Зарисовки из жизни замка Ветров. (гет)

Замок Ветров не был похож на золочёные чертоги Асгарда. Он стоял на краю обрыва, на одиноком острове в море, которое смертные называли Северным, а боги — просто «Дорогой в Нифльхейм». Стены его были сложены из серого камня, увитого плющом, который цвёл белыми звёздами раз в тысячу лет. Внутри же царил уютный хаос: здесь кресла, привезённые Локи из Мидгарда в восемнадцатом веке, соседствовали с доспехами эйнхериев, а в углах гостиных стояли русские прялки и французские гобелены.

Сигюн вернулась из Асгарда поздно. Фригг задержала её за чаем, расспрашивая о мальчиках. Всеблагая Мать всё ещё не до конца понимала, зачем богине Победы и Верности понадобилось выдёргивать из времени двух смертных юношей с такими сложными судьбами.

— Они сломаны, — говорила Фригг, помешивая мёд в чаше. — Ты не сможешь склеить их заново, дитя. У них в глазах — кровь их эпох.

— Я и не собираюсь склеивать, — ответила Сигюн, глядя на радужный мост за окном. — Я собираюсь дать им место, где они могут быть сломаны без страха, что их добьют.

Она шагнула сквозь портал в свой замок и сразу почувствовала неладное. Воздух в главном холле вибрировал от остаточной магии ссоры. А затем с верхнего этажа донёсся звук, который она уже научилась ненавидеть: грохот падающей антикварной мебели, сопровождаемый французскими проклятиями и русской бранью вперемешку.

Она не побежала. Опытная мать (пусть и названная) знает: спешка придаёт значимости происшествию. Она поднялась по лестнице спокойно, поправляя подол платья из звёздной пыли. В Западной гостиной её взору предстала картина, достойная кисти какого-нибудь фламандца: на полу, среди щепок от резного дубового стула (того самого, подарка от гномов Нидавеллира), барахтались двое.

Фёдор Басманов, чернокудрый, с глазами цвета тёмного янтаря, прижимал коленом спину Франсуа. Его рубаха из тонкого шёлка — лилового, с вышитыми серебром ирисами — была разорвана на плече. Он тяжело дышал, но на губах играла довольная ухмылка победителя.

Франсуа Эркюль, герцог Анжуйский, лежал лицом в ворс ковра. Его рыжеватые волосы, обычно аккуратно уложенные, торчали в разные стороны, а в зубах он сжимал прядь чёрных волос Фёдора — видимо, вырвал в драке. Его бархатный дублет цвета бургундского вина был испачкан пылью.

— Он назвал мой кафтан бабьим! — выпалил Фёдор, как только увидел Сигюн на пороге. Он даже не попытался слезть с Франсуа, только приосанился, словно на троне. — Сказал, что я похож на скомороха с ярмарки в Сен-Жермен!

— Потому что это правда, — прохрипел Франсуа, выплёвывая волосы. — Вы, мессир, явились к завтраку в халате, расшитом алыми розами! Розами! Это неприлично! И я сказал не «бабий», а «экстравагантный». Он просто плохо знает французский!

— Я достаточно знаю французский, чтобы понять, когда меня оскорбляет этот... этот Валуа! — Фёдор надавил коленом сильнее. Франсуа взвыл.

Сигюн не стала кричать. Она просто взмахнула кистью правой руки. Потоки воздуха, послушные её воле, подхватили юношей за шкирку и растащили в разные углы комнаты, словно нашкодивших котят. Фёдор с глухим стуком впечатался спиной в стеллаж с книгами о травах Мидгарда. Франсуа, пролетев по более пологой дуге, плавно опустился на продавленный диван, обитый зелёным бархатом.

В дверях, как всегда бесшумно, возник Локи. В руке он держал надкушенное яблоко из садов Идунн. Он прислонился плечом к косяку и наблюдал за сценой с ленивым интересом учёного, изучающего редкий вид жуков.

