Синяя сирень (джен)

Снег шёл третий день. Мокрые хлопья лениво заметали подмёрзшие лужи. Деревья в сквере стояли серые, будто укутанные ватой. Девочка лет пяти, с распахнутыми синими глазами, дёрнула за рукав высокую женщину в тёмно-сером пальто.

— Мама… а сколько лет метели?

— Ох, Катюша… много. Не счесть. — И, подумав, добавила: — Миллиарды.

Катя засопела, пытаясь осмыслить непостижимое число.

— А деревьям? Они всегда были?

— Нет, не всегда. Они были и до нас, только совсем другие. Давным-давно, когда ещё не было людей, на Земле жили динозавры.

Катя замерла, и её взгляд зацепился за витрину уличного кафе, где дымилась шаурма. Мама поправила сползший фиолетовый шарфик.

— Динозавры — это «ужасные ящеры». Были огромными и сильными, а потом исчезли.

— А они какие — большие?

— Ну… примерно как этот дом.

Катя посмотрела на многоэтажку банка, потом на деревья — и вдруг ей представилось, что вместо серого асфальта под ногами плещется тёплое древнее море, а по улицам величаво шагают огромные, как дома, ящеры.

— А почему они исчезли?

— Учёные до сих пор точно не знают. Может, стало слишком холодно, а может, упал огромный камень из космоса. Но самое главное, Катюша, что после них появились мы.

В этот момент серая машина промчалась по улице, окатив их фонтаном брызг, и скрылась за углом. Мама словно не заметила — только крепче сжала Катину ладошку.

Был обычный субботний день. Марина Андреевна вела дочку домой после последней лекции: Катю в институте знали все — от вахтёрши до декана. Про папу Катя не спрашивала, уже научилась не спрашивать. Он уходил к своим родителям — и возвращался. Мама его ждала — и, наверное, поэтому так крепко сжимала Катину ладошку, когда мимо проносились машины.

В маршрутке Катя прильнула к холодному стеклу и жадно смотрела на проплывающие мимо дома, пытаясь разглядеть в них что-то сказочное. Она пыталась вообразить животных размером с эту серую башню — и не могла. Слишком невероятным казалось такое вообразить. А что такое «до людей»? Этого она понять не могла.

Дома их встретил ласковый полумрак. Марина включила торшер, и комната сразу стала теплее. Катя, не дожидаясь приглашения, побежала к книжной этажерке. Мама, чуть натянуто улыбнувшись, стала перебирать книги.

— Что это? — спросила Катя, когда мама достала тоненькую старинную книжку. На обложке были нарисованы чопорные люди в цилиндрах, с застывшим восторгом смотревшие на горделивый бюст.

— Козьма Прутков. Ты ещё маленькая, Катюша, — сказала мама.

Но Катя уже нахмурилась: статуя показалась ей противной, отталкивающей своей напыщенностью. Она не знала слова «напыщенность», но почувствовала его всем своим существом.

Мама поставила Пруткова обратно и достала другую книгу — потрёпанную, с яркой оранжевой обложкой. На ней был нарисован огромный зверь с длинной, изогнутой шеей и хвостом, как плеть, величаво шёл по тёмной воде, а вверху сияла полная Луна.

— «Путешествие в прошлое»… — прочитала Катя, с гордостью демонстрируя, что уже уверенно читает крупные буквы. — А кто написал?

— Голосницкий, — улыбнулась мама, любуясь дочерью.

Катя, заворожённая, смотрела на зверя. Он был диковинной грязно-зелёной раскраски, с чёрными прожилками, словно сама природа нанесла на него причудливые узоры. Он шёл ночью по тёмной воде под сиянием Луны, окутанный тайной. Катя не знала, что это за вода — озеро или море, но этот зверь с длинной шеей казался ей чудом света.

— Это динозавр, — тихо сказала мама. — Они жили миллионы лет назад, но сейчас их больше нет.

При этих словах Катя ощутила ноющую боль — от того, что этого идущего под Луной зверя больше нет на Земле. Это было неправильно, несправедливо.

— Читай! — вдруг сказала она.

— Катюша… тебе ещё рано, — попыталась возразить Марина.

— Читай! — велела дочка. Она знала, верила, что там, в книге, обязательно будет надежда.

Катя запрыгнула на старый продавленный диван и устроилась поудобнее, поджав ноги. Марина села рядом и со вздохом открыла первую страницу. На чёрно-белой картинке те же звери целой стаей сидели в воде, доверчиво подняв вверх длинные шеи.

— «В мировом пространстве летит ослепительно сияющая звезда…» — читала Марина, и Катя сразу увидела её, эту звезду: круглую, горячую, как печка. — «…А звезда — Солнце, вокруг которого Земля вместе с другими планетами совершает свой круговой путь, подчиняясь вечному закону космоса».

Дальше шёл нудный научный текст на пожелтевших страницах — скучный и непонятный для Кати. Заметив, как гаснут дочкины глаза, Марина чуть улыбнулась и сама свернула в другую сторону, добавив в сухое повествование немного волшебства:

— «И когда-то на нашей планете жили удивительные существа — динозавры».

Катя ещё раз с упоением посмотрела на картинку, где динозавры паслись в тёплой воде, их длинные шеи грациозно изгибались, словно лебединые. Кате снова показалось, что перед ней самые чудесные и прекрасные звери в мире. Они должны жить! Должны обязательно!

Мама перевернула несколько страниц — про раскалённый шар, про первые моря, про то, как всё это было устроено задолго до жизни, — и остановилась.

— Вот. Слушай. Юрский период.

— «Ночь подходила к концу. Узкий лунный серп скрылся за узорчатой стеной леса, погасла светлая дорожка, дрожавшая на волнах. Предрассветный ветер нёс с собой морскую прохладу. Однообразно и глухо шумел прибой».

Катя закрыла глаза. Ей не нужно было объяснять — она уже была там. Она слышала прибой.

— «Но вот небо на востоке начало бледнеть, розоветь, одна за другой погасли звёзды. Край солнца засиял над морской далью. Его лучи разом прогнали тени, прятавшиеся среди прибрежных скал. Мы на морском берегу юрского периода, в мире, каким он был около ста тридцати миллионов лет назад».

— Сто тридцать миллионов, — прошептала Катя. — Как метели.

Мама не спросила, почему «как метели». Просто читала дальше.

— «Заросли широколистных папоротников, гинкговых и хвойных деревьев покрывают пологие склоны холмов…»

Катя видела эти холмы. Не серые, а зелёные — до самого неба.

— «На песчаной отмели лежит несколько спирально завёрнутых раковин, выброшенных во время бури. Это раковины головоногих моллюсков аммонитов… Учёные назвали их аммонитами потому, что впервые эти ископаемые были обнаружены в Ливии, вблизи храма, посвящённого древнеегипетскому богу солнца Аммону».

— Аммон, — повторила Катя. Слово было тёплое, солнечное. Она решила, что бог солнца — это хорошо.

— «Какое странное животное выползло из залива на песок! У него черепахообразное тело с огромными ластами и длинным хвостом, змеиная шея с зубастой головой. Это плезиозавр — рыбоядный ящер, тоже обитатель морских глубин».

Катя тотчас представила его — тяжёлого, неуклюжего на песке, но страшного в воде. И почему-то ей стало его жалко: он ведь тоже был, и его тоже нет.

— «Большое уродливое пресмыкающееся показалось из-за деревьев. Его задние лапы очень длинны, а передние сильно укорочены… На спине у животного двойной ряд костяных зубьев, настоящая костяная пила, а на конце хвоста — острые шипы. Это стегозавр».

— Уродливое? — возмутилась Катя. — Он же с пилой!

Мама улыбнулась и читала дальше — про воду в заливе, которая вдруг забурлила, про тёмный островок, который начал расти и двигаться.

— «Что-то длинное, как ствол пальмы, гибким движением взметнулось вверх… Это диплодок — одно из самых гигантских пресмыкающихся, живших когда-либо на Земле. В длину он достигал двадцати шести метров и весил свыше тридцати тонн».

Катя затаила дыхание. Вот он. Длинная шея, маленькая голова, тяжёлое тело — он, тот самый, с обложки.

— «„Диплодок“ по-русски означает „двудум“. Учёные назвали этого ящера „двудумом“ потому, что в крестцовой области позвоночника у него имелось расширение спинного мозга, как бы второй мозг. Этот второй мозг управлял движениями задних конечностей и хвоста и был раз в двадцать больше головного мозга по объёму. Учёные в шутку говорят, что диплодок больше „думал“ задней частью своего тела, чем головой».

Катя фыркнула — не удержалась, — прикрыла рот ладонью и всё равно рассмеялась, беззвучно, сотрясаясь всем телом.

— Он… думает… попой… — выдавила она шёпотом.

— Ну-ка не дури! — прошипела Марина, оглянувшись на стену, за которой жили соседи. — Или больше читать не буду. Балда, вся в отца!

Марина осеклась, будто сама себя услышала.

Катя мгновенно замолчала. Не от стыда — «не буду читать» было страшнее всего остального. Она вжалась в диван, подобрала под себя ноги и стала смотреть в книгу, как в окошко, из которого вот-вот закроют ставни.

Марина посидела, отвернувшись. Потом выдохнула — и продолжила уже ровно, без интонаций, будто читала не для дочки, а вслух, потому что так надо:

— «Учёные в шутку говорят, что диплодок больше „думал“ задней частью своего тела, чем головой. Ни в какое другое время Земля не была заселена такими огромными животными, как в мезозойскую эру…»

Катя слушала. Слушала так, как до этого не слушала, — замерев, ловя каждое слово, боясь дышать. И всё, что мама читала дальше, ложилось в неё особенно глубоко, — потому что теперь каждое слово надо было заслужить, и она заслуживала.

Мама читала про игуанодона с зубами игуаны, про двуногость и высокую траву, про то, как море наступало на сушу. Про зауроподов, которые поднимали головы над водой, даже когда та прибывала на семь метров.

— Семь метров?! — Катя привстала на диване. — Это как наш дом, да?

— Почти, — сказала мама. — Даже выше.

И Катя, забыв про слёзы, летела дальше — вместе с птерозаврами над морем, вместе с археоптериксом, у которого были и перья, и зубы, — и всё удивлялась, почему теперь таких нет.

А когда мама прочитала про крошечного пантотерия, прятавшегося в зарослях от хищных ящеров, Катя вцепилась в её руку:

— Он выжил?

— Выжил, — сказала мама. — Он и его потомки.

— Хорошо, — выдохнула Катя. — А то они бы его съели.

Мама читала до самого вечера: про губки и морских ежей на дне, про скатов, лежащих на песке, про белемнитов и аммонитов — «юрский период был временем расцвета этих моллюсков» — и вдруг про то, как «смятение охватило спокойно плывущую стаю».

Катя подалась вперёд.

— «Стремительно промчалось его двенадцатиметровое туловище. Мелькнула широко раскрытая зубастая пасть… Это ихтиозавр, гроза юрских морей».

Катя нахмурилась.

— Он не рыба, — сказала она. — Ты говорила: динозавры — это ящеры. А это что, рыба? «Море» — значит, рыба?

Мама замерла. Посмотрела на дочь — и вдруг поняла, что та слушала не так, как слушают сказку на ночь. Та слушала так, будто от этих слов что-то зависело.

— Ящер, — поправилась она. — Ихтиозавр — ящер, который жил в море. Не рыба.

— А-а, — кивнула Катя, удовлетворённо. — Тогда ладно.

Мама читала дальше про Юрские горы во Франции, давшие периоду имя, про пласты угля возле Челябинска, про нефть на Урале, про фосфориты, что образовались на дне древних морей, где множество животных погибло разом — от изменения температуры и состава воды. Катя слушала и это. Про погибших тоже. Она уже понимала: в этом мире всё было настоящим, а значит, всё было всерьёз.

Когда мама закрыла книгу, в комнате стало очень тихо.

— И их правда больше нет? — спросила Катя. — Нигде-нибудь?

Мама помолчала.

— В книге, которую мы читали, динозавры были живыми. Мы можем только мечтать о том, как это было — жить в их мире.

Катя долго молчала. Потом сказала тихо, но твёрдо:

— Я найду их. Обязательно найду, когда вырасту.

Глаза её ещё блестели от непролитых слёз, но в них уже загорелся огонёк.

Марина прижала дочку к себе.

— Обязательно найдёшь, если будешь хорошо учиться и много читать, — прошептала она.

— А где? — жадно спросила Катя.

— Где-где… В тропиках. Ящеры любили тепло и влагу. Ну, наверное, в Африке или в Южной Америке, — мама погладила её по волосам, словно уже представляя себе будущие невероятные приключения.

— Я снаряжу туда экспедицию… научную… — серьёзно сказала Катя, видя себя во главе отряда бесстрашных искателей.

Марина улыбнулась, представив маленькую Катю, командующую отрядом в непроходимых джунглях.

— Конечно, моя маленькая путешественница, — сказала она и поцеловала дочку в макушку.

Катя сползла с дивана, но к этажерке не пошла. Она взяла книгу сама, тяжёлую для её рук, и устроилась с ней на полу.

— Ты куда? — спросила мама.

— Я посмотрю картинки. Я тихо.

Она листала медленно, обеими ладонями разглаживая страницы, ища своих. Иногда останавливалась, наклонялась низко-низко, будто надеясь разглядеть за картинкой ещё что-то — то, чего на ней не нарисовали.

Марина смотрела на склонённую светлую голову, на высунутый от усердия язык — и не мешала.

Кате вдруг показалось, что сквозь тонкие страницы доносится тихий шелест древних папоротников. Она замерла, боясь спугнуть. Шелест не повторился, но она всё равно сидела неподвижно, прислушиваясь.

А потом взяла обломок карандаша и лист бумаги и стала рисовать. Получалось плохо — шея выходила слишком тонкой, хвост никак не походил на плеть. Но она рисовала и рисовала, и зверь, которого не было на Земле, медленно, неуклюже оживал у неё на бумаге. Пусть хотя бы так. На бумаге он был. Пока — только на бумаге.

За окном стихал мартовский снегопад. Серые тучи немного рассеялись, и сквозь них пробились робкие лучи солнца, осветив комнату тёплым предвечерним светом.

* * *

Катя сердилась на отца. Так говорила мама: «Твой отец». А если Катя говорила «папа», мама фыркала: «Папа — куриная лапа». И Катя стала говорить «отец» — как мама.

От него пахло, как из бутылки, которая стоит у мамы под раковиной. От этого запаха у отца становилось красное лицо, и он говорил не те слова — длинные, мокрые, будто каша во рту. Потом засыпал в кресле и храпел.

Мама говорила тихо и зло: «Скотина. Мерзавец. Жизнь мне сломал». Но разводиться почему-то не шла.

А утром отец складывал свой портфель — у него был портфель, потёртый, с железной защёлкой, которая щёлкала, — и кричал: «Всё кончено!» И уходил. Хлопала дверь. Катя сидела тихо и ждала, что теперь станет по-другому.

Но проходило два дня, и отец приходил. Говорил: «Я за вещами». За вещами он не брал ничего. Садился, ел, включал телевизор.

Катя не понимала: зачем он приходит? Зачем мама открывает?

«Решил уйти — так уходи», — говорила Катя себе, в подушку.

Она очень злилась на маму. Потому что мама говорила отцу: «Коля… Коля…» — тихо-тихо, будто гладила. И все его слова сразу становились неважными. Как будто он ничего и не кричал вовсе.

Маму Катя любила больше всех. Мама была высокая-высокая, и у неё была коса — толстая, светлая, как верёвка из соломы. Мама работала в большом доме, где учились взрослые дяди и тёти, и учила их английскому языку и книжкам. Катя слышала, как мама говорила по телефону: «Да, мне скоро дадут новую должность». Катя не знала, что это за должность, но мама говорила это гордо, и Катя гордилась тоже.

А отец… Отец работал технологом. Катя не знала, что такое технолог. Отец каждый год-два приходил домой и говорил: «Всё… Проехали». И садился у телевизора. А мама ругалась: «Бездельник!» — и куда-то звонила, и отец опять шёл на работу.

Телевизор отец любил больше всего на свете. Он говорил: «Я телеман». Катя не знала, что такое телеман, но отец говорил это важным голосом, будто это была самая лучшая работа на земле. Он смотрел телевизор и смотрел, засыпал — и опять смотрел.

Мама злилась на отца, когда он шутил. «Всю жизнь тешу-тешу, а обтесать не могу», — говорила она и махала рукой. Отец молчал. Он всегда молчал, когда мама так говорила.

Но когда отец не пил, он был хороший. Он брал список, который мама писала на бумажке, и шёл в «финский магазин». И приносил всё, что в списке. Всё-всё.

Отец ушёл опять — два дня назад. Катя знала, что он придёт. Он всегда приходил. В выходные. Потому что у него кончатся чистые носки и рубашка. Придёт и скажет: «Я за вещами». Мама скажет: «Ну хоть пообедай». Отец пообедает. Включит телевизор. И останется.

Катя сморщилась, как от кислого.

* * *

Понедельничное утро выдалось тёмным. Катя открыла глаза и не сразу поняла, где она: за окном стояла непроглядная тьма, будто ночь и не думала кончаться. Дождь стих, а выпавший было мартовский снег уже сбежал мутными ручьями.

Мама тронула её за плечо — нежно, но настойчиво.

— Вставай, соня. А то как же ты динозавров в экспедиции открывать будешь?

Катя покачала головой, утыкаясь в подушку. Открывать динозавров хотелось — но не так же трудно.

Она села. На полу лежало «Путешествие в прошлое», раскрытое на вчерашней странице. Про тираннозавра. Свирепый, он стоял над добычей и вонзил когти. Смотреть было страшно, но Катя смотрела долго: тираннозавр глядел так, будто он самый главный на свете и ему всё можно.

А страницы про Юрский период — с пальмами, секвойями и папоротниками — она листала с лёгким сердцем. Там всё было зелено и празднично. А в Меловом — сухо, серо, горы угрюмые, и динозавры меньше и злее. Меловой ей не нравился.

Она закрыла книгу и пошла умываться.

За завтраком мама была как всегда — быстрая, весёлая, напевала под нос, жарила омлет. Катя съела яблоко, натянула голубое платье с белыми облаками и белые колготки.

У калитки она вдруг спросила:

— Мама, а кто такой Козьма?

— Какой Козьма? — не поняла Марина.

— Ну тот, на книжке. Важный такой, нос вверх!

— А, Козьма Прутков! — осенило маму. И, чуть помедлив, добавила с удовольствием: — Это не человек. Его придумали, чтобы смеяться над глупыми и важными.

— А люди снизу на него смотрят и радуются?

— Радуются. Они ещё глупее, раз им такой нравится.

Катя задумалась. Значит, бывает так: человек сделал глупость, а его ещё и хвалят. И теперь у неё было чем обозвать Петьку Кузьмина.

Возле самой калитки Катя остановилась. Из земли торчал кусок чёрной резины, странной формы — как чешуйчатая кожа динозавра с обложки.

— Мама, что это за кожа?

— Ну а вдруг это кожа первобытной змеи? — пошутила мама.

Катя присела. Резина была жёсткой и шершавой, будто на неё налипли каменные крошки. Она поскребла ногтем — и под чёрным проступил тёмно-зелёный цвет. Сердце забилось чаще.

— Катя, не трогай! — Марина одёрнула её за руку. — Пять лет уже, а всякую дрянь в руки берёшь!

Мама потянула её к калитке. Катя шла неохотно и оглядывалась. Она обязательно вернётся сюда после садика — и откопает. Может, даже весь скелет.

В гостиной стоял обычный галдёж. Дети носились по коричневому ковру, в кадке зеленел лимон. Катя их почти не слышала — мыслями она была там, в древнем мире динозавров и первобытных змей. Даже Петька сегодня не раздражал. Она только поглядывала на него, вынашивая план.

А ещё надвигался завтрак. На котором, как назло, могла оказаться каша.

Наконец Катя решилась. Подбежала и выпалила — стараясь, чтобы голос звучал надменно, как у мамы, когда та говорит по телефону про новую должность:

— Петька, ты… Козьма Прутков!

Петька поднял голову от машинки, которую отнял у белобрысого Димки Симонова, и посмотрел на неё пустым взглядом.

— Сама ты Козьма, — буркнул он и уткнулся в ковёр.

— Кузьмин — Козьма! — залилась Катя.

Машка Наумова, как эхо, подхватила:

— Кузьмин — Козьма! Кузьмин — Козьма!

— Дуры, — фыркнул Петька и продолжал копать машинкой в ковре.

Катя разочарованно выдохнула. Она ждала, что он разозлится, растеряется, обидится, — а он даже не понял. Играл себе дальше, как будто ничего и не было. Машкина поддержка была слабой заменой. Хотелось, чтобы Петьку ужалило, чтобы ему стало стыдно. Но она не сдавалась. У неё найдётся что-нибудь посильнее.

Скоро позвали завтракать. Катя сидела будто приговорённая и ковыряла ложкой в тарелке. Запах был противный, будто ядовитый. Анна Ивановна, высокая и темноволосая, с зорким взглядом, заметила её бледность и подошла.

— Фалина, что с тобой? Плохо себя чувствуешь?

Катя замотала головой, изо всех сил стараясь не смотреть на белую массу в тарелке.

— Что за капризы? Ешь сейчас же!

Катя знала, что Анна Ивановна её не любит. Та всегда находила, к чему придраться: слишком медленно одевается, долго возится со шнурками, витает в облаках. И, самое ужасное, жаловалась маме — а потом дома была выволочка. Воспитательница считала, что Катя капризничает, и велела съедать всё до последней ложки.

— Я не могу, Анна Иван… — прошептала Катя, едва сдерживая слёзы. Ладошки вспотели, в животе засосало.

— Никаких «не могу»! Каша полезная. Открывай рот.

— У меня… — Катя сглотнула, вспоминая мамино слово. — У меня непереносимость.

— Что-о? — Анна Ивановна прищурилась. — Это ещё что за новости?

Катя почувствовала, что сказала не то. Слово было хорошее, мамино, но здесь оно будто рассыпалось.

Ложка приблизилась к её лицу. Катя отвернулась и зажала рот рукой. Запах стал невыносимым. Она чувствовала, что вот-вот её вырвет.

Слёзы хлынули разом.

Анна Ивановна, не церемонясь, впихнула ей в рот ложку.

За спиной раздался смешок.

Катя закашлялась, комки каши потекли по подбородку. И тут её вырвало прямо на стол. Белые комки расплылись по клеёнке, и дети сморщились от отвращения. Анна Ивановна ахнула и отшатнулась, словно её ошпарили. Стало тихо — только Катя всхлипывала.

Воспитательница посмотрела на неё так, что Катя вжалась в стул.

— Ну, допрыгалась! — прошипела она. — Няня! Няня, идите сюда!

Катя, вся в слезах и каше, сидела не двигаясь. Ей было стыдно, противно и очень страшно — что теперь будет.

После завтрака её отправили в спальню — переодеться и прийти в себя. Она сидела на кроватке, сжавшись в комочек, и жалела себя. Мир динозавров и первобытных папоротников, ещё утром такой близкий, теперь казался далёким, как сон. Только книжка и осталась.

Больше всего хотелось поскорее вернуться домой и открыть «Путешествие в прошлое». Найти ту страницу, где на фоне райского леса спускался с холма огромный мирный стегозавр — будто звал её к себе.

* * *

Снова ударил мороз и повалил мокрый мартовский снег — зима будто спохватилась и решила вернуться. Лужи затягивало ледяной коркой, ноги скользили, хлопья залепляли ресницы. В садике Кате выдали запасные колготки — серые, с чужой, слишком тугой резинкой. Они всё время сползали, и она то и дело украдкой подтягивала их под пальто.

Анна Ивановна грозилась не пустить её гулять за утреннее поведение, но всё-таки пустила. Катя вышла последней: валенки надевались туго, молния на куртке заела на середине.

Снег хлестнул по лицу. Дети разбежались — кто к качелям, кто к горке. Петька Кузьмин уже тащил санки, хоть кататься было негде: горку обледенело так, что дворник посыпал её песком. Катя потопталась у веранды.

Мысли возвращались к тому месту у калитки. Комок резины, тёмно-зелёный под чёрным, никуда не делся. Она знала: как только за ней придут, попросит маму задержаться хоть на минуту. А если не получится — вернётся завтра. Снег засыпал землю, но то, что торчало из неё, не могло исчезнуть за одну ночь. Катя представила, как раскапывает мёрзлую корку, как под ней открывается что-то большое, тяжёлое, с чешуёй. Может, хвост. Или лапа. Или яйцо, окаменевшее от времени.

Машка Наумова подбежала и потянула её за рукав:

— Кать, пошли, там Димка Симонов снежок слепил, огромный!

Катя пошла, но без интереса. Снежок оказался обычным — серым от песка и мокрым. Петька бросил его в забор, и ком разлетелся. Кто-то засмеялся. Катя смотрела на всё это как сквозь толстое стекло. Больше всего хотелось, чтобы скорее наступил вечер и можно было открыть книгу. Там, на странице с пальмами, стегозавр всё так же медленно спускался с холма, и никто ему не мешал.

Вот ведь когда-то и здесь, наверное, было очень тепло. И этих зданий не было вовсе. Был лес — из диковинных растений. Как они назывались? Надо будет спросить у мамы. И здесь бродили огромные, мудрые ящеры. Чёрно-зелёные — и только чёрно-зелёные. Брахиозавры. Они брели при Луне через озеро или морскую отмель, и лунный свет ложился на их спины. А утром, когда по небу бежали розово-фиолетовые облака, к морю спускался стегозавр. «Одна за другой погасли звёзды. Край солнца засиял над морской далью». Эти слова Катя запомнила наизусть.

Она присела у веранды и принялась чертить варежкой по снегу. Под снегом сразу проступала тёмная земля. Катя провела борозду, потом ещё одну: если копать вот так, долго-долго, можно докопаться до того времени, когда здесь не было ни садика, ни забора, ни асфальта. Только папоротники выше домов и тёплая вода, в которой кто-то тяжёлый переставлял лапы.

Анна Ивановна ходила по площадке, следила, чтобы не толкались у горки, то и дело одёргивала воротник и щурилась от снега. Катя смотрела на неё и думала: интересно, она знает, что здесь когда-то было? Наверное, думает, что этот двор был всегда. А ведь это неправда. Взрослым некогда думать про динозавров — у них дела.

Снег повалил сильнее. Катя представляла, как он идёт не сейчас, а тогда, миллион лет назад, и падает на спину брахиозавра. И брахиозавр идёт сквозь снег, не замечая его, потому что он огромный и тёплый, и ему всё равно.

Нет. Он бы замёрз. Мама сказала жуткую вещь: динозавры, возможно, погибли от холода. Как начинался этот ледниковый период? Одна снежинка упала… вторая… пошла метель… Хотя, может, и не вымерли. Наверняка где-то на земле есть место, где они живут до сих пор и ходят у своего озера. Надо только его найти.

— Фалина! Встань немедленно, весь комбинезон промочишь!

Катя вздрогнула и встала. Колготки снова сползли, и она незаметно подтянула их под пальто. Анна Ивановна подошла и дёрнула её за рукав.

— Что ты всё время на земле сидишь? Как маленькая. Посмотри, все дети играют, а ты как… как варёная.

Катя промолчала. Спорить бесполезно: Анна Ивановна всегда найдёт, чем быть недовольной. Она посмотрела на часы на стене веранды: без четверти час. Ещё час — и обед. Опять, может быть, молочный суп. И она опять будет давиться на глазах у всех. Вот был бы у неё тот огромный чёрно-зелёный брахиозавр — никто бы не посмел её обидеть.

Она отошла к краю площадки, где снег лежал ровнее. Отсюда хорошо было видно калитку — и за ней тот угол, где под снегом темнело что-то твёрдое и продолговатое. Катя прищурилась. Отсюда не разобрать. Но это не камень, не палка и не кусок трубы. У камня не бывает такого ровного края, у палки — такого цвета, а труба никогда так не лежит.

— Гуляем ещё десять минут! — объявила Анна Ивановна с крыльца.

Катя посмотрела на неё и отвела глаза. Воспитательница смотрела в её сторону чуть дольше, чем на других. Та ещё не забыла и при первой возможности напомнит маме про завтрак. Дома будет разговор. Мама расстроится, а может, и рассердится, но она хотя бы выслушает. Катя уже придумывала, как объяснит: не каприз, не вредность. Просто каша — это как будто тебя заставляют есть что-то живое и скользкое, что липнет к горлу и не даёт дышать.

Она присела на край низкой скамейки у веранды, подтянув колготки под пальто. Петька Кузьмин катил санки мимо и крикнул что-то обидное про задранную юбку. Катя вскочила, чтобы уйти подальше. Сделала шаг, другой — и вдруг первый снежок ударил её в плечо. Потом второй — в спину.

Она обернулась, и под ногами скользнула та самая ледяная корка. Валенок поехал, нога вывернулась, и она повалилась на бок, подставляя под себя вытянутую правую руку.

Сначала было не больно, а просто странно. Катя лежала на боку, смотрела на серое небо, и снег падал ей прямо в лицо. Потом она не сразу поняла, где болит: подставила правую, а болело в левой. Правая была цела. А левая сразу стала чужой. Катя попробовала приподняться на ней — в глазах потемнело.

Она села на здоровой руке, прижимая к груди левую, и только теперь почувствовала, как всё внутри сжалось и задрожало. Дети сбежались, обступили, кто-то засмеялся — подумали, что она упала нарочно. Но Машка уже орала на весь двор:

— Анна Ивановна! Катя упала!

Воспитательница подошла быстро, присела рядом, потрогала её левую руку над варежкой и нахмурилась. Катя хотела сказать, что всё нормально, что она сама виновата, что дойдёт домой пешком, — но вместо этого из неё вырвался короткий и глупый всхлип. Анна Ивановна стянула варежку осторожно, и Катя увидела: запястье распухло, а под манжетой проступила синева. Варежку надели обратно — правой рукой, неловко. Кто-то притащил санки. Катя впервые за день обрадовалась, что Петька Кузьмин со своими санками оказался рядом. Её посадили, повезли к крыльцу, и она держала больную руку на коленях, боясь шевельнуться.

В группе её уложили на диван в раздевалке, дали холодную мокрую тряпку. Звонок маме сделали из кабинета заведующей, и Катя слышала, как Анна Ивановна говорит в трубку:

— Упала на прогулке. Рука, кажется, серьёзно.

Катя смотрела в окно, на мокрый снег, который всё валил и валил. Правой рукой она прижимала к себе левую, будто боялась, что её отнимут совсем. И почему-то думала про тёмно-зелёный комок у калитки. Теперь туда не дойти — снег засыпал землю ещё глубже, а может, его уже затоптали, сгребли лопатой вместе с песком. И от этой мысли стало обидно, словно рука болела не только от падения.

* * *

— Господи, это не ребёнок, а наказание… Что тут опять натворила?

Катя приоткрыла веки. Левая рука больше не разрывалась от боли — теперь она ныла глухо, словно по ней ударили тяжёлым и забыли убрать. Перед глазами плыла тонкая фигура матери в безупречном коричневом костюме. Хуже всего было то, что мама сегодня ею недовольна.

— Ты как умудрилась упасть? — недовольно спросила она.

— Не знаю… Мы в снежки играли… — пролепетала Катя. Это была лишь половина правды.

— Меньше надо думать о небесных пирогах! И о динозаврах, — фыркнула мать.

— Может быть, обойдётся ушибом, — сказала Анна Ивановна.

— Как бы не так, — Марина посмотрела на распухшую руку дочери, перевязанную картонкой. — Я же вижу. Перелом.

— Значит, мы… — вздохнула Анна Ивановна, — едем в больницу.

— Я вызвала такси — поедете в травмпункт.

— Не волнуйтесь, — улыбнулась ей Марина. — Мы сами доедем.

Перевязанная рука распухла и болталась на бинтовой петле, как толстый шланг, и не влезала в рукав платья. Мать просунула здоровую руку дочери в рукав и набросила второй на плечо больной.

— Пора башкой уже думать, — бросила она. — Собирайся. Сильно болит? — вдруг спросила с ноткой заботы.

— Лучше… — простонала Катя.

Рука нещадно ныла, но сейчас лучше было не идти наперекор матери. Поддерживая дочь, Марина повела её в тусклый коридор. Мелькали картинки на стенах. Затем мама надела на Катю тёмно-серое драповое пальто тем же способом, что и платье. Миновав тёмно-зелёную калитку, мать и дочь нырнули в белый автомобиль.

Боль была тупой, тягучей, как застоявшаяся вода, но Катя упрямо думала о динозаврах. Где сейчас на земле может быть такой берег, где из леса выходит, раскачивая тяжёлые бока, стегозавр? Только не у моря — там бы их давно нашли, там каждый камень пересчитан. Значит, у какого-то озера. Далеко, в глуши, куда не доходят ни поезда, ни дороги. И там, конечно, растут диковинные деревья — высокие, с кронами-шарами, будто вырезанными из зелёного облака.

— Мама… А как те деревья назывались? С кроной как шар?

— Какие ещё деревья? Не ерунди! — прервала мать, не обернувшись.

Катя насупилась и отвернулась к окну. За стеклом поплыла жёлтая кирпичная стена, длинная, как выцветшая лента, и девочка почувствовала, что проваливается в полудрёму, вязкую, будто тёплая вода. Перед глазами всё ещё стояло то дерево с картинки: гладкий ствол, зелёный шар над ним. Ствол прямой, с кольцами коры. Ни веток, ни сучьев. А крона — плотный шар, ровный, будто обведённый циркулем. Катя не могла понять, как живое дерево может быть таким правильным. Наверное, динозавры жили только среди таких. И живут где-то у того озера до сих пор.

Она очнулась, когда автомобиль притормозил у небольших ворот. Снег налип на стёкла, мир за окном расплывался в мутную пелену. Мать торопливо расплатилась с таксистом и сухо открыла дверку.

— Катя, пора.

Вставать не хотелось. Хотелось ехать дальше — хорошо бы несколько часов — и думать о тех деревьях, о стегозавре, о тёплом озере, где никуда не нужно спешить. Но выбирать не приходилось.

— Идём, идём, — в голосе мамы зазвучали металлические нотки. — Чем быстрее, тем лучше.

Рука не горела: в ней глухо и настойчиво что-то стучало. Марина помогла дочери выбраться, поддерживая за плечо здоровой руки. Катя встала на лёд — скользкий, обманчиво твёрдый. Марина поправила висящий рукав и повела её за собой.

Перед глазами стояло двухэтажное здание светло-зелёной коробкой, украшенной лепниной. Редкие ели, засыпанные снегом, спали в белом. Из боковой двери выходили парень в тёмно-серой куртке и девушка в красном пальто. На стеклянной двери была нарисована змея, увившаяся вокруг чаши.

— Сюда, Катя, — мать поморщилась и повела её по обледенелому крыльцу.

Прихожая травматологии резко отличалась от поликлиники, где Кате недавно делали манту. Длинный тусклый коридор с лампами в потолке, красно-зелёная ковровая дорожка, девушки в белом, кожаные кресла у стены. А стены — тёмно-синие, покрытые колючими стеклянными блёстками.

— К кому мы можем обратиться? — голос матери доносился будто из тумана.

— Один момент… Сейчас свободен доктор Кулаков, я ему позвоню. Кабинет сто один.

— Идём, — прошептала мать.

Мама сама немного растеряна в этом странном месте и осматривается. Кате с раннего детства казалось, что мама знает о жизни всё.

Доктор Кулаков оказался немолодым дядькой с большим животом и пышными усами. Маленькие чёрные глазки смотрели на ребёнка внимательно. На распухшую руку он глянул так, будто ничего нового она ему не сообщала.

— Ну, что тут у нас… — оценивающе оглядел он сначала Катю, затем мать. — Фалина?

— Да… — Марина закусила губу и дёрнула подбородком, словно приготовилась к бою.

— Да-а-авайте, — пропел врач. — Иди сюда, девочка.

— Катя, иди, — Марина направила дочь к столу под стеклянной пластиной.

— Руку! — лениво бросил доктор.

— А? — Катя потерянно оглянулась.

— Руку дай, — он усмехнулся и взял её за висячий рукав.

Доктор жёстко пощупал руку и вытянул кисть из-под картона.

— Так болит? — Катя застонала. — Гм… А вот так? — он нагнул кисть в бок. Боль была сильной, но Катя за минувшие часы так привыкла к ней, что почти не понимала, что происходит.

— Подозрение на перелом, — доктор оглядел тёмно-зелёный костюм Марины. — В сто четвёртый, на рентген. Напротив.

Катя поплелась за матерью. Несмотря на боль, она ни разу не заплакала. Слушая мерный стук маминых каблуков, она шла и всё ещё удивлялась блёсткам на стенах.

Комната сто четыре оказалась огромной и полутёмной. Над белым столом высилась машина из переплетения проводов и металлических коробок. Девочка со страхом смотрела на висячие приспособления.

— Катюша… Положи руку на стол, — прошептала мама.

Катя слабо положила на стол неестественно длинную руку. Приспособление поехало в её сторону, и её охватило странное равнодушие: она так устала, что было всё равно, прижмёт контейнер руку или нет. Но контейнер не давил. Остановился и осветил руку световым крестом. Медсестра вышла из-за перегородки и осторожно переложила кисть на бок. Крест отразился ещё раз. Устройство отъехало и погасло.

— Это… всё? — пробормотала Катя.

— Видимо, да, — шепнула мать.

— Свободна, — бросила медсестра. На шее у неё висела трубка, и это показалось Кате забавным.

— Идём… В коридоре подождём, — Марина обняла дочь за плечи.

