Владычица (джен)

Бремя власти тяжко — это вам скажет любой правитель. Бремя магии давит ещё сильнее. Когда одно твоё пожелание рвёт причинно-следственные связи и заставляет мир строить себя по-новому, как можно реже хочется это самое пожелание высказывать. Ну, это когда вырастешь и поумнеешь.

Как меня воспитывал папа — я вообще не представляю. Выбросы детской стихийной магии должны были сотрясать горы и вызывать бури. Впрочем, возможно так оно и было. Верный Арчибальд — старый преданный нашему роду слуга — говорит, что время тогда было неспокойное, и я ему вполне верю.

Иногда хочется бросить всё, наплевать на всех и усвистать от родного дворца подальше. Потому что надоели все — придворные дамы, мечущие икру любезностей, аморфная прислуга, неторопливо проплывающая по коридорам, угрюмые стражники в шипастых панцирях, замершие в проёмах, и даже отец, молчаливый, как рыба, ушедший с головой в дела государственные. И лишь когда тебя опутывает прочная — не разорвать — и пошлая донельзя банальная ловчая сеть, приходит понимание — что-то я погорячилась.

Меня безжалостно тянуло вперёд и вверх, забившись в попытках освободиться, я ещё больше запуталась — как килька несчастная, право слово, а потом жабры резануло болью, а откуда-то извне прогремел голос: "Да что ж такое! Опять невод пустой, одна рыбка всего — да и то мелочь какая-то. Ни ухи не сварить, ни жарёнки сготовить. Плыви себе в море". И меня отпустили.

Потом уже, когда отгромыхала гроза в виде папеньки, когда Арчибальд устал всплёскивать всеми восемью ногами, когда акула-нянька перестала выть в голос, мне объяснили, в какую фантастическую глупость я влезла, и с какими далеко идущими последствиями. Два слова, всего два простых слова — Долг Жизни. Какой-то рыбак добровольно отпустил обратно в море выловленную самолично им же могущественную морскую волшебницу! Без задней мысли, без выгоды. И тот факт, что он о возможности этой выгоды даже не подозревал, только усугублял ситуацию, грозя откатом тем большим, чем большим была сила моей магии. А, возвращаясь к началу истории, и учитывая мою природную мощь, откат бы я словила такой, что сдохнуть на залитой маслом сковородке сошло бы за акт милосердия. В общем, у меня оставался один выход — сделать так, чтобы человеку, отпустившему меня, стало хорошо жить. Его мнение при этом не учитывалось.

К счастью, долго ждать не пришлось.

Старик устало прикрыл глаза и со вздохом опустился на здоровенную корягу, выброшенную морем на песчаный берег. Голова гудела, как после хорошей попойки, вот только настроение не соответствовало. А всё жена... Вредная какая старуха, а! Ведь сильна ещё — сковородками кидается. Да и он ещё молодец — успевает уворачиваться!

Кто бы мог подумать, что его красавица, его Марта, его нежный цветочек за каких-то двадцать лет превратится в этакое чудовище. Он же помнил, как вздыхал по тонконогой девице, лазил на прибрежные скалы за первыми весенними цветами и птичьими яйцами, как однажды поймал здоровенную рыбину — и отнёс любимой в подарок. Как же орал на него батя — той рыбой можно было прокормить семью добрую неделю, а теперь её будет жрать семья совершенно посторонняя. А он был горд и счастлив, вспоминая улыбку любимой...

И вот куда оно пропало? Эх, жизнь сучья — цветов нет, одни сучья...

А потом — потом они поженились, прям как в сказке. И стали жить-поживать, да добра наживать? Вот уж нет... Жизнь в лачуге на берегу моря — не сказка ни разу, а если и сказка — то страшная и непременно с плохим концом. Зимой холодно, летом сыро. С уловом как повезёт — иной день ешь от пуза, а иной — кулак сосёшь. Чахлый огородик на песчаной почве урожаями не баловал, так, подкормиться. Рыбу — когда удавалось — меняли на муку и яйца в соседней деревушке, и тогда был праздник — жена пекла хлеб.

