак, коллеги, — своим сладким голосом Дамблдор разрезал тишину кабинета. — Ночь Хэллоуина выдалась... чересчур насыщенной событиями. Магическая защита Хогвартса перенесла серьёзный удар. Нам необходимо понять, как горный тролль сумел проникнуть на нижние уровни подземелий. Квиринус, мальчик мой, мы все внимательно слушаем тебя.

Квиррелл вздрогнул, его кадык дёрнулся под воротником мантии, а бледные пальцы вцепились в пуговицы одежды.

— Я... я... профессор Дамблдор... — заикаясь сильнее обычного, просипел он, испуганно косясь на Снейпа. — Я совершал обход третьего уровня... Как вдруг почувствовал... сильную дрожь защитных плетений стен. Я спустился ниже, к заброшенным коридорам... и увидел тварь. Огромный... горный тролль. Он двигался к выходу из подземелий. Я попытался активировать сдерживающие руны, но... потерял сознание. Извините... извините меня, Альбус...

— Нам не за что тебя винить, Квиринус, — ласково успокоил его Дамблдор. — Встреча с темной тварью... это серьёзное испытание для любого мага. Филиус, что вы увидели, когда вы прибыли на место происшествия?

Флитвик поспешно водрузил очки на нос и лихорадочно развернул длинный пергаментный свиток.

— Альбус, это самый настоящий абсурд! — пискляво воскликнул декан Когтеврана, размахивая руками. — Когда мы с Северусом прибыли в коридор на пятом уровне, защитные чары были полностью выжжены. Плиты пола растрескались, стены тоже получили повреждения. Но самое главное — остатки твари.

Маленький профессор сглотнул, и его голос заметно понизился:

— На полу лежали куски плоти. Тварь была буквально... расчленена. Голова тролля отсечена режущим ударом. Немного дальше мы нашли большие пятна крови тролля, их было так много, что на полу образовалась лужа размером с бассейн в ванне старост. А позже оказалось, что домовики перенесли в Больничное крыло мисс Гермиону Грейнджер, которую они нашли без сознания посреди этого хаоса.

Минерва Макгонагалл тяжело вздохнула, прижав платок к груди:

— Мерлин милостивый... Одиннадцатилетний ребёнок. Маглорождённая девочка, которая в замке находится всего два месяца. Как она смогла совершить подобное? Чтобы пробить шкуру горного тролля, требуется как минимум три одновременных заклятия Диффиндо от опытных мракоборцев!

Дамблдор медленно перевёл взгляд на Снейпа:

— Северус. Ты проверял палочку мисс Грейнджер сразу после того, как её доставили в Больничное крыло? Что показал Приори Инкантатем?

Снейп медленно поднял голову. Его лицо, бледное и непроницаемое, напоминало высеченную из камня маску.

— Палочка мисс Грейнджер выдала цепочку бытовых и боевых заклинаний начального уровня, — лишенным всяких эмоций тоном отчеканил зельевар. — Люмос максимальной мощности, импульсный удар Релашио, затем — серия из пяти чар Диффиндо и Депульсо.

— Но это же невозможно! — Флитвик едва не свалился со своей стопки книг от изумления. — Диффиндо первого курса не способно отсечь даже сухую ветку каштана! Каким образом её чары обрели такую разрушительную силу?

Снейп криво, ядовито усмехнулся, возвращая на лицо привычную маску предвзятого преподавателя:

— Ответ лежит на поверхности, Филиус. Вы все восхищаетесь её «гениальностью», совершенно забывая о структуре магических ядер у детей. Столкнувшись с реальной опасностью в замкнутом пространстве, её детская психика выдала банальный, неконтролируемый стихийный выброс сырой силы.

Профессор Зельеварения поднялся со своего стула, шурша тяжёлой чёрной тканью:

— Она не колдовала разумом. Она просто испугалась. И её страх... подкреплённый зазубренными из книг латинскими словечками... вылился наружу через палочку сплошным, разрушительным потоком. Она влила в обычное Диффиндо всю свою магию до последней капли. Именно поэтому мадам Помфри диагностировала у неё тяжелейшее истощение. Девочка чуть не стала сквибом из-за собственной глупости и нарушения правил безопасности. Настоящая магия — это строгая наука, а не истерические всплески первокурсниц.