Они присели на зелёный диванчик в холле, подальше от остальных. Напротив сидел пожилой седой мужчина, к которому, всхлипывая, прижималась маленькая девочка. У малышки, видимо, была сломана нога — она беспомощно вытянула её вперёд. Мимо на коляске провезли юношу, и было непонятно, сможет ли он вообще ходить. Глядя на мозаичный барельеф, Катя хотела поскорее покинуть это отвратительное место.

Наконец из конца коридора показалась фигура Кулакова.

— Доктор… — Марина легко подпрыгнула с кресла и подбежала к хирургу. — Что?

— Перелом двух костей, — лениво прищурился врач.

— Значит… — чуть побледнела мама.

Кате показалось, что большая мозаичная рыба на стене усмехнулась.

— Значит, будем накладывать гипс, — спокойно ответил врач. — Ведите ваше чадо в перевязочную. Анальгин я пропишу, заберёте в регистратуре.

Катя поднялась, не дожидаясь матери. Внимательно посмотрела на доктора и пошла по длинному коридору. Сидящие на диванчиках люди её, казалось, не замечали. Впереди виднелась белая дверь с табличкой «Перевязочная». Войдя, Катя присела на небольшой стул.

Прямо перед собой она увидела большой белый шкаф со множеством дверок и полок. Сквозь мутное стекло были видны бинты, вата и какие-то непонятные пакеты. В центре стоял маленький металлический тазик, плотно забитый аккуратно сложенными рулонами. «Наверное, это и есть гипс», — решила девочка. За окном в синеватых сумерках всё так же кружились снежинки.

— Добрый вечер.

Холодный голос разорвал тишину. Катя вздрогнула и обернулась. В помещение вошла худая девушка с блестящими чёрными волосами.

— Я… — растерянно осмотрелась Катя. Ей и в самом деле уже не верилось, что всё это не снится.

— Екатерина Фалина? — посмотрела девушка в бумажку. — Странно, почему ты вне очереди. Ладно, начнём.

Глаза у неё были необычно синие, а взгляд такой властный, что ослушаться казалось невозможным. Осмотрев пациентку, медсестра подошла к шкафчику. К удивлению девочки, она достала не рулон из тазика, а целлофановый пакетик и, разрезав его, бросила содержимое в пластмассовое ведро. «Мой гипс», — подумала Катя, глядя, как нечто, похожее на полотенце, начинает размокать.

— Руку.

Девочка хотела что-то спросить, но, поймав её взгляд, передумала. Молча протянула руку и покосилась на забитый рулонами металлический бочонок. Наверное, это не гипс, а что-то другое… Бинт. Или салфетки. Девушка жёстко зафиксировала распухшую руку и начала быстро обматывать её склизким мокрым полотенцем. Кожу сковывало так, словно её опустили в мокрую грязную лужу. Стараясь не плакать, Катя вспоминала коричневого стегозавра, спускавшегося к первобытному морю. И то невероятное небо — голубое с фиолетовыми облаками, какое бывает только в Юрском периоде. И странное дерево с кроной как шар… Красивее этого не было ничего на свете. И конечно, где-то в мире есть место, где всё это существует и сейчас.

— Готово, — сказала медсестра, закрепляя последний бинт. — Пальцы не прячь. Придёшь через неделю на контроль. Гипс — на три недели.

Катя опустила глаза. От запястья до локтя лежала тяжёлая белая скорлупа, чужая и твёрдая, и её собственная левая рука теперь была спрятана где-то внутри. Девочка пошевелила пальцами — они торчали наружу, немного испуганные, — и поняла, что не сможет ни застегнуть куртку, ни обнять маму, ни натянуть валенок. Совсем.

Зато эти три недели она будет дома. Слушать про динозавров. Мечтать о далёком озере с ящерами. И попросит маму почитать ей ту огромную книгу. Может, там есть рассказ не только о стегозавре, но и о брахиозаврах — как они шли при Луне. «Наверняка есть… раз они на обложке того тома…»

И конечно, она подумает, как найти этих чудесных зверей живыми. Никто ещё не смог. А она найдёт.

Тридцать лет спустя

На экране в кабинете Чарльза Блэквелла — пожилого мэтра американской генетики — мелькнул Воронеж. Запуск второго биогенетического центра. Молодая женщина с копной темно-русых волос, в белом платье, стояла у доски. Шесть компьютеров у стены — по одному на каждый элемент. Над ними — седьмой, управляющий: дирижёр, сводивший шесть голосов в оркестр. Женщина подняла руку, и зал замер.

— Фалина, — сказал Блэквелл. Он и не думал, что произнесёт это вслух.

Кадры сменились. Крым. Брахиозавры у воды, диплодок, сизые дилофозавры в тени. Голос за кадром: Крым — динозавры, Воронеж — сельское хозяйство.

Блэквелла окатило кинохроникой шестидесятых: американские учёные следили за советскими ракетами, рождёнными гением Королёва.

— Они переписали книгу жизни, — сказал он тихо.

— Нам нужно понять, как это работает, — Джоан Лефори теребила край пиджака. — Не через десять лет. Сейчас.

— Как я это допустил. — Блэквелл скорее себе, чем ей. — Возись мы с точечными правками…

Майор военной разведки Ларри Конноли сидел с лицом, высеченным из камня, и держал чашку так, будто она его спасала.

— Это не только парк, Чарльз. Это полигон. — Он поставил чашку. — Их второй центр — в Воронеже. Воронеж — это сельское хозяйство, господа. Пшеница, скот. Мы смотрели на динозавров и пропускали главное.

— Что у нас есть по её команде? — Джоан не отрывалась от экрана.

Конноли открыл тонкую папку.

— Вот. — Положил на стол фотографию. — Ей было пять. Мать рассказала ей о динозаврах. Девочка заплакала и сказала: «Я их верну».

Джоан долго смотрела на снимок.

— А мы ей не поверили.

— Что? — обернулся Блэквелл.

— Ничего.

Он нажал кнопку.

— Запись лекции в Лейдене. Может, прояснит.

Экран ожил.

Фалина вошла и сразу пошла к доске — без паузы, без приветствия. Никто не шевелился; кто-то перестал записывать.

— Возьмём сирень, — сказала она. — Колесников вывел сорок четыре сохранившихся сорта. Процесс их создания — либо каскад биохимических реакций, либо изменение генома. Зная значения кодонов, я опишу это формулой.

Она чертила уравнения для «Красавицы Москвы», «Великой Победы», «Максима Горького».

— Вот формула Колесникова. — Маркер указал на ассистентку у компьютера. — Нужна жёлтая сирень? Задаём вопрос: как получить её формулу из формулы Колесникова? Ответ — на экране.

Формула вспыхнула. Пожилой голландец в очках медленно встал и присвистнул.

— Функцию можно отложить на графике, — продолжала Фалина. — Вот стандартная функция сирени. Вот три сорта. Значит, мы прогнозируем фенотип при любых изменениях генома.

— А динозавры? — спросил он.

— По технологии сирени. — Она стёрла формулы. — Гага: сохранилось девяносто пять процентов. Облекли ДНК в математическую форму, разложили на кодоны. Три уравнения для родственников — и компьютер восстановил недостающий фрагмент. Тот самый X.

— Что такое икс? — спросил молодой голландец в роговых очках.

— Недостающий участок ДНК. — Фалина обвела символ. — Антилопа: минус пятнадцать процентов. Свели пути восстановления в типовое уравнение. Теперь загружаем тираннозавра — и компьютер считает X.

Во втором ряду кто-то тихо пересчитал на бумажке. Поднял голову.

— Вы утверждаете, что ДНК подчиняется алгебре, как кристалл?

— Не как. — Фалина положила маркер. — Она и есть кристалл. Просто живой.

Блэквелл подался вперёд. Пока мир гонялся за точечными правками, русские нашли универсальный ключ.

— И что с этими динозаврами? — спросила Джоан.

— Пока — туристы, — ответил Конноли. — А вот Делфт. Другая лекция.

Щелчок.

Фалина у доски — строгая, в синем брючном костюме.

— Каждому нуклеотиду — число, — говорила она по-французски. — U — один, C — два, A — три, G — четыре. Значение кодона — сумма. UCA: шесть. Фенилаланин, UUU: единица. Его функция: f(x) = x² + 3. f(1) = 4 — число аминокислоты. У каждой — своя функция.

— А как вы доказали модель? — спросил тонкий юноша в роговых очках.

— Через конечные поля. Четыре элемента, четыре «буквы» — и всё сходится по водородным связям.

Блэквелл кривил губы. Сколько раз он обещал внучке Линн Парк Юрского периода — как в фильме. Парк существовал. В русском Крыму.

Фалина подошла к кругу на доске. Маркер бежал по нему, как секундная стрелка: ДНК → M → F → R → E → P → A — и обратно к E и P. Замкнутый контур, пульсировавший жизнью.

— Это же самоподдерживающаяся цепная реакция, — тихо сказала Джоан.

— ДНК — первооснова, — бормотал Блэквелл, впиваясь взглядом в схему. — M — модель, F — функция, R — восстановление, E — редактирование, P — прогноз, A — адаптация.

Тридцать лет назад у него была формула точечной правки. У неё — круг, который вращался сам.

Новые кадры: озеро, трицератопсы, гадрозавры с пёстрыми гребешками, птеранодон с пятиметровыми крыльями. Живые динозавры. Блэквелл выключил запись. В тёмном экране отразилось его лицо.

— Это хуже, чем спутник, — сказал он.

— Нобелевку дали в тридцать, Чарльз. — Конноли закрыл папку. — В тридцать. Никто до неё.

— И что теперь? — спросила Джоан. — Лейден. Почему Лейден?

— Потому что там её учитель. — Конноли щёлкнул пультом, экран погас. — И потому что оттуда ближе до Гааги. Через пять лет их система будет в каждом европейском министерстве. И не только европейском.

Блэквелл застыл перед экраном.

— В одиннадцать она представила генетические принципы в алгебраической форме, — сказал Конноли, словно читая по бумаге. — В семнадцать дала математическое выражение кодонов РНК. В двадцать четыре — Нобелевская премия за это выражение. Затем — математизация селекции сирени. И уже потом — восстановление генома.

— И опять мы не поняли, — вздохнула Джоан. — Её книги «Математические основы селекции сирени» и «Математические основы генетики» переведены в Европе — Швеция, Голландия, Британия. Но не у нас.

— Хорошо, что они выбрали динозавров, — сказал Блэквелл. — Эффектный старт. Это даёт нам время.

Он снял очки и протёр их платком, не глядя.

— Джоан. Вы ведь говорите по-французски? — Она кивнула. — Соберите мне всё по барьеру Вейсмана. Я хочу прочитать ту статью. И ещё. Лейден работает с ней по контракту. Найдите мне повод попасть туда раньше, чем это сделает кто-то другой.

Он откинулся в кресле, ощущая тяжесть надвигающейся катастрофы. Американские учёные с колоссальными ресурсами упустили разработку русской девочки. Она увидела в хаосе генетического кода математическую гармонию, которую не разглядели другие. Блэквелл вспомнил, как корпел над её ранними работами, листал диссертацию — тогда это казалось капризом математика, увлёкшегося биологией. Теперь — сорвалось с цепи.

На экране — уже без звука — Фалина, юная и беспечная, звонко смеялась, не подозревая, что перевернёт мир.

Конноли сменил кадр. Крымский ботанический сад — золото гроздьев. Не бледный, акварельный жёлтый голландского «Примроуза», а чистый, ослепительный свет в лепестках.

— Голландцы подарили им «Примроуз», — пояснил Ларри. — Фалина подправила геном на компьютере. И вот — «Золотой купол».

— Несколько месяцев? — тихо присвистнула Джоан. — Традиционная селекция заняла бы десятилетия.

Майор нажал кнопку. Теленовости: самоходный комбайн в бескрайних полях, гигантские колосья. Закадровый голос — о рекордном урожае благодаря сортам Воронежского центра. Та же формула, что оживила динозавров, теперь будет кормить страну.

— Крым — демонстрация. Воронеж — применение, — Конноли глотнул остывшего кофе. — Их сорта — под засуху, болезни, выше урожайность и питательность. Система Фалиной меняет геном целенаправленно, обходя естественный отбор.

— Насколько это масштабируемо? — спросила Джоан. — Засухоустойчивые культуры, устойчивый скот…

Блэквелл кивнул. Система Фалиной — не курьёз, а потенциальное оружие, меняющее баланс сил.

— Что мы можем сделать? — голос Джоан прозвучал хрипло. — Как это остановить?

— Есть проблеск, — отозвался Ларри. — Выдающийся математик Вадим Кацнельсон, эмигрировал из России, сейчас в Колорадо. Подготовил заключение по системе Фалиной.

На экране возник лысоватый профессор с аккуратной чёрной бородкой — академическое спокойствие.

— Добрый вечер, господа! — Кацнельсон говорил с едва уловимым акцентом. — Спасибо, что вышли на связь.

— Простите, что так поздно, — сказала Джоан. — Я Джоан Лефори. Умоляю, объясните, что это такое.

— Постараюсь, — улыбнулся математик. — Никакой мистики. Уравнения Фалиной гениальны, но обрабатываются на обычном компьютере — мощность не нужна. Сначала — расчёт суммарной валентности кодонов, перегонка в функции, прогноз поведения и восстановление недостающих участков. Потом — формула, построенная на математической статистике: компьютер находит верный регион и через систему кодонов переводит его обратно в биохимию.

— Как быстро? — уточнил Блэквелл.

— При наличии костей и мягких тканей — расчёт утраченной ДНК динозавра займёт несколько часов.

— Но там же миллионные значения! — изумилась Джоан.

— Фалина вывела формулу их группировки — по теории множеств. Компьютер выдаёт сводные расчёты.

— Неужели такое возможно?

— А почему нет? — удивился Кацнельсон. — Возьмите периодический закон: свойства элементов зависят от заряда ядра, хотя номер на элементе не написан — химики его рассчитывают. То же теперь и в генетике.

— Это переворот!

— Да, — кивнул Кацнельсон. — Никакой магии. Гениальная математика, помноженная на понимание генетики.

Воцарилась тишина — только кондиционер гудел.

Блэквелл закрыл глаза. CRISPR, генная терапия, синтетическая биология — точечные попытки. Русские предложили целостную математическую модель, позволяющую манипулировать жизнью в немыслимом масштабе.

— Значит, и мы можем повторить? — с надеждой спросил он.

— Теоретически — да. Нужны формула Фалиной, математическая статистика и теория множеств, компьютер со специализированным софтом. И главное — человек, способный увязать математику и биологию.

— Итог: русская гениальная девочка — и наше бессилие, — устало резюмировала Джоан.

— Не совсем, — возразил Блэквелл. — Мы понимаем, как они это сделали. Поиск формулы — приоритет номер один. Нужны лучшие математики и биологи.

— Подождите, есть ещё кое-что, — произнёс Кацнельсон. — Я навёл справки в России. Фалина там — никто. Ни декан, ни завкафедрой, ни директор.

— Как?! — опешила Джоан.

— Директор парка — Бойко, директор центра — Костров, научный куратор — Сидоров. А Фалина — научный консультант. Нобелевская премия у неё есть, а ходит в простых доцентах: наверху сидят старшие — и блатные.

— Типичная история, — вздохнул Блэквелл. — Гения используют, но к власти не допускают.

— Ею гордятся — и боятся её, — уточнил Кацнельсон. — Старики из Академии её терпеть не могут: наглая девчонка-выскочка, да ещё и конкуренция. Живёт скромно, на окраине Москвы. Работает в выходные. Часто сидит в кафе на Тимирязевской — там её проще всего застать.

Джоан нервно рассмеялась.

— Окраина Москвы, кафе… Гений за кофейным столиком, пока другие стригут купоны с её открытий!

— Значит, так, — Блэквелл хлопнул ладонью по столу. — Конноли — Фалина: график, привычки, круг общения. Тихо. Лефори — люди: журналисты, которые рвут правду зубами, и учёные — лучшие из лучших, не жалейте средств.

Джоан кивнула. Конноли начал записывать в блокнот.

Блэквелл пристально смотрел на каждого. За окном догорал вечер. На экране, застывшем на паузе, паслись динозавры. Он медленно нажал кнопку.

* * *

Особняк тонул в вековых деревьях. Спокойный уголок — и бурные мысли владельца. В комнатах — тома по генетике вперемешку с лабораторным оборудованием. Оставив у крыльца потрёпанный серый «Форд», профессор ощутил, как усталость достигла критической точки.

Он жил один. Жена Эвис умерла от рака четыре года назад. Сын Томас перебрался в Остин, дочь Лора работала на Демократическую партию в Мемфисе. Главной радостью была внучка Линн — в марте ей исполнилось девять. Столько же, сколько было другой русской девочке, когда та уже писала формулы, от которых взрослые дяди в академических мантиях отмахивались, как от каракулей.

В кабинете, не зажигая света, он опустился в кресло у окна. Синее свечение монитора выхватывало книги, модель двойной спирали, грамоту от Пентагона. Мысли возвращались к русским. Их открытость — тактический ход. Динозавры — дымовая завеса. За ней — нечто куда более приземлённое. И оттого пугающее.

Он налил виски — подарок Томаса, не распечатанный с прошлого года — и выпил, не разбавляя. Алкоголь обжёг горло, отгоняя видения: насекомые-симбионты, бесплодные нивы, идеально послушные биологические формы. Ясность лишь усилилась.

Что он узнает, сидя здесь? Фалина вряд ли станет откровенничать. Но даже её раздражение — ценный источник. Ключом был контекст.

Октябрь 2032-го. Нобелевская премия — за таблицу кодонов и полный биогенетический цикл. За теорию, которую Блэквелл годами считал изящной интеллектуальной игрой. Мир захлёбывался восторгом, а он читал формулировку комитета и чувствовал, как что-то ускользает. Не награда — время.

Весной 2033-го русские передали Канаде пару живых лабрадорских гаг, считавшихся исчезнувшими с прошлого века. «Формулы Фалиной» оказались не абстракцией, а рабочим инструментом. Нобель обрёл плоть и перья.

«The Globe and Mail»: «Птицы, бывшие лишь музейными чучелами, снова дышат. Фалина совершила то, что не под силу дипломатии».

«The Guardian»: «Девятилетняя девочка увидела в барьере Вейсмана шлагбаум, открываемый цифровым ключом. Сегодня этот ключ освободил прошлое».

Пресса назвала это «дипломатией возрождения». Блэквелл знал её труды — она публиковалась с девяти лет, — но считал их курьёзом. Возвращение гаги стало переломом. В записке для Пентагона он предупреждал о биологическом оружии нового типа — не патогенах, а разрушителях экосистем. Голос утонул во всеобщем восторге.

Весной 2034-го — пара голубых антилоп для ЮАР, также воссозданных по её формулам.

«The New York Times»: «Россия получает влияние в Африке не оружием, а алгеброй жизни. Фалина изобрела политическую валюту, ценность которой измеряется в граммах ностальгии».

Чарльз отпил виски. Тогда он написал вторую, жёсткую записку: птица для Канады, антилопа для ЮАР — оба вида погибли по вине Запада. Игра на исторической вине. Предупреждение снова оставили без внимания. Пентагон видел угрозу только в том, что летает или стреляет.

Теперь мир ликовал вновь. Но палеонтологический фейерверк был лишь дымом. Слишком кинематографично. Настоящий прорыв — в той самой «стабильности генетических линий». Если Фалина «заморозила» наследственность, исключив случайность мутаций, её создания не менялись — они тиражировали заданный идеал. Мечта селекционера и кошмар биолога, знающего, что жизнь — диалог кода со средой. Кто владел такими линиями, контролировал биологическую основу континентов.

Он включил лампу, нашёл чистый лист и написал: «Стабильность линий = управляемая эволюция. Рекомендую срочный межведомственный анализ. Не ждать динозавра». Поставил дату — 4 ноября 2036 года — и положил к двум предыдущим. Знал: ляжет под сукно. Но он делал свою работу.

Он думал о Линн. О мире, где границы возможного будут определяться не законами природы, а решениями горстки людей, нашедших к этим законам обходной путь.

Где-то скрипнула половица. Чарльз вздрогнул. «Старый дом. Или Эвис решила проверить, не пью ли я в одиночку». Усмехнулся. «Соберись, старик».

Он развернул распечатки детских статей Фалиной из «Юного натуралиста», которые собрала ассистентка Мэри. Переводов не было — только копии оригиналов. Изучал на бумаге, подчёркивая карандашом. Ему нужно было понять ход мысли девочки из русского промышленного города.

Итак. Маленькая Катя захотела увидеть динозавров живыми.

Первая заметка — ей девять. Три закона Менделя не словами, а символами. Независимое наследование — как произведение пространств состояний: G_AB = G_A ⊗ G_B. Обозначения из чужих дисциплин — но ошибки нет. Дети в девять собирают игрушки. Эта собирала алгебру.

Дальше — барьер Вейсмана. То, что старик доказал мышами без хвостов, девочка переписала одной строкой: H_somatic(t) = W · H_germline(t − 1), где W — оператор фильтрации, не пропускающий изменения из тела в потомство. Ван Велли прислал восторженный отзыв. В России старые биологи возмущались: не надо отрывать ребёнка от земли. Крестьяне. И он — тоже.

Он бы не поверил, если бы не вторая публикация — у самого Ван Велли, который не любил шутников. Значит, девочка была настоящая. Или — значит, всё это было хорошо сделано.

Третья заметка — «Почему космея всегда одного цвета?». Окраска не смешивается, потому что геном — не краска в воде, а двоичный переключатель. Девочка предложила термин, прижившийся потом: самокорректирующийся биологический код. Рядом — рисунок цветка. Просто, буднично, без восклицаний.

Тринадцать лет. «Ограничены ли законы Менделя?» В менделевском случае экспрессия гена зависит только от аллельного состояния, среда — константа, эпигенетический шум снят. Это упрощение позволило использовать законы Менделя как аксиоматический слой — фундамент, на котором строится всё остальное. Блэквелл приостановился. Она писала об этом с интонацией прогноза погоды.

Семнадцать. Работа о Вейсмане, которого она ставила выше Дарвина. Математическая интерпретация закона гомологических рядов Вавилова: если два вида устроены схоже, схожи и их мутации — ΔP_i ≈ ΔP_j ⟺ G_i ≅ G_j. Дарвин говорил о слепом отборе, где случайность — главный творец. Вейсман доказал, что приобретённые признаки не наследуются. Катя пошла дальше: не подтвердила барьер — предложила его оцифровать. Сделать не стеной, а дверью с замком.

Пятнадцать. «Мироновская 808» — первая зарубежная публикация, в Нидерландах. «Расшатывание наследственности» у пшеницы — не мутация генов, а эпигенетическая адаптация, не закрепляющаяся в ДНК. Частота аллелей по Харди-Вайнбергу не меняется. Голландцы обсуждали моделирование генома пшеницы. Американцы сочли подход легкомысленным. Блэквелл тогда не придал значения.

Двадцать. «Математическое моделирование химического мутагенеза Карпеченко». Карпеченко удваивал хромосомы, чтобы вернуть гибриду фертильность. У Фалиной — одна строка: если гибрид стерилен, амплитуда фенотипа падает до нуля из-за непарных кодонов; удвоение матрицы делает определитель ненулевым и возвращает размножение. Это позволило впоследствии «сшивать» геномы. Мутагенез перестал быть лотереей.

Двадцать два. Уравнение управляемого мутагенеза: M_chem = ΔG · ∫ (C_mut · T_exp) dt. ΔG — не постоянная, а функция, регулируемая химическими сигналами. Чем выше ΔG, тем стабильнее геном, тем ниже вероятность случайной мутации. Она не остановила эволюцию. Поставила на паузу, оставив себе пульт.

Блэквелл отложил карандаш. Нобеля дали за таблицу кодонов — за расшифровку языка жизни. Но таблица была лишь словарём. А это уравнение — синтаксис. То, чем пишут. И об этом не трубили ни газеты, ни комитет.

Он долго смотрел на фотографию Линн — смеётся, держит на ладони божью коровку. Потом погасил лампу и остался в темноте.

Когда-то ему казалось, что расшифровка генома — венец биологии. Катя пошла другим путём. Она не читала текст жизни — искала его грамматику. И нашла там, где Дарвин видел хаос, а Вейсман — пропасть. Триплеты — как элементы конечного поля, мутации — как линейные операторы.

Он взглянул на её фотографию тех лет. Юная героиня молодёжного сериала: платье цвета фуксии, босые ноги на стуле, смеётся. Рядом — розовая тетрадь. Блэквелл долго смотрел, не понимая, что не так. А потом понял.

Формула Вавилова. ΔP_i ≈ ΔP_j ⟺ G_i ≅ G_j. Не описание. Предписание.

Она позволяла не только предсказывать изменения, но и вызывать их — синхронизируя эволюционные траектории видов. Настрой Фалина геномы культур и скота на единый стандарт — и продовольственная независимость любой страны станет иллюзией.

Он встал, прошёлся по комнате. Рюмка осталась нетронутой — адреналин заменил алкоголь. Провёл пальцем по корешкам: Дарвин, Бэтсон, Морган, Вавилов. Все они изучали жизнь как данность. Фалина подошла к ней как к исходному коду: не воскрешала вымершее — сделала биологическое время обратимым.

Формула управляемого мутагенеза лежала на столе. Уже не описание — инструкция. Одна строка подчёркнута дважды. Чужой рукой: не Мэри, та подчёркивала карандашом. Он листал снова и снова и не находил ответа на единственный оставшийся вопрос.

Взгляд упал на фотографию Линн. Внучка мечтала спасать китов. Что предложит старый мир с его китобойным промыслом миру, где виды воскрешаются по политической воле? Русские не пошли американским путём: проиграв лунную гонку, выиграли соревнование за основу существования.

Он развернул прошлогодний препринт — «Эффекторная деконволюция эпигенома». Θ(t) = ∫₀ᵗ [Φ(τ) · dη(τ)] + Λ(0): Φ — оператор направленного мутагенеза, η — матрица транскрипционного шума. Не правка геномов поодиночке — дирижирование. Партитура для целого вида.

Таблица кодонов РНК с числовым индексом — уже учебный стандарт, как таблица Менделеева. Общий метод он понимал: математизация кодонов описывает ДНК, закон гомологических рядов предсказывает утраченные фрагменты. Но формулы, оживляющие «достроенную» ДНК, русские держали в секрете.

Это было страшнее атомной и космической гонок. Там Америка отвечала за месяцы; здесь не было даже центра генетической алгебры — генетики отсылали к математикам, математики к генетикам. И время заканчивалось.

Он вспомнил мартовский день, когда подарил семилетней Линн фигурку брахиозавра с чипом. В музее она замерла перед скелетом: «Дедуля, он ведь не страшный? Он просто… огромный. И грустный». Чарльз достал коробочку: «Здесь живёт его история. Подключишь — увидишь, как он дышал». Линн взяла фигурку, потом подняла глаза на кости: «Значит, мы их больше не увидим. Только кости». «Никогда не говори „никогда“, — обнял её Чарльз. — Наука каждый день творит чудеса». Он сказал это легко — и в ту минуту верил.

Теперь игрушка стала напоминанием о наивности. Он убрал её в ящик. Телефон вздрогнул. Джоан: «Брифинг из Симферополя в 07:00 — насчёт скорого открытия парка. У нас около четырёх дня».

Будущее требовало действий без иллюзий.

Голландский журнал, статья о гипервыходе биомассы. Он перечитывал формулу, ища не элегантность — уязвимость. Формула была замкнутой, самодостаточной, как совершенный механизм. Он взял чистый лист: «Оценочные параметры Мезозойского парка и стратегия наблюдения».

Первый пункт: подтвердить уравнение гипервыхода на практике. Если саговники прибавляют по пятнадцать сантиметров в сутки — это не ускорение известных процессов, а новый биологический режим. Второй: пределы применимости закона гомологических рядов. Третий: внимание не динозаврам, а инфраструктуре — опреснители, генераторы тумана, озон. Контроль среды может оказаться ключом ко всему. Четвёртый, решающий: собрать образцы программного обеспечения и любые математические записи на открытых территориях парка. Русские могли оставить следы в самых простых вещах.

Чарльз посмотрел на снимок Линн. Сейчас она спала. Её мир оставался цельным. Но этот мир разрушался — не взрывами, а бесшумным пересмотром основ мироздания. Защитить её можно было только одним способом: самому освоить эти принципы.

Взгляд упал на шкаф. Даррелл. Как отреагировал бы классический натуралист на открытия Фалиной? Чарльз снял с полки «Гончих Бафута». Человек, любивший природу от блохи до слона, верил, что каждый вид имеет право на существование, что эволюция — медленное движение, где есть только участники.

Что сказал бы Даррелл, увидев творения Фалиной? Вероятно, заплакал бы. Не чудо науки увидел бы он в её трицератопсах — существ, вырванных из ткани времени: без своей эпохи, без стаи, без своей смерти. Для него это было бы не воскрешением, а осквернением.

Чарльз почувствовал непрошеную симпатию к давно умершему натуралисту. Он и сам в юности мечтал не о лаборатории, а о сафари. Гулд называл эволюцию кустарником, а не лестницей.

А приняла бы Катя Даррелла? Нет. Для неё он — прекраснодушный романтик, видевший в природе храм, тогда как она видела строительную площадку. Её мораль не простиралась на виды, которые можно улучшить. «Почему космея всегда одного цвета?» — в детстве она уже ответила на вопрос, ставивший в тупик Даррелла: разнообразие не самоценно, оно лишь результат несовершенного кода, поддающегося исправлению.

Чарльз вздохнул. Этот внутренний диалог вымотал его. Но он не хотел его прекращать. Метод Кати обесценивал традиционную селекцию и программы спасения видов. Наверняка в России многие приверженцы старой школы воспринимают революцию без восторга. Что, если выйти с ними на связь?

Мысль была рискованной. Он дал ей отстояться. Научное сообщество России вряд ли было единым: за громкими успехами наверняка скрывались ведомственные конфликты, зависть, консерватизм. Его собственные коллеги встречали её уравнения недоверчивым покашливанием: «Биология — не теоретическая физика». В России наверняка были свои Дарреллы — практики, для которых организм оставался существом, а не записью в базе. Их скрытое недовольство могло стать брешью в стене. Нужно было предложить то, чего им не хватало дома: мировое признание, доступ к зарубежным архивам, науку без оглядки на идеологию.

Бюрократия как оружие. В молодости он её презирал; теперь — единственное, что умел держать в руках так же уверенно, как пробирку.

За окном синели предутренние сумерки. Блэквелла охватила холодная, кристальная ясность: он видел уже не сражение, а кампанию — на трёх уровнях сразу. Разведка на месте. Скрытый поиск союзников в стане противника. Публичная дипломатия, чтобы сдержать оппонента. Ни один уровень не зависел от других — это и успокаивало, и пугало.

Рекомендации ушли с грифом «наивысший приоритет». Меморандум для Госдепа — по защищённому каналу, с пометкой «личное».

Он собрал портфель. На мгновение задержал руку над ящиком стола — и достал коробочку с брахиозавром. Не положил обратно. Забрал с собой.

Выходя, взглянул на фотографию Линн. В её улыбке больше не было упрёка — только то, что предстоит защитить. Мир, в котором ей жить, будет основан на новых законах. Его долг — сделать так, чтобы эти законы не стали для Америки петлёй.

* * *

Лампы проекторов выдернули Катю из плена воспоминаний. Пресс-центр в Симферополе пульсировал: голоса, цепкие взгляды, море лиц. Новый корпус биогенетического центра ещё только поднимался из земли — потому конференция нашла приют здесь. За столом президиума — трое мужчин.

Белокурая Алёна, ведущая в белой блузке, взмахнула рукой:

— Добрый день! Счастлива приветствовать вас на пресс-конференции, посвящённой открытию первого в мире Мезозойского парка. Это веха в истории не только нашей страны, но и всего человечества. Представляю гостей. Игорь Сергеевич Бойко, директор парка, в прошлом — руководитель фонда «Энергия».

Высокий мужчина в угольно-чёрном костюме с бордовым галстуком поднялся и сдержанно поклонился.

— Екатерина Николаевна Фалина, генетик, лауреат Нобелевской премии, научный консультант центра и парка.

Катя встала. Элегантная, в бордовом костюме — в тон галстуку Бойко, и она с досадой подумала, что это заметят все. Зал взорвался аплодисментами. Промелькнула озорная мысль: как славно было бы поймать этот миг четверть века назад и показать Анне Ивановне, воспитательнице, что права была не она, а девочка, которая давилась манной кашей и знала про себя что-то, чего не знали взрослые. Она улыбнулась на камеры так, как учили на приёмах в Кремле, — тепло и ничего не обещая.

— Дмитрий Владиславович Костров, директор биогенетического центра, — щуплый, белобрысый, с длинным носом, похожим на сверло, поднялся и поклонился. — И академик Анатолий Семёнович Сидоров, научный куратор проекта!

Тучный мужчина лет шестидесяти пяти с усилием встал и пригладил редеющие волосы — привычка, выдававшая волнение.

— Анатолий Семёнович, позвольте начать с вас. Как зародилась идея парка?

— Осенила нас четыре года назад, после того как благодаря открытиям Екатерины Николаевны удалось не просто восстановить, а воскресить ДНК тираннозавра. Доложили президенту. Решено было хранить открытие в тайне, но готовиться к созданию парка. Долго спорили, где разместить: немного мест с подходящим субтропическим климатом — юг Кавказа и юг Крыма. Выбрали Крым. И вот через месяц, первого июля, парк откроет двери.

— Почему именно Крым?

— Уникальная природа, ласковое море, развитая инфраструктура. Крым всегда привлекал туристов, а с парком станет центром притяжения для всего мира.

— Однако многие экологи негодуют, что вы взяли часть Никитского ботанического сада…

Алёна произнесла это мягко, но в зале стало тихо. Она не спешила отводить микрофон — Катя видела по её глазам: ведущая ждёт, что гость либо оправдается, либо сорвётся.

— Ложь, — отрезал Сидоров. — Никитский сад жил и живёт. Правительство предоставило нам два полузаброшенных парка по соседству — Монтедор и Приморский. Там царил беспредел самостроя: на границе с садом выросла чудовищная гостиница, прибрежную зону изуродовали дома в три ряда. Мы спасли эти парки от забвения! У Никитского сада не тронули ни единого деревца.

Алёна чуть улыбнулась — и не задала следующий вопрос. Костров понял паузу по-своему и ринулся в неё, как в прорубь.

— Разрешите пару слов? В Сочинском дендрарии живут лебеди, павлины, страусы. Что плохого, если в Никитском найдут дом птеродактили?

— Но там уникальные объекты: бамбуковая роща, аллея кактусов, мексиканская горка…

— Мы ничего не тронули, вписав всё в концепцию. Даже озеро с черепашками сохранили, — продолжал академик. — К парку присоединили территорию на северо-западе — от побережья близ Монтедора до южнобережного шоссе.

— Почему именно район Никитского сада?

— В Крыму всего несколько мест с готовой юрской флорой: Форос, Никитский сад, Мисхор, озёра у Запрудного. В Форосе пришлось бы сносить санаторий, Мисхорский парк мал, у Запрудного только два озера. В других местах пришлось бы ждать семь-десять лет, пока подрастёт флора, — заметила Катя. — А так справились за три года. К первому июля всё готово.

— Анатолий Семёнович, что скажете тем, кто в Сети негодует?

— Задам им вопрос: где вы были, когда парки шли под самострой? Когда уничтожили розарий и приморские растения под застройку? Мы спасли то, что осталось.

— Благодарю. Екатерина Николаевна, ваш прорыв произвёл сенсацию. Расскажите, как удалось совершить открытие?

Катя вздохнула, стараясь укротить волнение. Каждое слово будет взвешено и рассмотрено под микроскопом.

— Работа началась пять лет назад, когда американская исследовательница Мэри Швейцер предоставила нам фрагменты мягких тканей тираннозавра. Мы применили позиционную систему кодонов РНК и формулу восстановления утраченных фрагментов ДНК на основе теории множеств.

— Ваши знаменитые формулы… — с восхищением промолвила Алёна.

— Именно им мы обязаны тем, что за полгода восстановили полную ДНК тираннозавра и вырастили эмбрион.

— Так быстро?

— Не стоит забывать, что у нас уже был опыт восстановления ДНК лабрадорской гаги и голубой антилопы, — скромно заметила Катя.

— Правда ли, что восстановленный тираннозавр — самка?

— Да. Мы назвали её Таня. Сейчас она прекрасно освоилась в вольере.

— А как восстановили ДНК других динозавров?

— Благодаря международному сотрудничеству и универсальной формуле редактирования генома родственных видов. Фрагменты стегозавра получили от китайских партнёров, гадрозавра — от монгольских. Канадцы в благодарность за восстановленную лабрадорскую гагу предоставили фрагменты ДНК диплодока.

Зал взорвался аплодисментами.

— У вас есть диплодок? Живой диплодок?!

— Да, есть. Живой и совершенно здоровый. Мы назвали его простым русским именем — Дима. Он самый крупный обитатель парка и станет его звездой. Некоторые образцы ДНК приходилось получать через партнёров в ЮАР — из-за натянутых отношений с США и Великобританией.

— Это честный путь? — с сомнением спросила журналистка.

— В ответ мы подарили ЮАР навсегда утраченную голубую антилопу, — с достоинством ответила Катя.

— Спасибо, Екатерина Николаевна! Это заявка на вторую Нобелевскую премию — в ваши тридцать четыре!

Аплодисменты вспыхнули снова. Катя поймала себя на том, что машинально пересчитала: тридцать плюс четыре — тридцать четыре. Сходится. А на душе — нет. На фотографиях, которые о ней печатали, ей было тридцать, с Нобелем в руках. В зеркале — тридцать четыре. Внутри — нисколько.