— Дорогая, — протянул он, прожевав кусочек, — я бы сказал, что это прогресс. В прошлый вторник Фёдор пытался поджечь Франсуа гримуаром, вызывающим иллюзию адского пламени. Воняло гарью три дня. А сегодня — всего лишь сломанный стул. Они становятся цивилизованнее.

— Это была не иллюзия, — буркнул Фёдор, потирая ушибленную лопатку. — Я просто не рассчитал мощность.

— А я чуть не задохнулся в дыму! — подал голос Франсуа, пытаясь пригладить волосы. — И чулки мои пропахли серой! Новые, между прочим, шёлковые, с бантами вот такими! — он показал пальцами размер.

— Вот-вот, — Фёдор ткнул в него пальцем. — Банты! А мой кафтан ему не угодил! Лицемер!

Сигюн подошла к обломкам стула. Присела, провела ладонью над деревяшками. Они задрожали, но не соединились — магия требовала сосредоточения, а она была слишком расстроена.

— Федя, — сказала она тихо, но с такой сталью в голосе, что даже Локи перестал жевать. — Твой кафтан действительно был с розами. Это красиво, но... ярко. А ты, дитя моё Валуа, — она повернулась к Франсуа, — мог бы и промолчать. Ты вчера полдня ходил в чулках с бантами размером с хорошее блюдце для устриц, и я не сказала ни слова, хотя выглядело это так, будто ты собираешься на бал к Людовику Четырнадцатому, а не на ужин в компании трёх богов и одного бывшего опричника.

Франсуа покраснел. Он открыл рот, чтобы возразить, но осёкся под взглядом Сигюн.

— Мир? — спросила она, глядя на обоих.

— Пусть он первый извинится, — пробурчал Фёдор.

— Я? Я — герцог Анжуйский, сын короля Генриха! Я не извиняюсь перед... — Франсуа осёкся, встретившись взглядом с Локи. Бог коварства смотрел на него с мягкой, почти отеческой улыбкой, от которой почему-то становилось не по себе.

— Перед братом? — подсказал Локи. — Потому что, Франсуа, мой мальчик, ты живёшь в доме богини Сигюн, ешь её хлеб и носишь одежду, которую она тебе даёт. И этот «бабий» кафтан Фёдора — такой же её дар, как и твои нелепые банты. Вы оба здесь — никто по рождению. И одновременно — всё, потому что она вас выбрала. Советую тебе пересмотреть свои приоритеты, маленький принц. Оскорблять чужие наряды можно, только если ты сам одет безупречно. А твои чулки... — Локи сделал паузу, — ...съехали.

Франсуа опустил взгляд. Действительно, левый чулок сполз гармошкой до щиколотки, обнажив бледную икру. Он густо покраснел и начал судорожно поправлять его, бормоча проклятия.

Фёдор фыркнул, не сдержав смешка. Франсуа, услышав это, сначала насупился, но потом уголок его губ дрогнул.

— Чёртовы асгардские подвязки, — проворчал он. — В Лувре такого позора не случилось бы.

— В Лувре тебя бы уже отравили за такие банты, — парировал Фёдор, но уже без злобы.

Сигюн выдохнула. Она подошла к уцелевшему креслу (низкому, обитому потёртой кожей василиска — подарок от Хелы на новоселье) и тяжело опустилась в него.

— Я хочу, чтобы вы оба поняли одну вещь, — сказала она, глядя на огонь в камине. — Этот замок — не тюрьма. Но и не проходной двор. Это дом. Ваш дом. И единственное, о чём я прошу — не крушить его изнутри. Снаружи у нас достаточно врагов, поверьте.

Мальчики переглянулись. В камине треснуло полено.

— Стул... я починю, — буркнул Фёдор, отводя взгляд. — Я уже почти выучил заклинание реставрации.

— А я... я больше не буду смеяться над его одеждой, — тихо добавил Франсуа. — Вслух.