Макгонагалл согласно склонила голову, её настороженность была полностью удовлетворена столь логичным и понятным объяснением мастера зелий. Дамблдор тоже плавно кивнул, и на его старое лицо вернулась привычная, ласковая улыбка.

— Что ж, Северус, твои выводы, как и всегда, отличаются исключительной точностью, — мягко произнёс директор. — Мисс Грейнджер совершила подвиг, ведомая чистым инстинктом самосохранения. И Магия защитила своего ребёнка в критический момент. Пятьдесят баллов, которые я присудил Когтеврану на утреннем завтраке, остаются в силе — за искреннюю храбрость. И твои пятьдесят баллов, которые ты снял с неё за глупость... — старик добродушно рассмеялся, — тоже остаются в силе. Баланс должен быть сохранен.

Дамблдор плавно поднялся со своего кресла, давая понять, что педсовет окончен:

— Минерва, проследи пожалуйста, чтобы первокурсники больше не плутали в подземельях. Рональд Уизли, насколько мне известно, вчера тоже сильно перенервничал, ушиб плечо... Филиус, передай мисс Грейнджер, когда её выпишут из Больничного крыла, что администрация школы настоятельно рекомендует ей сосредоточиться на плановой программе лекций. Бежать впереди учебника — весьма опасная тропа для юного ума. Все свободны, коллеги.

Едва преподаватели шумной толпой покинули кабинет и за ними со скрежетом захлопнулись крылья каменной горгульи, Северус Снейп не двинулся с места. Он так и остался стоять в самом тёмном углу у камина, скрестив руки на груди и напоминая мрачное базальтовое изваяние.

Альбус Дамблдор неторопливо поправил очки-половинки, взял с серебряного блюдца лимонную дольку и, дождавшись, пока шаги коллег окончательно затихнут на винтовой лестнице, повернулся к зельевару. Ласковая улыбка директора растаяла, оставив лицо пугающе серьёзным.

— Что ты думаешь об этом всём, Северус? — тихо спросил он.

Снейп медленно поднял голову.

— Здесь что-то нечисто, Альбус, — хмуро произнёс Северус. — Столько крови не могло вытечь из того мелкого тролля, которого мы нашли на полу. Коридор буквально залит чёрной липкой жижей. Хоть это и маловероятно, но тварь могла быть искусственно увеличена — каким-то сильным заклинанием или артефактом, а после своей смерти просто вернулась к своему нормальному, естественному виду. Почему при этом не уменьшилась и не испарилась его кровь — вопрос крайне дискуссионный, требующий детального анализа.

Дамблдор замер, и его пальцы, потянувшиеся к чашке с чаем, едва заметно дрогнули.

— То есть... ты полагаешь, девочка убила тролля, когда он был ещё большим? Когда он представлял смертельную угрозу?

— Ничего другого мне просто не приходит в голову, — сухо отрезал Снейп. — Обычный стихийный выброс разнёс бы стены, но не устроил бы такую бойню с гигантским существом.

Директор долго всматривался в бледное лицо своего шпиона, словно пытался пробить окклюментный щит Снейпа, но наткнулся лишь на привычную глухую стену.

— На своих занятиях ты придирчиво относишься к мисс Грейнджер, Северус, — Дамблдор чуть прищурился. — Почему?

Снейп криво, ядовито усмехнулся, возвращая на лицо маску высокомерного декана Слизерина:

— Потому что она — мелкая, заносчивая и невыносимая заучка, Альбус. Она мнит себя великим зельеваром, но при этом оказалась неспособна понять даже базовую таблицу совместимости жидких ингредиентов, из-за чего разнесла мне половину лаборатории. Я не терплю гордыни у первокурсников.

— Хорошо, Северус, я тебя услышал, — старик тяжело вздохнул и откинулся на высокую спинку своего кресла. — Как жалко, что у меня нет под рукой Маховика времени... Как бы мне хотелось вернуться назад и посмотреть, что же случилось в том коридоре на самом деле.