Костров вперил в Алёну пронзительный взгляд.

— В нашем центре действует многоуровневая система защиты. Все образцы ДНК покоятся в криохранилищах под неусыпным электронным оком. Доступ — только сотрудникам с наивысшим допуском. Все манипуляции — в стерильных боксах.

Катя с тихой радостью отметила: в своё время она мудро отказалась от должности директора — и парка, и центра. Финансовые отчёты пугали её больше, чем самые свирепые динозавры: в них было слишком много людей, способных подставить подпись. Виноваты были детективы, где безжалостно убивали бизнесменов. Мама подливала масла: при виде любого бизнесмена по телевизору пророчила: «Увидишь, Катюша, кокнут обязательно». Говорила так, будто читала приговор — буднично и неизбежно. Катя машинально начертила в уме тригонометрический круг. Она умела одновременно внимать и обдумывать научные проекты. Сейчас её увлекла дерзкая мысль: применить тригонометрию к моделированию иммунного ответа.

— И разумеется, мы предусмотрели все риски содержания этих гигантов, — вещал Костров. — К открытию парк — неприступная крепость: электрические ограждения, тепловизоры, видеонаблюдение 24/7. Но главное — в каждом вольере респираторы с сонным газом. Животное засыпает мгновенно на семь часов.

— Вы посягаете на территорию Игоря Сергеевича, — с улыбкой заметила Алёна.

— Да, конечно… Сейчас мы увлечены воссозданием мезозойской флоры. Прижились кипарисы, редкая горная сосна Станкевича; вдоль водоёмов — хвощи и саговники. Екатерина Николаевна трудится над формулами морозостойких и быстрорастущих секвой, араукарий, древовидных папоротников.

— Динозавры — капризные создания?

— Не сказал бы. Разве что нуждаются в огромном количестве влаги. Гораздо требовательнее флора, — назидательно поднял палец Костров.

— Игорь Сергеевич, как обстоят дела с финансированием? — обратилась Алёна к директору парка.

Бойко откашлялся, поправил безупречный галстук.

— Финансирование из нескольких источников: частные инвестиции, весомая поддержка государства, доход от билетов и услуг. С первого июля парк станет магнитом для туристов.

— А что он собой представляет?

— Нам досталось не лучшее наследство, которое мы основательно оптимизировали. Перепланировали территорию. Гостиницу выкупили и превратили в администрацию, рядом построим палеонтологический музей. Кое-какие самострои снесли. Райский сад — главный парк для посетителей. Западная часть — Юрская зона, восточная — Меловая.

— Кто обитает в парке?

Бойко заглянул в блокнот — так, как сверяются с описью имущества.

— В Триасовой зоне — платеозавр. В Юрской — два брахиозавра, диплодок, птеродактили, дилофозавры…

— Дилофозавры! — с притворным изумлением воскликнула Алёна. — Подумать только, дилофозавры!

— Да, Лара и Вика, — ответил Бойко. — В переходной зоне между Юрской и Меловой — стегозавры.

— А в Меловой?

— Тираннозавр Таня, наша королева, игуанодоны… — он перевернул страницу, — трицератопсы, гадрозавры, даже… — он споткнулся на слове, — птеранодон. И особый сегмент — Мезозойское болото с древними амфибиями. Планируем филиал на озере, поселим туда плезиозавра. Трансфер для туристов наладим.

— Плезиозавру не будет скучно одному? — пошутила Алёна.

— Выпустим к её озеру стаю птеродактилей, — парировал Сидоров.

— Поразительно! А что насчёт научной составляющей?

— Наука для нас — краеугольный камень, — подхватил Костров. — Изучаем геном динозавров, их поведение, адаптацию. Адаптируем юрскую флору к русским условиям: меловая менее прихотлива. Данные публикуем в ведущих журналах.

— Екатерина Николаевна, над чем вы работаете сейчас?

Катя слегка покраснела.

— Выводим морозостойкие и быстрорастущие сорта араукарий и секвой. Эти навыки помогут и в сельском хозяйстве: например, решить проблему, над которой безуспешно бились сталинские учёные, — яровизацию озимых.

— Благодарю наших спикеров. Переходим к вопросам прессы. Прошу представляться. — Алёна перевела взгляд на мужчину с микрофоном. — Пожалуйста?

— Максим, журнал «Крымская природа». Вопрос Дмитрию Владиславовичу. Вы утверждаете, что вписали существующие объекты — ту же бамбуковую рощу — в концепцию парка. Но как вы обеспечиваете их неприкосновенность? Не пострадают ли редкие виды?

— Разумеется, нет, — Костров включил микрофон. — Бамбук, пальмы, гинкго, секвойи — осколки юрской и меловой флоры. Они и составляют сердце парка. Зачем уничтожать то, ради чего мы выбрали это место? Что до фонтанов и статуй — они никому не помеха.

— Спасибо. Есть ещё вопросы?

— Артём, движение «Юный эколог», — поднялся высокий белокурый юноша. — Как отнеслись местные жители? Были жалобы?

— Были, — меланхолично обронил Сидоров. — Но правительство быстро напомнило особо ретивым о незаконном захвате земель и самострое. В Монтедоре, на самом берегу, возвели три линии домов, кафе и даже конный клуб. А кое-кто бесцеремонно захватил земли в окрестностях Никиты.

— На мысе Мартьян, рядом с Приморским парком, построили «оздоровительный центр», а по факту — отель с бильярдом и сауной, — вскинул палец Костров. — Мы его выкупили. Не им протестовать!

В зале стало тихо. Не аплодисменты — хуже. Кто-то в задних рядах перестал писать. Катя услышала, как щёлкнула клавиша чьего-то ноутбука, и подумала: вот эту фразу вынесут в заголовок. И не ошиблась — только не угадала, чью именно.

— Но как же люди будут жить, зная, что рядом, за забором, динозавры? — растерянно пролепетал Артём.

— В центре Москвы — огромный зоопарк, — подключилась Катя. — Там хищники, куда опаснее травоядных динозавров. Недалеко от «Маяковской» — террариум со смертельно опасными змеями. Но мы же гуляем по Москве спокойно, верно? — в её синих глазах мелькнул озорной блеск.

Алёна улыбнулась, оценив колкость.

— Прекрасный аргумент.

— Более того, — продолжала Катя, — район зоопарка считается элитным, хотя за стенкой живут тигры, львы, кобры, орлы. Мне, например, не по карману жильё на Малой Грузинской, — фыркнула она.

— Профессор Иванов, кафедра палеонтологии МГУ. Вопрос академику Сидорову. Почему заморожен проект Плейстоценового парка? Мы хотим увидеть не только динозавров, но и мамонтов, шерстистых носорогов, саблезубых тигров! Они ведь куда ближе России, чем эти ваши ящеры!

— Я тридцать лет копал в Якутии, — вдруг добавил он, и голос его дрогнул. — Мёрз в палатке, таскал на себе породу, выкапывал бивни, которые теперь лежат в ваших витринах. И вот мне предлагают смотреть, как вы разводите ящеров? — с горечью произнёс он.

В зале стало неловко. Кто-то опустил глаза.

Сидоров со вздохом включил микрофон.

— Создание такого парка куда сложнее. Во-первых, где разместим? В Якутии? Придётся проложить туда железные и шоссейные дороги, построить биогенетический центр, переселить учёных в вечную мерзлоту. Генетики — не полярники. Екатерине Николаевне, например, необходимы ежедневная горячая ванна и салон красоты пару раз в неделю, — полушутя заметил он.

В зале прокатился смешок — и Иванов не улыбнулся.

— Во-вторых, — продолжил Сидоров уже серьёзно, — мамонты и носороги — травоядные. Нужны огромные пастбища, а климат в Якутии суров; завозить корма дорого и неэкологично. Саблезубые тигры подножным кормом не питаются. В-третьих, как обеспечить безопасность посетителей? Мамонты крупнее и опаснее диплодоков, тигры — прирождённые убийцы. Придётся строить сверхпрочные вольеры и сложнейшую систему безопасности, как для тираннозавра. И всё это не в Крыму, а в условиях вечной мерзлоты.

— Благодарю за развёрнутый ответ, — сказала Алёна. — Как видите, проект сталкивается с серьёзными трудностями. Но надеемся их преодолеть. Ещё вопросы?

Взметнулась рука — молодая девушка в синем брючном костюме и строгих очках.

— Мария, студенческое научное общество биофака МГУ. Вопрос Дмитрию Владиславовичу. Какие этические принципы лежат в основе вашей работы? Не кажется ли вам, что мы вторгаемся в поток эволюции, играем в Бога?

Костров медленно повернул голову в её сторону.

— Вопрос важный. Этика — наш компас. Наша цель — не триумфальное воскрешение, а постижение утраченного, разгадка причин исчезновения, чтобы извлечь уроки для сохранения биоразнообразия Земли. Знания и технологии — инструменты для исправления ошибок прошлого, а не орудия гордыни.

Катя не собиралась уклоняться. Она включила микрофон.

— Но даже если и вмешиваемся — что с того? Мы зазубрили как мантру: «нельзя вмешиваться в ход…» А почему, собственно, нельзя? — В её синих глазах плеснул дерзкий огонь. — В прошлом веке мы без тени сомнения перекраивали лик планеты. Яуза течёт не там, где вилась при Петре, Неглинная заточена в коллектор, Волга — каскад водохранилищ. Что такое возрождение динозавров в сравнении с этим?

Сидоров с огоньком в глазах подлил масла в костёр.

— А я считаю, Екатерина Николаевна, вы абсолютно правы! Человечество испокон веков вмешивалось в дела природы, и это часто приводило к расцвету. Разве земледелие — не дерзкое вторжение? А строительство городов? Мы не должны бояться смелых экспериментов!

Алёна откашлялась.

— Благодарю за яркие мнения. Но давайте помнить: любое вторжение в хрупкий мир природы должно быть тщательно взвешено — мы обязаны предвидеть последствия. — Она окинула взглядом зал: журналисты, словно стая грифов, жадно переговаривались, предвкушая заголовок. — И всё же напоминаю: мы собрались объявить об открытии парка, а не предаваться философии. Вопросы по существу?

Поднялась хрупкая девушка с бейджем «Телеканал "Культура"», назвавшаяся Анной.

— Мой вопрос к Екатерине Николаевне. Ваша работа революционна. Но не боитесь ли вы, что воссоздание динозавров повлечёт катастрофические последствия для экологии? Эти существа обитали в совершенно иных условиях…

— Помилуйте, Анна, — Катя никогда не лезла за словом в карман. — Мы не планируем выпускать динозавров на волю. Они живут в строго контролируемой среде, где мы регулируем и численность, и поведение. По сути, замкнутый зоопарк, где мы воссоздаём атмосферу Мезозойской эры. Где здесь нарушение баланса?

Алёна кивнула, отмечая чёткость ответа.

— Есть ли ещё один, последний вопрос?

— Ксения, блог «Динозавры и Я», — поднялась длинноносая девушка в цветастом жакете. — Есть ли будущее у палеонтологии в эпоху, когда динозавры вновь разгуливают по Земле? Кому теперь интересны их окаменелые останки?

— Полагаю, есть, — с невозмутимой уверенностью ответил Сидоров. — Даже наблюдая живых динозавров, мы всё ещё не приблизились к ответам на фундаментальные вопросы. Почему они вымерли? Могли ли отдельные виды пережить роковой рубеж? Существуют ли места, где они могли укрыться вдали от цивилизации? Я бы не спешил отметать предания путешественников последних трёх столетий.

— Вы, будучи академиком, допускаете возможность выживания динозавров вне популяции? — с ноткой скепсиса спросил Иванов. — Тридцать лет в поле меня научили одному: если кость не найдена — её нет. Предания путешественников — не доказательство, а повод для проверки.

— Это зависит от вида, — ответил Сидоров. — Если речь о стадных — скорее всего, нет. Но если они вели обособленный образ жизни, как плезиозавры, бороздившие глубины океана… Вполне возможно: самка уходила в укромные гроты, в лагуны или озёра, а подросшее потомство отправлялось на поиски новых мест.

— Но ведь в вашем распоряжении уже есть живые динозавры? — настаивала Ксения с едва уловимым жеманством.

— Да, и мы наблюдаем удивительную склонность диплодока к уединённому существованию, — с важностью констатировал Анатолий Семёнович.

Ведущая одарила зал лучезарной улыбкой.

— Превосходный вопрос, Ксения! Как видите, даже с живыми динозаврами остаётся бездна загадок. Палеонтология не канет в Лету, а вступит в новую эпоху. Кто лучше поймёт этих существ, чем те, кто посвятил им жизнь? На этом, уважаемые коллеги, пресс-конференция окончена. Мезозойский парк — не просто развлечение, это портал в прошлое. Благодарю за внимание!

Алёна грациозно поднялась, давая негласный сигнал. Гости потянулись к выходу; в дверях кто-то ещё щёлкал диктофоном и на ходу переспрашивал про «выживших».

Каждое утро в девять Кайли О'Нилл приезжала в Центр динозавров в Вайоминге и неизменно, в сорок пять лет, ощущала почти детский трепет — от одного того, что музей стоял в двух шагах от настоящих раскопок. Июньский день был серым. Кайли накинула старый выцветший джинсовый жакет — второй кожей он стал за двенадцать лет — и толкнула тяжёлую стеклянную дверь. Внутри пахло уксусной кислотой и пылью.

Прежде чем подняться в кабинет, она по привычке спустилась в главный зал и застыла у подножия скелета диплодока. Скоро придётся переписывать таблички. Скоро там будет стоять: «Живёт в Крыму. Россия». Сердце сжалось от обиды — острой, колючей и оттого особенно нелепой. Америка всегда была Меккой палеонтологии. Кому, как не американцам, было вдохнуть жизнь в этих гигантов? Но триумф достался стране, где серьёзных специалистов по динозаврам не было никогда: русские занимались кайнозоем, находки мезозоя у них были редкостью. И вот — именно Россия вернула ящеров к жизни.

В двенадцать она хотела быть Индианой Джонсом. К двадцати узнала, что не подходит по гендеру. К сорока пяти — что подошла бы по характеру, да поезд ушёл.

Из памяти всплыло бабушкино — про спутник, про полёт в космос, про то, как американцы ходили с обожжёнными лицами. Тогда мир узнал короткое русское слово — Гагарин. Теперь узнает другое — Фалина.

Кайли много лет копалась в земле в поисках недостающего звена — и в этом была вся её наука. Фалина же не искала ничего в янтаре. Она доказала законы Менделя формулами, вывела таблицу кодонов, нашла формулу восстановления утраченных фрагментов ДНК. «Динозавр из ничего» — так это назвали. Путь к живым ящерам лежал не через сказки Спилберга и не через раскопки в Неваде, а через алгебру.

Мальчишки в её классе спорили, кто круче — тираннозавр или трицератопс. Потом выросли. Решили: русские берут мамонтов, американцы — динозавров. Двадцать лет так думали.

Кайли посмотрела на девочку лет семи, которая тянула отца за рукав к скелету. Через год они поедут в Крым — смотреть на такого же, живого. А сюда, к камню, больше не придут.

Взгляд упал на трещину в основании скелета — крошечную, почти незаметную. Кайли провела по ней пальцами. Кость отозвалась сухим коротким щелчком, будто что-то внутри наконец сдвинулось с места.

Злость была не на Фалину. На себя. На самонадеянность, на слепую уверенность, что американская наука непогрешима. Нежность к собственным раскопкам всегда шла рядом с этой уверенностью, и теперь обе оказались одинаково слепы.

Она поднялась на второй этаж и вошла в кабинет Генри Оффена. Генри — темноволосый, с лицом, изрезанным морщинами, которые словно нарочно подчёркивали крючковатый нос, — сидел перед монитором, словно приворожённый, и допивал кофе. Заметив Кайли, он кивнул.

— Сеть уже вывалила список. Всех, кого русские воскресили для своего парка.

— И? — выдохнула она, замирая.

— Дилофозавр, стегозавр, брахиозавр, диплодок, тираннозавр, — он чуть помедлил, — трицератопс, игуанодон, птеродактиль, гадрозавр, птеранодон.

Кайли присела на краешек стола, стараясь не обрушить хрупкое равновесие бумажных башен, выросших за последние недели.

«Тираннозавр. В парке. Это же безумие». В воображении тут же поднялась доисторическая туша и пошла крушить всё на своём пути.

— Генри, ты понимаешь, что это чистое безумие? Они выпускают в парк тираннозавра. Эта махина в любой момент может оказаться на свободе. И… неужели нет велоцирапторов?

— Представь себе, ни одного. Ни рапторов, ни компсогнатов.

Рядом с компьютером лежал камень с отпечатком древнего папоротника. Кайли кольнуло: русским приходится их выращивать, а здесь, в Америке, они росли повсюду — и не дождались.

— Странно. Велоцираптор — это же классика. Компсогнаты — маленькие, но смертельно опасные, идеальны для атмосферы ужаса. Они уже привезли динозавров в парк?

— Зачем привозить? Они их там и вывели. В инкубаторах своего биогенетического центра. Но, кажется, я понял, чем на самом деле занимается Фалина. В Крыму хоть субтропики, а зимы всё-таки бывают со снегом. Русские, похоже, выводят араукарии, саговники и древовидные папоротники, способные эти зимы пережить. Ну а хвощи, папоротники, секвойи там и так растут, — Генри допил кофе.

Кайли смотрела на него. «Зимы? Араукарии?» Пока она грезила о признании, русские решали задачу посерьёзнее: не просто клонировать ящеров, а выстроить для них целый мир — самодостаточную экосистему, пригнанную под местный климат.

— А безопасность? — выдавила она.

— Просто и гениально. Электропастухи, рвы, стеклянные заграждения. Взбесятся — в вольеры подадут сонный газ.

Русские не строили тематический парк. Они строили новый мир, где динозавры не выживали, а жили — в крымских степях, среди снега и летней жары.

— И всё-таки я сомневаюсь в их безопасности, — прошептала она.

— А я верю. — Генри загорелся. — Посмотри на Спилберга другими глазами. Чтобы динозавры вырвались, ему пришлось выстроить целую цепь невероятностей: тайфун, взбесившиеся электрокары, полное отключение системы без резерва. Это же надо было постараться. А в Крыму тайфунов отродясь не было.

Кайли задумалась. Спилберг снял ужастик, а русские, похоже, думали категориями практики: рельеф, повадки, погода.

— К тому же у Спилберга Грант и Элли зачем-то полезли за ограждение к трицератопсам, — гнул своё Генри. — А у русских — «Deterrence by denial». «Стой! Назад! Руки вверх!». У нас в метро палочкой вежливо пропускают, а у них в советское время по бокам рычагами били, если без билета лезешь.

— Варварство!

— Зато эффективно. Один раз треснет — навсегда отобьёт желание нарушать правила.

— Возможно, ты и прав, — неохотно признала она. — Но тираннозавр в парке — это слишком. Одно дело травоядные гиганты, другое — плотоядная машина. А если ему вздумается отведать туристов?

— Всё продумано. Озёра огорожены специальной сеткой, тираннозавра кормят только мясом. И вообще, может, они не такие кровожадные, какими их слепили в кино.

Кайли недоверчиво посмотрела на него. Мясом? Сеткой? Это остановит доисторического хищника? Но в голосе Генри звучала уверенность, подкреплённая чем-то, чего она не знала. Она чувствовала себя профанкой, застрявшей в прошлом веке, пока мир умчался вперёд.

— О, что я нашёл! — воскликнул Генри. — Профессор Анатолий Сидоров, мой старый коллега, описывает концепцию парка. — Он пробежал глазами экран. — Туристы смотрят с площадок, за водоём не пускают. А для тираннозавра — особая зона: наблюдение только с фуникулёра. Как тебе?

Кайли вскинула брови. «Таня». Даже у доисторического монстра есть имя. И концепция выверена до мелочей: не только биология ящеров, но и психология посетителей.

— То есть никакой беготни? А тираннозавр?

— Он тебя не отпускает. Тираннозавр по кличке Таня живёт у водоёма в стороне от остального парка. Смотровая площадка — на канатной дороге. Никакого физического контакта, наблюдение сверху.

Кайли почувствовала, как скепсис отступает под напором профессионального любопытства.

— Знаешь, — призналась она, — похоже, они действительно всё продумали. И, может, нам стоит не искать недостатки, а понять, как у них это вышло.

Генри кивнул.

— Именно это я и пытаюсь сказать. Они не просто воскресили динозавров — они построили для них дом. Русские всегда умели, когда речь шла об обороне. Модифицированные дротики, стационарные распылители, срабатывающие при приближении к опасной зоне… Это же Россия, — усмехнулся он. — Они наверняка придумали что-нибудь в стиле холодной войны. Просто для надёжности.

— Генри, а почему всё-таки нет велоцирапторов? — тихо спросила Кайли. — Без них парк динозавров — как пицца без сыра.

— Тут дело серьёзнее, — поморщился он. — В России почти нет собственных находок динозавров. Их палеонтологический музей в Москве — как наш провинциальный музей естественной истории где-нибудь в богом забытом городке. Что по миру собрали, что прикупили — то и воссоздали. Материал на дилофозавра у нас, похоже, стащили: в Европе и Китае их нет.

Кайли кивнула. Холодная логика. Русские не гнались за зрелищностью — они думали о безопасности и выживаемости. Рапторы стали бы изюминкой парка — и его погибелью. Она посмотрела на Генри с новым уважением. Он умел видеть лес за деревьями.

— Ну что, летишь к русским в составе экспертной группы? — спросил Генри.

— Я лечу, — сказала Кайли, и даже не села обратно. — Когда?

— Через две недели. — Он уже стучал по клавишам. — И состав у нас неожиданный. Я, ты — и ещё трое, которых я не ждал. И старик-журналист, которого я знаю ещё по старым делам. Патрик Морган.

Кайли прищурилась.

— Фонд. Частная фирма. Вашингтон, — сказала она негромко, будто про себя. — Генри, зачем этим людям смотреть на динозавров?

— Может, просто любопытные. А может, — он откинулся в кресле, — им интересно не то, как русские воскресили ящеров, а то, что они ещё воскресить способны. — Пауза. — Динозавр — это не только наука, Кайли. Это технология. Полностью восстановить утраченную ДНК — представь, что ещё можно так восстановить.

Кайли медленно опустила взгляд к камню с отпечатком папоротника.

— То есть мы едем в Крым не только чтобы посмотреть на живых. Мы едем, чтобы понять, что они умеют делать.

— Вот поэтому я и беру тебя. Я — про растения. А про людей, которые приезжают «просто посмотреть», — это к тебе.

Генри помолчал. На экране застыло длинное животное, стоявшее по колено в воде и не подозревавшее, что оно — чужое.

— Он написал мне письмо, — сказал он наконец.

— Кто?

— Академик Сидоров. Два дня назад.

Кайли замерла.

— Что в письме?

— Зовёт. — Генри откинулся в кресле. — И, по-моему, не только меня.

* * *

Кайли не нашла счастья в браке. Первый муж, инженер Алан Гример, остался в памяти безвкусным осадком. Она вышла за него по молодости, родила сына Боба — и почти сразу поняла, что дом ей тесен. Палеонтология ела её время. Месяцы в каньонах Вайоминга и ущельях Сьерра-Невады превращали квартиру в призрачное воспоминание. Алан нашёл утешение в объятиях Мэгги Спратт, лайн-менеджера из местного супермаркета. Кайли приняла развод с ледяным спокойствием, оговорив только право видеться с сыном.

Но времени на Бобби не хватало. Раскопки манили, конференции требовали, гонка за открытиями не давала передышки. Бобби остался с отцом, прижился в новой семье. А в жизни Кайли забрезжил другой, болезненный и манящий рассвет.

Пятнадцать лет назад, на конгрессе в Сан-Франциско, судьба свела её с палеоботаником Генри Оффеном. Кайли представила доклад. Генри разобрал его по косточкам — беспощадно, до праха. От удара двух упрямых умов высеклась искра. После конференции — неловкое извинение, несмелое приглашение на кофе. За чашкой горького напитка вспыхнул новый спор, ещё яростнее. Кайли, не желая оставаться в долгу, обрушилась на его работу по отпечаткам папоротников — обвинила в чудовищной путанице геологических слоёв. Союз казался предопределённым.

Они так и не расписались. Генри, убеждённый холостяк, давно разучился говорить на языке семейной жизни. Кайли, обжегшись на первом браке, не спешила снова нырять в омут обязательств. Они делили лабораторию, спорили до ярости о каждой находке — и долгими вечерами, после дня среди безмолвных свидетелей прошлого, вместе готовили ужин, читали у камина и наслаждались тихим единением.

Кайли ценила свободу. Генри не требовал ежеминутного внимания, не изводил ревностью к работе. Она могла в любой момент сорваться в экспедицию — и знала, что он поймёт. Однажды, во время раскопок в Монтане, он нашёл отпечаток неизвестного растения. Долго изучал, не мог определить вид. Кайли бросила мимолётный взгляд — и сразу поняла: новый, неизвестный науке папоротник. Они назвали его Offenia kylieae, увековечив свою любовь в имени древнего растения.

А теперь — когда Кайли стояла у окна его кабинета — то, что она любила в Генри все эти годы, было не нежностью и не страстью. Это было уважение. Уважение к уму, который умеет не соглашаться. И вот теперь ей предлагали поехать туда, где уважение к чужому уму нужно будет доказать не на словах — на месте.

Она подумала о Бобби. Ему уже за тридцать, он живёт в Денвере, звонит по воскресеньям, называет её «мам» с той же вежливой дистанцией, с какой когда-то смотрел на её чемоданы в прихожей. Он вырос без неё — и вырос хорошим человеком, и это, пожалуй, единственное, что примиряло её с ущельями Вайоминга и пустыми комнатами.

«Я полечу, — сказала она себе. — Не за открытием. Не за славой. Просто чтобы один раз в жизни посмотреть на то, во что я так долго не верила. И, может быть, увидеть, что верить иногда всё-таки стоит».

За стеклом дождь превратил стоянку в тёмное зеркало, и в нём отражался силуэт скелета диплодока — длинного, терпеливого, будто ждущего, что за ним кто-нибудь придёт.

* * *

Патрик Морган прилетел в Крым первым. Третий член делегации — американский журналист, приглашённый лично. Двое других ещё не вылетели: палеоботаник из Вайоминга и его спутница. Патрик не знал их имён. Пока хватало своего.

Он сидел в холле отеля на окраине Гурзуфа, утопающего в зелени, и ждал Екатерину Фалину.

За панорамным окном крымские горы стояли в утренней дымке — изумрудные, в сосновых гривах. Цикады трещали, не переставая. Воздух был густой, смолистый, почти осязаемый. Но и здесь, в заповедном уголке, время не стояло на месте: вдали торчали скелеты строительных кранов, экскаваторы рвали землю под будущий «Мариотт» — для туристов и участников палеонтологических конгрессов. Горстка активисток размахивала плакатами с перечёркнутыми динозаврами — протест быстро свернули. Компания «Мезозой», словно извиняясь, обещала разбить сквер с аллеями и прудом, над которым уже высился стальной каркас ресторана «Стегозавр».

Патрик смотрел на каркас и думал о другом. Он сидел здесь, чтобы взять первое интервью у Фалиной. Он настоял, чтобы она говорила по-русски — он неплохо владел языком, а лучшие лингвисты Нью-Йорка потом отшлифуют перевод. Ни один американский журналист ещё не говорил с создательницей живых динозавров. После этой встречи его имя прогремит.

Он готовился к чему угодно: к надменной жрице науки, к витающему в эмпиреях гению, к суровой даме в лабораторном халате.

Она сбежала по ступеням в коротком платье, легко размахивая сумочкой. Молодая, искрящаяся. Патрику она напомнила Дженну из «Из тринадцати в тридцать» — только с глазами цвета летнего неба.

— Очень рада познакомиться, Патрик! — улыбнулась она, протягивая руку. — Надеюсь, вам понравится здесь, в Гурзуфе. А настоящее чудо — в Лавровом. Это место полно вдохновения, не правда ли?

— Ваши достижения в генетике признаны во всём мире, — начал он, стараясь скрыть волнение. — Но меня волнует то, что волнует многих: этика возрождения древних видов. В Америке вокруг этого кипят настоящие страсти.

— Этические аспекты? — Катя вскинула брови. — А что вы имеете в виду? Я не помню, чтобы в Библии было сказано: «И запретил Господь человеку познавать тайну генов». Ну а что не запрещено — то разрешено. Не вижу, в чём генетика противоречит Священному Писанию.

Патрик слегка опешил. Он ждал долгих рассуждений о моральной ответственности, ссылок на философов. Фалина же говорила просто — и даже дерзко.

— Библия — лишь один из аргументов, — прищурился он. — Речь о более фундаментальных вещах. О последствиях, которых мы не можем предвидеть.

— Кстати, наш уважаемый академик Сидоров всерьёз допускает, — улыбнулась она, — что под именем библейского Бегемота описан зауропод.

— Вот как?

— Да. — Она бросила мимолётный взгляд на массивный коричневый шкаф в углу. — Он также не исключает, что зауроподы — те самые серпопарды с палетки Нармера.

— А вы допускаете, — лукаво спросил Патрик, — что человек мог видеть последних зауроподов где-нибудь в отдалённой Африке?

— В детстве я зачитывалась «Затерянным миром» Конан Дойля, — прищурилась Катя. — И свято верила, что живых динозавров нужно искать в Амазонии.

Патрик откинулся в кресле. Она не уходила от ответа — она его обходила, изящно, как танцуют на лезвии. Моральные дилеммы казались ей досадными препятствиями, которые обходят изобретательностью. Она была учёным до мозга костей, и её дело — двигать науку.

— А сейчас? — с улыбкой спросил он. — По-прежнему считаете Амазонку наиболее вероятным местом для встречи с чудом? Я уже вижу заголовок: «Создательница живых динозавров призывает искать их в дебрях Южной Америки».

— Скажем так… — Катя подбирала слова, как выбирают жемчужину из шкатулки. — Одним из прототипов плато из «Затерянного мира» послужило реальное плато Рорайма — там действительно нашли не динозавров, но чудо: эндемичных насекомых и редкие растения. А прототипом самой экспедиции Челленджера стали походы майора Фосетта в верховьях Амазонки. Его рассказы о гигантских змеях и чёрных ягуарах встретили со скептицизмом. А теперь чёрными ягуарами никого не удивишь. — Она подалась вперёд. — Фосетт писал и о другом. Местные жители рассказывали ему про огромную рептилию, похожую на бронтозавра, — в реке на границе Боливии и Бразилии. Этот район до сих пор практически не изучен.

Патрик кивнул. Она играла с ним — подбрасывала то научные факты, то отголоски приключенческих романов. Ему нравилась эта игра.

— Но ведь их там с тех пор так и не нашли, Катя? — поддержал он дуэль.

— Да их толком и не искали, — сверкнула она глазами. — Венесуэла — почти закрытая страна. В Колумбии — перманентные боевые действия.

— То есть вы не исключаете, — осторожно уточнил он, — реликтовые популяции динозавров в отдалённых уголках Амазонии?

— И не только Амазонии, — радостно ответила Фалина, словно сбрасывая камень с души. — Дремучие дебри Парагвая, джунгли Колумбии, болота Восточной Боливии — все ждут своего исследователя. Кистеперую рыбу-целаканта считали вымершей триста миллионов лет назад — а нашли в тридцать восьмом.

— А что насчёт Африки? — мягко сменил он тему. — До сих пор живы легенды о Мокеле-мбембе. Вы верите в него?

Катя на секунду задумалась, словно взвешивая всё «за» и «против», потом хитро улыбнулась.

— В Африке всё возможно. Но я бы всё же ставила на Южную Америку. Там больше неисследованных территорий. Больше надежды на чудо.

Патрик откинулся в кресле, задумчиво поглаживая подбородок. Неуловимая Катя. Она лавировала между научным скептицизмом и мальчишеским азартом, не давая прямого ответа, но и не отталкивая назойливого журналиста.

— А что вы ответите зоологам, которые скажут: микроскопическая популяция динозавров не выживет в современном мире? — спросил он.

— На этот вопрос давно ответил наш блестящий академик Сидоров, — Катя пригубила кофе. — Теперь, когда у нас перед глазами живые, здоровые динозавры, мы воочию наблюдаем удивительную способность диплодока вести обособленный, почти одиночный образ жизни. Или, вероятно, плезиозавры с незапамятных времён разбредались по бескрайним просторам Мирового океана и затерянным озёрам, где могли жить небольшими семьями — или вовсе в одиночестве, в замкнутом водоёме, недоступном для людского любопытства.

Патрик отложил блокнот. Её слова о плезиозаврах-одиночках открывали совершенно новую перспективу на вечный вопрос выживания реликтовых видов.

— Иными словами, вы допускаете, что где-то в забытых уголках планеты ещё теплятся осколки минувших эпох? — подытожил он. — Но вернёмся к этике. Вы уже вдохнули новую жизнь в динозавров. Факт поразительный и неоспоримый…

— И в чём вы видите крамолу, Патрик? — Катя сделала ещё глоток, с явным удовольствием, демонстрируя полное спокойствие. — Мне кажется, если человек хоть чем-то искупит грехи свои, вернёт хотя бы один уничтоженный им с особой жестокостью вид — вроде той же несчастной голубой антилопы, — это будет богоугодным деянием.

Богоугодное деяние. Интересно, как отреагируют на это религиозные фанатики из Штатов. Патрик усмехнулся про себя, предвкушая скандал. Но вслух спросил с лёгкой иронией, играя в адвоката дьявола:

— То есть вы всерьёз рассматриваете генетическое воскрешение как акт покаяния за все прегрешения человечества против природы?

— Можно и так сказать, — Катя пожала плечами. В этом жесте сквозило одновременно и равнодушие, и вызов. — А что, разве это лишено логики? Мы уничтожали — теперь пытаемся вернуть. Разве в этом нет высшей справедливости?

Морган склонился над блокнотом. Она мыслит масштабно, дерзко, с размахом творца.

— Справедливость — понятие зыбкое, — возразил он. — Воскрешение вымерших видов может обернуться непредсказуемой бурей для экосистемы. Вспомните австралийскую одиссею с кроликами.

Катя откинулась на спинку стула. Готовилась к новому раунду.

— Экосистемы давно изуродованы вдоль и поперёк, — парировала она. — Возьмите Крым. При Брежневе и Горбачёве здесь возвели каскад из пятнадцати водохранилищ. Пятнадцать, Патрик! Это же искусственная среда, вылепленная руками человека. Если мы считаем заповедными пейзажи образца восемьдесят седьмого года — тогда да, наши динозавры им угрожают. Но мы отдали динозаврам всего лишь два заброшенных парка да лесопосадки возле Никиты. Где тут ущерб для уникальной природы?

Патрик оценил выпад. Фалина предвидела эти вопросы и держала в рукаве убийственные аргументы. Он мог надавить — напомнить о болезнях из глубин веков, о неконтролируемом хаосе. Но понимал: это подзадорит её, заставит яростнее защищать своё.

— Мой однокурсник любил изрекать: «Как можно сплагиатить плагиат?» — не унималась Катя, и в голосе звенел металл. — Здесь та же логика: как можно разрушить то, что уже искусственно? А ценители уникальной брежневской природы могут насладиться ею на Партизанском водохранилище под Симферополем.

Патрик хмыкнул и записал: «Крымские водохранилища как алиби для динозавров». Ему нравилось, когда интервью обретало такую траекторию.

— Но у любой медали есть обратная сторона, — заметил он. — Допустим, с Крымом вопрос исчерпан. А если взять глобально? Воскрешение динозавров — это потенциальная перестройка всей пищевой цепи. Мы можем столкнуться с катастрофой для сельского хозяйства, животноводства и, возможно, для здоровья человека.

— Насколько эта проблема острее тех изменений, что уже сделаны человеком? — Катя пожала плечами, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Вспомните строительство Ниагарской ГЭС в Штатах или Угличского водохранилища у нас — под воду ушли целые города, погребённые навеки. Много ли изменит на этом фоне появление возрождённых животных?

Патрик кивнул. Фалина парировала каждый выпад, обращая его же оружие — логику и факты — против него самого.

— Хорошо, — сказал он, сдаваясь на мгновение. — Допустим, риски минимальны. Но есть ещё экономический аспект. Содержание Мезозойского парка, разработка технологий — всё это пожирает огромные средства. Не разумнее ли направить их на сохранение ныне существующих видов, на грани исчезновения? Может, вместо того чтобы играть в Бога, стоит сосредоточиться на спасении того, что ещё можно спасти?

— А разве мы против? — Катя вскинула брови. — Мы вернули к жизни не только динозавров, но и лабрадорскую гагу, голубую антилопу — виды, истреблённые человеком. А организацией заповедников должны заниматься другие организации. Для этого у нас есть Минприроды.

— Но вы проводили исследования, просчитывали риски, — настаивал Патрик. — Что вы скажете тем, кто боится, что динозавры вырвутся из-под контроля и начнут терроризировать человечество?

— А давайте разберём самый громкий страх, — Фалина загорелась азартом. — В зоопарках мира живут куда более опасные создания. Взять хотя бы ядовитых змей в террариумах в самом сердце городов. Но мы не дрожим от ужаса перед их побегом, не так ли?

Патрик кивнул. Действительно, человечество давно научилось сосуществовать с опасными животными. Неужели динозавры окажутся большей угрозой, чем тигры или крокодилы?