— Вот и славно, — Локи хлопнул в ладоши, разряжая обстановку. — А теперь идите ужинать. Сегодня подают жаркое из вепря, убитого Тором. Вкусно, хотя и немного пахнет грозой.

Он протянул Сигюн руку, помогая ей встать. В его зелёных глазах плясали искры веселья, но когда он посмотрел на «мальчиков», там мелькнуло что-то тёплое. Почти родственное.

Так началась эта бесконечная, шумная, полная любви и битой посуды жизнь в Замке Ветров.

Замок был пропитан сейдом — древней магией, которую Сигюн унаследовала от ванов. Он не просто стоял на острове; он рос из скалы, как причудливый коралл. Коридоры иногда меняли направление, если им не нравился идущий, а лестницы могли стать скользкими, если кто-то злился. Фёдор обожал это свойство и постоянно пытался «договориться» с замком, чтобы тот подставил подножку Франсуа. Франсуа же относился к магии с настороженностью человека XVI века, который видел, как сжигают ведьм.

В то утро Фёдор проснулся с неясным чувством тоски. Ему снилась Москва: скрип снега под санями, запах ладана в церкви, тёмные глаза царя Ивана... Он встряхнул головой, прогоняя наваждение. Здесь, в Асгарде (ну, почти), не было места этим воспоминаниям. Здесь была магия — живая, осязаемая, пахнущая озоном и мёдом.

Он натянул простую рубаху и штаны (без роз сегодня) и отправился на поиски развлечений. Франсуа застал его в библиотеке — огромном зале, где книги парили под потолком, словно стая птиц. Фёдор сидел на полу, скрестив ноги, и читал потрёпанный фолиант в переплёте из чешуи неизвестного зверя.

— Что это? — спросил Франсуа, подходя ближе. На нём сегодня был скромный камзол тёмно-синего бархата. Видимо, вчерашний урок пошёл впрок.

— «О природе низших духов и призрачных стражей», — прочитал Фёдор название. — Скукота. Тут про каких-то драугров, которые охраняют сокровища в курганах. Ходят, воют, пугают крестьян.

— Драугры? — Франсуа поморщился. — У нас в Анжу про них рассказывали страшные сказки. Говорят, они выглядят как раздувшиеся трупы и пьют кровь.

— Чушь, — отмахнулся Фёдор. — Тут написано, что они — всего лишь остаточная энергия. Им нужно дать задание, и они успокаиваются. Как собакам кость.

Глаза Фёдора опасно заблестели. Франсуа слишком хорошо знал этот блеск.

— Федя, не надо. Матушка говорила не трогать старые гримуары без присмотра.

— Я только посмотрю, как они выглядят. Маленького вызову. Для практики!

Он схватил с полки огарок чёрной свечи (откуда она там взялась?) и нацарапал на полу мелом круг. Франсуа попытался его остановить, схватив за плечо, но Фёдор был сильнее и ловчее. Он оттолкнул названного брата и начал читать заклинание на старонорвежском, коверкая слова с московским акцентом.

— Komdu fram, vörðr haugsins... — пробормотал он, чиркая кресалом.

Свеча вспыхнула зелёным. Потом погасла. В библиотеке повисла звенящая тишина. Даже книги перестали летать.

— Ну вот, — разочарованно протянул Фёдор. — Не сработало. Пойдём, что ли, завтракать...

Он не успел договорить. Из камина в Большом зале, который находился тремя этажами ниже, раздался глухой стук, а затем — протяжный, влажный стон. Запахло сырой землёй, гниющими водорослями и чем-то сладковатым, как испорченное мясо.

Франсуа побледнел, как его собственные чулки.

— Ты... ты вызвал его не сюда. Ты вызвал его в замок.

