Синяя сирень (джен)

Снег шёл третий день. Мокрые хлопья лениво заметали подмёрзшие лужи. Деревья в сквере стояли серые, будто укутанные ватой. Девочка лет пяти, с распахнутыми синими глазами, дёрнула за рукав высокую женщину в тёмно-сером пальто.

— Мама… а сколько лет метели?

— Ох, Катюша… много. Не счесть. — И, подумав, добавила: — Миллиарды.

Катя засопела, пытаясь осмыслить непостижимое число.

— А деревьям? Они всегда были?

— Нет, не всегда. Они были и до нас, только совсем другие. Давным-давно, когда ещё не было людей, на Земле жили динозавры.

Катя замерла, и её взгляд зацепился за витрину уличного кафе, где дымилась шаурма. Мама поправила сползший фиолетовый шарфик.

— Динозавры — это «ужасные ящеры». Были огромными и сильными, а потом исчезли.

— А они какие — большие?

— Ну… примерно как этот дом.

Катя посмотрела на многоэтажку банка, потом на деревья — и вдруг ей представилось, что вместо серого асфальта под ногами плещется тёплое древнее море, а по улицам величаво шагают огромные, как дома, ящеры.

— А почему они исчезли?

— Учёные до сих пор точно не знают. Может, стало слишком холодно, а может, упал огромный камень из космоса. Но самое главное, Катюша, что после них появились мы.

В этот момент серая машина промчалась по улице, окатив их фонтаном брызг, и скрылась за углом. Мама словно не заметила — только крепче сжала Катину ладошку.

Был обычный субботний день. Марина Андреевна вела дочку домой после последней лекции: Катю в институте знали все — от вахтёрши до декана. Про папу Катя не спрашивала, уже научилась не спрашивать. Он уходил к своим родителям — и возвращался. Мама его ждала — и, наверное, поэтому так крепко сжимала Катину ладошку, когда мимо проносились машины.

В маршрутке Катя прильнула к холодному стеклу и жадно смотрела на проплывающие мимо дома, пытаясь разглядеть в них что-то сказочное. Она пыталась вообразить животных размером с эту серую башню — и не могла. Слишком невероятным казалось такое вообразить. А что такое «до людей»? Этого она понять не могла.

Дома их встретил ласковый полумрак. Марина включила торшер, и комната сразу стала теплее. Катя, не дожидаясь приглашения, побежала к книжной этажерке. Мама, чуть натянуто улыбнувшись, стала перебирать книги.

— Что это? — спросила Катя, когда мама достала тоненькую старинную книжку. На обложке были нарисованы чопорные люди в цилиндрах, с застывшим восторгом смотревшие на горделивый бюст.

— Козьма Прутков. Ты ещё маленькая, Катюша, — сказала мама.

Но Катя уже нахмурилась: статуя показалась ей противной, отталкивающей своей напыщенностью. Она не знала слова «напыщенность», но почувствовала его всем своим существом.

Мама поставила Пруткова обратно и достала другую книгу — потрёпанную, с яркой оранжевой обложкой. На ней был нарисован огромный зверь с длинной, изогнутой шеей и хвостом, как плеть, величаво шёл по тёмной воде, а вверху сияла полная Луна.

— «Путешествие в прошлое»… — прочитала Катя, с гордостью демонстрируя, что уже уверенно читает крупные буквы. — А кто написал?

— Голосницкий, — улыбнулась мама, любуясь дочерью.

Катя, заворожённая, смотрела на зверя. Он был диковинной грязно-зелёной раскраски, с чёрными прожилками, словно сама природа нанесла на него причудливые узоры. Он шёл ночью по тёмной воде под сиянием Луны, окутанный тайной. Катя не знала, что это за вода — озеро или море, но этот зверь с длинной шеей казался ей чудом света.

— Это динозавр, — тихо сказала мама. — Они жили миллионы лет назад, но сейчас их больше нет.

При этих словах Катя ощутила ноющую боль — от того, что этого идущего под Луной зверя больше нет на Земле. Это было неправильно, несправедливо.

— Читай! — вдруг сказала она.

— Катюша… тебе ещё рано, — попыталась возразить Марина.

— Читай! — велела дочка. Она знала, верила, что там, в книге, обязательно будет надежда.

Катя запрыгнула на старый продавленный диван и устроилась поудобнее, поджав ноги. Марина села рядом и со вздохом открыла первую страницу. На чёрно-белой картинке те же звери целой стаей сидели в воде, доверчиво подняв вверх длинные шеи.

— «В мировом пространстве летит ослепительно сияющая звезда…» — читала Марина, и Катя сразу увидела её, эту звезду: круглую, горячую, как печка. — «…А звезда — Солнце, вокруг которого Земля вместе с другими планетами совершает свой круговой путь, подчиняясь вечному закону космоса».

Дальше шёл нудный научный текст на пожелтевших страницах — скучный и непонятный для Кати. Заметив, как гаснут дочкины глаза, Марина чуть улыбнулась и сама свернула в другую сторону, добавив в сухое повествование немного волшебства:

— «И когда-то на нашей планете жили удивительные существа — динозавры».

Катя ещё раз с упоением посмотрела на картинку, где динозавры паслись в тёплой воде, их длинные шеи грациозно изгибались, словно лебединые. Кате снова показалось, что перед ней самые чудесные и прекрасные звери в мире. Они должны жить! Должны обязательно!