— Далее, — продолжала Катя. — Три года, пока мы создавали парк, доказали: динозавры не могут жить без резервуара воды. Это их ахиллесова пята. Как они выживут в дикой природе Крыма, где водоёмы пересыхают под солнцем? Их будет магнитом тянуть к воде. Я уж молчу про дилофозавров — те и днём не прочь поплескаться. Для них вода — святое. Даже тираннозавр регулярно наведывается к водопою.

Патрик усмехнулся и записал: «Динозавры как заложники водохранилищ». Он начинал улавливать логику Фалиной — нестандартный подход, умение видеть ситуацию под необычным углом. Она предлагала взглянуть на динозавров не как на монстров из голливудских хорроров, а как на существ, нуждающихся в опеке и защите. Почти домашних питомцев.

— И ещё один факт, — Екатерина допила кофе. — Динозавры не переживут нашу крымскую зиму за пределами Южного берега — причём самой южной его полоски. С ноября по март мы переводим их на искусственную подкормку. Иначе им не выжить.

— Иными словами, вы утверждаете, что динозавры попросту не смогут выжить в дикой природе без вашей помощи? — уточнил Патрик, откладывая блокнот и внимательно глядя на неё.

Катя кивнула, и на лице её расцвела улыбка.

— Именно так. Мы создали для них искусственную среду, и они полностью от неё зависят. Они — наши подопечные, а не угроза. В этом вся суть. И, знаете, это делает их ещё ценнее в наших глазах. Мы не просто вернули их к жизни — мы взяли на себя ответственность за их дальнейшую судьбу.

Патрик откинулся на спинку стула, и блокнот остался лежать закрытым.

— Тогда финальный вопрос. Вам нравится «Парк Юрского периода»?

— Нет, — отрезала Катя. — С первых страниц и автор, и герои демонстрируют откровенную враждебность к динозаврам. Как к прокажённым. Мерзкие твари, опасные гады, безжалостные убийцы… Вспомните эпиграф: «Рептилии вызывают омерзение своим холодным телом, блеклой окраской, извивающимся хрящевым хребтом, отвратительной кожей, злобным видом, неподвижным взглядом, неприятным запахом». Зачем заводить зверя, если ты испытываешь к нему такую ненависть? Такую брезгливость? — Глаза её сверкнули. — Любой зверь — и тигр, и змея, и динозавр — нуждается в ласке, в заботе, в любви.

Она помолчала и вдруг улыбнулась — не журналисту, а будто самой себе.

— Мы их любим, как родных детей. Служащие ласково зовут их «ящéрки» — с ударением на последний слог. У всех есть имена. Тираннозавр Таня. Диплодок Дима. Стегозавр Вася.

Патрик восхищённо присвистнул. «Таня, Дима, Вася…»

Он придвинул блокнот.

— Тогда последний вопрос, Катя. Откройте тайну: какого цвета были динозавры на самом деле?

— Завтра или послезавтра вы увидите их во всей красе своими глазами, — ответила она, и в её улыбке мелькнула загадка, которую Патрик не смог расшифровать.

Он записал что-то. Потом закрыл блокнот и ещё раз посмотрел на неё. «Увидите своими глазами». Не ответ. Приглашение. Или — обещание.

* * *

Николай Петрович Платошкин склонился над ларцом из потемневшего дерева. Пальцы его, узловатые, в коричневых пятнах, напоминали корни старого дерева.

— А знаешь, что это? — прищурился он. — Ясколка крымская. Реликт. Растёт только у нас, в Большом каньоне Крыма, — нигде больше в мире. Природа сама её сберегла — не генные поделки.

Высокий, светловолосый Андрей наклонился над ларцом. Хрупкая веточка с серебристо-белыми листочками покоилась на выцветшем бархате, на серебряной табличке алела латынь: «Silene jailensis». Андрей закончил биофак в Москве, два года стажировался по саговниковым, а теперь приехал в Симферополь переводчиком — встречать и сопровождать американских гостей в Мезозойском парке.

— Неужели тебе никогда не хотелось увидеть живых динозавров? — прищурился он.

Старик отточенным движением достал следующий ларец, и оттуда повеяло сухой землёй.

— А вот окаменевшая губка. С Ай-Петри. Жила, фильтровала воду, никого не трогала — пока её не засыпало. — Он помолчал. — А ты — ящеры.

— Дядь, но это же детская мечта! Ожившая сказка!

— Мечты — хорошо. Только настоящая наука — это ещё и умение видеть красоту в малом. Беречь хрупкое равновесие. — Платошкин взглянул поверх очков. — А эта твоя Фалина говорит, что век описательной биологии прошёл.

— Говорит. И ведь правда — по её формулам динозавров воссоздали. Живых! Ей тридцать, а первую Нобелевскую она получила в двадцать семь — и вторую готовит. Как ей не верить?

— А кто ей сказал, что утраченные звенья ДНК надо восстанавливать? Может, сама природа так распорядилась — это эволюция, а не поломка. — Старик помолчал. — И кто тебе сказал, что в прикосновении к земле есть что-то постыдное? Из этих травинок всё сущее и рождается.

Андрей не нашёлся что ответить. Дядя прав по-своему, но ему, молодому учёному, хотелось большего.

— Но ведь химия прошла тот же путь! — не выдержал Андрей. — Была описательной, пока Менделеев не открыл периодический закон. И стала точной наукой. Вот и генетика теперь — уравнения, коды, расчёты.

— Может, в этом и беда, Андрюша, — устало отозвался Николай Петрович. — Мы так увлеклись разложением на частицы, что потеряли целое. Химия стала математической — а гармонии в мире прибавилось? Голода и болезней поубавилось? Нет. Только новые появились.

Отец, Сергей Петрович, был инженером-конструктором — человеком чертежей. С дядей они дружили, но спорили до хрипоты: природа для отца была хаосом, который надо упорядочить. Три года назад отца не стало. И спор с дядей ранил Андрея не потому, что ставил под вопрос Фалину, а потому, что ставил под вопрос весь его путь.

Николай Петрович поднялся и, опираясь на трость, подошёл к окну.

— Пойдём в парк, — тихо предложил он.

Аромат роз и лаванды, солёный бриз, глухое ворчание волн у скал.

— Помнишь легенду о Ферми? — сощурился старик. — Говорят, физики брали с учеников клятву не открывать людям атомную тайну. Лишь Ферми дерзнул запустить цепную реакцию. А три года спустя мир содрогнулся в огне Хиросимы.

— На Фалину намекаешь? — насторожился Андрей.

— Говорю прямо. Эта девчонка выпустила на волю генетическую бурю. Динозавры — лишь промежуточная станция. Как тот самый реактор.

— Дядь, мы же не бомбу создаём. Мы возвращаем прошлое.

— А как быстро формулы превратятся в генетическое оружие, Андрюша? Боевые вирусы с летальностью девяносто процентов. Таблетки от радиации — для одного избранного народа. — Он помолчал, глядя в окно. — Мы стоим на пороге генетического геноцида. Не потому, что кто-то злодей. А потому, что никто не остановится.

Андрей ощутил холод в спине. Он никогда не смотрел на свои исследования под таким углом.

— Прогресс не остановить из страха, — тихо ответил он. — Нужны механизмы контроля, а не отказ от знаний.

— Гениальность без мудрости опасна, — покачал головой старик. — Как огонь: согреет или испепелит. Маленькая Алиса поддалась любопытству и нырнула в нору.

— А в конце второй книги Алиса стала шахматной королевой, — усмехнулся Андрей.

— Получила вторую Нобелевскую? — усмехнулся дядя. — Только та Алиса выпустила монстров. Просто из любопытства.

Они долго молчали, глядя на закат.

— Ты знаешь, где создали Мезозойский парк? — тихо спросил Николай Петрович. — Не рядом с Никитским садом. На его костях. Забрали Нижний сад, Монтедор, Приморский. Потом лесные массивы возле Никиты, Восход, мыс Мартьян, два озера у Линейного. От сада осталась треть.

Андрей стоял потрясённый. Он знал масштабы проекта, но не цену.

— В Нижнем саду — авиарий для птеродактилей, — продолжал старик. — В балке Темису — дилофозавры. Между Восходом и Никитой — зауроподы. На юге Монтедора заболотили пруд, посадили саговники. Где была беседка с мексиканской горкой — озеро. В пальмарии теперь стегозавр. На мысе Мартьян — птеранодоны. Так и живём. Тропа Палласа канула — там станция канатной дороги. Часть заповедника к северу от шоссе отдали под динозавров, чтобы зауроподы не истощали свои владения с холодами.

— А Фалина? — Андрей смотрел на темнеющее море. — Она же сделала генетику точной наукой. Весь мир знает её открытия.

— Фалина осталась Фалиной. Помню репортаж: журналисты, чиновники, она — у озера с брахиозаврами. Потрясённая шведка: «Что, у вас есть тираннозавр рекс?» — «Да! У нас есть тираннозавр рекс!» — отвечает счастливая Фалина. Прыгает от восторга.

Андрей молчал. Образ ликующей Фалиной ранил сильнее всего: он видел в ней гения, а не восторженную девчонку, готовую пожертвовать целым миром ради фантазий.

— Дядь… ты боишься, что динозавры вырвутся?

— Глупости. Спилберг был романтиком, жаждущим зрелищ. Реальность прозаичнее. Будут тихонько жить в парке на месте Никитского сада. Глядишь, и в Абхазии что-нибудь отгородят — климат благодатный.

Тишина между ними стала натянутой струной. В глазах дяди, обычно лучистых, застыла печаль — он оплакивал не только сад, но и наивную веру в добродетель, перемолотую жерновами прогресса.

— Но не девчонка Фалина тут главная, Андрюша, — грустно улыбнулся старик. — Динозавры — как запуск спутника, как полёт Гагарина: мы первая биологическая держава. «Трепещите, потомки ковбоев!» Плюс апробация технологий — редактирование генома, выведение новых сортов. Будущий взлёт сельского хозяйства.

— Со времён Лысенко нас отбросили в биологическую глушь, — продолжал он. — Хромосомная теория, ДНК, РНК — всё прошло мимо. И вот является русская девочка, расшифровавшая кодоны РНК, воскресившая динозавров. Американцы в шоке: их супероборудование — груда железа. Мы вырвались вперёд. Закрыть парк, повернуть вспять — расписаться в собственной нищете. Да никто не позволит.

Темнота сгущалась. Шумел прибой.

— Но и это лишь вершина, — вздохнул Николай Петрович. — Цикл Фалиной добивает профессию селекционера. Один сорт, другой, третий — через кодоны РНК, компьютер выдаёт решение, редактирует геном. Помнишь жёлтую сирень? Так теперь штампуют саговники и папоротники, непокорные крымскому климату. Понимаешь наше молчание? Нас выкинут за ненадобностью. Цикл решит за пять минут — и лучше.

Андрей молчал. Не только сад погибал — погибала профессия, веками выстроенная кропотливым трудом.

— Биолог теперь подобен физику, — продолжал старик. — Исписывает доску уравнениями, ищет прогностические решения. Кодоны выражают математически, переводят в сухую функцию. А дальше — редактируй и стабилизируй. Вот зачем нужен ваш парк: новые технологии испытывать.

— А что с людьми, дядь? С теми, кто посвятил жизнь селекции?

— Прогресс не спрашивает, готов ты или нет. Просто идёт, сметая всё. Кто теперь будет возиться с розами и виноградом, если геном редактируется за часы? Садовник, агроном, селекционер — уйдут в историю, станут достоянием музеев.

— Зачем выращивать яблоки годами, — продолжал он, — если цикл Фалиной даст урожай через недели? Запрограммировать вкус, цвет, размер, устойчивость… Теплицы, гидропоника, искусственный интеллект. Земля отдыхает, голод отступает. — Он усмехнулся, и усмешка вышла недоброй. — Идиллия.

Андрей представил бесконечные теплицы под лампами, идеально одинаковые плоды без вкуса солнца — и мир, где сама идея сада стала анахронизмом.

— Я думал, Фалина творит ради науки, — разочарованно проговорил он.

— Она и творит. Но наука — инструмент. Кто и как им воспользуется — другой вопрос. Физики-ядерщики тоже верили, что просто расщепляют ядро. А получили Хиросиму. Она открыла ящик Пандоры — а что вылетит, никто не знает.

Он замолчал, глядя на тёмную полосу горизонта.

— Весь этот парк — не про динозавров, — дядя взглянул на Андрея устало и пронзительно. — Это про будущее сельского хозяйства, про биотехнологии, про доминирование. Динозавры — эффектная обёртка. Фалина, может, и хотела просто динозавров. Но теперь её гений используют другие, куда более расчётливые люди.

— Но если не у нас, технологии появятся у конкурентов, — заметил Андрей. — Ограничим Фалину — американцы её схватят.

— А кто спорит о запрете, Андрюша? Я не о том, чтобы закрыть. Я о том, что никто — ни мы, ни американцы — не думает, что будет потом. Американцы всегда умели покупать таланты. Но что потом? Неужели мы хотим, чтобы будущее наших полей зависело от чужой алчности?

Он обвёл рукой окрестности.

— Отстать — не самое страшное. Страшнее потерять себя, свою душу. Превратиться в бездушных роботов, штампующих сорта ради прибыли. И если ради победы придётся пожертвовать красотой, разнообразием, самой сутью жизни — стоит ли такая победа?

Ветер усилился, принося запах моря.

— И напоследок, Андрюша. Готовься к тому, что скоро и люди станут объектом генной инженерии. Сейчас редактируют геном саговников, завтра — геном человечества. Под лозунгом борьбы с болезнями, улучшения генофонда. А цикл теоретически позволяет выращивать расу рабов и расу господ. Генетически. — Он помолчал. — Мезозойский парк — лишь первая ласточка грядущей бури.

Андрей замер. Картина была настолько чудовищной, что он не мог поверить в её реальность.

— Дядь Коль, а ты веришь в Бога? — неожиданно вырвалось у него.

Николай Петрович усмехнулся.

— Я — учёный, Андрюша. Верю в науку, в разум, в силу познания. Но иногда… иногда мне кажется, что в этом мире есть нечто большее, чем мы когда-либо сможем постичь. Нечто, что неподвластно нашему контролю.

Они молча брели по тёмной аллее. Впереди мерцали огни вечерней Ялты.

Андрей прищурился. Готов ли он поставить на кон карьеру, репутацию — ради того, что осталось от Никитского сада? Ответа не было. Но было другое: он поедет. Завтра — в аэропорт, встречать американцев. А потом — за садом. И за динозаврами тоже — как от такого чуда отказаться.

Внизу волны лениво накатывались на известняковые глыбы, словно шепча древнее проклятие.

— Как думаешь, Генри, — в голосе Кайли звенела напускная ирония поверх обжигающей тревоги, — не захлопнут ли двери нашего Центра динозавров? Или выставят как отработанный материал?

Генри оторвался от газеты. На табло пульсировала строка вылетов.

— С чего бы? — бросил он, словно речь шла о завтрашнем дожде.

— С того, что кому мы нужны, когда в мире есть «Мезозойский парк» с живыми, дышащими динозаврами?

Он понимал её страх. Центр был их общей мечтой, выстраданной и воплощённой. Теперь над ней сгущались тучи.

Кайли сама удивлялась, как это на них свалилось. Дней десять назад в Вайоминг приехали представители ЦРУ и министерства науки с предложением лететь в Крым. В нарочито гражданскую делегацию входили только двое. А известный журналист Патрик Морган прилетел в Крым раньше, отдельным рейсом, — он уже был на месте и ждал их. Предстояла встреча с русскими коллегами, включая «воскресительницу динозавров» Екатерину Фалину. В глазах Кайли плескалось неверие, смешанное с надеждой. Генри понимал: поездка — не научная экспедиция, а разведывательная миссия под благовидным предлогом. Но его беспокоило другое: он как учёный должен оценить парк, а не шпионить. Он хотел увидеть своими глазами, как Фалиной удалось оживить прошлое.

Газеты кричали о «русском чуде». Провал был горше космической гонки. Спутник американцы догнали за три месяца, Шепард вышел в космос через три недели после Гагарина. А парк за три недели не построишь. Своей Фалиной у них не было. И если русские поделятся с Китаем или Парагваем — американцам не быть даже вторыми. И дело не только в динозаврах: кто знает, какое биологическое оружие ещё выйдет из этой лаборатории.

Республиканцы требовали урезать финансирование палеонтологии. Телеведущий Fox News багровел в эфире: «В России нет ни одного палеонтологического факультета, но она вывела живых динозавров! Мы вбухали миллионы — и где результат?» Его голос подхватывали блоги и сенаторы: заморозить «бесполезные науки», деньги — на военные биологические разработки.

— У нас своя ниша, — наконец произнёс Генри. — Парк — развлечение. Мы занимаемся наукой.

— Кому нужна наука, когда можно погладить трицератопса? Кто захочет изучать кости, когда можно увидеть плоть?

— Человек так устроен: посмотрев раз, второй не пойдёт. Это как читать книгу после фильма.

Нью-йоркский аэропорт жил своей жизнью. Самолёты рулили к выходам, люди пили кофе и покупали сувениры. В мире, где появились живые динозавры, по большому счёту ничего не изменилось. Дикторы CNN захлёбывались новостями о войнах и предвыборных баталиях. Ящеры отошли на второй план: русские пока только провели презентацию.

— Один мой знакомый журналист шутил, — с натянутой улыбкой сказал Генри. — Почему человек никогда не найдёт живого динозавра? Потому что он никому не нужен. «Учёные, — говорит, — трупом лягут, чтобы этого динозавра никогда не нашли».

— Но мы-то с тобой не такие? — тихо спросила Кайли.

— Не такие, — кивнул он.

— Академик Сидоров в Москве считает, что у палеонтологии золотая эра впереди.

Кайли скривилась: скоро русские коллеги станут просто невыносимы в своём самодовольстве.

— Он говорит дело, — успокоил её Генри. — Даже имея живых динозавров, мы не ответим на три вопроса: почему они вымерли, выжили ли в кайнозое и есть ли где-то сейчас живые. Амазонию и Центральную Африку толком не изучали. Варанов на Комодо случайно нашли сто лет назад. Кто знает, что скрывают неисследованные уголки?

— Ладно, убедил, — сдалась она. — Но если финансирование урежут — я первая начну бастовать.

Голос объявил посадку на Стамбул.

— Идём? — кивнул Генри.

Прямого авиасообщения с Россией по-прежнему не было. Они летели в Симферополь обходным путём.

— Мы должны написать отчёт для ЮНЕСКО? — задумчиво спросила Кайли у выхода на посадку.

— Самый положительный, — ответил Генри твёрдо.

Она непонимающе посмотрела на него.

— Пойми, Россия — не Америка. Русским плевать, увенчают их парк международным статусом или нет. Их парк и так живёт, дышит. А если мы дадим отрицательный отзыв, мир заклеймит нас завистниками. Мы сейчас в том же положении, в каком были русские после высадки на Луну. Скажи они тогда хоть слово поперёк — их бы заклевали.

Кайли кивнула. Единственный способ сохранить лицо — признать чужой триумф, не отказываясь от собственной цели. Это игра вдолгую.

Они прошли контроль, и самолёт понёс их в Стамбул. Кайли смотрела на тающий в дымке Нью-Йорк. Где-то там оставались их Центр, их мечта — и вся их прежняя жизнь.

* * *

Андрей вернулся в номер около десяти. Вечер он провёл у дяди в Алупке, а мог бы заночевать там — но выбрал этот безликий отель в Алуште. От Алупки до Алушты — час с небольшим серпантина; зато здесь, в чужом городе, никто не знал его в лицо, и можно было побыть с собственной тишиной накануне завтрашнего дня. Старый кондиционер с хрипом выпускал слабую струю холода. Андрей долил в стакан остатки коньяка и смотрел, как золотистая жидкость переливается на свету настольной лампы.

В памяти снова, непрошено и ярко, возникла Катя. Та, что, казалось, могла менять мир вокруг себя — лепить из ничего. И вместе с ней — тягостное чувство горечи. Он был одним из тех молодых ботаников, для которых Екатерина Фалина была кумиром — девочка, начавшая математизацию биологии в девять лет и сумевшая воскресить динозавров. Сейчас он переживал нечто похожее на даже не разочарование, а досаду — эта гениальная девочка, увлеченная математикой и ящерами, не смогла даже понять, что такое Никитский сад.

Он открыл планшет. Экран высветил лицо, и Андрей, не успев подумать, уже листал страницы — так, как листают чужую жизнь, надеясь найти в ней изъян.

Три года назад Екатерина Фалина достигла вершины — Нобелевская премия за работу с РНК-кодонами. Россия передала Канаде лабрадорскую гагу, восстановленную по её методикам. Он помнил репортаж: две чёрно-белые птицы на воде озера Вейджер, официальные лица на берегу, президент Канады с птенцом на руках. Потом камера перешла в конференц-зал: Екатерина рядом со стендом, на котором мелом выведены уравнения, тёмное платье, ровный голос. Она говорила о кодонах так, как другие говорят о погоде. Спокойно. Буднично. Словно не она только что вернула к жизни вид, которого не было на земле больше века.

Тогда в душе Андрея возникла не радость, а скрытая зависть, за которую теперь он чувствовал неловкость. Катя была всего на три года старше.

Через полгода — голубые антилопы, переданные ЮАР. Затем — тираннозавр. Таня, первый динозавр, возвращённый методами генетики. Интернет и телевидение захлёбывались.

Он листал дальше — и наткнулся на то, о чём в репортажах не говорили.

Создать динозавров оказалось лишь частью задачи. Найти территорию — труднее. В России субтропики есть только на Черноморском побережье Кавказа и в Крыму. Но требовались не просто субтропики, а саговники, древовидные папоротники, араукарии, секвойи. Даже по формулам Фалиной их выращивание заняло бы десять-пятнадцать лет. Абхазия отказала. Сочи, Адлер, Туапсе — застроены. Андрей ощутил раздражение. Джанхотский бор реликтовой сосны охраняют. А Никитский сад…

Он оборвал себя и стал читать дальше.

В Крыму не складывалось тоже. Чернореченское — слишком близко к Севастополю. Партизанское — холодные зимы. Изобильненское — питьевое, обеспечивает водой Алушту. Форос — пришлось бы снести санаторий. Чаир и Дюльбер — исторические парки, не отдали.

И тогда инициативу проявил Костров — куратор проекта из министерства, человек с цепким взглядом и готовым ответом на любой вопрос. Он предложил Никиту. Руководитель Никитского сада Сбоев — седой, с мягкими манерами и вечной усталостью в глазах — мгновенно и с энтузиазмом одобрил идею: сад готов предоставить динозаврам временное пристанище. «Ведь в Сочинском дендрарии прекрасно соседствуют с растениями лебеди и павлины, — говорил он. — А у нас появится своя особенность — первый на планете вольер с изящными птеродактилями!» После этого телевидение захлестнула волна одобрения — слаженная, будто отрепетированная. И главное: здесь уже есть вековые метасеквойи, араукарии, реликтовое гинкго. Динозавры окажутся не в бетонном загоне, а в ландшафте, похожем на их исконную среду.

Проект назвали хитро: «Мезозойский парк Никиты с частичной экспозицией в Никитском ботаническом саду».

Пожилые ботаники втайне рассчитывали, что динозавры не акклиматизируются. Не тут-то было. Они процветали. В западной части, в балке ручья Темису, возвели вольер для дилофозавров. В Монтедоре вырыли озеро, заболотили ручей, запустили брахиозавров и разрешили им пастись в лесах вплоть до шоссе. Паситесь, милые чудовища, на здоровье.

Сад срочно закрыли на переустройство. Фалина вывела быстрорастущий саговник «Юрский» и араукарию «Амазонку». У моря построили опреснительную станцию. Растения набирали до пятнадцати сантиметров в сутки.

Парк расширялся. Колючая проволока под напряжением, рвы, электрические заборы. Китайские роботы убирали отходы, а чтобы перебить запах, вдоль дорожек поставили диффузоры с ароматом хвои — «неповторимая мезозойская атмосфера».

Под тираннозавра Тани отдали заповедник мыс Мартьян. В прессе развернули кампанию: что ценнее — какой-то мыс или живые динозавры? Конечно, динозавры. Затем под парк отдали побережье от Даниловки до Гурзуфа с виноградниками и прудами. Санаторий «Ай-Даниль» решили снести. Здание устарело. Там, правда, был ценный парк… ну, впишется.

«Зачем два одинаковых сада? — цинично заявлял директор Сочинского дендрария Цикорнев. — У нас — современность, а в Никите… оживший мезозой, чудо света».

Андрея будто окатили ледяной водой. Никитский сад, былая гордость науки, стал придатком к аттракциону. И вот предстоящее открытие. Андрей смотрел репортаж с пресс-конференции: Сидоров, Бойко, Фалина, Костров — с дежурными улыбками. Сбоева на этот праздник, интересно, не позвали.

Его сад детства стал придатком к мезозойскому шоу. Даже не парк из фильма Спилберга — подобие зоопарка, усыпанного фонтанами, автоматами с кофе и, зачем-то, пирамидальными тополями.

Пирамидальные тополя — символ советской показухи и унылого озеленения. Какая связь с мезозоем — Андрей не понимал.

«Я в восемь лет, глядя на тополя, мечтала о них, — рассказывала Фалина. — Пусть в возрождённом мезозое будут и тополя. Аллея по пути к саду. Мы всё равно смешиваем эпохи. А тополя порадуют детей».

Маленькая Катя с окраины сама грезила о динозаврах. И вот она, гений генетики, их создала. Неказистые деревья, символ серости, теперь преподносятся как связь между мечтой и реальностью.

Планшет высветил статью Алины Новиковой — «Миф Никитского сада», расходившуюся по сети. Андрей пробежал по тексту. Новикова утверждала: участки «Монтедор» и «Приморский парк» не относятся к наследию Стевена — эти земли освоили лишь в пятидесятые-шестидесятые. До того там были заброшенные виноградники и пустоши с колючими кустами. Значит, заявления о «гибели древних экосистем» — манипуляция: сами экосистемы создали меньше сотни лет назад. Особо ценных видов нет — обычные кипарисы, кедры, пинии, каких полно в Воронцовском парке или в том же Сочи. «Можно подумать, тут баобабы росли», — писала Алина.

Андрей медленно опустил планшет. Мысли путались, но в этом хаосе возникала холодная ясность. Новикова была права в деталях: «Монтедор» и «Приморский парк» — не вековые посадки Стевена. Это наследие таких людей, как его дядя. Энтузиастов середины века, которые на пустом месте превращали пустыри в цветущие уголки. Их труд и был истинной ценностью — живое, динамичное дело, а не застывшая реликвия. Теперь это дело объявляли подделкой, чтобы с чистой совестью залить бетоном и заселить клонами.

Он подошёл к окну. В сумерках темнели силуэты пирамидальных тополей вдоль новой дороги к парку. Символ чьей-то ностальгии по простой, хоть и убогой, реальности.

Фалина создала не просто динозавров. Она создала новый миф — яркий и простой, как иллюстрация в детской книжке. Этот миф жадно поглощал старую, сложную правду о терпеливой работе, о прививках, о селекции, о борьбе за каждый росток. Мифу не нужны подробности. Ему требовались чёткие контуры: вот скучный, запущенный сад. А вот — диковинное чудо.

Андрей вспомнил, как в школьные годы впервые переступил границу сада. Его поразила тишина, умиротворение, гармония растений со всего мира. Он пропадал часами на аллеях, вдыхая аромат цветущих магнолий, касался грубой коры гигантских секвой. Тогда ему казалось: здесь время остановилось. Он прикоснулся к вечности.

А теперь в этот рай ворвалась какофония рева древних рептилий.

Он взглянул на портрет Фалиной. Синий брючный костюм, чёрные туфли на высоких каблуках. В глубине души она осталась той же девочкой, что мечтала о динозаврах у пирамидальных тополей. Она просто не осознавала, что чудо, поставленное на поток, перестаёт быть чудесным. Не различала работы ботаника, взращивающего жизнь с терпением садовода, и бездушного генетического кода, штампующего организмы по шаблону.

Андрей налил крепкого кофе. Где-то вдали плескалось море, над ним кружили чайки.

Когда-то он тоже мечтал о динозаврах, как все мальчишки. Запоем читал Конан Дойла, пересматривал советский фильм о затерянном мире. Но его мечта была о другом — не о вольерах с колючей проволокой, а о настоящем, живом мире прошлого. Он представлял, что динозавров обнаружат в джунглях Африки или Океании.

Их заселили в Никитский сад.

Завтра ему сопровождать в парк американских учёных. Он пойдёт рядом с Сидоровым, Фалиной и Костровым и будет искусно расхваливать великолепие Мезозойского парка. Приклеит к лицу улыбку, будет убедительно говорить о впечатляющих успехах — и прятать за этой маской зияющую пустоту.

* * *

Аэропорт Симферополя оказался теснее, чем Кайли ожидала: узкий коридор, пёстрый поток, родители, ловящие за руки разбегающихся детей. Ленты транспортёра ползли, сумки пятились, кто-то толкал.

Генри подхватил её сумку цвета корицы.

— И не скажешь, что мы угодили прямиком в мезозойскую эру, — процедил он.

— Не ворчи, — Кайли толкнула его локтем. — Уверена, Крым нас очарует.

Улыбка вышла слабой. Усталость залегла тенями под глазами: после многодневного перелёта она мечтала только о душе и сне.

У выхода их ждали двое. Высокий блондин представился Андреем — или Эндрю, — а хрупкая шатенка в бордовом костюме — Александрой, или Сашей.

— Добро пожаловать в Крым, мистер Оффен и мисс О’Нилл, — Саша говорила по-английски безупречно и тепло. — Рады приветствовать вас в нашем центре.

Андрей молча подхватил багаж и повёл их к выходу.

На парковке Кайли вдохнула полной грудью. Воздух — сухой, обжигающий, с хвоей и морем. Не Флорида. Скорее Калифорния.

Их ждал чёрный внедорожник, лаковый бок отражал солнце.

— У меня два предложения, — Саша говорила легко, как гид, знающий здесь каждый камень. — Первое: ночуете в Симферополе, завтра утром едем в парк. Второе: сразу в Гурзуф, ночуете там. Выбирайте.

Кайли посмотрела на Генри.

— Второй, — решила она. — Чем быстрее начнём, тем лучше.

— Дорога — около двух часов. Патрик Морган уже ждёт вас.

— Он уже здесь? — Кайли приподняла брови.

— Прилетел вчера, — подтвердил Андрей. Английский у него был хуже, он запинался, но смысл доходил.

Внедорожник тронулся.

— Скажите, академик Сидоров здесь? — спросил Генри с улыбкой давней симпатии. — Мы старые приятели.

— Да, ждёт вас в Гурзуфе, — кивнула Саша. — Он, господин Костров и госпожа Фалина.

— Фалина? — Кайли не скрыла изумления. — Та самая?

— Та самая. Она научный консультант центра, очень интересуется вашим опытом.

— Фалина — генетик, — нахмурился Генри.

— Личность многогранная, — Саша улыбнулась с лёгким вызовом.

Машина вышла на трассу. Кайли смотрела в окно — с жадностью, как в детстве.

— Смотри! — она дёрнула Генри за руку.

У обочины проплыл знак с чёрным силуэтом тираннозавра: «Мезозойский парк».

— Неужели парк посреди курортной зоны? — Генри повернулся к водителю.

— Именно, — сказал Андрей. — И главная проблема — не застрять в пробке.

— А Крымский троллейбус? — Саша улыбнулась. — Прямо из Симферополя — до самого Никитского ботанического сада. Остановка так и называется.

— В мезозой — на троллейбусе? — Кайли не поверила.

— Парк построили в ботаническом саду, — проговорил Генри, прищурившись.

— В одном из старейших, — голос Андрея прозвучал глухо. — Он существует с тысяча восемьсот двенадцатого года.

— Почему именно там? — спросил Генри.

— Юрская флора уже есть, — ответила Саша. — Секвойи, араукарии, хвощи, папоротники, саговники. В другом месте её пришлось бы выращивать лет пятнадцать.

Андрей бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида. Ничего в его глазах не отразилось, кроме привычной сдержанности.

Кайли почувствовала: что-то висит в воздухе. Как натянутая струна.

— Откуда вы? — спросила она, чтобы сменить тему.

— Биологи, аспиранты Московского университета, — отозвался Андрей. — Я занимаюсь палеоботаникой. Саша — крымской флорой.

— А вы не генетик случайно? — Генри вскинул голову.

— Нет. Но хотел бы им стать, — Андрей улыбнулся мягче, будто сказал это искренне.

— А никто из вас не хотел стать палеонтологом? — спросила Кайли с надеждой.

Ребята переглянулись.

— У нас в России нет факультетов палеонтологии, — сказал Андрей с тихой грустью. — Есть институт в Москве, но туда идут в основном геологи.

— А в геологи я не хотела, — добавила Саша. — Там надо ходить партиями в горы, по колено в грязи.

Кайли понимающе кивнула. Сердце кольнула тихая обида — не на ребят, на себя: почему она об этом не подумала раньше?

Внедорожник шёл по серпантину. Внизу, будто игрушечные, теснились домики; лазурь моря сливалась с бледной акварелью неба. Хищный силуэт на придорожных знаках напоминал: они движутся в верном направлении.

Уже у самого поворота к саду Генри вернулся к теме.

— Вы жалеете этот сад?

Андрей помолчал — как будто взвешивал, стоит ли говорить.

— Жалею, — сказал он наконец. — Никитский сад был уникальным местом. Он хранил историю и природу Крыма. А теперь стал частью шоу.

Генри перестал фотографировать. Кайли поймала себя на том, что смотрит на Андрея, а не на море.

— Туристам понравится, — заметил Генри.

— Туристам — да, — Андрей не отвёл глаз от дороги. — А что останется потомкам? Парк динозавров — или память о настоящей, хрупкой красоте?

Саша посмотрела на него, но вмешиваться не стала.

— Андрей, ты же ботаник, — сказала она мягко, но твёрдо. — В степи юрская флора не пробьётся к солнцу. Саговники не выдержат. Туристов теперь больше, сад живёт. Просто стал немного иным. Как всякий, кто выжил.

Андрей махнул рукой — как отгонял комара.

— Сначала мечтали у Счастливенского водохранилища, — добавила Саша, повернувшись к американцам. — Но там зимы слишком суровы. В итоге Никитский сад признали идеальной сценой.

Тишина в салоне встала сама собой. Шелест шин, перекличка чаек в вышине. Машина вырвалась на простор — и справа мелькнула Алушта: крыши домов, искрящееся под солнцем море, дымка облаков на скалах. Генри схватил фотоаппарат.

— А в Крыму обитали динозавры? — спросил он.

— Кости находили, — сказал Андрей. — В основном утконосые. У Бахчисарая — позвонки, в Белогорском районе — зубы. Мелочь, но настоящие. Здесь когда-то было мелководное море.

Новый асфальт ощетинился указателями: «Гурзуф. Ялта. Мезозойский парк». Кайли невольно вздрогнула.

— Аю-Даг, — Саша показала рукой на гору. — Медведь-гора. Говорят, здесь обитал огромный медведь. Теперь он охраняет эту землю.

— А тут не хотели строить парк? — засмеялась Кайли.

— Нет, — Саша ответила серьёзно, будто защищая святыню. — Здесь сухо, нет ни водоёма, ни нужной флоры.

Внедорожник свернул на окраину Гурзуфа. За забором с южной стороны кипела стройка.

— Здесь будет лекционный центр, — сказал Андрей и кивнул дальше. — А там — гостиничный комплекс. «Хилтон». В Массандре — «Мэриотт».

Солнце пробивалось сквозь листву, окрашивая строительную пыль в золото. Воздух звенел от гула техники.

— «Хилтон» в заповеднике, — тихо сказала Кайли. — У нас бы уже судились.

Саша будто не услышала.

— Прошу внимания! — сверкнула она голубыми глазами. — Сейчас разместим вас в гостинице «Парус». На ресепшене — две папки с программами и наши телефоны. Приятного отдыха!

* * *

Генри ждал её в ресторане. Кайли поднялась в номер, переоделась в лёгкое платье, выгодно оттенявшее загар, и спустилась вниз.

В сумочке, между пудрой и ключом от номера, лежал второй телефон. Он молчал третьи сутки. Пока молчал.

Генри сидел за столиком на террасе. Отсюда открывался вид на тихий внутренний дворик.

— Смотри, — он протянул ей расписание. — Завтра — биогенетический центр. Послезавтра — Мезозойский парк. Дальше — встречи и дискуссии. Потом свободный день.

— Севастополь или Алупка? — спросил он, отодвигая перечницу. — На выбор.

Кайли прикусила губу. Севастополь — город-герой. Алупка — Воронцовский дворец. «Такой случай выпадает раз в жизни».

— Севастополь.

— Отлично. Хорошее завершение визита. Только чур — не бездельничать там, как сегодня в машине, — Генри погрозил ей пальцем.

— Можно подумать, мы работали.

— Представь, да. Я вот уже немало узнал, наблюдая.

— И что же ты великого узнал? — Кайли откинулась на спинку стула. — Что в Крыму жарко?

— Что русский Мезозойский парк так и останется подобием зоопарка, — невозмутимо сказал Генри. — Ни подходящего климата, ни генетического материала, ни квалифицированных палеонтологов. Скорее — полигон для испытаний генных технологий.

Кайли задумалась. Ей, очарованной красотой крымских гор, такие мысли в голову не приходили.

— Посуди сама: место нашли еле-еле. Генетического материала почти нет — значит, собирали с миру по нитке.

— То есть — контрабанда и кости со всего света, — нахмурилась Кайли.

К их столику подошёл официант.

— Что будете заказывать?

Генри, не моргнув глазом, ответил по-русски — с едва заметным акцентом:

— Нам, пожалуйста, два «Цезаря», стейк средней прожарки и бутылку местного красного.