Они бросились вниз по лестнице. В Большом зале картина была эпическая: из огромного, высотой в два человеческих роста, камина лезли синюшные, покрытые мхом и ракушками руки. Одна рука ухватилась за каминную полку и с хрустом сломала мраморного ангелочка. Вторая шарила по полу, сгребая ковры в кучу. Из темноты дымохода слышалось утробное ворчание на языке, который был древнее самого Асгарда.

— Qu'est-ce que c'est que cette horreur?! — завопил Франсуа, пятясь.

— Драугр, — выдохнул Фёдор с восторгом и ужасом одновременно. — Большой. Очень большой.

В этот момент в зал вошёл Локи. Он был в домашнем халате (из зелёного шёлка, с золотыми змеями) и держал в руках поднос с завтраком: кофе, тосты и тарелка с теми самыми «мясными шариками», рецепт которых он украл у жителей Мидгарда. Увидев руки из камина, он остановился. Его левая бровь поползла вверх.

— Так-так-так, — протянул он, ставя поднос на сундук у стены. — Я смотрю, у нас гости. Мальчики, это вы заказали доставку из Нифльхейма? Потому что если да, то я не оставил чаевых.

— Это случайно! — крикнул Фёдор, прячась за спину Франсуа.

— Ты сказал, что дашь ему кость! — прошипел Франсуа.

— Я не думал, что костью буду я!

Локи вздохнул и щёлкнул пальцами. Руки драугра замерли. Из камина донёсся обиженный вой.

— Фёдор, мальчик мой, — сказал Локи, подходя ближе. — Есть два типа магии, которой не стоит баловаться до завтрака. Первая — призыв драугров. Вторая... — он понизил голос, — ...это попытка стащить у меня тосты. Ты уже провинился по первому пункту. Не усугубляй.

Он взмахнул рукой, и руки драугра с чавкающим звуком втянулись обратно в дымоход. В камине вспыхнул обычный, тёплый огонь. Запах гнили исчез, сменившись ароматом хвои (Локи любил создавать иллюзию леса по утрам).

— Я хотел вина к ужину, — буркнул Фёдор, чувствуя, как горят уши. — Дверь в погреб была заперта. Я подумал, что драугр — это как дух-хранитель сокровищ. Пусть бы принёс бутылочку бургундского.

— Во-первых, — Локи взял с подноса тост и с хрустом откусил, — драугры охраняют мёртвых, а не винные погреба. Во-вторых, вино приносят слуги. А в-третьих, — он указал тостом на Франсуа, — твой брат боится. Посмотри на него.

Франсуа действительно стоял, вцепившись побелевшими пальцами в спинку стула, и тяжело дышал. Его лицо было цвета несвежей спаржи.

— Я не... я не боюсь, — выдавил он. — Просто... в Лувре такого не было. Там были интриги, яды, убийцы в коридорах... но не мертвецы из камина.

Фёдор посмотрел на него и вдруг почувствовал укол совести — чувство редкое и неприятное, как заноза под ногтем. Он подошёл к Франсуа и неловко хлопнул его по плечу.

— Да ладно тебе, герцог. Подумаешь, мертвец. Я в Москве и не такое видал. Один раз к нам на подворье юродивый залез и кричал, что царь — Антихрист. Вот это было страшно. А этот — так, грязь да кости.

Франсуа глубоко вздохнул и расправил плечи. Гордость взяла верх над страхом.

— Я не боюсь, — повторил он уже твёрже. — Просто в следующий раз, когда ты решишь вызывать нечисть, предупреждай. Я хотя бы шпагу возьму.

Локи одобрительно кивнул, доедая тост.

— Отличный план. Шпага против драугра. Ему будет очень... щекотно.

В этот момент в зал вошла Сигюн. Она окинула взглядом погром (сломанная полка, скомканный ковёр, запах хвои), перевела взгляд на красные уши Фёдора и бледное лицо Франсуа. Потом посмотрела на Локи, который с невинным видом пил кофе.

— Что здесь произошло? — спросила она ледяным тоном.