Детей у них не было — умирали ещё младенцами, после третьего и пытаться перестали. Так и жили — два одиночества у самого синего моря.

А тут ещё корыто треснуло. И купить не на что, улова не предвиделось — в такую погоду в море выйдет только самоубийца. Иногда хотелось — в самую бурю отвязать лодку и отчалить, и оборвать круг бесконечного страдания... Тогда он трогал вдетую в ухо серебряную серёжку в виде свернувшейся кольцом рыбины, единственного украшения, которое он не мог ни продать, ни пропить — гарантию того, что выловленное из воды тело похоронят по-человечески, забрав серьгу в оплату за последнюю услугу — и отпускало.

Старик подошёл к кромке прибоя, глядя на то, как набегающая волна омывает босые ступни и они всё глубже погружаются в жёлто-серый песок. И так тоскливо стало на душе, хоть волком вой... Солёные капли пробежали по загорелым щекам и упали в солёную воду — что ж, море солонее не станет.

— Что с тобой, человек? — прозвучал негромкий голос. — У тебя капли на лице, но дождя нет. Что это?

— Это слёзы, — не раздумывая ответил старик. И тут же встрепенулся. — А? Что? Кто спрашивает?!

— Посмотри вниз.

Старик подслеповато прищурился — солнечные блики на морской волне за прошедшие годы изрядно притупили его зрение.

— Рыбка? Ух ты, говорящая рыба! — от неожиданности слёзы сами собой высохли и губы растянулись в улыбке.

— У меня вся семья говорящая! — похвасталась рыба. — Отец говорит, дед говорит, а Арчибальд — это наш слуга — говорит: "Делай добро и бросай его в воду. Оно не пропадёт, к тебе вернётся". Ну вот — ты выбросил меня в море, а я к тебе вернулась. Так что за вода у тебя на щеках?

— Это слёзы, — растерянно пояснил старик. — Ими люди плачут — когда им слишком хорошо или слишком плохо.

— А тебе, — поинтересовалась рыбка — хорошо или плохо?

— Плохо...

— Это хорошо! Вернее, плохо, но будет хорошо! Чего тебе надобно, старче?

— У старухи моей корыто совсем развалилось...

— Что такое корыто?

Вернувшись домой, я развила бурную деятельность. Как же здорово — человеку, который меня отпустил, для того, чтобы стало хорошо, нужно всего лишь... Это, как же его... Крыто? А, корыто, вот!

Какая я умная! Какая я золотая! Какая я...

— Безответственная балбеска! — булькнул отец.

— Папа! Ну сколько можно! Сейчас позовём Арчибальда, он достанет нам корыто, и всё будет хорошо!

— Ну-ну...

Скепсиса в папином голосе хватило бы на то, чтобы утопить средних размеров корабль.

— Арчибальд! — рявкнул папа.

— Да, мастер Йормунганд! — Арчибальд появился как будто из ниоткуда и мгновенно сменил цвет на ярко-красный, должно быть, от смущения.

— Помоги девчонке. Ей нужно сделать... — папа запнулся.

— Корыто! — радостно подсказала я.

Цвет Арчибальда поменялся на нежно-фиолетовый, и он посмотрел на меня левым глазом с горизонтально расположенным зрачком.

— Что такое корыто?

— Ну... Это такая штука, в которую человеки складывают всякое, чтобы потом налить туда воды.

— Эммм. А зачем?

— Я так и не поняла до конца, но по-моему, чтобы потом достать из воды и просушить.

— Какие странные занятия у этих человеков... А вам про эти... корыта... откуда известно, госпожа?

— Мне рассказал человек, ну ЭТОТ. Тот самый.

— Который Вас выловил?

— Да.

— А потом отпустил?

— Да...

— Перед которым у Вас Долг Жизни?..

— Арчибальд! — громыхнул папа.

Все восемь ног Арчибальда боязливо поджались к клюву.

— Прошу прощения, господин. Прошу прощения, госпожа. Я забылся.

— Вот именно. Так ты знаешь, где взять это корыто?

— Мне кажется, да, госпожа. Прикажите позвать Себастьяна, он лучше разбирается в человеках, а я пока притащу...