Кайли изумлённо вскинула брови.

— Ты говоришь по-русски? Почему ты мне раньше не сказал?

— Хотел сделать сюрприз. И потом — мне было интересно наблюдать за твоими попытками объясниться жестами.

— Ну а специалисты? Неужели всё так плохо?

— Ты слушала Сашу. У них нет факультетов палеонтологии. Ящеров сделали генетики. Но на одних генетиках парк не вытащишь. Нужны те, кто умеет содержать древних животных, понимать их поведение, их экосистему. Этого у русских нет. Учиться придётся на ходу. А для такого проекта это чревато.

Кайли прикусила губу. Генри был прав.

— Значит, придётся приглашать иностранных специалистов, — продолжил он. — Я читал интервью нашего профессора Блэквелла: у Фалиной отличные контакты в Голландии. Смекаешь?

— Голландцы, — протянула Кайли. — И что это значит для нас?

— Конкуренция. Фалина и Сидоров понимают: без опыта западных коллег им не обойтись. Голландцы — одни из лучших по содержанию экзотических животных. Если они подключатся — расклад изменится.

Официант поставил бутылку и разлил вино. Кайли отпила глоток.

— Значит, нам нужно действовать быстрее, — решительно сказала она.

— Иначе голландцы получат доступ к живым динозаврам и эмбрионам, — закончил Генри. — Система Фалиной — полный биогенетический цикл — им будет не нужна. Европа построит такой парк, что… — он развёл руками. — Где-нибудь на Азорских островах, где сохранились реликтовые леса юрского периода.

Кайли нахмурилась. Она слишком долго шла к этой цели, чтобы позволить конкурентам перехватить инициативу.

— Нужно понять, насколько далеко зашли переговоры с голландцами.

— Есть и другая сторона, — Генри принялся за салат. — Рано или поздно русским придётся поделиться с кем-то эмбрионами и системой. В мире развернётся кампания: самые чудесные животные — достояние человечества. Случись что — второго Мезозойского парка у русских нет.

— Но у них есть Фалина.

— Бедой русских всегда был догоняющий характер их науки, — назидательно заметил Генри. — Бог даровал им Фалину: её уравнения уже вписаны в мировую генетику. Но одна Фалина не перебьёт эту вековую систему. Ей придётся открыть миру свою систему — чтобы получить ещё одну Нобелевскую. А потом её скопируют, украдут, выкупят. И другая страна построит парк, который превзойдёт русский. Русским надо спешить.

— А если мы предложим Фалиной сотрудничество?

— В команде у них не всё ладно, — Генри попросил поперчить. — Сидоров — мой старый приятель, он всегда хотел работать с нами. А Катя Фалина, похоже, европейская девушка: катается по Амстердаму на велосипеде. Чуешь?

Кайли отвернулась к окну. Крымские горы молчаливо возвышались над ними.

— Фалина играет на стороне европейцев? — наконец выдавила она.

— Сидоров хочет сближения с нами, Фалина — с Евросоюзом, — Генри сказал это как само собой разумеющееся. — Но у нас есть шансы. Фалина — не директор ни центра, ни парка. Она лишь научный консультант.

— Она же боится бухгалтерии…

— Ты веришь в эту чушь? — Генри не улыбнулся. — Русские понимают: делиться придётся. Но не всем по душе европейский вариант Фалиной.

— Значит, нужно найти подход к Сидорову, — сказала Кайли медленно, будто пробуя слова на вкус. — Убедить его, что сотрудничество с нами выгоднее.

Про себя она отметила имя — пригодится.

— Сидоров — прагматик, — кивнул Генри. — Его можно купить. Главное — предложить то, чего не смогут голландцы.

— Что мы можем предложить? Деньги? Славу?

— Сидорову нужны гарантии, — покачал головой Генри. — Что его имя войдёт в историю. Голландцы дадут ему роль консультанта. А мы — соавторство. Место в команде. Парк в Америке.

— А с него что?

— А с него — система Фалиной, — пожал плечами Генри. — Но есть и запасной вариант. Обрати внимание на Андрея. Я навёл справки: он племянник известного местного ботаника Платошкина. Улавливаешь нить?

Кайли задумчиво повертела бокал.

— Этот мальчишка? — усмехнулась она. — С виду он годен разве что поливать кактусы.

— Поливать не придётся, — Генри не улыбнулся. — Андрей здесь не работает — он москвич, приезжий, пропуска у него нет. Но он живёт у дяди, и дядя ему доверяет. Через него — вход и к старику, и к его бумагам.

Кайли кивнула. Про себя подумала: если план Генри сработает — мальчишка станет уязвимым. Если нет — не станет никем.

Генри не отвёл глаз от линии горизонта, где горы сливались с небом.

— Платошкин много лет заведовал гербарием и архивом семян — их собирали ещё при царе. Там уникальные образцы растений Крыма и Кавказа. Многие считаются вымершими. Патрик уже прислал мне данные. Не так давно Платошкин публично вступился за Мичурина — а Фалина разделала его в пух и прах. Понимаешь?

— И ты хочешь использовать обиженного старика через его племянника.

— Я хочу предложить Андрею стажировку в лучшем дендрарии мира. Или ресурсы для восстановления дядиного архива. Всё остальное он принесёт сам.

Кайли постучала пальцем по столу.

— Допустим, мы получим образцы. Но система Фалиной — это не только семена и эмбрионы. Это уравнения, алгоритмы. Андрей не вынесет их в кармане.

— Ты недооцениваешь человеческую жадность, — усмехнулся Генри. — Платошкин, возможно, хранит не только гербарий. Он курирует архив растений, использованных в парке. А старик, обиженный на весь мир, доверяет только племяннику. И вот этот мальчишка, «поливальщик кактусов», сидит у него за столом, пьёт чай и слушает жалобы. Понимаешь, куда я клоню?

Кайли почувствовала, как в груди закипает азарт, смешанный с тревогой.

— Значит, это и есть наша миссия, — тихо сказала она.

Не спросила — свела в одну строку. Так она делала всегда, когда нужно было отделить главное от шума.

Генри поморщился.

— Не люблю это слово. Слишком по-военному.

— А какое любишь?

— Выживание, — сказал он. — Только оно честнее.

— Тогда пусть будет выживание, — кивнула Кайли.

— Я предлагаю выжить, — ответил он. — Раз в столетие такой шанс не выпадает. Мы или они.

Кайли отвернулась к окну. Море за стеклом было синим и спокойным, как до всякого греха.

«Выживание», — повторила она про себя. Для Генри это был шанс. Для Лэнгли — задание. Для неё — разница в формулировке, за которую кто-то платит.

* * *

Кайли не поддалась усталости. Завтра — биогенетический центр, и ей до зуда хотелось понять, насколько реальность совпадёт с фантазиями Крайтона.

Она забралась под одеяло и открыла на планшете зачитанную до дыр книгу детства. Колбы с эмбрионами. Инкубаторы. Лабиринты трубок. Учёные в белых халатах, склонившиеся над своими творениями, словно безумные алхимики.

В детстве это вызывало священный трепет. Теперь она знала, сколько усилий нужно, чтобы извлечь хотя бы обрывок ДНК из ископаемой кости. Клонирование казалось почти невозможным.

Но у русских за этим стояла не магия, а Фалина. Хаос генетического кода, который у Крайтона был принципиально неразложим, у неё превратился в набор уравнений. Элегантных и решаемых.

Крайтон писал про чудо. У русских выходил расчёт.

Кайли листала дальше, уже не вникая. Воображение рисовало динозавров, бродящих по парку. Велоцирапторы. Трицератопсы. На миг ей показалось, что она и сама стоит где-то там, посреди затерянного мира.

Она закрыла книгу. Погасила экран.

И тут же, в темноте, рука сама потянулась к сумочке. Второй телефон лежал между пудрой и ключом от номера. Экран не горел. Третьи сутки.

Она не включила его. Просто подержала в ладони — холодный, тяжёлый, чужой в этой комнате. Положила обратно. Не сегодня. Сегодня у неё был Крайтон, и это тоже была правда.

Потом вспомнила слова Генри: дядя доверяет Андрею, и вход — через него. Вспомнила, как тот смотрел в окно машины — так, будто прощался с чем-то. И подумала: интересно, что он выберет, если завтра ей удастся остаться с ним наедине.

Мысль была праздной. Но где-то на дне её, под слоем жалости к мальчишке, лежало слово «миссия» — и не давало уснуть.

С этой мыслью она и уснула.

— И подумать не мог, что в вас течёт польская кровь… — Патрик Морган с удивлением смотрел на мелькающий за окном пейзаж, пока машина неслась из Гурзуфа в Лавровое.

— Да, моя мама урождённая Марина Маржевская, — отозвалась Катя, не сводя глаз с серпантина. — Я даже состою в клубе «Польское общество в России».

— Неужели?

— И пару раз выступала на радио с критикой фильма «Тарас Бульба».

— О, это интригует. И что же вы в нём усмотрели? — Патрик повернулся к ней.

Катя помолчала секунду, будто решала, стоит ли вообще открывать эту дверь.

— Вопиющее несоответствие исторической правде, — сказала она наконец. — Ни за какую Русь и православную веру запорожцы не бились. Были реестровые казаки — на службе у польского короля, их вотчина Миргород и Полтава. А были вольные, дикие казаки Запорожья, мечтавшие о реестре, да не принимали их туда.

— То есть борьба за социальный статус, а не за веру?

— Именно. И Гоголь приукрасил казаков, превратил их в былинных богатырей. Но даже это не помогло. Едва примкнув к Русскому царству, запорожцы переметнулись под крыло турецкого султана. У нас все помнят Переяславскую раду, — фыркнула Катя, — а кто вспомнит, что вскоре они от России откололись? По Бахчисарайскому миру 1681 года османы добились, чтобы Запорожская Сечь стала буферной зоной между Русским царством и Крымским ханством.

Машина вышла из-за поворота, и на секунду в лобовое ударило море — ровное, слепящее.

— Вот это да, — присвистнул Патрик и тут же подкинул ей встречный мяч: — Но если верить вам, выходит, что миф о вольном казаке держится двести лет на пустом месте. Обычно мифы на пустом месте не держатся. Что там всё-таки было настоящего?

Катя на секунду задумалась. Дворники прошлись по стеклу, стирая пыль.

— Свобода, — сказала она. — Дикая степь, никакой власти, никакого государства над головой. Это само по себе что-то да значит. Другое дело, что за эту свободу они готовы были служить кому угодно.

— Гетман Дорошенко открыто ориентировался на Стамбул, — продолжила она. — Россия и Польша тогда сообща остановили османскую экспансию, заключив договор о вечном мире. А запорожцы Дорошенко воевали на стороне турок. Это, кстати, честнее описано у Пушкина в «Полтаве». Там прямо говорят: был бы жив Дорошенко, Украина не воевала бы на стороне Петра.

— Выходит, Пушкин честнее Гоголя?

— Безусловно! — с жаром ответила Катя. Потом вдруг сбавила тон и усмехнулась себе: — Хотя я сейчас спорю с человеком, который умер сто семьдесят лет назад и уже ничего не ответит. Нечестно.

— Зато я отвечу, — сказал Патрик. — Как же эти Тарасы и Остапы отблагодарили Русского царя?

И Катя с выражением прочла:

«Теперь бы грянуть нам войною

На ненавистную Москву!

Когда бы старый Дорошенко,

Иль Самойлович молодой…»

— Заметьте: Запорожскую Сечь ликвидировала не Польша, а Россия, — Катя включила поворотник. — До того они достали своими изменами. Императрица Елизавета назначила гетманом Кирилла Разумовского — брата своего фаворита. И что вы думаете? Он тоже бунт затеял.

— Неужели брат фаворита самой Елизаветы? — присвистнул Патрик.

— Именно. На Мазепе история не закончилась, — усмехнулась Катя. — Екатерина разгромила Сечь. А куда подались эти Тарасы и Остапы? К туркам. Основали Задунайскую Сечь. Есть даже опера Гулака-Артемовского «Запорожцы за Дунаем». Служили султану, воевали против России. Ирония судьбы.

Она припарковала машину у стоянки. Отсюда открывался вид на белоснежное здание центра.

— А вы говорите по-польски? — спросил Патрик, выходя.

— Немного. Понимаю многое, а говорить пока сложно. Учу слова, смотрю фильмы. Надеюсь когда-нибудь поехать в Польшу и свободно общаться с родственниками.

— А чем занимается ваш клуб?

— Доказываем, что история России и Польши — не только чёрные страницы, — охотно пояснила Катя. — Были трагические моменты, но было и немало светлого.

— И в чём «светлое»?

— Прежде всего многовековое культурное взаимопроникновение. Влияние польской культуры на русскую литературу, искусство, образование — колоссально. Симеон Полоцкий, наставник детей Алексея Михайловича, принёс в Москву западные образовательные традиции. Плеяда польских архитекторов создавала облик Петербурга. Первым высшим учебным заведением в России была не Московская, а Славяно-греко-латинская академия, основанная Симеоном Полоцким. Разве это не воплощение мирного сосуществования православия и католичества?

Патрик кивнул и ещё раз бросил мяч назад:

— А разделы Польши? Они как-то плохо ложатся в «светлое».

— Плохо, — согласилась Катя, не сбавляя шага. — Но даже здесь можно найти примеры компромисса. Великое княжество Литовское: славянская культура и язык процветали там наравне с польским. Совместная борьба с Османской экспансией, о которой мы говорили. Или Смутное время, когда польская шляхта предлагала польского королевича на русский престол. Были попытки создать общее государство. Другой вопрос, что трагические обстоятельства и амбиции отдельных личностей перевешивали здравый смысл.

Патрик задержал взгляд на массивной ограде с колючей проволокой. По периметру — контрольные пункты, за которыми вторая зона контроля.

— И, конечно, династические браки между русскими и польскими аристократами, — добавила Катя у самой двери. — Общее культурное пространство, обмен идеями. История России и Польши — не два изолированных потока, а бурная река, где течения переплетаются. — Она помолчала и взглянула на него. — А зачем вам всё это, Патрик? Не похоже, что вы готовите статью о Переяславской раде.

— Я собираю материал о центре, — сказал Патрик ровно и добавил, не глядя на неё: — Всё остальное идёт прицепом.

Катя не ответила.

Охранник проверил документы, провёл сканером по бейджам и пропустил машину. Они вышли. За воротами воздух оказался другим — без моря, сухой, с тонким запахом свежей краски и чего-то ещё, сладковатого, будто вентиляция гнала из глубины здания. Никого. Дорожка — идеально ровная. Газон — без единой вытоптанной тропинки. Скамейка у входа — чистая, будто на ней никогда не сидели.

— А внутри пусто, — сказал Патрик.

Катя придержала для него дверь. Из холла тянуло прохладой и тем же запахом — краска и сладковатое.

— Увидите, — ответила она спокойно и первой шагнула в коридор.

* * *

— Позвольте представить: директор центра Дмитрий Владиславович Костров, — чопорно объявил Сидоров.

Кайли протянула руку и ощутила не рукопожатие, а холодный стальной капкан. Костров смотрел так, будто видел в ней не человека, а строчку в отчёте о финансировании.

У шлагбаума, к изумлению Сидорова, порхала девица — короткая платиновая стрижка, алое платье до колен, чёрные лакированные шпильки. Охранники пресекали её попытки снять что-либо на телефон.

Кайли её узнала. Она видела этот блог — пролистала в самолёте, закрыла через минуту. «Динозавры и Я», сорок тысяч подписчиков, половина постов про то, как тяжело быть женщиной в науке.

— Я, кажется, вас где-то видел… Вы журналистка? — робко поинтересовался Сидоров.

— Нет, — промурлыкала она. — Я Ксения Смерина, ведущая блога «Динозавры и Я».

— Вы, кажется, задавали вопрос…

— О будущем палеонтологии, — с притворной скромностью зарделась Ксения. — Мне кажется, вам понравилось.

— Что вы хотите?

— Небольшое интервью у американцев.

— Вообще-то, девушка, не положено…

Костров подошёл, деловито кивнул и сказал:

— Анатолий Семёнович, а может, возьмём Ксению Викторовну?

— Куда? — потерял нить Сидоров.

— Информация через американцев всё равно просочится. Может, и мы параллельно вбросим в наши СМИ первые кадры.

— Может, позвать журналистов? — Сидоров ещё сопротивлялся.

— Да где мы их сейчас найдём, — усмехнулся Костров. — А Ксения под рукой.

— Через её блог? — не поверил академик.

— А почему нет? Молодёжь с удовольствием прочтёт. Ксения Викторовна, напомните название…

— «Динозавры и Я», — многозначительно напомнила она.

Костров расплылся в хищной улыбке. Сидоров поймал себя на мысли, что смотрит, как человек делает ставку на лошадь, которую впервые увидел.

— Хорошо, — он потёр переносицу. — Но чтобы никаких глупостей. Все вопросы через меня. Никаких интервью с американцами без моего разрешения. — И, обернувшись прямо к Ксении: — Это вам не площадка для лайков. Мы здесь не для того, чтобы вам было весело.

Ксения вспыхнула было, но через мгновение улыбнулась — и в её лице Сидоров прочёл не обиду, а расчёт. Она уже знала, что условие он поставил зря.

— О, спасибо, Анатолий Семёнович! — почти пропела она. — Вы не пожалеете!

Костров едва кивнул ей.

— Будьте умницей, Ксения Викторовна. Не подведите. — Он вернулся к делу: — Документы при вас? Сейчас позвоню, чтобы вам пропуск и бейдж как участнице делегации оформили.

Ксения извлекла из сумочки кислотно-розовый паспорт и визитницу: «Ксения Смерина, блогер, магистрант, исследователь». Костров набрал номер и продиктовал её данные.

Генри наклонился к Кайли.

— Вот тебе и «Парк Юрского периода», — тихо сказал он. — У Спилберга прессу в парк не пускали.

— Думаешь, она вообще знает, что такое берцовую кость не спутать с бедренной? — так же вполголоса отозвалась его спутница. И про себя добавила: интересно, чей номер она наберёт первой — своего редактора или чужой.

— Какая разница. Кострову она нужна не поэтому.

Ксения, услышав иностранную речь, тут же повернулась и оценила их обоих одним цепким взглядом, как товар на витрине.

— Вы сейчас направляетесь в уникальный в мире центр полного биогенетического цикла в селе Лавровое, — провозгласил Костров, — где впервые в мире были возрождены к жизни динозавры.

Сидоров поморщился, но промолчал.

— Динозавры! Живые динозавры! — пропела Ксения, выуживая смартфон. — Анатолий Семёнович, а можно селфи у шлагбаума? Это будет бомбическим началом репортажа!

— Это к Дмитрию Владиславовичу, — отрезал Сидоров и пошёл к воротам не оборачиваясь.

Костров посмотрел ему вслед, потом на Кайли, потом на Ксению — и улыбнулся так, словно точно понимал, что будет дальше.

— Анатолий Семёнович, я так вам благодарна! — затараторила Ксения, догоняя его. — Я сделаю отличный материал. Обещаю следовать всем вашим указаниям.

Костров подошёл и подозвал американцев.

— Миссис О’Нилл, мистер Оффен… позвольте представить мисс Ксению Смерину, представительницу прессы. Она согласилась сопровождать нас на экскурсии.

Кайли и Генри обменялись взглядами. Генри сдержанно кивнул.

— Очень приятно. Но наша работа здесь носит конфиденциальный характер. Мы готовы отвечать на общие вопросы, не касающиеся сути проекта.

Ксения пропустила предупреждение мимо ушей и повернулась к ним с телефоном.

— Разумеется, разумеется… Меня интересует исключительно наука. — Английский у неё был безупречен. — Правда ли, что сейчас в Соединённых Штатах подвергают сомнению метеоритную теорию вымирания динозавров?

Брови Генри сошлись на переносице. Вопрос был с подвохом и явно выходил за рамки «общих». Он бросил вопросительный взгляд на Кострова, но тот лишь загадочно улыбался, наблюдая за разворачивающейся сценой.

— Теории — это всегда предмет дискуссий в научном мире. Существуют разные точки зрения, но метеоритная теория по-прежнему остаётся одной из наиболее обоснованных.

Ксения не отступила. Она задала следующий — про сеномано-туронскую паузу. Вопрос был точный, и от темы отклониться уже не получалось.

Кайли поймала себя на том, что ждёт её следующей реплики. Не потому, что блогерша была интересна ей как личность, а потому, что вопросы были правильные — и их задавала не она и не Генри.

Сидоров, глядя на это, наконец понял замысел Кострова. Не экскурсия, не интервью. Дымовая завеса. Пока американцы разговаривают с Ксенией про вымирания и метеориты, они не спрашивают про то, что им действительно интересно. А если кто-то из них на месте работает на спецслужбы, дома ему устроят разгон за то, что он обсуждал научные теории с русской блогершей.

Анатолий Семёнович хмыкнул. Ученик оказался умнее, чем он о нём думал.

— Ну что же, — Костров поставил точку. — Дадим Ксении Викторовне запечатлеть несколько мгновений и продолжим. Впереди — много открытий.

Костров едва кивнул ей. Она кокетливо ответила тем же и первой шагнула к шлагбауму.

Кайли переступила за ней. Колючая проволока — снаружи, блогер — первой внутрь.

— Знаешь, что мне это напоминает? — тихо сказал Генри, поравнявшись с ней. — Когда за тобой закрывают дверь, а ключ оставляют в замке. С той стороны.

* * *

Холл был просторный и холодный. Слева — стойка ресепшн, девушка с бейджем «Елена» протягивала бахилы. Посередине, из пола в потолок, — спираль ДНК из металла и стекла. Кайли задержалась на ней на секунду: наверху, в офисе, такая же была на плазме, рекламная. Здесь — настоящая.

Сидоров и Костров извинились и попросили подождать десять минут. Исчезли.

У стены — киоск: кофейный автомат, шоколадки. Дальше, за столиками, Кайли заметила Моргана. Он что-то рассказывал темноволосой женщине в бежевом платье в горошек. Женщина слушала, изредка поправляя локон.

Рядом с ней Ксения работала: снимала спираль ДНК со всех ракурсов, потом табличку с названием центра.

Кайли дёрнула Генри за рукав.

— И этот тут как тут.

Генри взглянул на женщину у столика.

— А это кто? Сотрудница?

— Похожа на светскую львицу, — сказала Кайли.

Александра, переводчица, прикрыла рот рукой.

Морган помахал им рукой. Кайли направилась к нему, увлекая Генри и Александру.

— Патрик, рада видеть. Не думала, что встречу тебя так скоро после Вайоминга.

— Вы там мечтали снять фильм о прорыве Екатерины Фалиной, — добавил Генри.

Александра прыснула.

— Неужели в Америке есть такой фильм?

Спутница Моргана улыбнулась. Взгляд скользнул по Кайли — по её простому костюму — и вернулся к Генри.

— Не совсем фильм, Катя. Скорее документальный проект, над которым я тоже работаю. Мне повезло оказаться здесь так быстро — благодаря моей спутнице. Позвольте представить: Екатерина Фалина.

Кайли опешила. Та самая Фалина — в легкомысленном платье, с безупречным маникюром, за кофе с журналистом? Она ждала сурового учёного в лабораторном халате.

— Можете называть меня просто Катя. — Женщина протянула руку. Линзы, отметила Кайли. Кожа тёплая, мягкая.

— Очень приятно. Кайли. Это Генри, мой коллега. Александра, переводчица.

Генри уже рассыпался в комплиментах. Катя принимала их с лёгкой улыбкой. Александра переводила почти синхронно, не сбиваясь.

— Мы так ждали встречи с вами, — сказал Генри.

— Это мы вас ждали, — отпарировала Катя. — Я утром привезла мистера Моргана, а вас — академик Сидоров. Вот мы с Патриком и поджидали вас за кофе.

Кайли отметила: держится легко, без высокомерия. И всё же за этой внешностью что-то было. Что-то, что не хотело называться.

— Ваш английский прекрасен, — сказал Генри осторожно. — Я слышу в нём лёгкий французский след.

— В школе я учила французский, — улыбнулась Катя. — Английский — приобретённый навык.

Из коридора показались Сидоров и Костров. Сидоров шёл прямо к Александре и начал отчитывать её — резко, громко.

— Идиот! — услышала Кайли.

Александра достала мобильник. Ксения, цокая каблуками, поспешила на помощь.

— Прошу прощения, небольшая заминка, — сказала Катя.

— Что случилось? — спросил Генри.

— Андрей пропал, — сказал Костров. — Тот самый, что вас вчера встречал. Мобильный вне зоны.

Кайли похолодела. Она взглянула на Моргана. Тот поднёс было чашку к губам — и не отпил. Просто подержал.

— Не стоит беспокоиться, — сказал он. — Молодёжь часто бывает безответственной.

— Он попал в ДТП, — выпалила Александра. — Я получила сообщение. Просит начинать без него.

— Идиот, — повторил Сидоров.

— Подождите, Анатолий Семёнович… С каждым может случиться, — сказала Катя.

— Нечего гонять, как угорелому! — огрызнулся академик.

Кайли показалось: ещё немного — и он в самом деле станет похож на гризли. Злого, разъярённого, готового разорвать любого, кто попадётся под руку.

— Он там был… как свидетель… — начала Александра и осеклась, будто прикусила язык. — В общем, просил начинать без него.

Кайли не понравилась эта внезапная перемена. Лёгкость, витавшая в воздухе, рассеялась. Даже Фалина на секунду утратила непринуждённость — и тут же вернула улыбку. А Морган наконец отпил. Слишком спокойно, будто давно знал, что именно в эту минуту.

— Тогда предлагаю не терять времени, — сказала Катя, обращаясь к Сидорову и Кострову. — Патрик, Генри и Кайли приехали не для того, чтобы томиться в ожидании.

Руководители переглянулись и кивнули. Сидоров сделал жест в сторону коридора.

— Следуйте за мной. Продемонстрируем лаборатории и поделимся результатами.

Коридоры извивались. Стерильная белизна стен, холодный свет ламп, электронные замки на дверях. Сидоров остановился у копии Шишкина — лес из тусклого света.

— Шишкин, — заметила Катя. — Копия.

— Наш центр включает шесть подразделений, — начал Сидоров. — Отдел генетических исследований, вычислительный центр, лаборатория искусственного взращивания эмбрионов, отдел содержания динозавров, снабжение и логистика, административно-хозяйственное подразделение.

Александра едва успевала переводить.

— Осматривать все или определённые?

Кайли переглянулась с Генри.

— Снабжение пропустим, — ответила она. — Нас интересуют генетика, эмбрионы. И динозавры.

Сидоров кивнул, будто ждал именно этого.

— Начнём с вычислительного центра.

На втором этаже Кайли с удивлением обнаружила шесть устаревших компьютеров. За каждым сидел сотрудник — большинство пили кофе и безмятежно смотрели на экраны. Ничего похожего на хаотичный и мощный вычислительный центр InGen на Нубларе.

— Не судите по внешнему виду, — улыбнулся Сидоров. — Формулы Екатерины Николаевны позволяют избежать излишней технической сложности.

Кайли нахмурилась. Формулы?

— В первый компьютер мы вводим данные о фрагментах ДНК, — объяснил Сидоров. — Первое уравнение Кати преобразует их в математическую систему кодонов. Второй компьютер предлагает варианты восстановления ДНК — по второму уравнению.

— У вас есть специальные алгоритмы для анализа и модификации ДНК? — уточнил Генри.

— Это и есть уравнения Фалиной.

Кайли почувствовала укол зависти. В InGen годами строили программные комплексы, тратили миллионы на суперкомпьютеры. А здесь всё решалось математикой.

— Дальше — третье уравнение, закон редактирования генома, — продолжал Сидоров. — Четвёртое — стабильность. Пятое — прогнозирование фенотипа.

Он сделал паузу, будто нарочно.

— А шестое?

— Шестое — адаптация к современным условиям. — Сидоров посмотрел на неё. — Это полный биогенетический цикл Фалиной. Результат идёт в лабораторию выращивания эмбрионов.

Кайли не скрывала скептицизма.

— И всё?

— Что — всё? — не понял Сидоров.

— Шесть уравнений — и готовый ящер? В InGen годами бились над стабильностью генома.

Сидоров не обиделся. Наоборот, будто ждал этого вопроса.

— Вы правы, — сказал он спокойно. — Уравнения — это язык. А чтобы на нём говорить, нужен тот, кто умеет его читать. Без Кати эти шесть экранов остались бы шестью экранами.

Кайли промолчала. Именно этого ответа она и боялась.

Её взгляд прошёлся по сотрудникам. Те не обращали на них внимания. Шесть компьютеров, шесть человек, шесть уравнений — и всё для воскрешения динозавров?

— Кажется, наши гости не совсем довольны, Анатолий Семёнович, — с улыбкой сказала Катя. — Сейчас развею сомнения.

Она направилась к доске. Все обратили к ней взгляды. Кайли замерла.

— Суть подхода — математический инструментарий для описания и управления генетической информацией, — начала Катя и взяла мел. — Каждому нуклеотиду присваивается числовое значение: U=1, C=2, A=3, G=4. Кодон — сумма трёх нуклеотидов. UCA = 1+2+3 = 6. Так возникает кодоновое пространство.

— А затем вы кодируете аминокислоты? — уточнил Генри.

— Именно. Для каждой аминокислоты — своя функция: размер, заряд, гидрофобность. Для фенилаланина, например: f(x) = x² + 3.

Генри хотел было записать, но замер с ручкой в воздухе.

— Погодите. То есть вы берёте реальные свойства — размер, заряд — и превращаете их в числа?

— Да. — Катя развернулась к доске, и мел застучал быстрее. — Дальше — регуляторные участки, факторы среды. Всё это тоже входит в функцию: f(x, p, e) = x² + 3 + p×e. Итоговая формула: «Экспрессия = Базовая активность + ∑(Влияние факторов)».

— То есть цифровой двойник генома? — спросил Патрик.

— Точно. Мы моделируем сценарии, предсказываем фенотип, оптимизируем редактирование — без риска для живых образцов.

Ксения перестала снимать Катю. Объектив её телефона медленно повернулся к доске — и замер там, на формулах.

— И эту систему вы применили для возрождения динозавров? — спросил Генри.

— Разумеется, — ответила Катя. — Компьютер проецирует уравнение в графической форме, предсказывает развитие и восстанавливает недостающие фрагменты, обозначенные символом X.

Генри записывал — но не формулы. Он писал одно слово и подчёркивал его дважды. Кайли успела заметить: assumption.

— То есть компьютер выдаст готовое решение, просто подставив данные? — переспросила она.

— Почти, — улыбнулась Катя. — Нужен учёт множества нюансов, но принцип именно таков.

— Достаточно фрагмента ткани динозавра, — заметил Сидоров, — и формула Кати восстанавливает ДНК, прогнозируя поведение недостающих участков.

У Кайли закружилась голова. Она полагала, что восстановление ДНК — это годы работы и огромные ресурсы. А здесь всё решалось несколькими уравнениями.

— Но ведь цепочки ДНК — это миллионы значений, — сказала она. — Как ваш компьютер это обрабатывает?

— Элементарно, — хмыкнул Сидоров. — Концепция «интегрального генетического операнда».

— ДНК — не линейный текст, а иерархическая структура, — пояснила Катя и снова повернулась к доске. — Оператор Λ действует на последовательность N — группирует её по функциональным кластерам. Проще говоря: цепочка режется на блоки, каждый блок описывается своей функцией, а потом блоки собираются в единую модель.

Кайли моргнула. Даже в таком виде запись на доске выглядела как ребус.

— Для ускорения расчётов применялась адаптивная разрежённая сетка, — добавил Сидоров.

— Получается, вы не просто восстанавливаете последовательность, а моделируете её функциональность? — спросил Генри. В его голосе было не восхищение, а осторожность. — Предсказываете, как эти участки будут взаимодействовать в реальном организме?

Катя кивнула.

— Именно. Это позволяет не просто получить работающий геном, но и оптимизировать его.

Патрик выглядел растерянным. Катя отложила мел и обернулась к гостям.

— Теперь понимаете, почему нам не нужны суперкомпьютеры? — спросил Сидоров и, не удержавшись, добавил: — Вашим бы учёным такое в голову пришло лет через двадцать.

— Анатолий Семёнович, — сказала Катя, не повышая голоса. — Вы сейчас хвалите меня или хороните их?

Сидоров крякнул и замолчал.

— А потом? — спросила Кайли.

— Прогнав полный цикл вычислений, мы передаём данные в первый отдел генетических исследований, — заключил Костров. — Там компьютер переводит их в биохимические реакции.

Кайли молчала. Но не от восторга.

— Один вопрос, — сказала она наконец, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — В InGen мы проводили сертификацию каждой позиции генома. Каждый восстановленный участок можно было проследить: откуда взят, чем подтверждён. Ваши шесть уравнений — это воспроизводимый аудит или чёрный ящик?

Тишина в комнате стала другой. Не пустой, как в коридоре, а плотной.

Катя посмотрела на неё внимательно — впервые за всё утро без светской улыбки.

— Хороший вопрос, — сказала она. — Правда, хороший. — Она взяла со стола ручку и пощелкала колпачком, будто решала, с чего начать. — И, боюсь, ответ вам не понравится.

* * *

После выступления Кати делегация ждала перерыва. В бетонно-белом коридоре у двух кофейных автоматов гудела смесь русской и английской речи. Ксения стояла поодаль и снимала не Катю и не доску, а сам коридор — медленно, будто выискивала кадр, которого никто не замечал.

Патрик налил капучино, Генри — эспрессо.

— По утрам всегда не хватает заряда бодрости, — заметил он Сидорову.

Кайли подошла к Кате.

— Почему у вас любой разговор о динозаврах превращается в спор о селекции?

— Развитие генетики исторически связано с сельским хозяйством, — Катя смотрела, как чёрный поток льётся в стакан. — От законов Менделя о горохе до хромосомной теории Моргана. А у нас в Союзе это было государственной задачей. — Она плотнее сжала стакан. — Только на поле вышли мракобесы-мичуринцы и затормозили направления Кольцова и Раппопорта.

— Лысенковцы, — подмигнул ей Патрик.

— Лысенко был жалким подражателем Мичурина, — вспыхнула Катя. — Возрождать генетику начали только при Брежневе. И опять через сельское хозяйство. До сих пор её преподают не в классических университетах, а в сельскохозяйственных академиях.

— До сих пор? — удивился Генри.

— Я начинала разрабатывать математизацию генетики на селекции сирени. — Катя отпила кофе. — Живые динозавры стали побочным продуктом.

— Побочным продуктом?! — Кайли не скрыла изумления. — Ключ к динозаврам лежал в воронежском лесотехническом институте?

— Воронеж — отправная точка. — Катя размешала кофе. — В лесотехническом, на кафедре селекции, я описала математически методы Колесникова по селекции сирени — через таблицу кодонов РНК. Потом — голубые ели. А оттуда один шаг до выражения ДНК: «Экспрессия гена = Базовая активность + ∑(Влияние факторов)».

— И как это привело к динозаврам? — не унималась Кайли.

— Клонирование всегда упиралось в недостающие участки ДНК. Я предложила считать их неизвестными в уравнении, где X — тот самый недостающий участок.

— Где вы взяли основу? — прищурился Генри.

— У сирени. — Катя поправила платье. — Компьютер сопоставил методы Колесникова с таблицей кодонов и вывел стандартную формулу селекции. На её основе — сорта абсолютно жёлтой и розовой сирени.

— Разве это не шаг к клонированию? — изумился Патрик.

— Это было раньше, — отмахнулась Катя. — Уравнения можно представить как графические функции. Пусть компьютер ищет значения недостающих участков.

— Вы научили компьютер языку селекции сирени, — Генри смаковал слова, — а потом заставили заполнять пробелы в ДНК. Как вы убедились, что формула работает?

— Написала статью «К вопросу о восстановлении ДНК вымерших животных». — Катя улыбнулась Сидорову. — Анатолий Семёнович её оценил и пригласил меня научным консультантом.

— Начали с лабрадорской гаги, — подхватил Сидоров. — Не хватало пяти процентов ДНК — компьютер нашёл их по родственным видам. Воссоздали и подарили Канаде. Одна пара живёт в Липецком зоопарке, потомство дала.

— Больше всех негодовал Новосибирск, — вздохнул он. — Считают генетику животных своей вотчиной. А мы пошли дальше — воссоздали голубую антилопу. А потом группа Мэри Швейцер предоставила фрагменты мягких тканей тираннозавра…

— Бесценный подарок для науки! — Кайли закатила глаза.

— И тут формула пригодилась во всей красе. — Катя отпила кофе. — Главное — математическое выражение закона гомологических рядов Вавилова. Мы восстановили ДНК тираннозавра по данным птиц и крокодилов. Так родилась наша Таня.

— Помню заголовки! — ахнула Кайли. — «Русские вырастили тираннозавра!» Никто не понял, как. Все думали о суперкомпьютерах, а тут — сирень!

Катя рассмеялась.

— Компьютеры тоже сыграли роль. Но главное — идея. Селекция — это генетическое программирование, я просто перенесла принцип на другой уровень.

— Потом немцы передали фрагменты птеродактиля, — добавил Сидоров. — Наша Полина вылупилась и взлетела. А с брахиозаврами пришлось строить новую модель.

Кайли переваривала. Американские корпорации с их миллиардами гнались за технологиями, а здесь — математика и опыт селекции растений.

— Качество ДНК оставляло желать лучшего, — сказала Катя. — Пришлось описывать математически полиплоидию.

— Полиплоидию? — переспросил Генри. — Это когда в клетке больше двух хромосомных наборов? При чём тут динозавры?