— Очень жаль, директор, — ровно выговорил Снейп.

Дамблдор плавно перевёл взгляд на парящие у потолка серебряные приборы и тихо, с леденящей душу мягкостью добавил:

— Именно поэтому сегодня утром я отправил запрос Корнелиусу Фаджу на получение одного Маховика из Отдела тайн. Надеюсь, уже завтра в Министерстве одобрят мою бумагу, я смогу забрать артефакт в Хогвартс, и тогда... тогда ни один подобный инцидент в замке не останется неизвестным.

— Это... отличная идея, директор, — заставил себя выговорить Снейп, удерживая голос от предательской дрожи. — Я могу быть свободен?

— Иди, Северус, — Дамблдор ласково кивнул ему на прощание. — И, пожалуйста, постарайся проследить, нет ли у юной мисс Грейнджер ещё каких-то скрытых талантов, кроме тех, что она уже продемонстрировала нам прошлой ночью.

Северус Снейп стремительным, размашистым шагом направился вниз, к своим подземельям.

Драко Малфой.

В гостиной Слизерина было по-вечернему сыро и прохладно. Каменные своды подземелий Хогвартса вибрировали от мерных ударов волн Чёрного озера, бьющихся в толстые зеленоватые стёкла окон. Большинство студентов уже разошлись по спальням после обсуждения вчерашнего хэллоуинского переполоха, но Драко Малфой не спал.

Задёрнув тяжёлые изумрудные пологи своей кровати и наложив на комнату заглушающие чары, он дрожащими руками извлёк из самого дна сундука плоский бархатный футляр. Достав сквозное зеркало в тусклой серебряной раме, Драко бережно коснулся пальцем холодного стекла.

— Отец, — выдохнул он в пустоту.

Серебристая гладь зеркала тут же пошла маслянистыми кругами. Чернота внутри сгустилась и сквозь неё проступило бледное лицо Люциуса Малфоя. Старший Малфой сидел в кресле у камина в Малфой-мэноре. Его пальцы мерно постукивали по серебряному набалдашнику трости.

— Драко, — негромко донеслось из рамы. Голос Люциуса был сухим и ровным. — Твоя сова принесла тревожные вести. Я рад видеть, что ты цел. Рассказывай. Что произошло в замке? До Министерства дошли слухи о каком-то прорыве тварей в подземельях.

— Отец, всё совсем не так, — глотая слова от волнения, заговорил Драко. — Дамблдор объявил на утреннем завтраке, что школу атаковал огромный горный тролль. Но самое невероятное — Грейнджер. Она пошла туда одна. И нашинковала тролля на куски.

Люциус Малфой мгновенно подался вперёд, и его серые глаза в глубине зеркала опасно сузились.

— Нашинковала? — переспросил он, и в его голосе прорезалось что-то нехорошее. — Живого тролля?

— Ну да, — Драко растерянно моргнул. — Так все говорят. Она его... разрезала. На части.

Люциус медленно откинулся на спинку кресла. Его пальцы замерли на набалдашнике трости.

— Драко, — тихо произнёс он. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказал?

— Что... что она его убила?

— Ты сказал, что она его нашинковала. Разрезала на куски. Живого тролля.

Драко нахмурился.

— И что? Она же сильная. Ты сам говорил...

— Ты не понимаешь, — Люциус подался вперёд, и его лицо в глубине зеркала стало жёстким. — Убить тролля — можно. Сжечь — можно. Раздавить — можно. Но порубить его на куски... живого... — он выдержал паузу. — Я бы не смог.

Драко замер.

— То есть... это невозможно?

— Нет, — Люциус медленно покачал головой. — Это возможно. Просто для этого нужна сила, которой у меня нет. И у большинства волшебников Британии тоже нет. Я знаю, о чём говорю, Драко. Я видел, как рубят троллей. Я видел, как их убивают. Но чтобы разрезать живого тролля на части... для этого нужно не заклинание. Нужна сила. Настоящая. Такая, которой не обладают даже самые сильные маги Министерства.

— И она... смогла? — тихо спросил Драко.