— Фёдор решил расширить свой кругозор в области некромантии, — ответил Локи. — Я провёл краткий ликбез. Всё под контролем.

— Под контролем? — Сигюн подошла к камину и коснулась пальцем сажи на мраморе. — Это был драугр. Старый, голодный. Он мог выпить жизненную силу у любого из вас, и я бы не успела вмешаться.

Она повернулась к Фёдору. В её глазах не было гнева — только глубокая, всепоглощающая усталость.

— Фёдор. Ты обещал мне, что не будешь трогать запретные книги без моего ведома. Ты дал слово.

Фёдор опустил голову. Стыд захлестнул его с головой, жгучий, как царская опала.

— Прости, матушка, — прошептал он. — Я... я просто хотел попробовать. Доказать, что я могу.

— Что ты можешь? — мягко спросила Сигюн.

— Что я... не бесполезный. Что я здесь не просто... игрушка.

В зале повисла тишина. Франсуа смотрел на Фёдора широко раскрытыми глазами. Он впервые слышал, чтобы этот наглый, самоуверенный красавец говорил о себе с такой горечью.

Сигюн подошла к Фёдору и взяла его лицо в ладони. Её руки пахли травами и звёздным светом.

— Ты не игрушка, Федя. Ты — мой сын. И твоя ценность не измеряется тем, сколько драугров ты можешь вызвать или сколько заклинаний выучить. Ты ценен просто потому, что ты — это ты. С дерзостью, с красотой, с твоими ранами. Но я прошу тебя — не рискуй собой. Потому что если ты пострадаешь... — её голос дрогнул, — ...я не знаю, что я сделаю с этим миром.

Фёдор уткнулся лбом в её плечо и замер. Его плечи едва заметно вздрагивали. Франсуа, чувствуя себя лишним, но не в силах уйти, тихо подошёл и встал рядом. Локи, допив кофе, взял поднос и бесшумно вышел, оставив их втроём.

— Наказание будет, — сказала Сигюн через минуту, когда Фёдор отстранился и вытер глаза рукавом. — Ровно год. Никаких путешествий за пределы острова. И никаких сладостей от Фригг. Только простая еда. И ежедневные четырёхчасовые уроки медитации. Ты будешь учиться контролировать свои порывы.

Фёдор открыл было рот для протеста, но осёкся. Он только кивнул.

— Хорошо, матушка.

В тот вечер Сигюн не пришла к ним в спальню, чтобы поправить одеяла и поцеловать в лоб перед сном. Фёдор лежал в своей постели, глядя в потолок, и слушал, как шумит море за окном. В соседней комнате ворочался Франсуа.

— Франсуа? — тихо позвал Фёдор.

— Ммм?

— Ты спишь?

— Нет. Всё думаю о том драугре. И о том, что ты сказал. Про игрушку.

— Забудь.

— Не забуду. Я... я тоже иногда чувствую себя здесь лишним. Как будто я — ошибка истории. Меня ведь никто не любил по-настоящему. Мать презирала, брат Генрих использовал, сестра Марго жалела... Я был пешкой в их играх. А здесь... здесь я не понимаю правил. И мне страшно, что однажды матушка поймёт, что я ей не нужен. Как поняли все остальные.

Фёдор сел на кровати. В темноте блеснули его глаза.

— Слушай сюда, Валуа. Ты, может, и был ошибкой истории там, у себя в Париже. Но здесь — нет. Здесь ты просто дурак, который не умеет готовить пироги и носит дурацкие банты. Но ты наш дурак. И если матушка сказала, что мы её дети, значит, так и есть. Она не бросает. Понял?

Франсуа ничего не ответил, но через минуту Фёдор услышал тихое:

— D'accord. Понял. Спасибо, брат.

И впервые слово «брат» прозвучало не как насмешка, а как что-то настоящее.

Сигюн нашла его в тот день, когда решала, брать ли ей ещё одного воспитанника.