Краб-паук Себастьян стоял посреди тронного зала и рассматривал принесённое Арчибальдом корыто. Вокруг корыта толкались мелкие рыбёшки из низшей касты, отколупывая от него ракушки, кусочки коралла и прочий хлам, чтобы привести его "в надлежащее состояние", как сказал господин Йормунганд.

— Прекрасное корыто, господин. Прекрасное, — задумчиво протянул Себастьян. — Откуда вы его взяли?

— Это я его достал! Из трюма человеческого корабля — влез в беседу Арчибальд. — Там ещё много таких. Видимо, он вёз корыта из одного порта в другой и по дороге затонул.

— Я думаю, Ваш человек будет доволен, госпожа. Как его, кстати, зовут?

— Зовут? Я думала, он просто Человек.

— Нет, госпожа. У человеков есть имена, совсем как у нас. Так что не забудьте в следующую вашу встречу спросить его имя. Это считается вежливым. А вот ему Ваше имя знать необязательно. Даже нежелательно, я бы сказал.

— Почему?

— Ну, во-первых, он его даже не сможет выговорить, речевой аппарат человеков не приспособлен для таких звуков, а во-вторых... Как он Вас назвал?

— Золотой Рыбкой.

— Ну вот пусть так и дальше называет. Так будет лучше, поверьте.

Старик стоял на берегу моря и ждал чуда. Он давно не верил в сказки, да и сейчас... Быть может, он просто уснул на берегу и ему всё привиделось? Да, вернее всего, так и было. Не может же быть, чтобы вдруг появилась Золотая Рыбка и принесла ему...

— Корыто. Это же корыто, правильно, старче? Сюда кладут и наливают, а потом достают обратно. Кстати, как тебя зовут? Прости мою невежливость. Так говорит Себастьян, надо узнать твоё имя.

— Ганс, — хрипло проговорил старик. Так это было взаправду! И говорящая рыбка, золотая моя... И винный бочонок из потемневшего дуба, с залитой сургучом пробкой, в котором явно что-то плескалось...

— Так это корыто? Я угадала? Теперь тебе хорошо?

— Это не корыто, рыбка, — задумчиво проговорил старик, с кряканьем поднимая бочонок на плечо. — Но хорошо будет — непременно!

Как же мне было плохо! Кто бы сказал — не поверила бы. Болели плавники, хвост отваливался, плавательный пузырь сокращался невпопад, и меня бросало то вверх, то вниз.

В таком вот плачевном состоянии меня и нашёл папа.

— А это, дочка, называется "откат" — просветил меня он.

— Откат?, — удивилась я. Даже не удивилась — остолбенела, можно сказать — Но почему? Моему человеку стало хорошо, я нашла для него корыто, долг исполнен...

— Видно, не до конца. Что-то у вас пошло не так.

— Что? Что могло пойти не так? Он ушёл такой счастливый!

— Видимо, что-то стряслось потом, и он стал снова несчастен.

— А что?

— Мы можем гадать до бесконечности, дорогая, — задумчиво проговорил отец. — Проще всего будет спросить у твоего человека. Сплавай, поинтересуйся.

Ну и я поплыла — а что было делать?

Старый Ганс стоял на берегу моря и задумчиво смотрел вдаль. Ему было плохо.

Нет, сперва всё было хорошо — да просто отлично было!

В бочонке оказался выдержанный коньяк — он не утерпел и раскупорил его ещё по дороге домой. И попробовал — ну совсем чуть-чуть. Прекрасный был коньяк, просто отменный! И он попробовал ещё немного, а потом ещё немного... А потом он дотащил его домой... А потом к нему притащился сосед Джузеппе — он, кстати, и просветил Ганса насчёт того, как называется содержимое бочонка. Джузеппе слыл первым деревенским пьяницей и за свою бурную жизнь — сперва в подмастерьях у плотника, затем в ландскнехтах, потом держателем кабака перепробовал многое и почитался знатоком всего, что можно выпить.