— Смогла, — Люциус смотрел на него в упор. — В двенадцать лет. Ребёнок. Девочка. С палочкой в руках. Она смогла.

Он замолчал. Долго. Слишком долго.

— Отец? — тихо позвал Драко.

Люциус посмотрел на него.

— Если она в двенадцать лет может то, чего не могу я, — медленно произнёс он, — то представь, во что она вырастет. Представь, какой силой она будет обладать через пять лет. Через десять. Представь, что она сможет сделать с теми, кто встанет у неё на пути.

— И... что нам делать?

Люциус откинулся на спинку кресла. Его пальцы снова застучали по набалдашнику трости. Но теперь в этом стуке не было паранойи. Было что-то другое. Что-то, похожее на решение.

— Держаться к ней как можно ближе, — сказал он наконец. — Не перечить. Не злить. И молиться, чтобы она никогда не посмотрела в нашу сторону как на врагов.

— Ты... боишься её?

— Я боюсь того, что она может сделать, — Люциус выдержал паузу. — И я благодарю Мерлина за то, что она на нашей стороне.

Драко судорожно сглотнул, вспоминая свой утренний визит в Больничное крыло и ту пикировку, которую он устроил с Грейнджер. Отец сказал: не злить. А он уже. И теперь ему придётся делать вид, что ничего не было.

— Я ходил проведать её сегодня сразу после завтрака. Принёс те самые заморские фрукты, которые ты прислал совой. Хотел тайно прощупать её состояние. Отец, по школе ползли слухи, что её магическое ядро полностью выгорело и она умирает. Мадам Помфри у двери шепталась с крёстным, что на неё вообще не действуют лечебные зелья! Снейп вливал в неё восстанавливающие составы литрами, а они не помогали.

— Иммунитет к высшей алхимии? — Люциус медленно, задумчиво потёр переносицу. — Это... нетипично. Даже для Блэков. Что было дальше?

— А дальше... — Драко замялся, подбирая слова. — Когда я вошёл в палату, она даже не повернула головы. Лежала на кровати, бледная, как мел. Глаза открыты, но смотрела она не на меня, а куда-то сквозь. Как будто меня вообще не было в комнате.

Люциус нахмурился.

— Она была без сознания?

— Нет. Она была в сознании, но... не здесь. Понимаешь, отец? Она видела что-то, чего я не видел. Я попытался заговорить с ней, но она меня не слышала. Или слышала, но не понимала. С ней рядом сидела эта девчонка, Патил. Она сказала, что у Грейнджер сильнейшее магическое истощение и что её слух... — Драко сглотнул. — Её слух отключается. Она слышит всё как из-под воды.

— Она была глухой? — Люциус подался вперёд. — Полностью?

— Не полностью, но почти. Она прошептала что-то, когда я поставил фрукты на тумбочку. Я едва разобрал. Что-то про... «гербовую печать» и «венценосную задницу». И ещё что-то, что я не понял. Но голос у неё был... — Драко замолчал, подбирая слово. — Плоский. Как у человека, который не слышит сам себя.

Люциус долго молчал. Его пальцы замерли на набалдашнике трости.

— То есть она была на грани, — тихо произнёс он. — Не просто истощена. Она была... не здесь. Её разум блуждал где-то в другом месте. А тело отказывалось служить.

— Да, отец. И Падма... Патил... она была вся заплаканная и выставила меня. Сказала, что мисс Грейнджер нужен покой, и что если я ещё раз приду без приглашения, она пожалуется декану. Я не стал спорить. Просто ушёл.

— И ты не видел её потом?

— Нет. Но к вечеру по школе разнеслась весть, что Грейнджер восстановилась. Полностью. За один день. Мадам Помфри в шоке, крёстный молчит, а Дамблдор улыбается так, будто всё идёт по плану. Отец... — Драко понизил голос. — Что это было? Я видел её утром — она была почти мертва. А после обеда она уже сидела на кровати и принимала посетителей. Это невозможно.

Люциус откинулся на спинку кресла. Его лицо в глубине зеркала стало жёстким.