Фёдор уже жил в замке три года. За это время он из тощего, затравленного юноши с бегающими глазами превратился в того самого наглого, дерзкого, вспыльчивого Фёдора, которого знали и любили (или терпели) все обитатели Замка Ветров. Он всё ещё просыпался в холодном поту после снов о Москве, всё ещё иногда замыкался в себе, но уже умел смеяться, спорить и даже просить прощения. Сигюн гордилась им.

Но она чувствовала: чего-то не хватает. Не ей — ему. Фёдор был один. Единственный смертный в мире богов. Ему нужен был кто-то, кто понимал бы его без слов. Кто-то, кто так же, как и он, был вырван из своего времени и своей жизни.

Она начала искать.

Это было непросто. Сигюн пересмотрела десятки судеб, десятки жизней, оборвавшихся слишком рано, слишком несправедливо. Она искала не просто «сломанного» — таких было много. Она искала того, кто, несмотря на все удары судьбы, сохранил внутри искру. Того, кто сможет стать Фёдору не просто соседом по замку, а братом.

И однажды она увидела его.

Франсуа Эркюль Валуа. Герцог Анжуйский. Младший сын Екатерины Медичи и Генриха II. Тот, кого мать называла «ошибкой», а брат-король — «досадным недоразумением». Тот, кто всю жизнь провёл в тени, пытаясь доказать, что он чего-то стоит, и раз за разом терпя поражение.

Сигюн наблюдала за ним через грань миров. Видела, как он сидит в библиотеке Лувра, окружённый книгами, и украдкой вытирает слёзы, потому что мать только что прошла мимо, не заметив его. Видела, как он стоит на балу у стены, пока вокруг танцуют те, кто считает его пустым местом. Видела, как он умирает — молодым, больным, одиноким, всеми забытым.

И что-то дрогнуло в её сердце.

Она пришла к нему в тот момент, когда он умирал. В холодной комнате, где пахло лекарствами и сыростью, где за окном шумел Париж, а в комнате было тихо, как в могиле. Франсуа лежал на кровати, и его лицо было бледным, как свеча.

— Кто вы? — прошептал он, увидев её. — Ангел?

— Нет, — ответила Сигюн, садясь рядом. — Я из другого мира. Я пришла забрать тебя.

— Забрать? — Франсуа слабо усмехнулся. — Куда? На тот свет? Я думал, это делает кто-то другой.

— Не на тот свет. В свой дом. У меня уже есть один сын. Фёдор. Он тоже был смертным, как и ты. Ему было одиноко. Я подумала, что ты мог бы стать ему братом.

Франсуа смотрел на неё долгим взглядом. В его глазах — усталых, воспалённых — мелькнуло что-то похожее на надежду.

— Вы... вы хотите забрать меня к себе? Просто так? Я ведь... я никто. Я не оставил следа. Я не...

— Ты — Франсуа, — перебила его Сигюн. — Сын короля. Брат короля и королевы. Человек, который выжил там, где другие ломались. И ты достоин не жалости, а любви.

Он закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза.

— Я никогда не слышал таких слов. Ни от кого.

— Теперь услышишь, — пообещала Сигюн. — Много раз. Пойдём со мной?

Франсуа открыл глаза. В них больше не было страха.

— Пойдёмте.

--

Первые дни в Замке Ветров были для Франсуа как сон. Он ходил по коридорам, трогал стены, смотрел в окна на море и не мог поверить, что всё это происходит с ним. Его не били, не унижали, не отворачивались. Наоборот — Сигюн заботилась о нём, кормила его, лечила его тело, измождённое болезнью и голодом. Локи, которого он сначала боялся, оказался язвительным, но добрым. А Фёдор...

Фёдор сначала отнёсся к нему настороженно. Он уже привык быть единственным сыном, единственным смертным в замке. А тут появился кто-то ещё — тихий, бледный, с глазами, как у побитой собаки.