Мама перевернула несколько страниц — про раскалённый шар, про первые моря, про то, как всё это было устроено задолго до жизни, — и остановилась.

— Вот. Слушай. Юрский период.

— «Ночь подходила к концу. Узкий лунный серп скрылся за узорчатой стеной леса, погасла светлая дорожка, дрожавшая на волнах. Предрассветный ветер нёс с собой морскую прохладу. Однообразно и глухо шумел прибой».

Катя закрыла глаза. Ей не нужно было объяснять — она уже была там. Она слышала прибой.

— «Но вот небо на востоке начало бледнеть, розоветь, одна за другой погасли звёзды. Край солнца засиял над морской далью. Его лучи разом прогнали тени, прятавшиеся среди прибрежных скал. Мы на морском берегу юрского периода, в мире, каким он был около ста тридцати миллионов лет назад».

— Сто тридцать миллионов, — прошептала Катя. — Как метели.

Мама не спросила, почему «как метели». Просто читала дальше.

— «Заросли широколистных папоротников, гинкговых и хвойных деревьев покрывают пологие склоны холмов…»

Катя видела эти холмы. Не серые, а зелёные — до самого неба.

— «На песчаной отмели лежит несколько спирально завёрнутых раковин, выброшенных во время бури. Это раковины головоногих моллюсков аммонитов… Учёные назвали их аммонитами потому, что впервые эти ископаемые были обнаружены в Ливии, вблизи храма, посвящённого древнеегипетскому богу солнца Аммону».

— Аммон, — повторила Катя. Слово было тёплое, солнечное. Она решила, что бог солнца — это хорошо.

— «Какое странное животное выползло из залива на песок! У него черепахообразное тело с огромными ластами и длинным хвостом, змеиная шея с зубастой головой. Это плезиозавр — рыбоядный ящер, тоже обитатель морских глубин».

Катя тотчас представила его — тяжёлого, неуклюжего на песке, но страшного в воде. И почему-то ей стало его жалко: он ведь тоже был, и его тоже нет.

— «Большое уродливое пресмыкающееся показалось из-за деревьев. Его задние лапы очень длинны, а передние сильно укорочены… На спине у животного двойной ряд костяных зубьев, настоящая костяная пила, а на конце хвоста — острые шипы. Это стегозавр».

— Уродливое? — возмутилась Катя. — Он же с пилой!

Мама улыбнулась и читала дальше — про воду в заливе, которая вдруг забурлила, про тёмный островок, который начал расти и двигаться.

— «Что-то длинное, как ствол пальмы, гибким движением взметнулось вверх… Это диплодок — одно из самых гигантских пресмыкающихся, живших когда-либо на Земле. В длину он достигал двадцати шести метров и весил свыше тридцати тонн».

Катя затаила дыхание. Вот он. Длинная шея, маленькая голова, тяжёлое тело — он, тот самый, с обложки.

— «„Диплодок“ по-русски означает „двудум“. Учёные назвали этого ящера „двудумом“ потому, что в крестцовой области позвоночника у него имелось расширение спинного мозга, как бы второй мозг. Этот второй мозг управлял движениями задних конечностей и хвоста и был раз в двадцать больше головного мозга по объёму. Учёные в шутку говорят, что диплодок больше „думал“ задней частью своего тела, чем головой».

Катя фыркнула — не удержалась, — прикрыла рот ладонью и всё равно рассмеялась, беззвучно, сотрясаясь всем телом.

— Он… думает… попой… — выдавила она шёпотом.

— Ну-ка не дури! — прошипела Марина, оглянувшись на стену, за которой жили соседи. — Или больше читать не буду. Балда, вся в отца!

Марина осеклась, будто сама себя услышала.

Катя мгновенно замолчала. Не от стыда — «не буду читать» было страшнее всего остального. Она вжалась в диван, подобрала под себя ноги и стала смотреть в книгу, как в окошко, из которого вот-вот закроют ставни.

Марина посидела, отвернувшись. Потом выдохнула — и продолжила уже ровно, без интонаций, будто читала не для дочки, а вслух, потому что так надо:

— «Учёные в шутку говорят, что диплодок больше „думал“ задней частью своего тела, чем головой. Ни в какое другое время Земля не была заселена такими огромными животными, как в мезозойскую эру…»

Катя слушала. Слушала так, как до этого не слушала, — замерев, ловя каждое слово, боясь дышать. И всё, что мама читала дальше, ложилось в неё особенно глубоко, — потому что теперь каждое слово надо было заслужить, и она заслуживала.

Мама читала про игуанодона с зубами игуаны, про двуногость и высокую траву, про то, как море наступало на сушу. Про зауроподов, которые поднимали головы над водой, даже когда та прибывала на семь метров.

— Семь метров?! — Катя привстала на диване. — Это как наш дом, да?

— Почти, — сказала мама. — Даже выше.

И Катя, забыв про слёзы, летела дальше — вместе с птерозаврами над морем, вместе с археоптериксом, у которого были и перья, и зубы, — и всё удивлялась, почему теперь таких нет.

А когда мама прочитала про крошечного пантотерия, прятавшегося в зарослях от хищных ящеров, Катя вцепилась в её руку:

— Он выжил?

— Выжил, — сказала мама. — Он и его потомки.

— Хорошо, — выдохнула Катя. — А то они бы его съели.