— Полиплоидия — не простое арифметическое увеличение числа хромосом, — сказала Катя. — Это каскад изменений, нарушение хрупкого баланса регуляторных механизмов. Растения используют её, чтобы приспособиться. Я попыталась облечь этот хаотичный процесс в математическую форму — чтобы понять, как меняется работа генов при кратном увеличении их числа и как обеспечить обмен веществ у животного весом пятьдесят тонн.

— Компьютер выдавал сразу несколько вариантов восстановления, — подхватил Сидоров. — Катя вычислила, как должна меняться работа генов, чтобы организм выжил. Мы применили модель к обрывкам ДНК брахиозавра из Танзании. Через три месяца была готова теория.

— И вы решились на эксперимент? — прищурился Генри.

— Решились. — Катя глядела в чашку. — Первый эмбрион погиб на четвёртой неделе, второй — на седьмой. Третий выжил. Наши Берта и Беата уже объедают деревья в парке.

Кайли закрыла глаза. Огромное существо, шагающее по склонам Крымских гор, где когда-то бродили греки и скифы. Теперь — динозавры.

— А где достали материал? — спросил Генри.

— У канадцев, — невозмутимо ответил Сидоров. — В благодарность за лабрадорскую гагу. Дальше — диплодок Дима, и птеранодон Ярослава. Ей два года, она свободно летает над хребтами. Мы отслеживаем миграции — уходит к Чёрному морю и возвращается.

— Ярослава даже снималась в рекламном ролике парка, — с гордостью добавил Костров.

— Рекламный ролик? — пробормотала Кайли.

Катя протянула планшет. На экране — зелёные просторы, серый диплодок под сенью древовидных папоротников, синеватая фигура птеранодона над долиной. Ярослава подлетела к камере, заглядывая в объектив умным глазом. Кайли невольно улыбнулась.

— Мы стараемся, чтобы парк был не только научным центром, — продолжила Катя. — Люди должны прикоснуться к истории, увидеть динозавров своими глазами.

Кайли отставила остывший кофе. Теперь она понимала, почему весь мир говорит о русском прорыве. Они не просто вернули динозавров — они создали мир, где математика, биология и прошлое сплелись в единое целое.

Патрик вдруг поставил чашку.

— А что стало с самим садом? — спросил он тихо.

Сидоров устало провёл рукой по лицу.

— Россия не Америка. Субтропики — узкая полоска Черноморского побережья. Юрская флора почти не приживается. Динозавры есть, а Юрского парка нет. В итоге нам отдали Никитский ботанический сад.

Патрик медленно выдохнул.

— У меня сердце кровью облилось, когда я прочитал. — Голос у него сорвался. — Я там дважды бывал.

— А Геленджик? — спросил Генри. — Или Сочинский дендрарий?

— Сочинский слишком мал, — отмахнулся Сидоров. — Нам же достался и сам сад, и прилегающие лесопарки, и леса под Никитой и Восходом. В Геленджике мы растили бы юрский лес тридцать-сорок лет.

— Никитский сад — идеальный вариант, — поддержала Катя. — Огромная коллекция растений, климат подходит. Пришлось повозиться с адаптацией флоры — саговники, древовидные папоротники. Но результат…

— Выходит, старого Никитского сада больше нет? — тихо повторил Патрик, глядя не на неё, а в чашку.

Сидоров ответил не сразу.

— Того сада, в который вы приезжали, — нет.

Патрик посмотрел на Катю. Та не отвела взгляда, но ничего не сказала.

Кайли вдруг поняла, что весь этот триумф — сирень, брахиозавры, Ярослава в рекламном ролике — вырос не на пустом месте. Кто-то заплатил садом.

В коридоре стало тихо. Генри задумчиво мешал ложечкой кофе.

— А коллекции роз, хризантем, ирисов? — наконец спросил он.

— В основном передали в парк Айвазовского и в Сочи, — ответил Сидоров с горечью. — Туда же переезжает центр селекции цветов. Хотя формально Никитский сад в границах Верхнего парка ещё существует.

— А мы создали центр селекции юрской флоры, — добавил Костров. — Саговники, древовидные папоротники, хвощи. Секвойи, средиземноморские кедры, араукарии. Немного, но атмосферу создают.

— Нам пора в столовую. Кофе-брейк превратился в обед, — Сидоров указал на лестницу.

Американцы переглянулись и направились следом. В стерильном коридоре висело что-то невысказанное. Восторг с оттенком горечи.

— Анатолий Семёнович, — Александра набралась храбрости и подошла к академику, — а что всё-таки с Новосибирском? Вы сказали, они «негодовали».

Сидоров поморщился, как от зубной боли.

— Дело принципа. В Новосибирске десятилетиями сидели на генетике животных — мыши, крысы, лисицы. Всё, что связано с живым организмом, они считали своим полем. А тут приходит математик из Воронежа с формулой сирени — и восстанавливает ДНК антилопы. — Он развёл руками. — Обидно. Представьте, вы сорок лет копаете тоннель — а сосед прошёл рядом по карте, которая лежала у вас на столе.

— И что они сделали? — сразу заинтересовалась Кайли.

— Написали статью «О методологической несостоятельности математических моделей восстановления ДНК», — сухо сказал Сидоров. — Пятьдесят страниц. А через полгода мы показали им живую антилопу с потомством. — Он чуть усмехнулся. — Статью они не отозвали. Но больше не пишут.

— Вот это и есть главная проблема вашего метода, — вдруг сказал Генри, и в его голосе появилась жёсткость. — Он проверяем. Это неудобно. Люди привыкли спорить о гипотезах, а тут — либо антилопа жива, либо нет.

— Так и должно быть. — Катя впервые за разговор сказала это твёрдо. — Формула, которую нельзя проверить живым организмом, — это стихотворение, а не наука.

— Екатерина Николаевна, разрешите несколько вопросов для блога? — Ксения посмотрела на Катю с театральным интересом.

— Хоть дюжину! — ответила Фалина. — Я всегда рада вашему визиту.

— Скажите, после ваших открытий профессия селекционера… исчезнет? Её ждёт забвение?

— Возможно, уйдёт в прошлое, — Катя пожала плечами, шагая по лестнице. — Профессии трубочиста или фонарщика тоже остались в истории.

Ксения записывала быстро, почти не глядя на экран. «Уйдёт в прошлое». За каждой профессией стоят люди — конкретные, с именами и руками. У Фалиной это звучало как фраза из отчёта.

— Разумеется, никто не запретит заниматься селекцией на дачном участке, — улыбнулась Катя. — Но в эпоху компьютеризации это станет экзотическим хобби. Хаотичная селекция уступит место расчётам.

— Хаотичная, — повторила Ксения. — Моя бабушка тридцать лет выводила гладиолусы. У неё в тетради были записи — какой сорт с каким скрещивала, что выросло, что погибло от мороза. Это хаос?

Катя не ответила сразу. Наверху лестницы она остановилась и посмотрела на Ксению — снизу вверх, потому что та стояла ниже на две ступени.

— Это опыт, — сказала она наконец. — Ценный. Но он не передаётся. Ваша бабушка умерла — и её тетрадь никому не нужна, кроме семьи. А формула работает у всех и всегда.

— Тетрадь нужна мне, — тихо сказала Ксения.

— Вот именно. — Катя чуть склонила голову. — Вам. И ещё десятку таких же. А всем остальным — формула.

Ксения посмотрела в экран. Слова «компьютеризация», «оптимальное решение» уже выстроились в строку. Она не стала их стирать.

— Рыцари пятнадцатого века не хотели принимать огнестрельное оружие, — продолжала Катя. — Умные стали мушкетёрами, упорные — Дон Кихотами.

— А те, у кого в тетради росли гладиолусы? — спросила Ксения.

— Те поливали грядки. — Катя уже шла дальше, не оборачиваясь. — И это, представьте, тоже важно. Просто уже не наука.

Патрик догнал их у поворота.

— Мне кажется, селекционер будущего станет дизайнером, — сказал он. — Будет получать заказы на определённые растения, разрабатывать концепции посадок.

Ксения застыла.

— То есть селекционер будет исполнять чужие прихоти? — медленно спросила она.

— Почему же, — возразил Патрик. — Полезность и устойчивость могут быть частью заказа. Процесс станет управляемым и предсказуемым.

— Мы создадим растения с заданными характеристиками, идеальными для города или экосистемы, — подхватила Катя.

Ксения хотела ответить — и не нашла слов. Слишком гладко, слишком разумно.

Она взглянула на Фалину. Та улыбалась. Но рука, державшая ремешок ридикюля, вдруг перестала его крутить — замерла, будто Катя сама поймала себя на чём-то и не хотела, чтобы это прозвучало.

И тут же ремешок снова заскользил между пальцами.

— Идёмте, а то обед остынет, — сказала Фалина.

— Вся эта история напоминает мне фильм «Мёртвый сезон», — вздохнул Патрик, отодвигая тарелку.

— Что именно? — в голосе Кострова звучало напускное любопытство.

— Там учёный мечтал о газе, порабощающем разум, — сказал Патрик. — Послушная раса рабов: человек-пекарь, человек-водитель. — Он помолчал. — А вы вторгаетесь не в сознание, а в саму суть генома. Душа леденеет от мысли, что будет, если ваши формулы попадут не в те руки.

Катя продолжала улыбаться, словно это была забавная пустяковина.

— Мне льстит, что вы, американец, так цените нашу советскую киноклассику.

— Не стоит скромничать. — Патрик выдержал паузу. — В фильме был создан всего лишь газ, а у вас в руках ключ к самой жизни. Какую симфонию разрушения можно сыграть с такой властью?

— В таком случае вам придётся запретить науку целиком, — с обезоруживающей наивностью улыбнулась Катя. — Ядерная физика породила атомную бомбу — долой физику? Химия создала химическое оружие — долой химию?

В повисшей тишине слышалось лишь приглушённое позвякивание приборов.

— Вы утрируете, — наконец произнёс Патрик. — Речь не о запрете, а об этической ответственности и контроле.

Катя на секунду задержала вилку в воздухе.

— А кто будет судьёй? — возразила она. — Экологи? Они возомнили себя новой церковью. Кто им делегировал это право?

Официант принёс жаркое. Патрик откинулся на спинку стула. Он понимал, что перешёл черту, но не мог остановиться.

— Или политики? Тогда у нас появится оружие против политических оппонентов и навязывание «правильных» генов избирателям.

— Вы ставите вопрос ребром, — примирительно произнёс Патрик. — Но и пускать науку на самотёк нельзя. Нужна международная комиссия — учёные, этики, общественность…

— О да! Все абсолютно беспристрастны и неподкупны, — саркастически перебил Костров. — В реальности такая комиссия станет полем битвы интересов. И выиграет тот, у кого больше денег и власти.

— Вы предлагаете анархию? — выдохнула Кайли. — Каждая подпольная лаборатория будет штамповать мутантов, каждая группировка — создавать генетическое оружие. Никакой комиссии не хватит, чтобы это остановить.

Катя иронично вскинула брови и принялась за мясо.

— А что именно вы хотите контролировать, Кайли? — спокойно спросила она. — Таблица кодонов РНК давно известна всему миру.

— За открытие которой наша Катюша получила Нобелевскую премию, — напомнил Сидоров.

Кайли залилась краской. Патрик поспешил на помощь, но Фалина его опередила.

— Уравнение восстановления ДНК опубликовано, — продолжала она. — Уравнение редактирования генома вы тоже знаете. Вы, Патрик, даже любезно сфотографировали доску с моими расчётами.

Патрик ощутил, как румянец заливает щёки. Он действительно сфотографировал доску и отправил снимок за океан.

— Наша пресса просто любознательна, — попытался он скрыть смущение улыбкой.

— Так я не против, — отозвалась Фалина. — Всё опубликовано в голландском журнале ещё полгода назад. Какой ещё контроль вам нужен?

— Однако, Катя, вы ведь не передали миру ещё три ключевых звена, — вздохнул Генри. — Уравнение стабилизации генома, расчёта фенотипа и адаптации. Только у вас монополия на полный цикл из шести уравнений. «Система Фалиной».

— Моя система — хочу передаю, хочу — нет, — Катя шутливо развела руками. — Мои уравнения. Моя шоколадка.

Кайли ощутила морозец недоумения. В этой почти девочке клубилась мощь интеллекта, способного перекроить мир. И эта же женщина, капризная, словно избалованный ребёнок, могла отмахнуться от судеб планеты, апеллируя к праву гения.

— Но давайте вернёмся к исходной точке, — сказал Патрик, собирая осколки самообладания. — Ваши открытия — обоюдоострый клинок. Некто создаст генетически модифицированных убийц, идеальных рабов?

— Тогда вы себе противоречите, — невозмутимо парировала Катя. — Кайли опасается подпольных лабораторий. Но если полный цикл существует лишь в нашем центре, о каких злодеях речь?

— Логично, — с досадой признал Патрик.

— Если кому-то взбредёт в голову генетическое оружие, ему придётся похитить у нас всё: знания, оборудование, специалистов. Проще купить пару тонн взрывчатки. Мы не самые опасные люди на планете.

Патрик замолчал. В её рассуждениях сквозила жестокая правда.

— Вы уверены в абсолютной безопасности? — спросил он, глядя ей прямо в глаза. — Отсутствие утечек, саботажа, внешнего вмешательства?

— Ничто в этом мире не абсолютно, — усмехнулся Костров. — Но мы делаем всё возможное. Лучшие специалисты, многоуровневая система безопасности.

— А самое интересное — мы вам это и предлагаем, — неожиданно произнёс Сидоров. — Если парк получит статус Всемирного наследия ЮНЕСКО, здесь будут проходить регулярные международные инспекции. — Он поправил очки. — В ваших же интересах поддержать нашу заявку.

Патрик удивлённо приподнял брови. Предложение прозвучало парадоксально. Они сами предлагают международный контроль над своими разработками? Зачем?

— И вы готовы беспрепятственно допустить международных инспекторов? — с недоверием спросил он. — С правом доступа ко всем лабораториям, ко всем данным?

Тяжёлая дверь распахнулась, впуская Андрея.

Все повернулись к нему, кроме официантки, невозмутимо расставлявшей чайные пары.

— Добрый день. Вы с нами… сэр? — процедил Сидоров.

— Да… приехал… — растерянно ответил парень. Он был в той же одежде, в которой уходил утром, и на левом рукаве, чуть выше запястья, темнело бурое пятно.

— Подождите, — Костров поднял руку. — Давайте выслушаем Андрея Сергеевича. Что произошло?

Андрей перевёл дыхание, обвёл взглядом присутствующих — задержался на Кайли, метнулся к Патрику, остановился на Кострове.

— Меня задержали как свидетеля, — выдавил он. — На автобус с экологами напали. Есть пострадавшие. Я давал показания.

Воцарилась тишина.

— Кто напал? — спросил Сидоров.

— Человек пятнадцать ехали на акцию протеста. Нападавших было несколько, в масках. Разбили окна, забрасывали камнями. Двоих избили. Полиция ведёт расследование.

— А что за экологи? — Катя взяла себя в руки. — «Зелёный фронт»?

— Нет, молодёжная группа. «Белая акация».

— Не припомню такой. Впрочем, сейчас их развелось множество.

— Куда они ехали? — спросил Костров.

— Кажется, в Партенит. Против строительства отеля.

— Бизнес, — устало вздохнул Сидоров. — Свои разборки, нас это не касается.

— Нас? — тихо переспросила Кайли. — Двоих избили, Андрей.

Сидоров посмотрел на неё и ничего не сказал.

— Андрей, ты уверен, что это были именно экологи? — спросила Саша. — Может, хулиганы или провокаторы?

— Не знаю. Они кричали про защиту природы. Я оказался рядом и дал показания.

Патрик не верил в случайности. Протест, нападение, предложение о международном контроле — события сплетались в узор. Он бросил взгляд на Катю, Сидорова и Кострова, пытаясь разгадать их за учтивыми улыбками. Лиц не видел.

Кайли поёжилась. Утром её сердце кольнуло от вида экскаваторов, терзающих склоны с крымскими соснами.

— Неужели в России бизнес до сих пор расправляется с экологами подобными методами?

— Никто не доказал причастность бизнеса, — сухо отрезала Катя.

Кайли вздрогнула. Не от слов — от гладкости, с которой они были произнесены. Точно Катя отвечала не ей, а человеку с диктофоном.

— Эти группировки грызутся между собой, — продолжала Катя. — Создают себе мученический нимб из чужих синяков.

— Екатерина Николаевна, — сказал Андрей. Все обернулись. Он всё ещё стоял у двери, не присев. — У одного парня разбита голова. Я держал его полотенцем, пока ехала «скорая». Мученический нимб — это, наверное, про меня? — Он поднял рукав. Пятно было тёмным и уже сухим. — Вот.

Катя посмотрела на его рукав. Долго. Потом очень спокойно положила вилку.

— Андрей Сергеевич, сядьте и поешьте, — сказала она. — Вы не виноваты.

— Я и не говорил, что виноват.

— Хорошо. — Катя взяла со стола салфетку, но не воспользовалась ею — смяла в кулаке. — Тогда я скажу иначе. То, что произошло, — мерзость. Независимо от того, кто прав в вопросе об отеле. Я поняла.

Она разжала кулак и разгладила салфетку на коленях.

Костров отставил чашку, словно захлопнул тяжёлую книгу.

— Ладно, хватит. У нас дела. Патрик, вы обещали всё обдумать. Ждём конструктивного решения.

— Ну что ж, не будем портить атмосферу, — с натянутой улыбкой произнёс Сидоров. — Может, отведаем десерт и обсудим планы? Надеюсь, нам ещё есть что показать нашим американским друзьям.

Андрей так и не сел. Официантка поставила перед ним приборы и отошла.

* * *

Первый сектор занимал целое крыло на первом этаже. Под потолком стоял ровный гул секвенаторов; техники в белых комбинезонах склонялись к микроскопам, не поднимая головы. Работали молча, как в библиотеке.

Группу вёл профессор Валерий Дружков — высокий, с тёмными усами, ученик Сидорова, как и Костров. Отдел делился надвое: в первой половине компьютеры превращали вычисления Фалиной в биохимические рецепты, во второй — извлекали генетический материал из костей динозавров. Сотрудников было не больше десяти. Никто не обернулся.

— Я всё равно не понимаю, — не унималась Кайли. — Как вы переносите геном динозавра современным животным?

— Компьютер имитирует вставку восстановленного участка в геном-хозяин — страуса или крокодила, — оживился Костров. — Модель считает, как изменится экспрессия соседних генов, не нарушит ли это функции эмбриона. Если симуляция показывает стабильность — участок одобряют для синтеза.

— Мы правим геном, как текст в редакторе, — подхватила Катя.

— Но это огромный риск, — сказала Ксения. — Если динозавр вырастет больным? Или агрессивным?

— Мы его считаем, — пожал плечами Дружков. — Каждую формулу. И не забывайте: мы работаем с материалом, которому миллионы лет.

Фалина подошла к белой доске и быстро написала маркером:

[G]новый = Φ([G]страус, D, P)

— [G]страус — вектор состояний всех генов страуса, D — восстановленные участки ДНК динозавра, P — место вставки, — сказала она. — Φ предсказывает, как древняя ДНК перестроит сеть экспрессии хозяина.

Андрей смотрел на неё не отрываясь. Цифры расплывались перед глазами, но отвернуться он не мог.

— Покажу, как это выглядит, — кивнул Дружков.

На изогнутом экране проступила трёхмерная спираль — геном страуса-хозяина. Полупрозрачная, она то сжималась в клубки, то разворачивалась. Большая часть светилась ровным зелёным; несколько точек мерцали жёлтым — гены, активные сейчас.

Дружков провёл курсором по одному участку.

— Моделируем вставку гена костной ткани тираннозавра. Смотрите.

В точке вспыхнул фиолетовый маркер. От него побежали волны — сначала оранжевые, затем красные. Модель в реальном времени считала, как новая последовательность меняет доступность ДНК, перепрограммирует соседние промоторы.

— Красное — гены, которые могут получить гиперстимуляцию, — пояснила Катя. — Риск болезни или уродства. Теперь включается Φ.

На левой панели проступила сеть узлов. После вставки несколько связей загорелись алым, и возмущение поползло по сети. Но почти сразу включились компенсаторные механизмы: синие и фиолетовые линии усилили свечение и погасили красные вспышки. Сеть вернулась к ровному золотисто-зелёному свету.

На центральной панели багровые кольца вокруг точки вставки побледнели и растворились. Ген был принят.

На правой панели пополз график. Зелёная линия стартовала от нуля и взмыла вверх — Ксения тихо вздохнула. Но рост замедлился, вышел на горизонталь. Над ней, как низкий потолок, висела красная черта. Линия ни на пиксель её не коснулась.

Внизу появилась сводка.

РЕЗУЛЬТАТ СИМУЛЯЦИИ: УСПЕХ

Вероятность успешной интеграции: 97,3 %

Максимальная флуктуация активности: 8,2 % (в пределах допуска)

СИСТЕМА УСТОЙЧИВА. ОДОБРЕНО ДЛЯ СИНТЕЗА.

Экран погас. В зале стало тихо — только гудели системы охлаждения.

— Девяносто семь и три, — сказал Дружков. — В прошлом месяце было девяносто шесть и восемь.

Андрей смотрел в погасший экран, но видел не графику, а дядю. Тот сидел на корточках над зарослями иван-чая и говорил негромко, будто самому себе: «Вот муравей тащит хвоинку — он думает, что строит дом. А через год здесь вырастет гриб, которого раньше не было. Сложность не в плане. Сложность в том, что план сам рождается из тысячи случайностей».

И у них это, кажется, получалось.

— Вот и весь ответ, — Дружков обвёл рукой зелёную линию под красным порогом. — Никаких гаданий. Мы видим рождение и стабилизацию жизни за тысячи часов до того, как техник прикоснётся к пробирке пипеткой. Красная черта — грань, за которую мы не переступим.

— Откуда оборудование? — Генри наконец прищурился.

— В основном Китай и Южная Корея, — отозвался Костров. — Закупили программное обеспечение и технологии редактирования.

— И китайцы ничего не попросили взамен?

— Мы им заплатили, — бросил Сидоров, не поднимая глаз. — Их задача — поставлять технику. Они её и поставляют.

Костров покосился на него, но промолчал.

Третий отсек наполнял шум вентиляторов. Вдоль стен — матовые металлические кубы с крошечными смотровыми окнами; к каждому тянулись трубки и кабели. В лотках лежали яйца, опутанные мерцающей сетью датчиков. На мониторах шли графики. Дружков подвёл группу к центральному блоку, где пульсировала схема зародыша — крошечная точка в окружении сложной сети обозначений.

— Вот здесь начинается главное, — сказал он тише обычного. — В каждом инкубаторе — модифицированное яйцо страуса с генами, отобранными симуляцией. Страус — самый устойчивый вектор: его репродуктивная система почти идеально подходит для наших задач. Эмбрионы растут в искусственной среде, копирующей условия мезозоя. Мы восстанавливаем утерянный мир в этих скорлупах.

Одно из яиц дрогнуло.

— Этому малышу всего месяц, — с гордостью объявил подошедший стажёр.

Фалина была здесь же, в белом платье в чёрный горошек — чужеродном среди металла и стекла. Она негромко что-то объясняла Генри, изредка касаясь пальцами воздуха, будто чертя формулу.

— А кто у нас будет? — с сияющей улыбкой спросила Кайли.

— Плезиозавр, — быстро ответил Сидоров. — Удалось договориться о морском вольере рядом с Никитским садом.

— Эласмозавр, — уточнил профессор. — Кстати, Кайли, вы как палеонтолог наверняка знаете: он смог бы жить в крымском бассейне?

Кайли прикусила губу.

— Шея под семь метров, четыре ласта, вес до двух тонн. Теоретически — да. Вода тёплая, солёность приемлемая, кормовая база — если вы будете её контролировать. Но это животное открытого моря: нужна глубина метров пятнадцать-двадцать… — Она осеклась. — Боже. Я обсуждаю существо, которое вымерло шестьдесят пять миллионов лет назад.

Ксения склонилась над инкубатором, всматриваясь в мерцающий экран.

— А вы не боитесь, что они сбегут и начнут охотиться на людей? — вставил Патрик.

— Да куда они сбегут! — отмахнулся Сидоров. — У нас не Америка и не Австралия. Холодно. Даже Счастливенское водохранилище не подошло — замерзает зимой.

— А если всё-таки сбой? — тихо спросила Кайли. — Если эласмозавр приспособится к нынешней солёности?

— Значит, заселят Чёрное море, — улыбнулся Костров. — Уникальное место. Не то что ваши резервации.

Ксения захлопала.

— Чёрное море — не аквариум, — сказал Андрей.

Все обернулись. Он говорил ровно, но слышно было, как ему это даётся.

— Если они начнут размножаться, изменится вся экосистема. А если двинутся в Средиземное?

— Ну и пусть, — пожал плечами Костров. — Туристы поедут в Крым смотреть, как эласмозавр охотится на кефаль. Экономика взлетит. А уплывут в Турцию — пусть узнают, на что способна русская наука.

Сидоров перехватил разговор — мягко, по-хозяйски, как перехватывают не спор, а чужую инициативу.

— Никто ещё никуда не вырвался, — сказал он с улыбкой, которая говорила: хватит. — Перейдём к практике.

Он провёл группу к большому боксу. В амниотической жидкости плавал силуэт, постепенно обретавший очертания. Маленькие ласты двигались, длинная шея тянулась вперёд, будто искала выход.

— Через несколько минут оболочка лопнет, — объявил профессор. — Вы станете свидетелями первого рождения плезиозавра в искусственных условиях.

Даже Патрик замер.

Оболочка треснула. Раздался тихий хлопок — и высунулась крошечная голова. Малышка потерянно озиралась, перепонки на ластах подрагивали, с них стекала вязкая жидкость. Она попыталась запищать — вышло хрипло, слабо.

Её извлекли и поместили в бассейн. Несколько секунд она лежала на поверхности, потом забарахталась и поплыла — робко, неуверенно, затем всё вернее.

— Назовём её Лиза? — предложила Саша.

Кто-то захлопал, и через секунду хлопали все. Андрей улыбнулся — и тут же нахмурился.

Сидоров подошёл к бортику, наклонился и постучал пальцем по стеклу. Лиза дёрнулась, отплыла на полметра, потом вернулась — любопытство в ней оказалось сильнее страха.

— Видите? — обернулся Сидоров к Патрику. — Она уже узнаёт. Домашняя.

— Она не домашняя, — вмешался Генри. — Она не знает домашних. Её вырастили в скорлупе, а не в гнезде. Вопрос не в том, узнаёт ли она вас. Вопрос — узнает ли она других.

Костров рассмеялся — чуть громче, чем требовалось.

— Генри, ну что вы, как в кино. «Парк юрского периода», все дела…

Он хлопнул Генри по плечу — коротко, по-товарищески, но с той степенью фамильярности, с какой хлопают человека, о котором знают больше, чем говорят вслух. Кайли это отметила. Генри — тоже, но виду не подал.

— Я серьёзно, — Генри не улыбнулся. — У этой особи нет материнского импринтинга. Она не видела ни одного сородича. Что она будет делать, когда вырастет и увидит впервые свою же морду — на экране, в отражении, в другой особи?

— Не знаю, — сказала Катя. — Это будет первый эксперимент.

— Первый эксперимент на живом существе, — уточнил Патрик. — Не в модели.

— А вы хотели бы, чтобы мы остановились?

Катя обернулась к нему. Она стояла в своём платье в горошек — девчонка, сбежавшая с выпускного, — и смотрела на него без всякой детской наивности.

Андрей отошёл к стене. Перед глазами ещё стоял Ферми над тетрадью — тот самый вечер, когда дядя рисовал на промокашке цепную реакцию и говорил: «Однажды кто-то вставит стержни, и никто не удержится за руку». Андрей тогда не понял. Теперь — понял.

Лиза плескалась в бассейне. Он смотрел на неё и видел не чудо возрождения, а механизм, который уже не остановить. Улыбка Кати показалась ему не торжествующей, а опасно беспечной.

.

* * *

Четвёртое подразделение отвечало за выращивание детёнышей.

Огромное крыло опоясывало озеро, встроенное в пространство зала; на северном берегу был солярий для молодых ящеров. Туда вела галерея на втором этаже — прозрачная, парящая над землёй. По другую сторону её стекла лежали горные луга, усыпанные дикими цветами.

— Совсем скоро мы их увидим, — тихо сказала Кайли. — О чём ты думаешь?

— Миллионы лет динозавры правили Землёй, пока их не уничтожил метеорит, — Генри смотрел на луга. — И кто мог предположить, что именно эксперименты с сиренью помогут их вернуть?

— Но теперь в мире есть и сирень, и динозавры, — улыбнулась Кайли.

— Осталось понять, не станут ли динозавры прятаться в кустах сирени, — съязвил он.

Дверь открылась бесшумно. Влажный воздух ударил в лицо — запах земли, прелой листвы и хвои. У входа в кадках стояли саговники с чешуйчатыми стволами и жёсткими перистыми листьями, рядом — папоротники, каскадами ажурных ветвей.

— Смотрите, крокодилы! — не выдержала Саша.

Вольер был устроен как кусок дикой природы под крышей: пруд с осокой и кувшинками, песчаный пляж под лампами, бассейн с мутной водой. В воде медленно плавали два крупных нильских крокодила. Иногда на поверхности появлялись вытянутые морды с острыми зубами.

— Суррогатные матери, — сказал подошедший высокий парень в роговых очках. — Сергей Проваторов.

— Крокодилы? — переспросила Кайли.

— Их генетический код оказался наиболее совместимым с кодом восстановленных ящеротазовых. Яйца крокодилов служат нам инкубатором: генномодифицированная оболочка работает как плацента, не даёт эмбриону отторгнуться. Для птицетазовых и тероподов — страусы эму и нанду.

— Как вы решили проблему иммунного отторжения? — спросил Генри.

— Теми же клетками оболочки. Плюс формулы Екатерины Николаевны.

— Как долго длится вынашивание? — спросила Кайли.

— У дилофозавров около трёх месяцев, у брахиозавров до шести. Температура и влажность под контролем.

Ксения направилась к саговникам, выискивая ракурсы. За вольером с крокодилами следовал другой, больше. Там, среди тропической растительности, шагали страусы эму и нанду — гордые, шумные.

— Вот матери для птицетазовых, — сказал Проваторов. — В их яйцах зреют тираннозавры, гадрозавры, игуанодоны.

Кайли заворожённо смотрела на птиц, пытаясь представить, как в этих яйцах растут динозавры.

В дальнем углу вольера эму сидела на гнезде — неподвижно, плотно прижав крылья. К ней тянулся кабель с датчиком.

— А та что? — спросила Ксения, наводя объектив.

— Отказалась, — Проваторов сказал это буднично, будто о погоде. — Приняла яйцо, просидела четыре дня и сбросила. Такое бывает. Гадрозавра из этой кладки мы потеряли.

— Часто? — спросил Генри.

— Раз на шесть-семь. У крокодилов реже, у эму чаще. — Он пожал плечами. — Поэтому Тёма и называется нашей надеждой.

Андрей стоял в стороне. Взгляд его скользил от вольера к лицам: восторг Кайли, профессиональный интерес Ксении, грусть Генри. За этой грустью что-то было.

— Ну как вам, молодой человек? — Генри подошёл к нему. — Впечатляет?

— Не знаю, — пробормотал Андрей. — Это огромный научный прорыв. Но…

Он не договорил. Генри не торопил. Он смотрел на Андрея с лёгким прищуром, словно уже слышал всё, что тот мог сказать.

К гостям неуверенно подошёл невысокий, полноватый мужчина лет шестидесяти. Редкие волосы, большая родинка на лбу — он меньше всего походил на известного учёного.

— Иван Александрович Линев, наш главный специалист по птерозаврам, — представил его Сидоров.

Линев поправил очки и робко улыбнулся.

— Птерозавры… моя давняя страсть, — тихо сказал он. — Пойдёмте, покажу вам молодняк.

Гости остановились у небольшого вольера, искусно воссоздающего сумрачный лес юрского периода. В густой чаще папоротников и хвощей, под тенью двух деревьев, копошился маленький пушистый комочек. Пепельно-серый, чуть светлее коры саговников. Малыш неуклюже перебирал лапками, спотыкаясь о корни. Короткие крылышки редко вздрагивали в попытках подпрыгнуть. Большие распахнутые глаза изучали зелёный мир вольера.

— Археоптерикс, — с тихой гордостью сказал Линев. — Вывели недавно.

— Живой археоптерикс? — Кайли прижалась к стеклу.

— Да. Один из немногих. Наш самый успешный эксперимент.

— Он такой… маленький и пушистый. Я всегда представляла их иначе.

— Это ещё птенец. Взрослые крупнее и больше похожи на ящеров. Мы назвали его Тёмой.

Услышав своё имя, птенец поднял голову и тихо пискнул.

— Чем вы его кормите? — спросила Кайли.

— В основном насекомыми и мелкими ящерицами. Иногда даём фрукты. Он всеядный.

— Первый экземпляр, которого нам удалось вырастить до такого возраста, — добавил Костров. — Другие погибали на ранних стадиях. Он — наша надежда.

Катя подошла к вольеру и помахала птенцу.

— Вот твоя мамочка, Тёма, пришла, — подмигнул Линев. — Это она тебя вывела своими формулами.

Андрей молчал. Тёма поймал жука и с аппетитом съел его, довольно попискивая.

— Он очарователен, — улыбнулась Кайли. — Вы планируете выпустить его в дикую природу?

— В наш парк, — уточнил Костров. — Но ему нужно подрасти и адаптироваться.

— Пока рано, — добавил Линев. — Надо убедиться, что он сможет выжить.

— А генетическое разнообразие? — спросил Генри.

— Работаем, — ответил Проваторов. — Эмбрионы есть, но развитие идёт медленно. Тёма — наш лучший эксперимент.

Наевшись, Тёма устроился под папоротником и задремал. Андрей смотрел на него не отрываясь. В этом маленьком пушистом комке было больше будущего, чем во всех формулах, вместе взятых, — и больше риска, чем кто-либо здесь готов был признать.

Следующий вольер поражал простором: вместо саговников — араукария, песчаные дюны, в центре мерцал бассейн. Здесь жило странное создание цвета топлёного молока — без оперения, с непропорционально большой головой.

— Наша гордость — маленький птеранодон, — с трепетом сказал Линев.

Кайли замерла у стекла. Детёныш неуклюже перебирал лапами по песку, замирая, будто впитывая мир. Янтарные глаза ловили свет; он наклонял голову, словно разгадывая загадку.

— Сколько ему?

— Месяц. Вылупить его из яйца было непросто.

Птенец вдруг издал пронзительный писк. Звук отразился от стен и повис в зале.

— Это он нас поприветствовал, — улыбнулся Костров. — Мы назвали его Андреем.

Андрей-человек дёрнулся — коротко, всем телом, как от внезапного холода — и сам не сразу понял, что его выдало. Кайли обернулась: он уже стоял неподвижно, руки в карманах, будто ничего не было.

— У него прекрасный аппетит, — сказал Линев. — Особая смесь из рыбы и насекомых. Растёт быстро.

Птеранодон снова пискнул, переваливаясь, добежал до края бассейна и опустил морду в воду. Брызги взлетели сверкающей пылью. Кайли не могла оторвать взгляда от его трогательной уязвимости.

— В парке уже живёт птеранодон по имени Ярослава, — добавил Линев. — Теперь у Андрея есть друг.

Напившись, маленький ящер встряхнулся и побрёл в центр вольера, где начал увлечённо рыться в песке.

— А почему такие имена? — спросила Ксения, не опуская камеру.

— Это к Екатерине Николаевне, — ответил Костров.

— У меня была знакомая, Ярослава, — сказала Катя. — Когда-то влюбилась в автогонщика Андрея, тот увёл её у жениха Васи. Теперь для меня Андрей и Ярослава — неразлучная пара.

Она улыбнулась. Кайли смотрела на неё не улыбаясь.

— Надеюсь, наши тоже подружатся, — добавила Катя.

— Кто знает, — пожал плечами Костров. — Может, однажды увидим настоящую любовь в мире птеранодонов.

Андрей стоял в стороне от вольера. Платье Фалиной он знал наизусть — белое, с чёрными кругами, будто мишень. Птеранодон-тёзка беззаботно копался в песке, не подозревая, что его судьбу уже расписали на годы вперёд.

— Как вы подготовите его к жизни в парке? — спросила Кайли, обращаясь к Линеву и Кострову. — Охота, выживание?

— Постепенно увеличиваем рацион, добавляем крупную рыбу и насекомых. Планируем тренировать полёты в отдельном вольере.

— И надеемся, что Ярослава возьмёт его под опеку, — добавил Костров. — Птеранодоны социальны, им нужно общество.

Они вышли из вольера и углубились в лабиринт оранжерей. Влажный туман пах экзотическими цветами и прелой листвой. Патрик и Ксения то и дело нарушали тишину щелчками затворов.

Вдруг Кайли и Ксения не сдержали восхищённых возгласов. В глубине вольера, среди изумрудных папоротников, бродил маленький трицератопс. Вместо внушительного костяного воротника — лишь небольшие пластинки, едва намекающие на будущее величие. Рожки вместо копий — крошечные округлые бугорки, словно пуговки на мордочке. Длинные ножки придавали движениям неуклюжую грацию. Серая кожа отливала призрачной голубизной.

У самой ограды, спиной к гостям, на корточках сидела рыжеволосая молодая женщина в очках и зелёном брючном костюме. Она что-то подсыпала в кормушку и не обернулась, пока Сидоров не окликнул её.

— Валерия, у нас гости.

Она поднялась, отряхнула колени. Большие голубые глаза придавали её лицу кукольное выражение.