Вернее, как содержимое называлось — потому что оно потом как-то внезапно кончилось. Затем было очень весело, он, кажется, плясал со своей старухой, потом какое-то полено говорило человеческим голосом, потом Марта била его и Джузеппе всё тем же поленом — и они хором вскрикивали, сперва удивлённо, а потом болезненно, потом Джузеппе ушёл, прихватив полено с собой, а он, Ганс, провалился в блаженное беспамятство, и уже пожалел, что утром из него вынырнул.

Как выяснилось, он спьяну успел рассказать Марте про говорящую рыбу, исполняющую желания. И сегодня, на трезвую — вернее, похмельную — голову чего только не услышал о себе, своих родственниках, предках и потомках, идиотских выходках и пьяных россказнях.

Теперь, с утра, вчерашнее подёрнулось завесой нереальности — а было ли? Ведь он уже не ребёнок, чтобы верить в сказки. А в жизни рыбки не говорят с рыбаками, а отправляются из сети сразу на сковородку, не размениваясь на долгие беседы.

Но ведь бочонок — он был?

Несомненно.

А откуда он взялся?

Ну, наверное, штормом выбросило на берег.

А может, сегодня повезёт, и выбросит что-нибудь ещё?

Старик посмотрел под ноги, где на прибрежный песок сердитые волны выбрасывали клочья пены.

Первое, что он увидел — была Золотая Рыбка в серой полосе прибоя.

— Тебе плохо, человек?..

— Плохо... То есть погоди, ты всё же настоящая?

— Настоящая, Ганс. Настоящая. И мне тоже плохо.

— А тебе-то с чего?

— Из-за тебя всё.

— Из-за меня? Да я-то тут при чём?

— Понимаешь, — рыбка помолчала. — Мне надо сделать так, чтобы тебе стало хорошо. В долгосрочной перспективе.

— В чём?!

— Ну, проще говоря, мне нужно, чтобы ты стал доволен и счастлив, как минимум надолго, а по-хорошему навсегда. Скажи, что тебе для этого нужно?

Ганс задумался. А действительно, что ему нужно? Ему-то как раз особо и ничего — ну, чтобы всегда было что пожевать, чтобы крыша не текла, чтобы жена была довольна, а то житья от неё нет уже никакого... Стоп, жена. У неё надо спросить.

— Это у жены спросить надо, рыбка. Она, вишь ты, лучше знает.

— Ну спроси... А я пока подожду. Но ты побыстрее, ладно?

— Я постараюсь. Мы постараемся...

Легко ли быть женой рыбака? Ха! Уж конечно, легко!

Жить на берегу моря, жрать одну рыбу, по праздникам печь пресные лепёшки и радоваться чахлой репке с чахлого огородика... Дёрнуло же выйти замуж за простака-Ганса. А ведь говорила же мама! А ведь отговаривал же отец! А она — она хотела замуж по любви.

Сватался же Пауль, весельчак и балагур, ныне преуспевающий торговец тканями. Густав предлагал уехать в город, у него там родня... Какой был милый юноша. Мартин на флейте играл — ну, тут она правильно отказала. Пастухом он был, Мартин-то, а потом его волки задрали... А вышла за Ганса-рыбака. Дурака! — это она срифмовала.

Старого дурака, который вчера притащил бочонок пойла и Джузеппе Сизого Носа заодно, чтоб его черти в аду жарили, солдатню хромую!

На бровях притащились, а потом ещё и дома добавили. И срать же на то, что жратва кончилась, и крыша у лачуги течёт, и даже постираться не в чем — давеча корыто треснуло.

А он ей сказки заливает — про рыбу говорящую, из чистого золота...

Была бы она из золота — так хоть продать было бы можно.

Была бы говорящая — да хоть на цепь посадить, дом охранять.

Было бы что охранять.

Чтобы им пусто было — пьяницам.

Вон, её старик — уже бежит обратно. Насмотрелся, видать, на море... "Жена!" — кричит. "Жена-а-а!"

Ну, вот она я, жена твоя. Что говоришь? К морю пойдём? Да что я там не видела-то? Ты опять, что ли, налакался? А ну дыхни! Дыхни, кому сказала!!! Странно, свежаком не пахнет, только вчерашним. Ты умом двинулся? Нет? Что ты лыбишься?