Мама читала до самого вечера: про губки и морских ежей на дне, про скатов, лежащих на песке, про белемнитов и аммонитов — «юрский период был временем расцвета этих моллюсков» — и вдруг про то, как «смятение охватило спокойно плывущую стаю».

Катя подалась вперёд.

— «Стремительно промчалось его двенадцатиметровое туловище. Мелькнула широко раскрытая зубастая пасть… Это ихтиозавр, гроза юрских морей».

Катя нахмурилась.

— Он не рыба, — сказала она. — Ты говорила: динозавры — это ящеры. А это что, рыба? «Море» — значит, рыба?

Мама замерла. Посмотрела на дочь — и вдруг поняла, что та слушала не так, как слушают сказку на ночь. Та слушала так, будто от этих слов что-то зависело.

— Ящер, — поправилась она. — Ихтиозавр — ящер, который жил в море. Не рыба.

— А-а, — кивнула Катя, удовлетворённо. — Тогда ладно.

Мама читала дальше про Юрские горы во Франции, давшие периоду имя, про пласты угля возле Челябинска, про нефть на Урале, про фосфориты, что образовались на дне древних морей, где множество животных погибло разом — от изменения температуры и состава воды. Катя слушала и это. Про погибших тоже. Она уже понимала: в этом мире всё было настоящим, а значит, всё было всерьёз.

Когда мама закрыла книгу, в комнате стало очень тихо.

— И их правда больше нет? — спросила Катя. — Нигде-нибудь?

Мама помолчала.

— В книге, которую мы читали, динозавры были живыми. Мы можем только мечтать о том, как это было — жить в их мире.

Катя долго молчала. Потом сказала тихо, но твёрдо:

— Я найду их. Обязательно найду, когда вырасту.

Глаза её ещё блестели от непролитых слёз, но в них уже загорелся огонёк.

Марина прижала дочку к себе.

— Обязательно найдёшь, если будешь хорошо учиться и много читать, — прошептала она.

— А где? — жадно спросила Катя.

— Где-где… В тропиках. Ящеры любили тепло и влагу. Ну, наверное, в Африке или в Южной Америке, — мама погладила её по волосам, словно уже представляя себе будущие невероятные приключения.

— Я снаряжу туда экспедицию… научную… — серьёзно сказала Катя, видя себя во главе отряда бесстрашных искателей.

Марина улыбнулась, представив маленькую Катю, командующую отрядом в непроходимых джунглях.

— Конечно, моя маленькая путешественница, — сказала она и поцеловала дочку в макушку.

Катя сползла с дивана, но к этажерке не пошла. Она взяла книгу сама, тяжёлую для её рук, и устроилась с ней на полу.

— Ты куда? — спросила мама.

— Я посмотрю картинки. Я тихо.

Она листала медленно, обеими ладонями разглаживая страницы, ища своих. Иногда останавливалась, наклонялась низко-низко, будто надеясь разглядеть за картинкой ещё что-то — то, чего на ней не нарисовали.

Марина смотрела на склонённую светлую голову, на высунутый от усердия язык — и не мешала.

Кате вдруг показалось, что сквозь тонкие страницы доносится тихий шелест древних папоротников. Она замерла, боясь спугнуть. Шелест не повторился, но она всё равно сидела неподвижно, прислушиваясь.

А потом взяла обломок карандаша и лист бумаги и стала рисовать. Получалось плохо — шея выходила слишком тонкой, хвост никак не походил на плеть. Но она рисовала и рисовала, и зверь, которого не было на Земле, медленно, неуклюже оживал у неё на бумаге. Пусть хотя бы так. На бумаге он был. Пока — только на бумаге.

За окном стихал мартовский снегопад. Серые тучи немного рассеялись, и сквозь них пробились робкие лучи солнца, осветив комнату тёплым предвечерним светом.

* * *

Катя сердилась на отца. Так говорила мама: «Твой отец». А если Катя говорила «папа», мама фыркала: «Папа — куриная лапа». И Катя стала говорить «отец» — как мама.

От него пахло, как из бутылки, которая стоит у мамы под раковиной. От этого запаха у отца становилось красное лицо, и он говорил не те слова — длинные, мокрые, будто каша во рту. Потом засыпал в кресле и храпел.

Мама говорила тихо и зло: «Скотина. Мерзавец. Жизнь мне сломал». Но разводиться почему-то не шла.

А утром отец складывал свой портфель — у него был портфель, потёртый, с железной защёлкой, которая щёлкала, — и кричал: «Всё кончено!» И уходил. Хлопала дверь. Катя сидела тихо и ждала, что теперь станет по-другому.

Но проходило два дня, и отец приходил. Говорил: «Я за вещами». За вещами он не брал ничего. Садился, ел, включал телевизор.

Катя не понимала: зачем он приходит? Зачем мама открывает?

«Решил уйти — так уходи», — говорила Катя себе, в подушку.

Она очень злилась на маму. Потому что мама говорила отцу: «Коля… Коля…» — тихо-тихо, будто гладила. И все его слова сразу становились неважными. Как будто он ничего и не кричал вовсе.

Маму Катя любила больше всех. Мама была высокая-высокая, и у неё была коса — толстая, светлая, как верёвка из соломы. Мама работала в большом доме, где учились взрослые дяди и тёти, и учила их английскому языку и книжкам. Катя слышала, как мама говорила по телефону: «Да, мне скоро дадут новую должность». Катя не знала, что это за должность, но мама говорила это гордо, и Катя гордилась тоже.

А отец… Отец работал технологом. Катя не знала, что такое технолог. Отец каждый год-два приходил домой и говорил: «Всё… Проехали». И садился у телевизора. А мама ругалась: «Бездельник!» — и куда-то звонила, и отец опять шёл на работу.

Телевизор отец любил больше всего на свете. Он говорил: «Я телеман». Катя не знала, что такое телеман, но отец говорил это важным голосом, будто это была самая лучшая работа на земле. Он смотрел телевизор и смотрел, засыпал — и опять смотрел.

Мама злилась на отца, когда он шутил. «Всю жизнь тешу-тешу, а обтесать не могу», — говорила она и махала рукой. Отец молчал. Он всегда молчал, когда мама так говорила.

Но когда отец не пил, он был хороший. Он брал список, который мама писала на бумажке, и шёл в «финский магазин». И приносил всё, что в списке. Всё-всё.

Отец ушёл опять — два дня назад. Катя знала, что он придёт. Он всегда приходил. В выходные. Потому что у него кончатся чистые носки и рубашка. Придёт и скажет: «Я за вещами». Мама скажет: «Ну хоть пообедай». Отец пообедает. Включит телевизор. И останется.

Катя сморщилась, как от кислого.

* * *

Понедельничное утро выдалось тёмным. Катя открыла глаза и не сразу поняла, где она: за окном стояла непроглядная тьма, будто ночь и не думала кончаться. Дождь стих, а выпавший было мартовский снег уже сбежал мутными ручьями.

Мама тронула её за плечо — нежно, но настойчиво.

— Вставай, соня. А то как же ты динозавров в экспедиции открывать будешь?

Катя покачала головой, утыкаясь в подушку. Открывать динозавров хотелось — но не так же трудно.

Она села. На полу лежало «Путешествие в прошлое», раскрытое на вчерашней странице. Про тираннозавра. Свирепый, он стоял над добычей и вонзил когти. Смотреть было страшно, но Катя смотрела долго: тираннозавр глядел так, будто он самый главный на свете и ему всё можно.

А страницы про Юрский период — с пальмами, секвойями и папоротниками — она листала с лёгким сердцем. Там всё было зелено и празднично. А в Меловом — сухо, серо, горы угрюмые, и динозавры меньше и злее. Меловой ей не нравился.

Она закрыла книгу и пошла умываться.

За завтраком мама была как всегда — быстрая, весёлая, напевала под нос, жарила омлет. Катя съела яблоко, натянула голубое платье с белыми облаками и белые колготки.

У калитки она вдруг спросила:

— Мама, а кто такой Козьма?

— Какой Козьма? — не поняла Марина.

— Ну тот, на книжке. Важный такой, нос вверх!

— А, Козьма Прутков! — осенило маму. И, чуть помедлив, добавила с удовольствием: — Это не человек. Его придумали, чтобы смеяться над глупыми и важными.

— А люди снизу на него смотрят и радуются?

— Радуются. Они ещё глупее, раз им такой нравится.

Катя задумалась. Значит, бывает так: человек сделал глупость, а его ещё и хвалят. И теперь у неё было чем обозвать Петьку Кузьмина.

Возле самой калитки Катя остановилась. Из земли торчал кусок чёрной резины, странной формы — как чешуйчатая кожа динозавра с обложки.

— Мама, что это за кожа?

— Ну а вдруг это кожа первобытной змеи? — пошутила мама.

Катя присела. Резина была жёсткой и шершавой, будто на неё налипли каменные крошки. Она поскребла ногтем — и под чёрным проступил тёмно-зелёный цвет. Сердце забилось чаще.

— Катя, не трогай! — Марина одёрнула её за руку. — Пять лет уже, а всякую дрянь в руки берёшь!

Мама потянула её к калитке. Катя шла неохотно и оглядывалась. Она обязательно вернётся сюда после садика — и откопает. Может, даже весь скелет.

В гостиной стоял обычный галдёж. Дети носились по коричневому ковру, в кадке зеленел лимон. Катя их почти не слышала — мыслями она была там, в древнем мире динозавров и первобытных змей. Даже Петька сегодня не раздражал. Она только поглядывала на него, вынашивая план.

А ещё надвигался завтрак. На котором, как назло, могла оказаться каша.

Наконец Катя решилась. Подбежала и выпалила — стараясь, чтобы голос звучал надменно, как у мамы, когда та говорит по телефону про новую должность:

— Петька, ты… Козьма Прутков!

Петька поднял голову от машинки, которую отнял у белобрысого Димки Симонова, и посмотрел на неё пустым взглядом.

— Сама ты Козьма, — буркнул он и уткнулся в ковёр.

— Кузьмин — Козьма! — залилась Катя.

Машка Наумова, как эхо, подхватила:

— Кузьмин — Козьма! Кузьмин — Козьма!

— Дуры, — фыркнул Петька и продолжал копать машинкой в ковре.

Катя разочарованно выдохнула. Она ждала, что он разозлится, растеряется, обидится, — а он даже не понял. Играл себе дальше, как будто ничего и не было. Машкина поддержка была слабой заменой. Хотелось, чтобы Петьку ужалило, чтобы ему стало стыдно. Но она не сдавалась. У неё найдётся что-нибудь посильнее.

Скоро позвали завтракать. Катя сидела будто приговорённая и ковыряла ложкой в тарелке. Запах был противный, будто ядовитый. Анна Ивановна, высокая и темноволосая, с зорким взглядом, заметила её бледность и подошла.

— Фалина, что с тобой? Плохо себя чувствуешь?

Катя замотала головой, изо всех сил стараясь не смотреть на белую массу в тарелке.

— Что за капризы? Ешь сейчас же!

Катя знала, что Анна Ивановна её не любит. Та всегда находила, к чему придраться: слишком медленно одевается, долго возится со шнурками, витает в облаках. И, самое ужасное, жаловалась маме — а потом дома была выволочка. Воспитательница считала, что Катя капризничает, и велела съедать всё до последней ложки.

— Я не могу, Анна Иван… — прошептала Катя, едва сдерживая слёзы. Ладошки вспотели, в животе засосало.

— Никаких «не могу»! Каша полезная. Открывай рот.

— У меня… — Катя сглотнула, вспоминая мамино слово. — У меня непереносимость.

— Что-о? — Анна Ивановна прищурилась. — Это ещё что за новости?

Катя почувствовала, что сказала не то. Слово было хорошее, мамино, но здесь оно будто рассыпалось.

Ложка приблизилась к её лицу. Катя отвернулась и зажала рот рукой. Запах стал невыносимым. Она чувствовала, что вот-вот её вырвет.

Слёзы хлынули разом.

Анна Ивановна, не церемонясь, впихнула ей в рот ложку.

За спиной раздался смешок.

Катя закашлялась, комки каши потекли по подбородку. И тут её вырвало прямо на стол. Белые комки расплылись по клеёнке, и дети сморщились от отвращения. Анна Ивановна ахнула и отшатнулась, словно её ошпарили. Стало тихо — только Катя всхлипывала.

Воспитательница посмотрела на неё так, что Катя вжалась в стул.

— Ну, допрыгалась! — прошипела она. — Няня! Няня, идите сюда!

Катя, вся в слезах и каше, сидела не двигаясь. Ей было стыдно, противно и очень страшно — что теперь будет.

После завтрака её отправили в спальню — переодеться и прийти в себя. Она сидела на кроватке, сжавшись в комочек, и жалела себя. Мир динозавров и первобытных папоротников, ещё утром такой близкий, теперь казался далёким, как сон. Только книжка и осталась.

Больше всего хотелось поскорее вернуться домой и открыть «Путешествие в прошлое». Найти ту страницу, где на фоне райского леса спускался с холма огромный мирный стегозавр — будто звал её к себе.

* * *

Снова ударил мороз и повалил мокрый мартовский снег — зима будто спохватилась и решила вернуться. Лужи затягивало ледяной коркой, ноги скользили, хлопья залепляли ресницы. В садике Кате выдали запасные колготки — серые, с чужой, слишком тугой резинкой. Они всё время сползали, и она то и дело украдкой подтягивала их под пальто.

Анна Ивановна грозилась не пустить её гулять за утреннее поведение, но всё-таки пустила. Катя вышла последней: валенки надевались туго, молния на куртке заела на середине.

Снег хлестнул по лицу. Дети разбежались — кто к качелям, кто к горке. Петька Кузьмин уже тащил санки, хоть кататься было негде: горку обледенело так, что дворник посыпал её песком. Катя потопталась у веранды.

Мысли возвращались к тому месту у калитки. Комок резины, тёмно-зелёный под чёрным, никуда не делся. Она знала: как только за ней придут, попросит маму задержаться хоть на минуту. А если не получится — вернётся завтра. Снег засыпал землю, но то, что торчало из неё, не могло исчезнуть за одну ночь. Катя представила, как раскапывает мёрзлую корку, как под ней открывается что-то большое, тяжёлое, с чешуёй. Может, хвост. Или лапа. Или яйцо, окаменевшее от времени.

Машка Наумова подбежала и потянула её за рукав:

— Кать, пошли, там Димка Симонов снежок слепил, огромный!

Катя пошла, но без интереса. Снежок оказался обычным — серым от песка и мокрым. Петька бросил его в забор, и ком разлетелся. Кто-то засмеялся. Катя смотрела на всё это как сквозь толстое стекло. Больше всего хотелось, чтобы скорее наступил вечер и можно было открыть книгу. Там, на странице с пальмами, стегозавр всё так же медленно спускался с холма, и никто ему не мешал.

Вот ведь когда-то и здесь, наверное, было очень тепло. И этих зданий не было вовсе. Был лес — из диковинных растений. Как они назывались? Надо будет спросить у мамы. И здесь бродили огромные, мудрые ящеры. Чёрно-зелёные — и только чёрно-зелёные. Брахиозавры. Они брели при Луне через озеро или морскую отмель, и лунный свет ложился на их спины. А утром, когда по небу бежали розово-фиолетовые облака, к морю спускался стегозавр. «Одна за другой погасли звёзды. Край солнца засиял над морской далью». Эти слова Катя запомнила наизусть.

Она присела у веранды и принялась чертить варежкой по снегу. Под снегом сразу проступала тёмная земля. Катя провела борозду, потом ещё одну: если копать вот так, долго-долго, можно докопаться до того времени, когда здесь не было ни садика, ни забора, ни асфальта. Только папоротники выше домов и тёплая вода, в которой кто-то тяжёлый переставлял лапы.