— Валерия Шацкая, специалист по динозаврам мелового периода, — представил её Сидоров.

— Да, это наш маленький трицератопс, — сказала она, будто продолжая прерванный разговор.

— Живой трицератопс, — выдохнул Патрик. — Я их так любил в детстве. Странно, у нас их всегда изображают тёмно-коричневыми.

— Как оказалось, они были серыми, с лёгким голубоватым отливом, — сказала Валерия.

Патрик присвистнул.

— Значит, всё, что мы два века рисовали по костям, было неверно?

— Не всё, — сказала Валерия. — Но цвет, кожа, мягкие ткани — то, чего кости не сохраняют. Мы впервые видим их такими, какие они есть.

— А ведь по учебникам ещё сто лет будут учить по старым картинкам, — тихо сказал Генри. — Пока кто-то не перепишет.

— А как её зовут? — спросила Ксения.

— Тося, — ответила Шацкая. — Мы стараемся давать динозаврам имена на ту же букву, что и название вида. Хотя бывают исключения, — улыбнулась она, не глядя на птеранодона.

Патрик замолчал и смотрел, как Тося неспешно щиплет траву, изредка поднимая голову и с любопытством поглядывая на гостей.

— У нас уже двое трицератопсов — Тимур и Тамара. Теперь подрастает Тося.

Ксения сделала несколько снимков; Кайли снимала видео на телефон.

— Подкармливаем её специальной питательной смесью, чтобы росла здоровой и сильной.

Закончив есть, Тося подошла к ограде и потёрлась головой о решётку — фыркнула не то сердито, не то довольно. Кайли протянула руку и осторожно погладила её по мордочке. Кожа оказалась гладкой и тёплой — совсем не такой, как она представляла.

— Осторожно, — предупредила Шацкая. — У неё острые рога.

Генри тоже протянул руку, и Тося, словно почувствовав его намерения, подставила ему лоб. Он погладил её и на секунду перестал быть взрослым человеком на научной экскурсии — просто мальчиком, который когда-то мечтал открыть динозавра. Вот он, живой, тычется ему в ладонь и фыркает.

— Но ведь трицератопс — североамериканский динозавр, — покачал головой Генри.

— А теперь — эндемик Крыма! — весело ответила Катя.

Генри улыбнулся, признавая поражение.

Андрей сунул руки в карманы. Протянуть руку, как Кайли и Генри, он не мог — и не понимал почему. Динозавр, которого не должно существовать, доверял человеку, который его не понимал. В этом доверии было что-то, чего Катины формулы не предусматривали.

— Однако, господа, — Сидоров взглянул на часы. — Как ни интересны все эти чудеса в решете, время неумолимо. Пора на кофе.

* * *

— В парк уже поздновато, — заметил Анатолий Семёнович, потягиваясь после кофе. — Но если хотите, Катя покажет, как можно возродить динозавров.

— Ещё одна лаборатория? — спросила Кайли.

— Нет. Через опыты с селекцией сирени. У нас при центре есть небольшой сирингарий.

Американцы восприняли предложение с восторгом. Катя повела гостей в ухоженный садик. Воздух там был словно заколдован: аромат цветов, влажная земля, далёкий морской бриз.

— И мы увидим живых динозавров среди сирени? — пошутил Генри.

— Возможно, — с многозначительной улыбкой ответила Катя. — Должна предупредить: сорта нашего селекционера Колесникова — сложный случай с точки зрения генетической устойчивости. Многие получены межвидовым скрещиванием.

— Я не генетик, — сказала Кайли. — Объясните проще.

— При гибридизации потомство получает несбалансированный набор хромосом, и признаки становятся нестабильными. Черенок сохраняет сорт. Семя — лотерея.

Кайли облегчённо выдохнула.

— Значит, чтобы размножить сирень Колесникова, лучше брать черенки?

— Именно. Вегетативное размножение — гарантия сохранения признаков.

Патрик задумчиво почесал подбородок.

— Получается, массовое распространение возможно только благодаря питомникам, которые умеют правильно черенковать?

— Верно, — подтвердила Катя. — Поэтому моя кандидатская была посвящена стабилизации сортов с помощью редактирования генома сирени.

Они остановились возле кустарника с тёмно-лиловыми цветами. Аромат был сильным, с лёгкой горчинкой, как у выдержанного коньяка.

— «Максим Горький», — сказала Катя. — Мы зафиксировали его геном методами генной инженерии.

Андрей молчал. Ему вспомнились рассказы дяди о Колесникове — о годах, потраченных на каждое скрещивание, о радости от малейшего успеха. В каждом сорте была частичка его души. Теперь всё это заменялось холодным расчётом.

— «Максим Горький» я видел в ботанических садах Европы, — сказал Генри, наклоняясь к кисти. — Но никогда таким ровным. — Он выпрямился. — Значит, здесь вы ввели формулу через математическое выражение кодонов РНК?

— Нет, гораздо раньше, — улыбнулась Фалина. — Если мы можем математически выражать РНК, то сможем найти область вероятной стабилизации генома.

— Мы используем векторное исчисление и теорию вероятностей, чтобы определить зону генетической стабильности, — пояснила Катя. — Это позволяет направленно редактировать геном.

— Я помню вашу статью о математическом поиске области стабилизации! — воскликнул Генри. — Вы опубликовали её в Голландии.

— Именно там, — улыбнулась Катерина. — На модели сирени Колесникова.

— Теперь понимаешь, как они адаптировали геномы динозавров? — прошептал Генри жене.

Кайли кивнула — коротко, почти незаметно, как кивают не в ответ на слова, а подтверждая то, что поняли раньше. Генри этот кивок увидел. Больше они не переглянулись.

В голове Кайли складывался пазл. Эксперименты с сиренью, математические модели, формула Фалиной… Всё вело к возможности управлять генетическим кодом.

— Это как книгопечатание, — пояснил Костров. — Сначала гравюры единым штампом, затем — разборные литеры.

Андрей глубоко вздохнул. Сравнение было точным. Если раньше селекция была искусством, требующим интуиции и удачи, то теперь становилась наукой, подвластной расчётам.

— То есть технология, закрепляющая сорт сирени, применима и к динозаврам? — медленно произнёс Патрик. — Тося — не просто удачная реконструкция?

Катя переглянулась с Сидоровым. Тот едва заметно кивнул.

— Именно, — ответила Фалина с едва уловимой гордостью. — Разница лишь в масштабе. Моя формула позволяет вычислить зону стабильности для любого набора хромосом. Тося не просто выращена в лаборатории — её геном адаптирован так, чтобы она могла размножаться естественным путём.

В садике повисла тишина. Ксения опустила камеру.

— Это меняет всё, — начал Генри и осёкся. — Если вы можете делать вымершие виды способными к воспроизводству — вы создаёте новую ветвь эволюции.

— Или восстанавливаем старую, — мягко поправила Катя. — Тося не трансгенный мутант, она настоящий трицератопс. Единственное, что мы ей дали, — стабильность. Как «Максиму Горькому» — способность передавать признаки из поколения в поколение.

Андрей почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— А что, если они начнут размножаться без вашего разрешения? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим. — Тося выйдет за границы вольера, найдёт пару — и что тогда?

Катя посмотрела на него. Долго, без улыбки.

— Мы всё рассчитали, — сказала она.

— А если они поступят не по расчёту?

Катя не ответила.

— А это сорт «Кремлёвские куранты», — быстро сказала Фалина, подводя их к кусту с фиолетово-карминными бутонами. — Благодаря стабилизации генома мы выпустили его в широкую продажу.

— Как вам удалось создать такое чудо? Сирень в июне, в Крыму… Опять генетические манипуляции? — поинтересовался Генри.

— Никакого волшебства, лишь стандартная выгонка, — ответил Костров. — Если правильно рассчитать периоды холода и тепла, можно добиться цветения в любое время.

— Значит, вы способны выводить новые сорта с нужными характеристиками? — спросил Патрик.

— Теоретически да, — с лукавой улыбкой ответила Катя. — Однако создать принципиально новое сложнее, чем закрепить существующее.

Подойдя к другому кусту, Андрей не смог сдержать возгласа изумления. Перед ними цвела ярко-жёлтая сирень — насыщенного, словно расплавленное золото, оттенка.

— Мы улучшили голландский сорт «Примроуз», превратив его нежный жёлтый в настоящее золото. Так появился «Золотые купола».

— Невероятно! — воскликнула Кайли, доставая смартфон.

— А это… Мы вывели его к Дню Победы. Сорт «Орден Победы».

Перед ними была сирень абсолютно синего цвета — такого глубокого, будто кто-то взял цвет на просветленье орденской ленты и заставил его цвести.

Кайли ахнула. Даже Генри присвистнул. Андрей не сказал ничего: он смотрел мимо сирени, туда, где за стеклом оранжереи угадывался вольер с песчаными дюнами. А потом обернулся — и увидел, как Кайли и Генри слушают Катю одинаково: чуть склонив головы, одинаково неподвижно. Мгновение — и оба расслабились, заулыбались. Андрей не успел понять, что его зацепило. Но зацепило.

— Синий — самый капризный цвет для сирени, — объясняла Катя, и в глазах её сияли огоньки. — Добиться такой насыщенности было сродни алхимии. Мы использовали математические методы, чтобы изменить экспрессию генов, отвечающих за пигменты. Удалось достичь огромной концентрации дельфинидинов.

— Но как вы это делаете? — удивилась Кайли.

— Представьте каждый сорт в идеальном состоянии как точку в многомерном пространстве генома. При семенном размножении потомство получает слегка искажённый код — случайное отклонение. Задача — найти область вокруг идеальной точки, чтобы, даже если потомок попадёт туда, растение оставалось узнаваемым. Отсюда один шаг до того, чтобы научить компьютер «штопать» недостающие участки ДНК, — закончила она.

— Вы спрашивали, будут ли динозавры в сирени? — улыбнулся Сидоров. — Так вот они!

Андрей не кивнул. Он понял, что Сидоров не шутит.

— Скажите, Андрей… — тихо повернулась к нему Кайли. — Вы ведь племянник известного ботаника Николая Платошкина?

— Да. Неужели моего дядю знают и в Америке? — удивился парень.

— Он очень известный специалист… — американка улыбнулась. — А как он относится ко всем этим экспериментам?

Андрей замешкался. Взглянул на Катю, увлечённо что-то объяснявшую Патрику, и понизил голос:

— Дядя Коля относится… сложно. Он признаёт научную ценность её работы. Формула поиска зоны стабильности — безусловно, прорыв. Но считает, что мы слишком спешим. Он часто говорит: «Природа не прощает спешки».

— Значит, он против ваших генетических прорывов?

— Не то чтобы против, — Андрей пожал плечами. — Он за осторожность. Дядя Коля считает, что мы играем в Бога, не понимая правил игры. Его любимая аналогия: мы как дети, нашедшие пульт управления ядерным реактором. Нажимать кнопки можем, а что они запускают — не знаем. Каждый новый генетически модифицированный сорт — эксперимент без контрольной группы. О последствиях мы узнаем, когда станет слишком поздно.

Кайли задумчиво кивнула. Она не записывала — только слушала, чуть склонив голову. Генри стоял в двух шагах, разглядывая кисть сирени, но Андрей заметил: взгляд у него был не на цветах.

— Оглянитесь! — Катя обвела рукой цветущий сад. — Вот он, «вейсманизм-морганизм» во плоти.

Генри с интересом взглянул на неё. Патрик достал блокнот.

— Катя, я восхищён вашими достижениями. Но не скромничаете ли вы, возводя их к Вейсману и Моргану? — спросил Генри. — Их теория о наследовании только через половые клетки уже не краеугольный камень науки.

— Главное у Вейсмана не это! — в глазах Кати вспыхнул азарт. — Суть в примате генетической программы. Мой метод — сведение эмбриогенеза к вычислимому алгоритму.

— Я не принижаю ваш талант, — Генри вздохнул. — Вы подарили нам чудо — живых динозавров. Но теперь вы хотите доказать, что нет альтернативы генетическому детерминизму Моргана.

— У вас в Америке это и так само собой разумеется, — улыбнулась Катя. — И да, я стремлюсь подтвердить это математически. Конечно, есть эпигенетические отклонения. Но это лишь заметки на полях генома. Не больше.

Андрей насторожился: ему показалось, что Екатерина убеждает саму себя.

— Существует ведь альтернативная селекция — Найт, Мичурин. Они шли в обход Менделя…

— Но это устаревшая концепция, — вздохнула Катя. — Мичурин открыто отвергал Менделя. Мои расчёты подтверждают научную несостоятельность мичуринского подхода.

В душе Андрея шевельнулась обида. Дядя Николай Петрович всю жизнь посвятил садоводству, был убеждённым мичуринцем, верил в силу среды. Оценка Кати звучала как порицание его труда.

— А если Мичурин был прав и среда способна изменять наследственность? — спросил Андрей.

Катя внимательно посмотрела на него и снисходительно улыбнулась.

— Но это невозможно… Вы же ботаник, Андрей… Информация идёт от ДНК к белку, но не обратно. Привой не способен изменить половые клетки подвоя.

— А я видел, как меняет, — сказал Андрей тихо, но твёрдо. — Дядя показывал мне яблоню, привитую в детстве. Подвой был дичок — мелкие, кислые плоды. Привой — «Антоновка». Двадцать лет спустя на нижних ветках, тех, что пошли от подвоя, яблоки стали крупнее и слаще. Не в книжке, а на дереве.

В саду стало тихо. Катя помолчала, но не смутилась.

— Это не наследственность изменилась, Андрей. Это подвой получил больше питания от мощного привоя. Крупнее и слаще — от корней, от света, от ухода. Семена с этих веток дадут прежний дичок. Проверьте — и увидите.

— А «Пепин шафранный»? — не сдавался Андрей. — Он до сих пор растёт в садах. Это не выдумка его учеников.

— Сорт хороший, — согласилась Катя. — А объяснение, почему он хороший, ложное. Он вывел его скрещиванием, а рассказывал про «воспитание». Пепин не отрицает Менделя — он ему подчиняется, нравится вам это или нет.

Андрей сжал кулаки.

— Может, они и ошибались. Но они работали с растениями, искренне хотели сделать их устойчивее к суровым условиям.

— И ради этой искренности неучи сломали Карпеченко, открывшего химический мутагенез? — прищурилась Катя. — Травили Раппопорта, открывшего радиологический мутагенез?

Андрей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он знал о судьбе Карпеченко — расстрелянного. Знал и о Раппопорте.

— Вы правы, эти учёные были гениями, — тихо произнёс он. — Но разве можно винить одного человека за ошибки эпохи? Мичурин был продуктом своего времени — времени, когда стране нужны были быстрые результаты.

Катя усмехнулась.

— Этот номер у мичуринцев не пройдёт. Мичурин отрицал законы Менделя, когда хромосомная теория уже существовала. Это как составлять прогноз погоды по приметам, когда уже есть спутники. Их провалы — сознательное невежество.

Что-то оборвалось внутри Андрея. Каждое слово било камнем, разрушая идеалы, впитанные с детства. Он хотел возразить, но слова застревали в горле.

— А я в детстве, проезжая через Мичуринск, думала, что Мичурин жил в девятнадцатом веке… — попробовала разрядить обстановку Ксения.

Американцы рассмеялись.

— Если бы, — вздохнула Катя. — Тогда он бы просто провалился в своём саду. Беда в том, что это был двадцатый век, когда биология стала государственной программой…

— Так, — коротко сказал Сидоров. — Тема закрыта. Гуляем.

Андрей послал Саше благодарный взгляд.

Группа уже двинулась к следующей аллее. Катя не смотрела им вслед. Она стояла у «Максима Горького» и трогала лиловые соцветия — медленно, будто проверяя, что они настоящие.

Андрей ещё раз вдохнул горьковатый запах — тот самый, коньячный, — и в этом запахе было всё, чего не было в их споре: годы, руки, терпение. Его не рассчитали — его вырастили. А Тосю рассчитали. И разница между ними была не в генах, а в том, что одному предстояло пережить своего создателя, а другому — только его расчёты.

— А ведь я вас не убедила, — сказала Катя, не оборачиваясь.

Это было не вопросом.

Мезозойский парк представлялся Андрею солнечным садом с ящерами, а оказался серым бетонным частоколом с колючей проволокой. Хотя чему удивляться — за таким забором надёжнее, чем за оградой самого биогенетического центра. Ворота встретили кованой решёткой — чёрное чугунное кружево, вплетённое в силуэты птеродактилей, застывших в вечном танце.

У входа уже стояли Сидоров и Генри. Подъехал красный «Понтиак» Фалиной — вышли Катя, Патрик, Костров. Кайли и Генри — в шортах и кепках, прячась от солнца. Патрик верен себе: джинсы, поло, бейсболка. Сидоров курил, выпуская призрачные облака; маленький зелёный крокодил на его синем поло Lacoste выглядел иронично.

Ксения сияла: гламурные туфли, кокетливая шляпка, тёмные очки. Фалина — идеальная укладка, скинни, розовая футболка. Андрей поправил выцветшее зелёное поло и ощутил себя лишним.

— Посмотрите, Патрик… — Фалина подошла и улыбнулась короткой, но тёплой улыбкой. — В этом пруду живут не динозавры, но свои обитатели: карпы кои — как живые драгоценности, и медлительные черепахи.

Андрей прикусил губу. За этой стеной остался Никитский ботанический сад. Горький ком подкатил к горлу. Сад — его детство, юность, дело всей семьи. Сколько ботаников собирали редкие растения со всего мира, ухаживали за капризными видами, выводили новые сорта. А теперь за стеной бродят динозавры, созданные в бездушных лабораториях.

Рядом с воротами — кассы, готовые продавать единый билет в сад, ставший заложником древнего мира.

— Мы сделали решётку точь-в-точь как в Москве, у Палеонтологического музея, — весело говорила Катя. — Там скелеты и окаменелости. А у нас динозавры ожили и вернулись на Землю!

— Надо бы это как-то соединить в единое целое… — Генри не скрыл детской радости.

— Уже организуем в московском музее «Динотарий», — подтвердил Сидоров. — Как планетарий. Посетители смогут в реальном времени следить за жизнью динозавров.

Андрей переступил порог этих новых ворот, будто шагнул в другой мир. Он решил, что будет среди тех, кто этот утерянный рай увидит и полюбит. Несмотря ни на что.

К удивлению Андрея, Верхний парк почти не изменился. Всё тот же синий омут пруда, настоявшийся на медном купоросе. У которого, словно вечный страж, стоял советский бюст Ленина. Теперь его одиночество разделял бюст Менделя — в той же помпезной гамме. Монах с лопатой на этом постаменте выглядел бы скорее садовником, чем отцом генетики. А рядом Ленин, который к садоводству имел отношение только через субботники.

Высокие кипарисы, можжевельники и несколько пальм по-прежнему охраняли спокойную гладь пруда. На месте оставалась и сосна пиния с кружевной кроной. Мама рассказывала маленькому Андрюше, что именно с неё Буратино стрелял шишками в Карабаса Барабаса. Вдали виднелись родные изумрудные крымские горы.

— Не совсем Юрский период по растительности, но что-то юрское в этом есть, — с удовлетворением отметил Костров.

— Скорее поздний меловой, — заметила Кайли.

— Тогда начнём экскурсию с этой эпохи! — тут же предложила Ксюша.

Андрей застыл у пруда, всматриваясь в небесное отражение. Вдохнул влажный воздух, попытался уловить нотки магнолии — но их перебивал резкий запах мокрой хвои.

Он поднял голову и впервые заметил то, что ускользало в спорах о биомах. Над Нижним парком, над исчезнувшими розариями и прудами, висела пелена искусственного тумана — как дымка, которой художник скрывает недочёты. Она стелилась по земле белыми клубящимися змеями, поднималась к кронам и, подсвеченная снизу невидимыми лампами, казалась живым, пульсирующим организмом.

Кайли остановилась и принюхалась.

— Чем это пахнет?

— Гнилью и хвоей, — сказал Генри. — Так пахнет теплица, которую забыли проветрить.

Андрей заметил тонкие форсунки, вмонтированные в стволы старых секвой и в каменные бордюры дорожек. Они с шипением выбрасывали струи мелкой воды, которая, смешиваясь с нагретым воздухом, превращалась в покрывало.

— Датчики влажности и температуры, — с гордостью сказала Катя. — Имитируем условия тропического леса юрского периода.

Ксения запечатлела аскетичный профиль Менделя и добавила пару селфи. Кайли, подражая ей, щёлкнула цифровым. Тишину парка пронзил оглушительный хор цикад.

— Что же, друзья, приглашаю в наш маленький музей, — улыбнулся Сидоров.

Дорожки, вымощенные плиткой, успокаивали взгляд. Но перемены не укрылись от Андрея. Здание музея уцелело. А вот художественную галерею цинично переименовали в «Музей Мезозойского парка». Одна из оранжерей стала сувенирной лавкой.

Внутри царила разруха. Стены, когда-то украшенные полотнами крымских художников, завешаны грубой холстиной. Вместо картин на мольбертах — каркасы будущих витрин, ожидавших окаменелости. Запах краски и штукатурки смешивался с резким запахом формалина. Рабочие сновали между лестницами и ящиками.

Здесь он впервые прикоснулся к Айвазовскому, Куинджи, Волошину. Теперь вместо них будут кости. Здание галереи «Киммерия» было посвящено древней земле Тавриды — но его душу вырвали, заменив чуждым.

За завесой тумана, в нижней части парка, на месте прежних розариев было пусто. Только новые клумбы с сиренью и ровные дорожки. А там, где раньше цвели розы, теперь стоял огороженный пустырь под застройку. Андрей понял: сначала вырубили розы, потом посадили сирень, потом поставят вольеры. Сад не просто переделывают — его переписывают, как черновик. Он не сказал этого вслух. Просто стоял и смотрел.

— Между прочим, мы возвращаемся к старой проблеме, — Патрик вставил реплику с ловкостью матёрого журналиста. — Ваш биогенетический цикл, Катерина, безупречен. Но вас обвинят в «Игре в Бога».

Андрей с любопытством взглянул на Фалину, ожидая бурной реакции. К удивлению, Катерина приняла вызов.

— «Игра в Бога»… — скривилась она. — Как же любят эту фразу наши экологи. По их логике, вся наука — «игра в Бога».

— Вопрос не в том, есть ли Бог, — заметил Сидоров. — Вопрос в том, кто дал нам право решать за него.

— Сто лет назад люди с благоговением внимали дарам науки, — вставил Костров. — А теперь хор невежд кричит: «Не игра ли это в Бога?»

— Просто люди стали задумываться об ответственности, — вздохнул Патрик.

— Загнать бы их на пару месяцев в мир без горячей воды и антибиотиков, — Катя не собиралась сдавать позиции. — Мигом стали бы апологетами прогресса!

— Наш Стас был бы счастлив, — хмыкнул Костров.

— Пичкин, что ли? — Катя вскинула брови. — Да, пока в больницу с воспалением лёгких не загремел, идиот.

— Стас Пичкин — это перебор, — осторожно заметил Андрей. — Но увлечение «зелёными» идеями не всегда признак невежества. Люди просто хотят жить в согласии с природой.

Катерина посмотрела на него с иронией.

— Это мы уже проходили в Раннем Средневековье. Милый девятый век. Городов почти нет, натуральное хозяйство, поголовная безграмотность. Монахи время мерили сгоревшими свечами…

— А мне нравится тут, — вдруг сказала Ксюша. — Даже туман этот. Пахнет как в бабушкином погребе, — добавила она и улыбнулась.

Андрей с удивлением осознал, что они в уютном круглом зале для просмотра фильмов. Сидоров указал на стулья перед большим экраном.

Свет мгновенно погас. На экране огненные языки пожирали обугленные стволы, скалы содрогались, с неба падал пылающий метеорит. Застывшие в последнем крике динозавры пробуждали древний животный страх.

Ксения в темноте выудила телефон и торопливо защёлкала. Катя обернулась и шикнула. Экран смартфона слепил; Ксения обиженно спрятала его в сумочку.

— Это «Король динозавров», — тихо сказал Генри на ухо Кайли. — Я его в детстве смотрел.

— Потому и молчишь?

— Потому что узнаю каждую сцену.

Экран вспыхнул сочными красками. Спокойный Филеас Фогг — в безупречном синем костюме и с неизменной тростью — вместе с верным Паспарту взирали на бушующий вокруг ад.

— Вздор, Паспарту! — Фогг даже бровью не повёл. — Наука позволит нам оживить динозавров!

Костров тихо засмеялся — первым. Андрей не смеялся. Он смотрел, как мультяшный англичанин, не дрогнув, шагает сквозь гибель. Пугала не сама гибель мира — пугала лёгкость, с которой её обещали исправить.

Рядом Фалина подалась вперёд, ловя каждое слово. В темноте её профиль был резок и собран.

— Тот, кто авансом боится помех, в сомнениях упустит свой шанс на успех! — наставительно поднял палец Фогг.

Экран наполнился идиллическим пейзажем: задумчивый Мендель среди моря цветущего гороха. Сидоров в темноте самодовольно кивнул. Костров наклонился к Андрею:

— Менделя вставил академик. У него дед горох растил.

— Мендель осознал: наследственность — не расплывчатое пятно, а ясный набор единиц, — вещал Фогг. — Сегодня мы называем их генами. А в 1869-м Фридрих Мишер отыскал вещество, которое зовём мы ДНК. В 1953-м Уотсон и Крик расшифровали её структуру.

На мониторе вспыхнула объёмная спираль, переливающаяся радужными оттенками.

— Красиво, — прошептала Ксения, забыв про телефон.

— Как в «Матрице», — хмыкнула она громче.

Андрей покосился на неё и ничего не ответил. Ксения улыбнулась, не поняв.

— Но динозавры вымерли! Где взять их ДНК? — резонно возразил Паспарту.

— Верно. — Фогг подмигнул, словно фокусник. — И тут появляется РНК! В двадцать первом веке русская исследовательница Екатерина Фалина, трудясь над селекцией сирени, выстроила математическую систему кодонов. Теперь мы способны описать ДНК любого организма — как уравнение! И восстановить утраченный код.

Экран показал знакомый дендрарий с рядами сирени, затем — Фалину в белом платье, выводящую формулы. Сама Фалина смотрела на экран, не мигая.

— В 2005-м американка Мэри Швейцер обнаружила остатки мягких тканей динозавров, — продолжал Фогг. — Наши учёные под руководством академика Сидорова сумели воссоздать геном тираннозавра!

Сидоров в темноте едва заметно наклонил голову. Генри восхищённо привстал.

— Швейцер… Я читал её работы. Невероятно, что вы дошли до этого.

— Мы не «дошли», — холодно поправила Катя.

Генри откинулся в кресле, слегка озадаченный резкостью. Кайли чуть повернула голову — и Андрей впервые за день отчётливо увидел: взгляд её был не на экране, а на Кате. Короткий, оценивающий. Генри тронул её за локоть, и она отвернулась к мультфильму.

Фогг как ни в чём не бывало продолжил:

— Крокодил или страус — ближайшая родня. Яйцеклетка, ядро, и — жизнь! Всё гениальное просто.

Экран заполнил меловой лес. Маленький тираннозавр резвился на поляне, детёныш брахиозавра выбирался из скорлупы.

Кайли тихо ахнула и схватила Генри за руку.

— Ты только посмотри… Это же настоящее чудо.

— Или чудовище, — так же тихо ответил Генри, не отрывая глаз от экрана.

Андрей украдкой взглянул на Фалину. Та смотрела на экран, чуть подавшись вперёд, и по её лицу скользнула тень — то ли гордости, то ли чего-то, что она сама боялась признать.

— А мы с тобой, Паспарту, отправляемся в Крым! — объявил Фогг. — Там нас ждёт единственный в своём роде Мезозойский парк с живыми динозаврами!

Андрей смотрел на Катю и впервые думал не о науке, а о девочке, которая когда-то шла с отцом по рынку за краном.

Фогг и Паспарту поднялись на лифте на вершину Эйфелевой башни.

— Разумеется, находились и те, кто возражал, — продолжал Фогг. — Кричали о кощунстве, таскали плакаты с Франкенштейном — излюбленный приём отсталых умов…

— Это проделки Фикса, проделки Фикса! — выкрикнул Паспарту.

Патрик тихо хохотнул.

— Ты совершенно прав, приятель!

Из-за купола выступил Фикс в цилиндре. Он продемонстрировал плакат: чёрный контур диплодока, перечёркнутый алым крестом. «Stop!»

Кайли невольно усмехнулась. Генри сжал её ладонь, беззвучно прося потерпеть. Фогг на экране фыркнул, поправляя ярко-жёлтый галстук.

— Как банально, Фикс. Ваш союзник — страх перед неведомым. Но науку не остановить.

— Что же делать? — в панике воскликнул Паспарту.

— Ты забыл, мой мальчик: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь! — Фогг назидательно поднял палец вверх. — И я бы на месте Фикса не стал кричать «гоп». Мой знакомый Альберто Сантос-Дюмон как раз направляется к нам на своём дирижабле!

Из-за крыш выплыл серебристый дирижабль. Из динамиков неслась бодрая песенка. Андрей различил только «Фикс» и «победим».

И тут он увидел то, чего не увидел никто.

Фалина подалась вперёд так резко, что спинка кресла скрипнула. В темноте её лицо стало на секунду детским — не собранным, не холодным, а распахнутым. Она смотрела на дирижабль, и губы её беззвучно шевелились, повторяя слова песенки. Взрослая женщина в розовой футболке, кандидат наук, гроза экологов, — она подпевала мультяшному авиатору, как подпевала когда-то, и не знала, что это видно.

Андрей отвёл взгляд. Не из деликатности — просто это было не для него.

Песенка кончилась. Дирижабль скрылся за Эйфелевой башней. Фалина откинулась в кресле, и лицо её снова стало прежним — резким и собранным. Она почувствовала на себе взгляд и обернулась.

Андрей смотрел на экран.

Она помолчала. Потом тихо, только ему:

— Восемь лет. Я его обожала.

— Сантоса-Дюмона?

— Мультфильм. И его. — Она усмехнулась. — Смотрела на кассете, пока плёнка не порвалась.

Андрей не нашёлся что сказать. Фалина смотрела на экран, где уже снова мелькали брахиозавры среди саговников.

— Я не прошу вас это любить, — сказала она, не поворачиваясь. — Я просто хочу, чтобы вы знали, откуда я пришла. Не из лаборатории.

В зале снова стало тихо. Генри что-то шептал Кайли. Ксения листала телефон под столом. Сидоров сидел неподвижно.

Андрей понял, что впервые за весь день Фалина сказала ему не тезис, а правду.

— Здесь будет вход в парк, — объявил Сидоров. — Дверь распахнётся, как только Фогг коснётся её тростью.

— Замечательно, но… — Генри запнулся. — Почему именно Фогг и Паспарту?

— Они олицетворяют прогресс! — ответила Фалина. — Символ эпохи, где наука движется вперёд, не оглядываясь на консерваторов. Как свет Эйфелевой башни в 1890-м.

Костров одобрительно кивнул. Ксения торопливо что-то застрочила в блокнот.

Андрей рассеянно наблюдал за этим представлением. Персонажи мультфильмов и доисторические рептилии, формулы и летательные аппараты — всё сливалось в гротескную картину победившей генетики. Имя Фалиной звучало как приговор тому миру, где он когда-то чувствовал себя своим.

Свет вспыхнул так резко, что все зажмурились.

— Мальчик в кепке на экране — это вы? — вдруг спросила Кайли, когда зал уже наполнялся светом.

Костров поправил воротник клетчатой рубашки.

— Я. Только в кепке и без клетчатки.

Кайли кивнула и больше ничего не сказала.

Костров тоже.

Андрей посмотрел на Сидорова. Пожилой академик сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и улыбался — вежливо, как хозяин, благодарящий гостей за визит.

Сидоров поймал его взгляд и слегка наклонил голову.

Андрей кивнул в ответ и промолчал.

* * *

Отойдя от выставочного зала, компания снова оказалась у бирюзовой глади пруда. Андрей заметил высокий зелёный столб с дисплеем — обелиск из будущего.

Сидоров остановил гостей и подмигнул.

— Вот наша главная фишка. О парке будут рассказывать персонажи «Затерянного мира» Конан Дойла.

Ксения тут же вытащила телефон.

— Сейчас поснимаю!

Нажали «En» — появился почтенный англичанин во фраке.

— Добрый день! Я профессор Саммерли. Во-первых, головные уборы — солнце агрессивное. Во-вторых, две бутылки воды. В-третьих, не кормите динозавров. В-четвёртых, держитесь размеченных троп. Заблудитесь — идите к ближайшему столбу и нажмите красную кнопку.

Профессор исчез, уступив место карте. Кайли прыснула:

— «Не кормите динозавров». Как в зоопарке Бостона.

— Ага, — кивнул Патрик. — Осталось повесить «Руки не просовывать».

— Толя, почему именно герои Конан Дойла? — удивился Генри.

— А кого ещё брать? Русских романов про динозавров — раз-два и обчёлся, — с досадой ответил Сидоров. — Кроме Конан Дойла и вашего Спилберга…

— Постойте… — Патрик нахмурился. — У вашего Обручева было что-то о путешествии в прошлое.

— Обручев? Точно. «Плутония»… — Сидоров запнулся. — Но кто её сейчас помнит?

При имени Обручева что-то дрогнуло в Андрее. Дядя Коля называл «Плутонию» романом настоящих искателей: там люди не охотились на ящеров — они пытались понять их мир. А здесь динозавры стали экспонатами.

— Сейчас получите воду и шоколад, — сказал Костров.

— Шоколад? — удивилась Кайли.

— Воздух сильно озонирован. Шоколад в замороженной упаковке. При первой слабости — обязательно съешьте.

Группа двинулась к северо-западу. Раздали воду и кепки с диплодоком и тираннозавром. Андрей надел всё, кроме кепки. Кепку сунул в карман. Никто не заметил.

— Мороженое тоже советское? — спросила Саша.

— Обязательно. «Молочное», «Фруктовое», эскимо «Ленинградское».

— Почему такой выбор? — не скрывал удивления Патрик.

— Наш парк — сбывшаяся мечта детства, — ответил Сидоров. — Мы выросли на советской фантастике.

— У нас здесь вечно 1987-й, — кивнул Костров.

Воздух стал плотный, почти осязаемый — тонкая пелена на коже.

— Мягкий, — заметила Кайли. — Сказка.

— Слишком мягкий, — отозвался Генри, пробуя воздух рукой. — Так пахнет оранжерея, где годами не открывали окон.

На стволах кипарисов проступил мох — бархатистый, свисающий прядями. Ксения потянулась тронуть и отдёрнула руку:

— Он тёплый. Как живой.

— Не трогай, — резко сказал Костров. — Споры.

Андрей смотрел на мох и вспоминал седой лишайник на старой сливе в Никитском саду: «Видишь, Андрюша, ему нужно десять лет, чтобы вырасти на палец. Природа терпелива. А мы — нет».

Розарий сохранили, но на месте поляны тюльпанов выстроились ряды саговников. Начиналась аллея фонтанов. Из гранитных тумб били струи, в воздухе висел запах папоротников и смолистой хвои.

Аллея вывела к центральному фонтану — «Динозавры». Тираннозавр извергал поток воды. Вокруг кружились птеродактили, у подножия замерли стегозавры, брахиозавры, трицератопсы.

Ксения и Кайли застыли с телефонами.

— Боже, какая красота…

— Тираннозавр — и тот красивый, — тихо сказала Кайли. — Это неправильно. Он ведь не для того создан, чтобы быть красивым.

Андрей смотрел с тоской. Восхищение — бесспорно. Но и печаль. Дядя Коля у старого пруда повторял: «Вода помнит всё». А бронзовый ящер извергал воду, которая не помнила ничего.

Где-то за стеной кипарисов раздался низкий, влажный звук — не то вздох, не то стон.

Ксения опустила телефон.

— Это… что?

Костров не обернулся.

— Это ещё не парк. Это его предчувствие.

Фалина скользнула взглядом по Андрею — и улыбнулась одними губами.

— Пойдёмте. Настоящее начинается дальше.

Они прошли вдоль кустов роз, укрывшихся в тени гималайской сосны. Неприметные, дикие — но в их простой красоте была особая стойкость. Пока эти розы цветут — жив и дух старого сада.

Наконец добрались до секвойи. Огромное дерево пронзало небо, источая дурманящий смолистый аромат. Андрей коснулся шершавой коры.

— Сколько ей? — тихо спросила Кайли.

— Больше, чем парку, — ответил Генри. — Пожалуй, единственное здесь, что старше всех нас.

Кора под пальцами словно вздрогнула. Или это казалось.

Перед ними открылся новый фонтан — переделанный бассейн в форме трилистника. Струи взмывали в небо.

— Мы используем подземные артезианские воды, — с гордостью сказал Сидоров.

— Но не истощит ли это их? — с тревогой спросил Патрик.

— Вероятно, немного. Но в горах уже строят новое водохранилище.

Кайли опустила лицо.

— Вода здесь не льётся, — сказала она тихо. — Она тратится.

Андрей вспомнил слова песенки из мультфильма: «Нам мистер Фикс решил вредить, чтоб лорду Мейзу угодить. Должны его победить, Паспарту!» Победить кого? Старых учёных, создавших этот волшебный сад? Или тех, кто его поддерживал, — как дядя Коля?

Неожиданно они оказались перед обширной территорией, окружённой колючей проволокой. Сидоров приоткрыл калитку.

Сердце Андрея забилось тревожно. Это был тот самый лабиринт, изменённый до неузнаваемости. Бассейны превратились в одно большое озеро. Лишь парк из кипарисов, туй, лавра и сосен остался нетронутым.

