Кадры решают всё (джен)

С тех самых пор, как Император вместе с Хорусом нашел второго примарха, Лемана Русса, Император на первую встречу с очередным обретенным сыном брал с собой всех остальных сынов, настолько Хорус его тогда удивил своей почти детской ревностью.

— Ты был главарем самой мощной хтонийской банды, — увещевающим тоном сказал Император, усевшись с Хорусом в его каюте колени в колени. — Ты лучший генерал возникающей на твоих глазах галактической империи. У тебя под началом великолепные солдаты, равных которым не было в истории, у тебя за плечами десятки завоеванных планет. Ну для чего ты задираешь Лемана и постоянно показываешь ему, что ты лучше? Почему бы тебе ему не помочь, не стать ему старшим братом?

— Мы его, можно сказать, на помойке нашли, — проворчал Хорус. — Oтмыли, отчистили. A он мне, посмотри, фигвам рисует. Лучше давай вместо него черепаху заведем в коробочке.

— Как маленький, — покачал головой Император, но себя же за это мысленно и укорил: опыта жизни в семье, с отцом и братьями, у Хоруса действительно было немногим больше, чем у ребенка, и в этом уже частично был виноват сам Император.

С тех пор Император заботился о том, чтобы многие примархи воевали вместе, даже когда в соединении сил их легионов не было особой необходимости, чтобы найденный позже учился у найденного раньше, чтобы похожие друг на друга братья, сражаясь бок о бок, ощутили свое родство, а непохожие друг на друга в подобной ситуации научились уживаться. Не все, разумеется, выходило гладко: Фулгрим на всех дразнился, Пертурабо на всех рычал, Магнус важничал и несколько раз бывал братьями бит, от выходок Керза все сначала офигели настолько, что Император чуть не побил его сам — короче говоря, вместо того, чтобы идти дальше и дальше к звездам, соединяя разделенное Долгой Ночью человечество, Императору приходилось останавливаться и улаживать семейные дрязги — или хотя бы посылать вместо себя Малкадора, без которого потом Император порой чувствовал себя как без рук.

И все же оно того стоило: каждый раз, когда удавалось найти одного из потерянных примархов, все они собирались вместе за большим столом на чьем-нибудь флагмане: братья-примархи прибывали без вычурных доспехов и картинных плащей за спиной, без свиты и церемоний, в просторных штанах и простых рубахах. Громко хлопали друг друга по плечам и по спинам, смеялись, шумели, потом рассаживались, уже привычно уступая последним из присоединившихся к Великому Крестовому Походу место рядом с отцом во главе стола. Хорус садился в середине, никогда не напротив отца, рядом с ним всегда сидел Сангвиний, а сегодня и Мортарион — Хорус собирался рассказать недавно влившимся в дружный круг Хану и Конраду историю того, как незадолго до них все остальные ездили встречать Мортариона.

— … и решил тогда Морти показать нам всем удаль свою богатырскую, — повествовал Хорус, перекрывая звон вилок и бокалов, уж больно ему не терпелось изложить «каноничную версию». — Взял он свою косу на плечо и полез на самую высокую гору, на вершине которой стоял замок самого отпетого чернокнижника, что еще правил одной из областей его планеты. Шел он сквозь горные ветра и ядовитые облака, перескакивал трещины, вяз в снегу, совсем из сил выбился, воздухом токсичным надышался. Как тут будешь вражескую твердыню штурмовать? Но видит Морти: отворяются ворота, и супостат сам к нему выходит на бой — точнее, не выходит, а выбегает с ошалелым криком и с такой скоростью, что аж мимо проносится. Морти, конечно, ему уйти не дал — нагнал и косой его уполовинил. А потом к замку обернулся, все же интересно, с чего бы врагу оттуда так выскочить. И вышел тогда к Морти ангел с белоснежными крылами…

— Да вы вообще офигели! — воскликнул Мортарион, перекрывая общий хохот: конечно, братья не бросили его один на один с врагами, но и повеселились тогда за его счет. — Вы представьте только: крылья размахом чуть не в этот стол, голова серая, лысая полностью, глаза раз в пять больше болтерного дула — ни ресниц, ни бровей. И нос вот такой, аж до груди свешивается — а на носу шайба размером с мой кулак! Я, мать Нургла за ногу, чуть импотентом не сделался от страха!

— Ну мы думали, тебе понравится, — проговорил Хорус сквозь смех. — Батя с Сангвинием еще на орбите полдня старые средства химзащиты изучали, потом Феррус мастерил — «противогаз» называется.

— Я теперь понял кое-что, — добавил Хан, когда все уже отсмеялись. — Когда Морти у меня гостил, мы с ним в зверинец ходили: он как слона увидел, так сначала шарахнулся, а потом ржать начал.

— Я бы тоже хотел посмотреть на это ангельское животное, — с ухмылочкой сказал Фулгрим, хотя он слона видел, пусть и не у Хана на Чогорисе. — Сангвиний, повернись, покажи — таковы ли у тебя уши?

В этот момент в обеденный зал вступил Малкадор, обставивший свое появление с дурашливой помпой: в левой руке Малкадор держал гитару, а в правой нес перед собой древнее приспособление, состоящее из множества связанных пучками тонких прутьев.

— Гитару Фулгриму передайте, он вам споет, — неожиданно для всех предложил Конрад Керз, мрачный и суровый владыка Нострамо, и Император, глянув направо, увидел, что Конрад наконец улыбается. Значит, очередная хитрость Императора, пусть и рискованная, снова удалась.

Конрад Керз побывал на борту «Гордости Императора», флагмане Фулгрима, за полгода до этого — Фулгрим послушался совета отца и встретил скрытного столетнего государя Нострамо, темного и жестокого мира, без церемоний и в одиночестве. Конрад остановился перед ним, молча подал ему руку, но не двинулся навстречу, чтобы приобнять, как это сделали бы и Хорус, и Феррус, и даже холодный учтивый Дорн. Фулгрим же прищурил левый глаз, откинул голову вправо, и некоторое время рассматривал Конрада Керза будто редкий образчик мрамора, подлежащий огранке — а потом неожиданно спел ему прямо в ангаре несколько матерных частушек.

Истории про космопорт на Истваане, в котором постоянно происходили противоправные деяния, Конрад Керз выслушал спокойно — на Нострамо криминогенная обстановка была так себе, и народец там был лихой, такой, что вполне мог бы ради хохмы привязать к чему-то за гениталии и крепко поколотить. Самокритичный куплет о том, что же нашли Сестры Безмолвия, от которого даже вечно печального Мортариона разобрал хохот, тоже на Керза не подействовал, но вот история про то, как на луне на Давинской Гора стукнули доской, все же Керза рассмешила.

— Не ожидал, что у тебя такой репертуар, — признал Конрад Керз, а Фулгрим ему подмигнул и пригласил его пройти дальше, в недра спящего корабля.

— Когда я принял свой легион, он был очень мал, и некоторое время мы воевали то вместе с Хорусом, то вместе с Дорном, — рассказывал по дороге Фулгрим. — Вот однажды Дорн сам повел три роты против орков и попал в переплет, сильно недооценил соотношение сил. Его ребята, конечно, быстро оборудовали позиции, заняли оборону — по фортификации они одни из лучших, если не самые лучшие. А я увидел, что орки штурмуют-то бестолково, и пошел со своими молодцами на деблокирующий удар. Врубились мы на скорости в толпы орков с тыла, все такие красивые, доспехи блестящие, плащи за спинами развеваются — а орки, вместо того чтобы разойтись и занять позиции, полезли прямо на нас, не считаясь с потерями. К Дорну мы, конечно, прорубились, болтерных зарядов доставили, воды, но видок у нас был! Все в зеленой слизи, плащи висят как обосранные, воняет от нас как из помойки. Я и говорю тогда: «Извини, Рогал, что мы в таком похабном виде». А он на меня посмотрел так тепло, как никогда раньше и отвечает: «Главное, братишка, не как — главное вовремя».