Анна Ивановна ходила по площадке, следила, чтобы не толкались у горки, то и дело одёргивала воротник и щурилась от снега. Катя смотрела на неё и думала: интересно, она знает, что здесь когда-то было? Наверное, думает, что этот двор был всегда. А ведь это неправда. Взрослым некогда думать про динозавров — у них дела.

Снег повалил сильнее. Катя представляла, как он идёт не сейчас, а тогда, миллион лет назад, и падает на спину брахиозавра. И брахиозавр идёт сквозь снег, не замечая его, потому что он огромный и тёплый, и ему всё равно.

Нет. Он бы замёрз. Мама сказала жуткую вещь: динозавры, возможно, погибли от холода. Как начинался этот ледниковый период? Одна снежинка упала… вторая… пошла метель… Хотя, может, и не вымерли. Наверняка где-то на земле есть место, где они живут до сих пор и ходят у своего озера. Надо только его найти.

— Фалина! Встань немедленно, весь комбинезон промочишь!

Катя вздрогнула и встала. Колготки снова сползли, и она незаметно подтянула их под пальто. Анна Ивановна подошла и дёрнула её за рукав.

— Что ты всё время на земле сидишь? Как маленькая. Посмотри, все дети играют, а ты как… как варёная.

Катя промолчала. Спорить бесполезно: Анна Ивановна всегда найдёт, чем быть недовольной. Она посмотрела на часы на стене веранды: без четверти час. Ещё час — и обед. Опять, может быть, молочный суп. И она опять будет давиться на глазах у всех. Вот был бы у неё тот огромный чёрно-зелёный брахиозавр — никто бы не посмел её обидеть.

Она отошла к краю площадки, где снег лежал ровнее. Отсюда хорошо было видно калитку — и за ней тот угол, где под снегом темнело что-то твёрдое и продолговатое. Катя прищурилась. Отсюда не разобрать. Но это не камень, не палка и не кусок трубы. У камня не бывает такого ровного края, у палки — такого цвета, а труба никогда так не лежит.

— Гуляем ещё десять минут! — объявила Анна Ивановна с крыльца.

Катя посмотрела на неё и отвела глаза. Воспитательница смотрела в её сторону чуть дольше, чем на других. Та ещё не забыла и при первой возможности напомнит маме про завтрак. Дома будет разговор. Мама расстроится, а может, и рассердится, но она хотя бы выслушает. Катя уже придумывала, как объяснит: не каприз, не вредность. Просто каша — это как будто тебя заставляют есть что-то живое и скользкое, что липнет к горлу и не даёт дышать.

Она присела на край низкой скамейки у веранды, подтянув колготки под пальто. Петька Кузьмин катил санки мимо и крикнул что-то обидное про задранную юбку. Катя вскочила, чтобы уйти подальше. Сделала шаг, другой — и вдруг первый снежок ударил её в плечо. Потом второй — в спину.

Она обернулась, и под ногами скользнула та самая ледяная корка. Валенок поехал, нога вывернулась, и она повалилась на бок, подставляя под себя вытянутую правую руку.

Сначала было не больно, а просто странно. Катя лежала на боку, смотрела на серое небо, и снег падал ей прямо в лицо. Потом она не сразу поняла, где болит: подставила правую, а болело в левой. Правая была цела. А левая сразу стала чужой. Катя попробовала приподняться на ней — в глазах потемнело.

Она села на здоровой руке, прижимая к груди левую, и только теперь почувствовала, как всё внутри сжалось и задрожало. Дети сбежались, обступили, кто-то засмеялся — подумали, что она упала нарочно. Но Машка уже орала на весь двор:

— Анна Ивановна! Катя упала!

Воспитательница подошла быстро, присела рядом, потрогала её левую руку над варежкой и нахмурилась. Катя хотела сказать, что всё нормально, что она сама виновата, что дойдёт домой пешком, — но вместо этого из неё вырвался короткий и глупый всхлип. Анна Ивановна стянула варежку осторожно, и Катя увидела: запястье распухло, а под манжетой проступила синева. Варежку надели обратно — правой рукой, неловко. Кто-то притащил санки. Катя впервые за день обрадовалась, что Петька Кузьмин со своими санками оказался рядом. Её посадили, повезли к крыльцу, и она держала больную руку на коленях, боясь шевельнуться.

В группе её уложили на диван в раздевалке, дали холодную мокрую тряпку. Звонок маме сделали из кабинета заведующей, и Катя слышала, как Анна Ивановна говорит в трубку:

— Упала на прогулке. Рука, кажется, серьёзно.

Катя смотрела в окно, на мокрый снег, который всё валил и валил. Правой рукой она прижимала к себе левую, будто боялась, что её отнимут совсем. И почему-то думала про тёмно-зелёный комок у калитки. Теперь туда не дойти — снег засыпал землю ещё глубже, а может, его уже затоптали, сгребли лопатой вместе с песком. И от этой мысли стало обидно, словно рука болела не только от падения.

* * *

— Господи, это не ребёнок, а наказание… Что тут опять натворила?

Катя приоткрыла веки. Левая рука больше не разрывалась от боли — теперь она ныла глухо, словно по ней ударили тяжёлым и забыли убрать. Перед глазами плыла тонкая фигура матери в безупречном коричневом костюме. Хуже всего было то, что мама сегодня ею недовольна.

— Ты как умудрилась упасть? — недовольно спросила она.

