Зарисовки из жизни замка Ветров. (гет)

Замок Ветров не был похож на золочёные чертоги Асгарда. Он стоял на краю обрыва, на одиноком острове в море, которое смертные называли Северным, а боги — просто «Дорогой в Нифльхейм». Стены его были сложены из серого камня, увитого плющом, который цвёл белыми звёздами раз в тысячу лет. Внутри же царил уютный хаос: здесь кресла, привезённые Локи из Мидгарда в восемнадцатом веке, соседствовали с доспехами эйнхериев, а в углах гостиных стояли русские прялки и французские гобелены.

Сигюн вернулась из Асгарда поздно. Фригг задержала её за чаем, расспрашивая о мальчиках. Всеблагая Мать всё ещё не до конца понимала, зачем богине Победы и Верности понадобилось выдёргивать из времени двух смертных юношей с такими сложными судьбами.

— Они сломаны, — говорила Фригг, помешивая мёд в чаше. — Ты не сможешь склеить их заново, дитя. У них в глазах — кровь их эпох.

— Я и не собираюсь склеивать, — ответила Сигюн, глядя на радужный мост за окном. — Я собираюсь дать им место, где они могут быть сломаны без страха, что их добьют.

Она шагнула сквозь портал в свой замок и сразу почувствовала неладное. Воздух в главном холле вибрировал от остаточной магии ссоры. А затем с верхнего этажа донёсся звук, который она уже научилась ненавидеть: грохот падающей антикварной мебели, сопровождаемый французскими проклятиями и русской бранью вперемешку.

Она не побежала. Опытная мать (пусть и названная) знает: спешка придаёт значимости происшествию. Она поднялась по лестнице спокойно, поправляя подол платья из звёздной пыли. В Западной гостиной её взору предстала картина, достойная кисти какого-нибудь фламандца: на полу, среди щепок от резного дубового стула (того самого, подарка от гномов Нидавеллира), барахтались двое.

Фёдор Басманов, чернокудрый, с глазами цвета тёмного янтаря, прижимал коленом спину Франсуа. Его рубаха из тонкого шёлка — лилового, с вышитыми серебром ирисами — была разорвана на плече. Он тяжело дышал, но на губах играла довольная ухмылка победителя.

Франсуа Эркюль, герцог Анжуйский, лежал лицом в ворс ковра. Его рыжеватые волосы, обычно аккуратно уложенные, торчали в разные стороны, а в зубах он сжимал прядь чёрных волос Фёдора — видимо, вырвал в драке. Его бархатный дублет цвета бургундского вина был испачкан пылью.

— Он назвал мой кафтан бабьим! — выпалил Фёдор, как только увидел Сигюн на пороге. Он даже не попытался слезть с Франсуа, только приосанился, словно на троне. — Сказал, что я похож на скомороха с ярмарки в Сен-Жермен!

— Потому что это правда, — прохрипел Франсуа, выплёвывая волосы. — Вы, мессир, явились к завтраку в халате, расшитом алыми розами! Розами! Это неприлично! И я сказал не «бабий», а «экстравагантный». Он просто плохо знает французский!

— Я достаточно знаю французский, чтобы понять, когда меня оскорбляет этот... этот Валуа! — Фёдор надавил коленом сильнее. Франсуа взвыл.

Сигюн не стала кричать. Она просто взмахнула кистью правой руки. Потоки воздуха, послушные её воле, подхватили юношей за шкирку и растащили в разные углы комнаты, словно нашкодивших котят. Фёдор с глухим стуком впечатался спиной в стеллаж с книгами о травах Мидгарда. Франсуа, пролетев по более пологой дуге, плавно опустился на продавленный диван, обитый зелёным бархатом.

В дверях, как всегда бесшумно, возник Локи. В руке он держал надкушенное яблоко из садов Идунн. Он прислонился плечом к косяку и наблюдал за сценой с ленивым интересом учёного, изучающего редкий вид жуков.

— Дорогая, — протянул он, прожевав кусочек, — я бы сказал, что это прогресс. В прошлый вторник Фёдор пытался поджечь Франсуа гримуаром, вызывающим иллюзию адского пламени. Воняло гарью три дня. А сегодня — всего лишь сломанный стул. Они становятся цивилизованнее.

— Это была не иллюзия, — буркнул Фёдор, потирая ушибленную лопатку. — Я просто не рассчитал мощность.

— А я чуть не задохнулся в дыму! — подал голос Франсуа, пытаясь пригладить волосы. — И чулки мои пропахли серой! Новые, между прочим, шёлковые, с бантами вот такими! — он показал пальцами размер.

— Вот-вот, — Фёдор ткнул в него пальцем. — Банты! А мой кафтан ему не угодил! Лицемер!

Сигюн подошла к обломкам стула. Присела, провела ладонью над деревяшками. Они задрожали, но не соединились — магия требовала сосредоточения, а она была слишком расстроена.

— Федя, — сказала она тихо, но с такой сталью в голосе, что даже Локи перестал жевать. — Твой кафтан действительно был с розами. Это красиво, но... ярко. А ты, дитя моё Валуа, — она повернулась к Франсуа, — мог бы и промолчать. Ты вчера полдня ходил в чулках с бантами размером с хорошее блюдце для устриц, и я не сказала ни слова, хотя выглядело это так, будто ты собираешься на бал к Людовику Четырнадцатому, а не на ужин в компании трёх богов и одного бывшего опричника.

Франсуа покраснел. Он открыл рот, чтобы возразить, но осёкся под взглядом Сигюн.

— Мир? — спросила она, глядя на обоих.

— Пусть он первый извинится, — пробурчал Фёдор.

— Я? Я — герцог Анжуйский, сын короля Генриха! Я не извиняюсь перед... — Франсуа осёкся, встретившись взглядом с Локи. Бог коварства смотрел на него с мягкой, почти отеческой улыбкой, от которой почему-то становилось не по себе.

— Перед братом? — подсказал Локи. — Потому что, Франсуа, мой мальчик, ты живёшь в доме богини Сигюн, ешь её хлеб и носишь одежду, которую она тебе даёт. И этот «бабий» кафтан Фёдора — такой же её дар, как и твои нелепые банты. Вы оба здесь — никто по рождению. И одновременно — всё, потому что она вас выбрала. Советую тебе пересмотреть свои приоритеты, маленький принц. Оскорблять чужие наряды можно, только если ты сам одет безупречно. А твои чулки... — Локи сделал паузу, — ...съехали.

Франсуа опустил взгляд. Действительно, левый чулок сполз гармошкой до щиколотки, обнажив бледную икру. Он густо покраснел и начал судорожно поправлять его, бормоча проклятия.

Фёдор фыркнул, не сдержав смешка. Франсуа, услышав это, сначала насупился, но потом уголок его губ дрогнул.

— Чёртовы асгардские подвязки, — проворчал он. — В Лувре такого позора не случилось бы.

— В Лувре тебя бы уже отравили за такие банты, — парировал Фёдор, но уже без злобы.

Сигюн выдохнула. Она подошла к уцелевшему креслу (низкому, обитому потёртой кожей василиска — подарок от Хелы на новоселье) и тяжело опустилась в него.

— Я хочу, чтобы вы оба поняли одну вещь, — сказала она, глядя на огонь в камине. — Этот замок — не тюрьма. Но и не проходной двор. Это дом. Ваш дом. И единственное, о чём я прошу — не крушить его изнутри. Снаружи у нас достаточно врагов, поверьте.

Мальчики переглянулись. В камине треснуло полено.

— Стул... я починю, — буркнул Фёдор, отводя взгляд. — Я уже почти выучил заклинание реставрации.

— А я... я больше не буду смеяться над его одеждой, — тихо добавил Франсуа. — Вслух.

— Вот и славно, — Локи хлопнул в ладоши, разряжая обстановку. — А теперь идите ужинать. Сегодня подают жаркое из вепря, убитого Тором. Вкусно, хотя и немного пахнет грозой.

Он протянул Сигюн руку, помогая ей встать. В его зелёных глазах плясали искры веселья, но когда он посмотрел на «мальчиков», там мелькнуло что-то тёплое. Почти родственное.

Так началась эта бесконечная, шумная, полная любви и битой посуды жизнь в Замке Ветров.