— Ты кто? — спросил он, когда Сигюн привела Франсуа в гостиную.

— Франсуа, — ответил тот. — Герцог Анжуйский. Валуа.

— Герцог, — Фёдор скептически оглядел его. — В этом халате ты больше похож на привидение.

— Это не халат. Это... — Франсуа запнулся, вспомнив, что его дорогие одежды остались в Лувре. — Это то, что дала мне Сигюн.

Фёдор фыркнул. Но что-то в глазах Франсуа — какая-то тихая, упрямая гордость — заставило его замолчать. Он сам был таким когда-то. Защищался наглостью от всего мира.

— Ладно, — сказал он. — Идём, покажу тебе замок. Только не отставай. Здесь легко заблудиться.

Они пошли по коридорам, и Фёдор рассказывал — про библиотеку, про оранжерею, про пегасов в конюшне. Франсуа слушал молча, но его глаза становились всё шире.

— Это всё... твоё? — спросил он наконец.

— Наше, — поправил Фёдор. — Теперь и твоё тоже. Если матушка тебя выбрала, значит, ты останешься. Так она делает. Выбирает — и не бросает.

Франсуа остановился. Фёдор обернулся.

— Что?

— Она правда не бросит? — тихо спросил Франсуа. — Даже если я... если я сделаю что-то не так?

Фёдор посмотрел на него — на этого бледного, испуганного, но всё ещё гордого принца — и вдруг понял, что перед ним не соперник, а... кто-то, кто так же, как и он, нуждается в доме.

— Не бросит, — сказал он. — Она такая. Она всех нас... — он запнулся, подбирая слова, — собирает. Как разбитые кувшины. И склеивает. Только не магией. А любовью.

— Я никогда не видел такой любви, — признался Франсуа.

— Я тоже, — Фёдор улыбнулся. — Но привыкаешь. Пошли. Я покажу тебе свою комнату. Там есть окно с видом на море. И я разрешу тебе иногда сидеть на подоконнике. Но только иногда.

— Спасибо, — Франсуа слабо улыбнулся в ответ. — Ты... ты хороший человек, Фёдор.

— Не говори никому, — Фёдор оглянулся. — У меня репутация.

Они пошли дальше, и через час Франсуа уже смеялся — впервые за много месяцев. А Фёдор, глядя на него, чувствовал странное тепло в груди.

Так в Замке Ветров стало на одного сына больше.

--

Вечером Сигюн зашла в комнату Фёдора. Он сидел на подоконнике — своём любимом месте — и смотрел на звёзды.

— Ну как он? — спросила она.

— Странный, — ответил Фёдор. — Гордый. И всего боится. Но... не плохой.

— Это ты тоже был странным и гордым, когда пришёл, — напомнила Сигюн.

— Я до сих пор странный и гордый, — отозвался Фёдор. — Но с ним... с ним я чувствую себя... — он замялся, — старшим. Что ли. Как будто я должен его защищать.

— Так и есть, — Сигюн присела рядом. — Ты теперь старший брат. У тебя есть ответственность.

— Я не просил, — буркнул Фёдор, но беззлобно.

— А я не просила, чтобы вы двое в первый же месяц разбили мой любимый столик, — улыбнулась Сигюн. — Но мы же справляемся.

Фёдор хмыкнул. Потом вдруг сказал:

— Матушка... спасибо.

— За что?

— За то, что выбрал для меня брата. Он... он мне нравится. Хотя я никогда ему этого не скажу.

— Я знаю, — Сигюн поцеловала его в макушку. — И он тоже это знает. Идём спать. Завтра у вас обоих урок с Локи по истории Асгарда. И, судя по всему, вы будете его дразнить.

— А как же, — Фёдор ухмыльнулся. — Вдвоём-то веселее.

--

Так в Замке Ветров появился Франсуа Эркюль Валуа. И жизнь уже никогда не была прежней.