— Не знаю… Мы в снежки играли… — пролепетала Катя. Это была лишь половина правды.

— Меньше надо думать о небесных пирогах! И о динозаврах, — фыркнула мать.

— Может быть, обойдётся ушибом, — сказала Анна Ивановна.

— Как бы не так, — Марина посмотрела на распухшую руку дочери, перевязанную картонкой. — Я же вижу. Перелом.

— Значит, мы… — вздохнула Анна Ивановна, — едем в больницу.

— Я вызвала такси — поедете в травмпункт.

— Не волнуйтесь, — улыбнулась ей Марина. — Мы сами доедем.

Перевязанная рука распухла и болталась на бинтовой петле, как толстый шланг, и не влезала в рукав платья. Мать просунула здоровую руку дочери в рукав и набросила второй на плечо больной.

— Пора башкой уже думать, — бросила она. — Собирайся. Сильно болит? — вдруг спросила с ноткой заботы.

— Лучше… — простонала Катя.

Рука нещадно ныла, но сейчас лучше было не идти наперекор матери. Поддерживая дочь, Марина повела её в тусклый коридор. Мелькали картинки на стенах. Затем мама надела на Катю тёмно-серое драповое пальто тем же способом, что и платье. Миновав тёмно-зелёную калитку, мать и дочь нырнули в белый автомобиль.

Боль была тупой, тягучей, как застоявшаяся вода, но Катя упрямо думала о динозаврах. Где сейчас на земле может быть такой берег, где из леса выходит, раскачивая тяжёлые бока, стегозавр? Только не у моря — там бы их давно нашли, там каждый камень пересчитан. Значит, у какого-то озера. Далеко, в глуши, куда не доходят ни поезда, ни дороги. И там, конечно, растут диковинные деревья — высокие, с кронами-шарами, будто вырезанными из зелёного облака.

— Мама… А как те деревья назывались? С кроной как шар?

— Какие ещё деревья? Не ерунди! — прервала мать, не обернувшись.

Катя насупилась и отвернулась к окну. За стеклом поплыла жёлтая кирпичная стена, длинная, как выцветшая лента, и девочка почувствовала, что проваливается в полудрёму, вязкую, будто тёплая вода. Перед глазами всё ещё стояло то дерево с картинки: гладкий ствол, зелёный шар над ним. Ствол прямой, с кольцами коры. Ни веток, ни сучьев. А крона — плотный шар, ровный, будто обведённый циркулем. Катя не могла понять, как живое дерево может быть таким правильным. Наверное, динозавры жили только среди таких. И живут где-то у того озера до сих пор.

Она очнулась, когда автомобиль притормозил у небольших ворот. Снег налип на стёкла, мир за окном расплывался в мутную пелену. Мать торопливо расплатилась с таксистом и сухо открыла дверку.

— Катя, пора.

Вставать не хотелось. Хотелось ехать дальше — хорошо бы несколько часов — и думать о тех деревьях, о стегозавре, о тёплом озере, где никуда не нужно спешить. Но выбирать не приходилось.

— Идём, идём, — в голосе мамы зазвучали металлические нотки. — Чем быстрее, тем лучше.

Рука не горела: в ней глухо и настойчиво что-то стучало. Марина помогла дочери выбраться, поддерживая за плечо здоровой руки. Катя встала на лёд — скользкий, обманчиво твёрдый. Марина поправила висящий рукав и повела её за собой.

Перед глазами стояло двухэтажное здание светло-зелёной коробкой, украшенной лепниной. Редкие ели, засыпанные снегом, спали в белом. Из боковой двери выходили парень в тёмно-серой куртке и девушка в красном пальто. На стеклянной двери была нарисована змея, увившаяся вокруг чаши.

— Сюда, Катя, — мать поморщилась и повела её по обледенелому крыльцу.

Прихожая травматологии резко отличалась от поликлиники, где Кате недавно делали манту. Длинный тусклый коридор с лампами в потолке, красно-зелёная ковровая дорожка, девушки в белом, кожаные кресла у стены. А стены — тёмно-синие, покрытые колючими стеклянными блёстками.

— К кому мы можем обратиться? — голос матери доносился будто из тумана.

— Один момент… Сейчас свободен доктор Кулаков, я ему позвоню. Кабинет сто один.

— Идём, — прошептала мать.

Мама сама немного растеряна в этом странном месте и осматривается. Кате с раннего детства казалось, что мама знает о жизни всё.

Доктор Кулаков оказался немолодым дядькой с большим животом и пышными усами. Маленькие чёрные глазки смотрели на ребёнка внимательно. На распухшую руку он глянул так, будто ничего нового она ему не сообщала.

— Ну, что тут у нас… — оценивающе оглядел он сначала Катю, затем мать. — Фалина?

— Да… — Марина закусила губу и дёрнула подбородком, словно приготовилась к бою.

— Да-а-авайте, — пропел врач. — Иди сюда, девочка.

— Катя, иди, — Марина направила дочь к столу под стеклянной пластиной.

— Руку! — лениво бросил доктор.

— А? — Катя потерянно оглянулась.

— Руку дай, — он усмехнулся и взял её за висячий рукав.

Доктор жёстко пощупал руку и вытянул кисть из-под картона.

— Так болит? — Катя застонала. — Гм… А вот так? — он нагнул кисть в бок. Боль была сильной, но Катя за минувшие часы так привыкла к ней, что почти не понимала, что происходит.

— Подозрение на перелом, — доктор оглядел тёмно-зелёный костюм Марины. — В сто четвёртый, на рентген. Напротив.

Катя поплелась за матерью. Несмотря на боль, она ни разу не заплакала. Слушая мерный стук маминых каблуков, она шла и всё ещё удивлялась блёсткам на стенах.

Комната сто четыре оказалась огромной и полутёмной. Над белым столом высилась машина из переплетения проводов и металлических коробок. Девочка со страхом смотрела на висячие приспособления.

— Катюша… Положи руку на стол, — прошептала мама.

Катя слабо положила на стол неестественно длинную руку. Приспособление поехало в её сторону, и её охватило странное равнодушие: она так устала, что было всё равно, прижмёт контейнер руку или нет. Но контейнер не давил. Остановился и осветил руку световым крестом. Медсестра вышла из-за перегородки и осторожно переложила кисть на бок. Крест отразился ещё раз. Устройство отъехало и погасло.

— Это… всё? — пробормотала Катя.

— Видимо, да, — шепнула мать.

— Свободна, — бросила медсестра. На шее у неё висела трубка, и это показалось Кате забавным.

— Идём… В коридоре подождём, — Марина обняла дочь за плечи.

Они присели на зелёный диванчик в холле, подальше от остальных. Напротив сидел пожилой седой мужчина, к которому, всхлипывая, прижималась маленькая девочка. У малышки, видимо, была сломана нога — она беспомощно вытянула её вперёд. Мимо на коляске провезли юношу, и было непонятно, сможет ли он вообще ходить. Глядя на мозаичный барельеф, Катя хотела поскорее покинуть это отвратительное место.

Наконец из конца коридора показалась фигура Кулакова.

— Доктор… — Марина легко подпрыгнула с кресла и подбежала к хирургу. — Что?

— Перелом двух костей, — лениво прищурился врач.

— Значит… — чуть побледнела мама.

Кате показалось, что большая мозаичная рыба на стене усмехнулась.

— Значит, будем накладывать гипс, — спокойно ответил врач. — Ведите ваше чадо в перевязочную. Анальгин я пропишу, заберёте в регистратуре.

Катя поднялась, не дожидаясь матери. Внимательно посмотрела на доктора и пошла по длинному коридору. Сидящие на диванчиках люди её, казалось, не замечали. Впереди виднелась белая дверь с табличкой «Перевязочная». Войдя, Катя присела на небольшой стул.

Прямо перед собой она увидела большой белый шкаф со множеством дверок и полок. Сквозь мутное стекло были видны бинты, вата и какие-то непонятные пакеты. В центре стоял маленький металлический тазик, плотно забитый аккуратно сложенными рулонами. «Наверное, это и есть гипс», — решила девочка. За окном в синеватых сумерках всё так же кружились снежинки.

— Добрый вечер.

Холодный голос разорвал тишину. Катя вздрогнула и обернулась. В помещение вошла худая девушка с блестящими чёрными волосами.

— Я… — растерянно осмотрелась Катя. Ей и в самом деле уже не верилось, что всё это не снится.

— Екатерина Фалина? — посмотрела девушка в бумажку. — Странно, почему ты вне очереди. Ладно, начнём.

Глаза у неё были необычно синие, а взгляд такой властный, что ослушаться казалось невозможным. Осмотрев пациентку, медсестра подошла к шкафчику. К удивлению девочки, она достала не рулон из тазика, а целлофановый пакетик и, разрезав его, бросила содержимое в пластмассовое ведро. «Мой гипс», — подумала Катя, глядя, как нечто, похожее на полотенце, начинает размокать.

— Руку.

Девочка хотела что-то спросить, но, поймав её взгляд, передумала. Молча протянула руку и покосилась на забитый рулонами металлический бочонок. Наверное, это не гипс, а что-то другое… Бинт. Или салфетки. Девушка жёстко зафиксировала распухшую руку и начала быстро обматывать её склизким мокрым полотенцем. Кожу сковывало так, словно её опустили в мокрую грязную лужу. Стараясь не плакать, Катя вспоминала коричневого стегозавра, спускавшегося к первобытному морю. И то невероятное небо — голубое с фиолетовыми облаками, какое бывает только в Юрском периоде. И странное дерево с кроной как шар… Красивее этого не было ничего на свете. И конечно, где-то в мире есть место, где всё это существует и сейчас.

— Готово, — сказала медсестра, закрепляя последний бинт. — Пальцы не прячь. Придёшь через неделю на контроль. Гипс — на три недели.

Катя опустила глаза. От запястья до локтя лежала тяжёлая белая скорлупа, чужая и твёрдая, и её собственная левая рука теперь была спрятана где-то внутри. Девочка пошевелила пальцами — они торчали наружу, немного испуганные, — и поняла, что не сможет ни застегнуть куртку, ни обнять маму, ни натянуть валенок. Совсем.

Зато эти три недели она будет дома. Слушать про динозавров. Мечтать о далёком озере с ящерами. И попросит маму почитать ей ту огромную книгу. Может, там есть рассказ не только о стегозавре, но и о брахиозаврах — как они шли при Луне. «Наверняка есть… раз они на обложке того тома…»

И конечно, она подумает, как найти этих чудесных зверей живыми. Никто ещё не смог. А она найдёт.