Ну, куда идти-то? Ох, горе моё рыбацкое. Ну, иду уже, иду. Не тяни за руку, чёрт старый, оторвёшь же. Иду, пришли. Смотреть? Смотрю. Куда не туда смотрю? Ох ты ж, Господь всемогущий! И впрямь — Рыбка!

...

— Корыто. Новое, я поняла уже, да. Не такое, как вчера? Ну хорошо, сделаю. Чего ещё могу? Ну, всё могу, в принципе. В рамках целесообразности.

— В рамках чего?!

— Ну, говоря проще, желай всего, но не заговаривайся.

...

— Крестьянкой хочу быть! Нет, лучше купчихой! Можешь? Можешь!.. А-а-а! А тогда — дворянкой, вот! Или лучше королевой! Или вот ещё лучше — как ты!!! Владычицей морскою! Чтобы тоже всё могла! И мужа нового! Нет, лучше — двух!

...

— А вот это, Ганс, и называется — "в рамках целесообразности". Или проще — не надо заговариваться. И желать невозможного, ещё и за чужой счёт. Ничего, сейчас я всё устрою... Ну-ка!

Мир внезапно замирает. Стихает ветер — как будто и не было никогда никакого ветра на земле. Умолкают волны — и морская гладь застывает прозрачным зеркалом. Чайки зависают в воздухе. Замирает раскрасневшаяся Марта с некрасиво раскрытым ртом — прямо посреди очередной фразы. На морском берегу остаются всего лишь две подвижные фигурки — рыбака и рыбки.

— Я, кажется, поняла, что нужно, чтобы ты стал наконец счастлив. Тебе просто нужна новая жена.

— А как же Марта?

— А она пойдёт со мной.

— Ты что же, её утопишь? — старик внезапно с размаху садится на мокрый песок. Глаза его блестят под лучами полудённого солнца.

— Тебе её жалко, что ли?

— Жалко, конечно... Столько лет вместе, да и человек она неплохой.

— Не бойся, Ганс. Твоя Марта не утонет — она станет морской волшебницей, как и пожелала... Разве что имя придётся сменить. Пусть будет... Ну, например, Урсула. И двоих мужей я ей тоже обеспечу — зубастых таких, и мускулистых.

— Мужей?

— Ну, она хотела же...

— Ну, раз мужей — это вместо меня, да? — тогда пусть идёт, конечно.

— Ты этого хочешь?

— Хочу, — голос Ганса твердеет.

— А взамен мы тебе дадим новую жену. Моложе, и, главное! — молчаливую. Эй, Себастьян, ну-ка мигом сюда!

Из по-прежнему неподвижной морской пучины выползает на берег здоровенный краб-паук. Старик никогда не видывал настолько больших тварей.

— Приведи к нам эту свою подружку. Рыжую которая... Она, кажется, хотела пожить на суше и выйти замуж за принца? Вот, есть повод потренироваться. Начнёт, правда, с самых низов, зато жизнь узнает изнутри и по-настоящему. Ноги мы ей по-быстрому сделаем, но придётся помолчать. Это, впрочем, к лучшему.

— Слушаюсь, госпожа. Сейчас всё будет.

Потом время отмирает, Ганс уходит домой со своей новой женой — рыжей, молодой и безмолвной. У них всё будет хорошо — рыба будет идти в сеть сама и с избытком, они разбогатеют, потом отмечут икру, как положено — ну да взрослые уже, сами, поди, разберутся.

А мы с Урсулой погружаемся в морские воды. Ей предстоит прорезать жабры, отрастить новые конечности (с этим поможет Арчибальд), познакомиться с муренами Мариусом и Юлиусом — её новыми мужьями, и наконец заняться делом — изучать магию. У нас с папой будет настоящая Злая Морская Ведьма! Правда, я умница?

— Умница, дочка — подтверждает папа.

Поскольку за следующие годы ничего похожего на откат не случается — это правда. Ганс счастлив. А я умница! И у меня всё получилось!