— Боже… — выдохнула Кайли.

— Он… настоящий? — прошептал Генри. — Живой платеозавр?

Андрей вскинул голову, как от удара.

Между тёмным озером и каменистым подъёмом шёл живой платеозавр. Пятиметровый гигант с длинной изогнутой шеей. Маленькая голова с умными, полными детского любопытства глазами. Кожа мерцала оттенками зелёного и коричневого. Он срывал листья с саговников, замирал, поднимал голову и осматривался, словно слушая мир.

Ксения восторженно щёлкала камерой. Потом опустила телефон и посмотрела без экрана.

— Его зовут Петя, — небрежно бросил Сидоров. — Скоро и второй вылупится.

— Я их в детстве обожала, — улыбнулась Катя. — Помню картинку из книжки: триасовый период, платеозавр на фоне вулкана. Мечтала увидеть.

— И сотворила, — заключил Костров.

Кайли не сводила глаз с динозавра.

— Вы содержите его в неволе. Разве таким исполинам не положено носиться по прериям?

— Положено, — отозвался Сидоров. — Только вот в России нет ни триасовых прерий, ни равнин. Мы — холодная страна, Кайли.

Петя, завершив еду, приблизился к ограде и вытянул шею, вдыхая воздух возле людей. Глаза влажные и тёплые — ни злобы, ни страха, одно доверчивое любопытство.

Андрей шагнул вперёд. Костров жестом остановил его.

— Не надо, он ещё не привык к вашим запахам. Может испугаться.

Андрей замер. Вся мощь науки, техники и генетики, подарившая динозавру жизнь, оказалась бессильна перед простым правилом любого зоопарка: животному нужно время. Петя был чудом — но чудом ручным, зависящим от расписания кормлений и ветеринарных осмотров.

— Мы работаем с ними с первых дней, — пояснил Костров, вытирая пот. — Импринтинг. Мы первые, кого они видят. Для них мы — родители, защитники. Петя знает, что люди — это хорошо.

Ксения подняла телефон. Кайли медленно повернулась к ней, и в её карих глазах горело неподдельное восхищение, словно в них отражался свет давно ушедшей эпохи.

— Это… невероятно, — выдохнула она. — Я столько лет смотрела на кости. А он дышит.

Она замерла, жадно вдыхая воздух. Потом, будто спохватившись, обернулась к Генри:

— Генри, ты только представь. Такую махину — и в клетке. Я бы на его месте…

Генри не ответил. Он смотрел на Петю и не доставал камеру — и Андрей вдруг понял, что это не восторг. Это оценка. Генри смотрел не на чудо. Он смотрел на то, как устроена клетка.

Петя опустился на траву, подогнув задние ноги, — огромная довольная собака, улегшаяся после долгой прогулки. Снова опустил голову к саговнику и пережёвывал лист с зажмуренными от удовольствия глазами.

Костров глянул на часы.

— Экскурсия по расписанию. Дальше — Юрский зал.

* * *

Туман в Нижнем парке таял неохотно, будто сопротивляясь утру. Белая дымка распадалась на лоскуты, цеплявшиеся за ветви и оранжерейные купола. Солнце пробивалось сквозь остатки мглы, и каждая капля росы на листьях загоралась маленькой радугой.

— Для экскурсий и для динозавров туман будем делать слабее, — с гордостью сообщил Сидоров. — А в жару усиливаем. Ящерам нужна влага и защита от лучей.

Нижний сад ещё не стал юрскими зарослями, но привычные растения уже менялись. Свет, проходя сквозь водяную взвесь, не доходил до земли — вечная тень. Растения вытянулись и налились соком, и в их пышности чувствовалась нездоровая агрессия: они стремились поглотить друг друга, образуя чащи, где мог спрятаться многотонный ящер. Дорожки потеряли чёткость, гравий покрылся илом. Между корнями можжевельников разрослись гигантские папоротники, которые раньше едва выживали. На стволах появились наросты грибков.

— Это ваше уравнение? — тихо спросил Андрей у Кати, не поворачиваясь.

— Гипервыход биомассы. — Она кивнула. — Красиво, правда?

— Красиво, — сказал он без уверенности.

Ливанские кедры и испанская пихта обросли густым мхом. С нижних ветвей свисали пряди лишайников, как бороды. Воздух стал тяжёлым, пахнущим не смолой, а прелой хвоей и сырой землёй. Земляничник, обычно коралловый, выглядел старым: ствол тёмный, почти чёрный, постоянно блестел от капель.

Только «железное дерево» оказалось здесь по-настоящему дома — его предки росли в древних лесах Гиркании.

— Это оно первым приняло туман, — заметил Генри. — Смотрите — ветви опустились до земли и дали новые корни.

Кайли подошла ближе.

— Из одного дерева стало десять.

— Из одного дерева стало дерево, — тихо сказал Андрей. — Просто оно уже не помнит, что было одним.

Кайли посмотрела на него и промолчала. От постоянной сырости листва железного дерева сменилась с оранжевой на бордовую, почти фиолетовую.

Знаменитые восточные бассейны разрослись, укрытые ажурным куполом авиария. Внутри, в густой зелени, парили птеродактили.

Андрей застыл. Древние ящеры будто сошли со страниц палеонтологии: огромные, с перепончатыми крыльями и длинными хищными клювами. Одни отливали охристым, как выцветший песок, другие были пепельно-серые, словно из камня. Они бесшумно скользили, издавая хриплые звуки.

Кайли шагнула к куполу.

— Сколько их?

— Четверо, — сказал Сидоров.

— Всего четверо?

— На большее пока нет места, — резонно заметил он.

Пепельно-серый птеродактиль закладывал вираж у самого стекла. Ящеры чувствовали себя как дома — скользили меж крон, срывались в пике за гигантскими насекомыми. Их росчерки — охристые и пепельные — сплетались с буйством тропической зелени.

— Ну как вам? — Катя обвела взглядом собравшихся. — Это наши вторые, после тираннозавра, экземпляры.

Кайли ахнула и принялась снимать. Патрик что-то помечал в блокноте.

— А у них есть имена? — спросила американка.

— Конечно, — отозвался Костров. — Серых зовут Настя и Анжела, огненно-рыжих — Полина и Пати.

Генри тихо перевёл. Кайли засмеялась — коротко, будто споткнувшись о небо.

Птеродактили напоминали ожившие полотна Буриана: те же землистые оттенки, та же детализация, та же первобытная мощь. Хриплое карканье разносилось по авиарию, властно нарушая тишину сада.

— Слышите? — сказала Кайли. — Это не звук. Это возраст.

— Божественно! — выдохнул Патрик. — Словно рай! Но, Катя, как бы экологи не припомнили нам Франкенштейна…

— Ничего, мы на них натравим трицератопса! — весело отпарировала Фалина.

Костров расхохотался. Генри улыбнулся. Кайли — нет.

— Всё же жаль, что из Триаса у вас только платеозавры, — вздохнула Кайли.

— На что уж фрагменты ДНК нашли, — вздохнул Сидоров. — Но в будущем…

— А кого бы вы хотели увидеть, Кайли? — прищурилась Катя.

Кайли задумалась. Птеродактили, будто почувствовав её взгляд, синхронно сложили крылья и уселись на уступ у купола.

— Я всегда мечтала увидеть тава. Эти маленькие хищники — моя слабость. Цепкие пальцы на задних лапах — судя по скелету, они могли быть очень умными…

— Тавы, — повторил Андрей. — Ещё один хищник.

— Маленький, — уточнила Кайли.

— Маленький хищник — это всё ещё хищник.

Она посмотрела на него и промолчала.

Андрей присмотрелся. Водоём с туманами стал средоточием влаги — и именно вокруг него развернулась самая активная «юрская» экспансия. Саговники вплотную подступили к аллеям, а старый регулярный парк с его дорожками и куртинами расползался в сырой, шумный, живой лес. Хамеропсы и сабаль вытянулись и побледнели: листья их стали рыхлыми и покрылись тёмным налётом. Птеродактили, кружащие над водой, чувствовали себя превосходно, — но сад под ними перестал быть ботанической экспозицией. Он обернулся зоопарком, где сама коллекция Нижнего парка медленно уходила в тень и сырость.

— Я что-то притомилась… — смущённо произнесла Кайли.

— И правда… Немного кружится голова, — подхватила Ксения. В её голосе исчезла привычная насмешка — осталась обычная жалоба на самочувствие.

— Озон, — твёрдо заявил Костров. — Атмосфера здесь другая. Достаньте шоколад, который вам дали на входе.

— Шоколад? — удивилась Кайли, роясь в кармане куртки. — Ах да, эта странная горькая плитка. Я думала, сувенир.

— Там экстракт женьшеня и специальные аминокислоты, — объяснила Катя. — Углекислого газа больше, кислорода меньше нормы. Если не дать мозгу глюкозу, можно потерять сознание. Организм не привык.

Костров разломил плитку, протянул кусочки Ксении и Кайли. Андрей взял дольку, положил в рот. Горьковатый, терпкий вкус быстро прояснил сознание, развеял туман в голове.

Человек оставался гостем. Шоколад был не угощением — компенсацией.

Генри медленно жевал свою дольку, глядя на птеродактилей.

— А если кто-то не возьмёт шоколад? Забудет на входе? — чуть жеманно спросила Ксения.

Костров пожал плечами.

— Мы предупреждаем. На экскурсии всегда врач.

— А если врач сам забудет?

Никто не ответил.

Андрей проглотил последний кусочек. Во рту осталась горькая сухая плёнка. Он хотел сказать Кате. Обязательно хотел. Сейчас или потом — но хотел.

— И всё же я бы присела ненадолго… — улыбнулась Ксения. — Жаль, в Юрском периоде скамеек нет.

— Почему же нет? — спокойно возразил Сидоров. — Ещё как есть.

Через минуту Андрей понял, о чём речь.

«Фонтан слёз» — белая мраморная тумба с синей чашей, из которой тихо струилась вода. Только теперь рядом стояли небольшие гранитные фигурки двух брахиозавров и четырёх зауролофов. Напротив — две мраморные скамейки. Старый платан густо оброс мхом, напоминая полумезозойское дерево; рядом тянулись вверх древовидные папоротники.

— Теперь это фонтан «Динозавры на водопое», — торжественно объявил Сидоров. — Мы немного изменили ландшафт, чтобы гостям отдыхалось с удобством.

— Символично, — сказала Катя. — Миллионы лет назад они пили из настоящих рек. Теперь — из мраморной чаши.

Генри подошёл ближе, потрогал чашу.

— Мрамор тёплый.

— Это приятно, — улыбнулась Ксения.

— Мрамор не должен быть тёплым, — сказал Генри. — Под ним что-то есть.

Ему не ответили.

— Но ведь это копия Бахчисарайского фонтана, — выдавил Андрей.

— Не доказано, — махнул рукой Костров. — Якобы нашли в горах в пятидесятых, на свалке возле имения Юсуповых. Возможно, сталинский новодел. А настоящий — как стоял в Бахчисарае, так и стоит.

Андрей замолчал. Фонтан любви и восточной неги стоял теперь среди папоротников и гранитных динозавров. Розы никто не принесёт.

«Губернатор Борнео», — подумал Андрей, глядя на академика в тёмных очках.

— Должно быть место и приключениям в экзотических странах… — с напускной серьёзностью говорил Костров девушкам, явно что-то цитируя.

— В тропиках! — весело подхватила Катя, сверкнув голубыми глазами.

Генри отошёл от фонтана.

— Тёплый, — повторил он тихо, будто споря сам с собой.

Ксения, отдохнувшая, поднялась со скамейки.

— А пойдёмте дальше дино смотреть? Мы к фонтанам, что ли, пришли?

* * *

Повернув на юго-запад, они пошли по кромке Нижнего парка — мимо зарослей бамбука и уцелевших олив. Искусственный полив работал на пределе; воздух обволакивал тело, как в тропиках.

Андрей поёжился. Оливы, веками помнившие сухие крымские ветры, сбились в растерянные кучки. Серебристая листва никла под напором тумана, стволы покрылись бледным налётом мха.

Беседка, увитая диким виноградом, напоминала теперь приземистый доисторический шалаш.

— Генри, — тихо окликнул Андрей. — Ты когда-нибудь видел, чтобы олива мхом обрастала?

Генри потрогал ствол ближнего дерева.

— Нет. Никогда. — Он помолчал. — Это не преображение. Это переписывание памяти.

Андрей молча пошёл дальше.

На площадке Сидоров коснулся сенсорной панели. На экране появилась голубоглазая блондинка в старомодной шляпке.

— Добрый день. Меня зовут Глэдис. Дилофозавры — одни из первых крупных плотоядных динозавров. Обитали на рубеже Триасового и Юрского периодов. Длина — до семи метров, вес — до четырёхсот килограммов. Оставайтесь на безопасном расстоянии от ограждения.

— Не позволяйте их изяществу обмануть вас, — вещала Глэдис. — Это смертоносные и проворные хищники.

Патрик тихо хмыкнул.

— Что? — обернулась Кайли.

— Говорит, как инструкция по эксплуатации, — ответил он.

С высоты открывалась балка Темирсу. Внизу, у берега, бродили два дилофозавра. Водопады низвергались хрустальными каскадами.

Кайли припала к биноклю и ахнула.

Одна из самок прохаживалась по берегу. Чешуя переливалась изумрудом и охрой, веерообразные гребни горели оранжевым. Вторая, меньше и изящнее, держалась в стороне. Окрас её был приглушённым, земляным.

Старшая замерла, вскинув голову. Тишину разорвал короткий треск:

— Трак-трак-трак.

Младшая припала к земле. Кто-то из группы невольно шагнул назад.

— Мы назвали их Лара и Вика, — негромко сказал Сидоров. — Вырастить оказалось трудно. Но наша Катя справилась.

— Дилофозавры… — выдохнула Кайли. — Настоящие дилофозавры…

Андрей держался в стороне. Лицо Кайли озарял тот же ребяческий восторг, что час назад светился у Кати. Сходство кольнуло холодом.

Лара подошла к воде, наклонила голову, гребни почти коснулись ручья. Замерла, будто вслушиваясь, затем сделала медленный глоток.

И это было так просто, что Андрей на миг забыл о тревоге.

— Смотрите! — вскрикнула Кайли. — Вторая делает то же самое!

Вика, дождавшись, пока Лара закончит, осторожно вошла в воду. Жёлтые гребни впитали свет, став почти прозрачными. Она пила мелкими торопливыми глотками, поглядывая на старшую.

Катя улыбалась. В улыбке было столько гордости, сколько бывает у матери, глядящей на своего ребёнка.

— А они действительно плюются ядом? — с интересом спросила Ксения.

— Ещё как! — подтвердила Катя. — Нервно-паралитический. Способен ослепить или парализовать даже крупного лося.

— Сюда не дотянутся, — усмехнулся Сидоров.

— А для местной фауны Лара и Вика — серьёзная угроза, — заметил Костров. — Для зайцев визит сюда — билет в один конец.

Андрей оглянулся.

— Костров. Вы только что сравнили динозавра с билетом.

— А что не так?

— Ничего. Просто заяц не покупал.

Костров открыл рот, потом закрыл.

Лара повернула голову и уставилась прямо на смотровую площадку. Жёлтый немигающий глаз остановился на Андрее. Она сделала шаг. Потом ещё один. Гребни стали насыщеннее.

Внезапно резко развернулась и вперила взгляд в скалу, где затаилась группа. Вика, как тень, повторила жест.

Сидоров жестом велел всем замереть. Медленно поднял руку.

— Всё в порядке, девочки, — сказал он спокойно. — Мы просто наблюдаем.

Лара успокоилась, но продолжала следить за каждым движением. Вика нервно переступала с ноги на ногу.

— Они вас понимают? — выдохнул Генри.

— Выросли в нашем центре, знают нас, — пояснил Сидоров. — Умны, как сказочные драконы.

— Сказочные драконы людей едят, — съязвил Генри.

Прошло несколько томительных мгновений. Лара отвела взгляд. Вика, подражая, перестала проявлять агрессию. Дилофозавры вернулись к прогулке вдоль берега.

— Кирик-кирик… т-ра-т-ра-тра! — переговаривались они.

— Индейки какие-то, — пробормотала Саша. — И правда, словно полуптицы.

— Динозавры и есть переходное звено между рептилиями и птицами, — кивнул Сидоров. — Кстати, в отличие от современных пресмыкающихся, они невероятно верны партнёру. Как лебеди.

— Что будет, если они вырвутся? — с тревогой спросила Ксения.

— Ничего страшного, — отмахнулся Сидоров. — Тут поблизости нет другой полноводной реки. Вернутся обратно.

Заметив восхищение Кайли, он добавил:

— Вы ещё не видели, как во время охоты они распушают воротники! Красные, зелёные, синие полосы — целый калейдоскоп.

Кайли ахнула.

— Красные, зелёные, синие, — повторил Генри. — Как вывеска.

— Что? — не поняла Кайли.

— Ничего. Просто красиво.

Успокоившись, Лара направилась к водопаду. Вошла в прохладные струи, и вода засверкала на чешуе россыпью бриллиантов. Вика последовала за ней, держась в стороне.

— А что они едят? — поинтересовалась Саша.

— В основном мясо, — ответил Сидоров. — Специально выращенный скот. Кролики. Кое-что ловят сами, но это скорее для развлечения.

— Кроликов жалко, — вздохнула Саша.

— Что поделать. Это природа, тут свои законы.

«Для развлечения», — подумал Андрей. Ладно бы еда. Но промолчал: спорить с «это природа» было бесполезно.

Анатолий Семёнович указал на бревенчатый домик на другом берегу.

— Зимний вольер Лары и Вики. В конце ноября мы их туда перегоняем.

Динозавры здесь всерьёз и надолго. Они не были гостями, которых можно вежливо проводить обратно в пробирку.

— А сколько они живут? — тихо спросила Кайли.

Сидоров почесал подбородок.

— По нашим расчётам, лет тридцать-сорок. Может, больше. Мы ведь первые, кто это считает.

Никто не знал наверняка. Эти существа вырваны не только из своего времени, но и из цепочки «хищник — жертва», из ритмов смены сезонов. Теперь всё это приходилось создавать заново, полагаясь на модели.

— А если восемьдесят? — спросил Андрей.

Сидоров посмотрел на него — спокойно, без раздражения.

— Мы готовы ко всему.

— Ко всему — это не срок, — тихо сказал Андрей.

Сидоров доброжелательно улыбнулся.

— Вот когда они проживут восемьдесят, тогда и поговорим. А пока — любуйтесь.

И повернулся к девушкам.

Вика первой покинула воду. Стряхнув влагу, двинулась к каменной россыпи у подножия утёса и улеглась в тени. Намокшие гребни потемнели.

Лара оставалась под водопадом. Замерла, подставляя спину под удары струй. В этой неподвижности угадывалось нечто созерцательное, почти человеческое.

Андрей смотрел на Лару. Вода стекала по её гребням двумя светящимися струями — точно следы слёз.

Костров шагнул к краю обрыва.

— Любопытно, — произнёс он ни к кому не обращаясь. — У них нет нашего понимания «чужой территории». Вся долина для них — единый дом. Их мир заканчивается там, где исчезают вода и растительность.

В этой невинной ограниченности чувствовалось нечто пугающе гармоничное — будто природа сама понимала: нельзя давать этим существам слишком много простора.

Кайли опустила бинокль.

— Красиво, — сказала она.

— Да, — ответил Андрей.

— Вам не нравится, — сказала она вдруг.

— Понравилось, — соврал он.

— Нет, — сказала Кайли. — Когда я говорю «красиво», я имею в виду картинку. А вы смотрите как на чужой дом, куда вас не пригласили.

— А меня и не приглашали, — ответил он.

Кайли долго смотрела на него.

— Меня тоже, — сказала она.

Патрик закрыл блокнот.

— Жарко, — объявил он бодро. — Идём дальше?

— Идём, — сказал Сидоров и первым двинулся к дорожке.

Андрей двинулся следом. Генри шёл рядом и молчал. Только у самого выхода с площадки он сказал — так, чтобы слышал один Андрей:

— «Готовы ко всему». Знакомо.

Андрей оглянулся. Генри уже смотрел на тропу.

* * *

Незаметно они вошли в Бамбуковую рощу. Высокие стебли, подобно колоннам из нефрита, уходили в небо. Кайли зачарованно оглядывалась. Костров заметил, что здесь собраны диковинные виды бамбука со всего света — от исполинов до карликов.

Сидоров открыл калитку пультом, впуская гостей в мир, где время пошло вспять.

Андрей не верил глазам. «Монтедор» с розариями превратился в затерянный мир. Заросли можжевельника и крымской сосны ещё держались, но саговники и древовидные папоротники уже уверенно захватывали пространство. Можжевельник теснили всё настойчивее. Взрослые растения оделись в мягкую чешую. Стволы наливались мощью с пугающей скоростью, покрываясь эпифитными мхами. Хвоя раздалась вширь и заиграла бирюзовым отливом.

Преобразилась и крымская сосна. Её кроны выстраивались в чёткую «этажную» структуру — ярусы ветвления, словно сошедшие с древних окаменелостей. Древесина стала рыхлой, но росла с неистовой скоростью. Кора лопалась продольными полосами, обнажая живые ткани.

Генри потрогал такую рану пальцем.

— Дерево болеет, — сказал он.

— Оно растёт, — возразил Сидоров.

— Оно болеет ростом, — сказал Генри.

Дорожка вывела их к лужайке с огромным рукотворным озером. Папоротники оплетали берега, свисая над водой.

Мексиканская горка, которую Андрей помнил скромным холмиком, теперь возвышалась скалистым островом посреди тёмной глади. Вода подобралась к самым корням папоротников, и в ней дробились отражения гигантских хвощей и саговников. Беседка чудом уцелела среди доисторического буйства. Деревянные колонны оплели лианы. На вершине высились древовидные плауны, их спороносные колоски тянулись к солнцу.

— Что это за звук? — спросила Кайли.

— Какой?

— Трубный. Будто где-то далеко зовут.

Но Сидоров уже шёл дальше, вниз по дорожке.

Звуки нарастали: шелест листвы, треск цикад и где-то — трубный зов, от которого, казалось, вздрагивало всё внутри.

Ксения застыла.

У самого берега два брахиозавра — огромные, тёмно-зелёные существа — торжественно поднимались из воды, оглашая окрестности гудящим рёвом. Чешуйчатая кожа тускло поблёскивала. Солнечные лучи выхватывали то болотно-зелёные, то графитовые оттенки, хвосты — с черно-синими полосами.

Великаны двигались медленно, с достоинством старых королей. Выйдя на сушу, гиганты не спеша начали есть. Длинные, гибкие шеи плавно опускались к земле, захватывая сочные пучки травы. Время от времени они издавали протяжный трубный крик, эхом разносившийся над водой.

— Это творение нашей Кати! — с гордостью возвестил Сидоров.

— Особенно при лунном свете они кажутся сотканными из снов, — Катя озарила всех сияющей улыбкой. — Ночные прогулки — их стихия.

Ксения не могла оторвать взгляда от бронзовых гигантов.

— Невероятно… Просто невероятно, — прошептала Кайли.

Сидоров с мягкой улыбкой подтолкнул американку вперёд.

— Подойдите ближе, не бойтесь. Они совершенно безобидны, мирные травоядные. Можете даже дотронуться, если решитесь.

Кайли сделала несколько робких шагов. Брахиозавры не замечали её, продолжая щипать траву. Она протянула руку и осторожно коснулась тёплой, шероховатой чешуи на ноге одного из них.

— Живой, — прошептала Кайли, не отнимая руки. — Он тёплый.

— Мрамор тоже был тёплый, — сказал Генри, не глядя на неё.

Кайли обернулась, но Генри уже смотрел на озеро.

— Их зовут Берта и Беата, — с мальчишеским задором произнёс Костров.

Кайли провела рукой по шершавой коже Берты, ощущая под пальцами древнюю силу. В глазах её стояли слёзы. Она обернулась к Кате и встретила её тёплый ободряющий взгляд.

Беата медленно повернула голову к гостям. Её огромный спокойный глаз сфокусировался на Кайли. В этом взгляде не было ни капли агрессии — лишь любопытство и величавое безразличие. Динозавр моргнул тяжёлыми складками кожистого века и снова вернулся к еде.

— Они почти ручные… Мы их с яиц растили, — прищурился Костров.

Группа стояла, заворожённо наблюдая за неспешным пиршеством гигантов.

— Они похожи на старых королей, — сказал Андрей, забыв, что говорит вслух.

— На кого? — переспросил Генри.

— На королей, которые доживают в парке, — ответил Андрей. — Никого не трогают. Никого не боятся. Но всё равно под замком.

Генри посмотрел на него долго.

— Вы заметили, что у них нет поводков? — спросил он.

— Пока нет, — сказал Андрей.

— А клетки? — спросил Генри.

— Клетка — это всё, что вокруг них, — ответил Андрей.

Генри отвёл взгляд и не переспросил.

Берта вскинула голову и издала низкий трубный звук. Беата отозвалась ей, и они направились к озеру. Вода расступилась перед ними, и гиганты погрузились в прохладную глубину, оставляя за собой лишь круги на спокойной глади.

Через несколько мгновений они вышли на другой берег и продолжили неспешную прогулку.

— А откуда здесь озеро? — изумлённо спросил Андрей.

— Из ручьёв, — сказал Костров. — Два озера. Остальное — как было. Пастбища — до самого шоссе.

— Кстати, вы немногие, кого сюда привели, — заметил Сидоров. — Туристы будут смотреть на них со смотровой. В бинокли.

Патрик поднял телефон и сделал несколько снимков.

Берта подняла голову и издала протяжный, тоскующий трубный звук.

Кайли посмотрела на Андрея.

— Тоже король, — сказала она.

— Да, — ответил он.

— И его тоже посадили в парк, — сказала Кайли.

— Да, — ответил он.

— А он об этом не знает, — сказала Кайли.

— Не знает, — согласился Андрей.

Кайли хотела сказать ещё что-то. Андрей ждал.

Она не сказала.

Катя смотрела на гигантов и улыбалась — той же улыбкой, с какой три часа назад в просмотровом зале встречала кадры, где Фогг и Паспарту обещали возродить динозавров: «Yes, lord Maze… We should do it!»

«А с Запада несло викторианским чванством, летело конфетти и подвывал канкан», — вспомнилось ему. Словно снова вернулся 1855 год.

— Ну что, идём? — улыбнулся Сидоров, указывая на тропу. — Нам ещё до темноты надо многое успеть увидеть.

Ксения оглянулась напоследок.

Путники двинулись на восток.

Андрей шёл последним. Он оглянулся — раз. И ещё раз.

* * *

— Неужели в вашем мезозойском парке совсем не найдётся места морским динозаврам? — поинтересовалась Кайли, скользя взглядом по обочинам дороги, которые уже обнимали стройные сосны и гордые кипарисы. По обе стороны тянулась колючая проволока под напряжением да электропастухи.

— Плезиозавры будут, — отозвался Костров. — Закончили переговоры о строительстве морского загона.

— А остальные?

— Увы… — Дмитрий Вячеславович развёл руками, как человек, признающий бессилие не перед чужой волей, а перед порядком вещей.

— Жаль, — вздохнула Кайли. — Брахиозавры живут, дилофозавры резвятся, даже платеозавр радует глаз, а морским гигантам не повезло…

— Да и где тут разместить морских исполинов? — заметил Сидоров. — Плезиозавру места хватит, а тилозавру нужен целый океан.

— А я в детстве грезила об эндоцерасах, — Катя прикрыла глаза. — Как увидела в книге их сияющий синий конус с переливающимися линиями — так и не смогла забыть.

— Не хотите ли вдохнуть жизнь и в них? — с лукавой улыбкой поинтересовался Патрик.

— Мечтаю! Но, боюсь, от них не осталось даже призрачной искры.

— А вам нравятся эндоцерасы? — Ксения подмигнула американцам.

— Эндоцерас, — сказал Генри. — Ну да. Мой дед держал такого в аквариуме.

Ксения рассмеялась. Катя рассмеялась тоже.

Андрей шёл позади и переводил. Слово «грезила» он передал как «dreamt». Потом подумал и добавил: «мечтала о том, чего нет и не будет».

Она выросла на окраине, где из природы — тополя во дворе. И всю жизнь тянулась не в лес, а в Ордовик.

Неожиданно они вышли на смотровую площадку, откуда открывался вид на нижнюю часть Приморского парка.

Андрей невольно вскрикнул. В отличие от самого Никитского сада, этот уголок было невозможно узнать. Вся территория засажена саговниками и древовидными папоротниками. В центре раскинулось огромное озеро, с лихвой превосходившее старое озеро при Японском саде. Тёмная вода стояла неподвижно, и над самой поверхностью клубилась лёгкая дымка.

— «Монтедор» мы два года перекраивали, — болтал Костров. — Люди, которые сюда приезжали до нас, знали тут каждый куст. А теперь этот куст — вот здесь, — он показал на воду, — а другой — вон там, под саговником.

— И никто не жалуется? — спросил Генри.

— Жалуются, — сказал Костров. — Пишут. «Где наши канны», «где наша беседка», «где наш Фонтан слёз». — Он усмехнулся. — Хорошо, что вас не предупредили.

— А вообще, — добавил он, помолчав, — природа ко всему приспосабливается. Даже к тому, чего не знает.

— Приспосабливается, — согласился Андрей.

— А вы с чем-то не согласны? — спросил Костров.

Андрей посмотрел на озеро.

— К тому, чего она не знает, она приспосабливается легко, — сказал он. — А к тому, что помнит, — нет.

— А кто не приспосабливается?

— Беседка. Она просто стоит, пока не упадёт. — Он помолчал. — Как память.

Костров не ответил.

— Взгляни-ка… — Кайли легонько толкнула Генри, указывая вниз.

— Что случилось? — Генри ожидал чего угодно, но только не этого.

— Там… дипло…

И вправду: вдали, на пологом берегу среди холмов с высохшей травой, спокойно пасся диплодок. Не ископаемый скелет в музейной витрине, а живое, дышащее существо. Его кожа цвета слоновой кости светилась тёплым светом. Массивное тело плавно покачивалось, позволяя длинной шее дотягиваться до сочных верхушек деревьев у кромки воды. Хвост, похожий на гигантский хлыст, лениво рассекал воздух. Небольшая голова с парой зорких глаз обозревала окрестности.

— Это диплодок Дима, — с гордостью объявил Сидоров. — Ещё одно творение нашей Катюши.

Ксения, не медля ни секунды, принялась снимать на телефон.

Кайли достала бинокль и пристально рассматривала диплодока: складки кожи, игру мускулов, маленькие глаза, полные безмятежного покоя.

— Чувствует он себя превосходно, — продолжил Сидоров.

Кайли опустила бинокль.

— Как его зовут по-настоящему? — спросила она.

— По-настоящему, — ответил Сидоров.

— Диплодок — это вид. А имя?

Сидоров не ответил сразу.

— Имя есть, — сказал он. — Дима.

Кайли кивнула и снова поднесла бинокль к глазам.

Андрей взглянул в бинокль, и горечь опять подступила к горлу.

Катина парниковая машина переменила и Приморский парк. Магнолия Гартвиса утратила свою геометрическую правильность: её широкопирамидальная крона, которую десятилетиями показывали как образец формы, «поплыла». Нижние скелетные ветви обнажились, покрылись серо-бурыми пятнами, листья измельчали и потускнели. Под кроной завёлся сырой полумрак, в котором гнили корни, и каждую весну дерево распускалось всё позже и неохотнее. Вокруг ствола стояла неглубокая, но постоянная вода, и старые корни, привыкшие к сухой крымской щебёнке, задыхались. Магнолия оставалась живой, но словно постарела вдвое быстрее: дерево-памятник сделалось деревом-пациентом, за которым смотрители ходили с дренажными трубками, как за тяжелобольным.

Пальмы переменились по-другому — не умиранием, а одичанием. Хамеропс и сабаль малый, прежде аккуратные и солнечные, вытянулись и побледнели: листья стали длиннее и тоньше, растения — рыхлее, будто тянулись сквозь туман к ускользающему свету. Старые листья не засыхали, а гнили прямо на растении, и аллея утратила парадный ритм: теперь это был не ряд солидных пальм, а неряшливая поросль, местами задавленная подступающими саговниками и араукариями. А трахикарпус Мартиуса, самый капризный, стал похож на сгорбленного старика: ствол потемнел от сырости, крона поредела, и по весне он выбрасывал вдвое меньше новых листьев. Зато вокруг буйствовала «юрская» зелень — плотная, лоснящаяся, наглая, — и на её фоне старые обитатели парка выглядели ровно тем, чем и были: реликтами, случайно пережившими свою эпоху и застигнутыми чужой.

Зато Катя с восторгом взирала на своего «Диму».

За кустом саговника белела табличка: «Высокое напряжение! Опасно для жизни».

— Сюда приходят и наши брахиозавры, — пояснила Катя. — Монтедор и леса между Никитским садом, Отрадным и Восходом — их пастбище.

Кайли опустила бинокль, задумавшись. Генри застыл, заворожённый, и быстро делал наброски. Ксения, закончив съёмку, подошла к Сидорову.

— Дмитрий Вячеславович, можно подойти поближе? Сделать селфи с Димой? Это будет сенсация!

— Не стоит, — ответил Костров. — Диплодоки непредсказуемее и агрессивнее брахиозавров.

Кайли посмотрела на диплодока. Потом — на Сидорова. Потом — на Катю.

— Некрасивое имя, — сказала она. — Дима.

Катя улыбнулась.

— А как его ещё звать?

Вдруг диплодок поднял голову и издал протяжный звук, разнёсшийся эхом по округе. Все замерли.

— А теперь посмотрите в другую сторону, — сказал Сидоров с улыбкой.

Кайли поднесла бинокль. В отдалении паслись чёрно-зелёные брахиозавры, поразившие их ранее. Залитые солнцем на фоне группы кедров, они не возвышались теперь над деревьями, а словно прятались среди них: раскидистые ветви прикрывали их бока, и только шеи с медлительным достоинством поднимались над кронами. Один из брахиозавров опускал голову к воде, другой жевал ветку, и тени от них ползли по склону, как живые.

— Катя… Этот Мезозойский парк — вершина вашего гениального замысла… — проникновенно начала Ксения, ощущая, как в ожидании яркого сюжета её пульс ускоряется. — Что вы испытываете сейчас?

— Сейчас моя главная мечта — чтобы наш парк получил имя Льва Сергеевича Голосницкого, — произнесла Катя мягко. — Создателя книги «Путешествие в прошлое».

— Да ну его, — с пренебрежением отмахнулся Сидоров, будто отгоняя надоедливую осу. — Обычный автор советской книжки для подростков. Катюша, это же никуда не годится!

— Лев Сергеевич, может, и писал для подростков, но именно его книга пробудила во мне интерес к науке. Без «Путешествия в прошлое» этот парк не появился бы. Я никогда не забуду ту выцветшую оранжевую обложку, где чёрно-зелёный брахиозавр медленно бродит по доисторическому озеру…

— Катя, мы ведь претендуем на место в списке Всемирного наследия ЮНЕСКО, — вздохнул Сидоров. — Над нами посмеются, ей-богу.

— Но если имя Голосницкого нельзя, есть другой вариант — имя Вавилова? — предложила Катя.

— Генетик, — простонал Сидоров.

— Так мы же и возродили динозавров генной инженерией, — ответила Катя. — А талант Николая Ивановича признан во всём мире.

— У нас почти каждый второй генетический институт носит имя Вавилова. — Он снова вздохнул. — Он занимался сельским хозяйством. При чём тут динозавры?

— Имени Мичурина, — язвительно предложил Костров.

— Ну конечно, — с ехидным прищуром парировала Екатерина. — И памятник трактору у входа в парк поставим.

Генри и Кайли переглянулись и невольно рассмеялись.

— А какое отношение Мичурин имеет к динозаврам? — искренне удивилась Кайли.

— Такое же, как и к генетике, как и к агрономии, — процедила Екатерина. — Никакого.

— Ну он же часто полагался на интуицию, на чутьё… — робко попытался смягчить ситуацию молчавший до этого Андрей.

— Ага… как Чапаев в анекдоте: «Нутром чую, Петька, что литр, а по-научному объяснить не могу», — отрезала Фалина.

Андрей смутился, будто его застали врасплох.

— Я считал, что труд — это тоже способ менять природу, — сказал он, уже не отступая. — Не только код. Дядя прививал дички руками. Двадцать лет. И дерево менялось.

— Менялось, — кивнула Катя. — В пределах одного дерева.

— А вам этого мало? — спросил Андрей.

— Мне этого мало, — подтвердила Катя. — Дерево умрёт. А код останется.

Последовала пауза. Даже Генри оторвался от набросков.

— Тогда я неправильно перевёл, — сказал Андрей, глядя в сторону. — Я сказал бы «менял руками». А это другое слово. И я не знаю, какое правильное.

— Вы скажете мне его, — ответила Катя спокойно, — когда найдёте.

Она не спорила. Она просто оставила ему место — то самое место, где он хотел однажды встать. И Андрей вдруг понял: она даже сейчас не воспринимала его как возражение. Для неё он всё ещё был переводчиком.

Кайли вопросительно подняла брови, пытаясь разгадать русскую поговорку. Генри, напротив, расхохотался, вспомнив похожую байку.

— Мичурин здесь и правда ни к чему, — поддержал он.

— Тогда уж лучше имени Амалицкого, — предложила Катя, словно пробуя имя на вкус. — Владимир Прохорович. Он открыл Северо-Двинское местонахождение пермских позвоночных. Не динозавры, конечно, но пермский период — предшественник юрского. