Владычица (джен)

Бремя власти тяжко — это вам скажет любой правитель. Бремя магии давит ещё сильнее. Когда одно твоё пожелание рвёт причинно-следственные связи и заставляет мир строить себя по-новому, как можно реже хочется это самое пожелание высказывать. Ну, это когда вырастешь и поумнеешь.

Как меня воспитывал папа — я вообще не представляю. Выбросы детской стихийной магии должны были сотрясать горы и вызывать бури. Впрочем, возможно так оно и было. Верный Арчибальд — старый преданный нашему роду слуга — говорит, что время тогда было неспокойное, и я ему вполне верю.

Иногда хочется бросить всё, наплевать на всех и усвистать от родного дворца подальше. Потому что надоели все — придворные дамы, мечущие икру любезностей, аморфная прислуга, неторопливо проплывающая по коридорам, угрюмые стражники в шипастых панцирях, замершие в проёмах, и даже отец, молчаливый, как рыба, ушедший с головой в дела государственные. И лишь когда тебя опутывает прочная — не разорвать — и пошлая донельзя банальная ловчая сеть, приходит понимание — что-то я погорячилась.

Меня безжалостно тянуло вперёд и вверх, забившись в попытках освободиться, я ещё больше запуталась — как килька несчастная, право слово, а потом жабры резануло болью, а откуда-то извне прогремел голос: "Да что ж такое! Опять невод пустой, одна рыбка всего — да и то мелочь какая-то. Ни ухи не сварить, ни жарёнки сготовить. Плыви себе в море". И меня отпустили.

Потом уже, когда отгромыхала гроза в виде папеньки, когда Арчибальд устал всплёскивать всеми восемью ногами, когда акула-нянька перестала выть в голос, мне объяснили, в какую фантастическую глупость я влезла, и с какими далеко идущими последствиями. Два слова, всего два простых слова — Долг Жизни. Какой-то рыбак добровольно отпустил обратно в море выловленную самолично им же могущественную морскую волшебницу! Без задней мысли, без выгоды. И тот факт, что он о возможности этой выгоды даже не подозревал, только усугублял ситуацию, грозя откатом тем большим, чем большим была сила моей магии. А, возвращаясь к началу истории, и учитывая мою природную мощь, откат бы я словила такой, что сдохнуть на залитой маслом сковородке сошло бы за акт милосердия. В общем, у меня оставался один выход — сделать так, чтобы человеку, отпустившему меня, стало хорошо жить. Его мнение при этом не учитывалось.

К счастью, долго ждать не пришлось.