— Это не невозможно, сын. Это Блэки. Их кровь не подчиняется обычным законам магии. Она Блек, и её тело просто... перестроилось. Адаптировалось. — Он выдержал паузу. — Но то, что ты описал, — это не восстановление. Это перерождение.

— Перерождение?

— Да. Она прошла через что-то, что сломало бы любого нормального волшебника. И вышла из этого целой. Более того — она вышла из этого сильнее.

Драко помолчал. Потом спросил — тихо, почти шёпотом:

— Отец... а я? Я ведь тоже наполовину Блэк. Через маму. Я тоже так смогу?

Люциус резко вскинул голову. Его глаза в глубине зеркала сверкнули.

— Нет, — отрезал он. — И я бы не советовал тебе даже пробовать.

— Почему?

— Потому что у неё полный резонанс магии Блэков. А у тебя — только половина. Ты не сможешь пройти через то, через что прошла она. Ты просто... погибнешь.

Драко нахмурился.

— Резонанс? Но откуда? Если её мать — Беллатриса, а отец...

Он замолчал. Потом посмотрел на отца в упор.

— Её отец — не Лестрейндж, да?

Люциус долго молчал. Его пальцы замерли на набалдашнике трости, и в комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как за окнами бьётся о стёкла вода Чёрного озера.

— Сын, — сказал он наконец, и голос его был сухим как песок пустыни. — Я тебе этого не говорил.

— Но...

— Я тебе этого не говорил, — повторил Люциус, и в его тоне прорезалась сталь. — Мы не знаем, кто её отец. Она сама, скорее всего, не знает. Знаем только про мать. Всё остальное — домыслы. А домыслы, Драко, могут стоить жизни. Твоей жизни. И моей. И твоей матери.

Драко сглотнул.

— Я понял, отец.

— Надеюсь, что понял, — Люциус выдержал паузу. — Продолжай вести себя с ней как обычно. На публике — взаимная неприязнь. Наедине — почтение. И, ради Мерлина, не пытайся больше «прощупать» её состояние без моего прямого приказа. Ты можешь не пережить следующего визита.

— Хорошо, отец. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сын. Веди себя как подобает Малфою.

Зеркало медленно помутнело, вернув Драко его собственное бледное, взволнованное отражение в синеватой полутьме спальни. Он аккуратно убрал артефакт обратно в бархатный футляр, спрятал его на самое дно сундука и тяжело лёг на постель, натянув изумрудное одеяло до самого подбородка.

Сердце в груди до сих пор колотилось как сумасшедшее от пережитого страха.

Драко обманул отца. Впервые в жизни он солгал Люциусу Малфою, глядя прямо в его суровые серые глаза через зачарованное стекло. И от мысли о том, что произойдёт, если отец узнает правду, у мальчика кружилась голова.

Сегодня утром выяснилось, что одиннадцатилетняя девчонка в одиночку нашинковала на куски горного тролля. И ладно бы просто убила — отец прямо сказал, что сам Лорд Малфой, со всем его опытом и родовой магией, не способен сотворить такое с троллем.

И он перевернул всё наизнанку. Сказал, что она была при смерти. Сказал, что она блуждала разумом в каких-то запредельных высях. Драко выдал её полубредовое издевательство про «гербовую печать на заднице» за мистическое пророчество умирающей ведьмы.

И это сработало. Отец сам, своими руками дорисовал картину: «Это перерождение, сын. Её кровь не подчиняется законам магии...». Люциус поверил в великую трансформацию Рода Блэк, совершенно не подозревая, что Грейнджер просто глумилась над его испуганным сыном, пока она слышала гул в ушах от магического истощения.

«Мерлин, как же страшно...» — Драко открыл глаза и уставился в тёмный балдахин кровати.

Теперь ему предстояло не просто играть роль «взаимной

неприязни» на публике. Ему нужно было как-то ходить с ней по одним и тем же

коридорам, смотреть в её холодные глаза и следить за тем, чтобы она или Патил

случайно не сболтнули отцу или крёстному о том разговоре в Больничном крыле. И

Драко Малфой впервые в жизни пожалел о том, что вообще родился на свет с

платиновыми волосами и фамильной гордостью.