Под этот рассказ два примарха дошли своими гигантскими шагами до большой галереи, и привыкший ко тьме Нострамо Конрад Керз легко различал очертания прекрасных статуй вдоль ее стен. Фулгрим подвел Керза к группе из трех статуй и зажег над ней свет, и теперь Керз видел еще отчетливее их величественную красоту.

— Это три моих капитана, с которыми я прорывался тогда к Дорну, — пояснил Фулгрим. — Юлий Каэсорон, благородный и возвышенный воин. Соломон Деметр, верное и горячее сердце. Марий Вайросеан, стойкий и упрямый солдат.

— Они погибли в той битве? — спросил Конрад Керз, он часто видел многое в чересчур мрачном свете.

— Нет, — улыбнулся Фулгрим. — Они до сих пор живы и отлично воюют, пусть в том бою нам и действительно пришлось нелегко. Я работал тогда над их статуями для этой галереи, все никак не мог добиться совершенства: мрамор отказывался оживать под моим резцом. А после того боя я махнул рукой и подарил ребятам их статуи — они же не бессмертные, ждать, пока я добьюсь совершенства. Пусть радуются подарку, пока живы. Хрен бы с ним, с совершенством — люди важней.

— Эти статуи прекрасны, — от души сказал Конрад, жизнь на Нострамо мало баловала его созерцанием прекрасного. — Юлий само благородство, Соломон действительно воплощает верность, а Марий — стойкость.

— Может быть, они слишком торжественны, не знаю, — пожал плечами Фулгрим. — Вон, загляни за постамент Соломона — это тоже я намалевал.

Сзади к постаменту был прикреплен карандашный, немного шаржевый портрет веселого бесшабашного человека с пейсами и чуть съехавшей с бритой головы кипой. Конрад неожиданно для себя улыбнулся и почувствовал к изображенному на портрете приязнь, словно прямо сейчас готов был пойти вместе с ним в тяжелый бой.

— Он на самом деле не Деметр, а Дершовиц, — пояснил Фулгрим. — Просто записался так, еще рекрутом, раз уж у нас все на эллинский да романский лад. Статуя на Соломона, конечно, больше похожа, никаких пейсов у него сроду не было — а бойцы постоянно сюда за постамент заходят, улыбаются, головой качают: «Вот это наш Шлёма!» — с восторгом говорят. Вот и понимай после этого, какое именно искусство отражает жизнь.

С самого детства Конрада Керза преследовали мрачные пророческие видения: он часто видел жуткие смерти, уготованные судьбой тем, кого он встретил на своем пути. Видения эти постоянно сбывались, и Керз воспринимал их как проклятие, как тяготевшую над ним судьбу, обрекающую его смотреть на чужую гибель снова и снова. Вот и сейчас Керза посетило очередное видение, но на этот раз что-то в нем воспротивилось, уж умного и веселого Фулгрима он не собирался отдавать темной судьбе, и эта решимость стала для его души светом — в первый раз он почувствовал, что его пророческий дар дан ему для того, чтобы отвести беду.

— Брат, не бери святыни в чужом святилище, — серьезно и просто сказал Конрад Керз, не заботясь о резкости перехода от интересного разговора к непонятным и не идущим к делу словам. — И это, о луне Давина, ты бы тоже не в частушку нес, а пересказал бы кому. Не Дорну, наверно, — лучше отцу.

— Так частушку Хорус лучше запомнит, — улыбнулся Фулгрим. — А я запомню и так: «не бери святыни в чужом святилище». Ты сам расскажи все это кому еще — можно Магнусу или Лоргару, они сильные псайкеры. Можно Сангвинию — он тоже видит будущее, как и ты — глядишь, вы с ним вдвоем что придумаете. А лучше, знаешь, с Малкадором поговори — и отец, и Магнус сильнее него как псайкеры, но он самый осторожный и здравомыслящий.

В явлении Малкадора с гитарой и веником был заключен давний обычай примархов, о котором Конрад Керз, последним присоединившийся к Великому Крестовому Походу, еще не знал. Малкадор остановился напротив него и начал известный всем, кроме Конрада, рассказ.

— Однажды Император, возлюбленный всеми, оставил Великий Крестовый Поход и удалился на Терру, чтобы предаться исследованиям и размышлениям, — торжественно произнес Малкадор. — Созвал тогда Император примархов, вырвал из веника по прутику и вручил их каждому. «Сломайте прутик!» — повелел Император, и все примархи послушно сломали по прутику, — Малкадор вырвал из веника прутик и сломал его у Конрада перед носом. — «А теперь сломайте веник!» — повелел Император.

Конрад Керз смерил веник взглядом и пожал плечами, на его взгляд сломать веник было довольно легко.

— И сломали примархи веник, — подтвердил с ехидной улыбкой Малкадор. — Вздохнул тогда Император и сказал: «Глупые у меня дети — но сильные!»

— Если бы у нас на Чогорисе не было такой же истории про конский хвост вместо веника, я бы тоже не сразу понял, — кивнул Конраду Хан через стол. — Тем более в таком виде, как Малкадор рассказывает.

— Значит, будем петь песню про веник, — с энтузиазмом сказал Хорус, а Сангвиний забрал у Малкадора гитару. — Рогал вон уже которое десятилетие обещает отгрохать на Терре для бати дворец и у парадного входа поставить наши статуи вместо колонн, в назидание народам древности, — а песня про это уже есть.

Когда на сердце тяжесть

И холодно в груди,

К дворцу у Гималаев

Ты в сумерки приди,

Где без питья и хлеба,

Забытые в веках,

Примархи держат небо

На каменных руках.

Держать его, махину —

Не мёд со стороны.

Напряжены их спины,

Колени сведены.

Их тяжкая работа

Важней иных работ:

Из них ослабни кто-то -

И небо упадет.

Во тьме заплачут вдовы,

Повыгорят поля,

И вспыхнут варп-разломы,

И кончится Земля.

А небо год от года

Всё давит тяжелей,

Дрожит оно от гуда

Ракетных кораблей.

Конрад Керз уже не раз замечал, что большие столы на флагманах не предназначены для того, чтобы за ними восседали примархи, но принимал это как свидетельство экономии, свойственной и истощенному миру Нострамо. Но теперь, когда сидящие за столом положили друг другу руки на плечи и замкнули круг, Конрад понял, что столы именно такого размера, как нужно — за ними не пировали величественные полубоги, а сидели плечом к плечу братья. И все омрачавшие душу Конрада темные и кровавые видения о будущем сейчас отступили и показались ерундой — потому что Конрад Керз в первый раз в жизни почувствовал, что братский круг, в котором нашлось место и для него, выдержит любую беду, и никакому соблазну или горечи не разъединить сомкнутых рук.

Стоят они, ребята,

Точеные тела, -

Поставлены когда-то,

А смена не пришла.

Их свет дневной не радует,

Им ночью не до сна,

Их красоту снарядами

Уродует война.

Стоят они, навеки

Уперши лбы в беду,

Не боги — человеки,

Привыкшие к труду.

И жить еще надежде

До той поры, пока

Примархи небо держат

На каменных руках.

И жить еще надежде

До той поры, пока

Примархи небо держат

На каменных руках!⁽¹⁾

1) Оригинал песни про примархов: https://www.youtube.com/watch?v=x8bX6SPlrWs

Вернуться к тексту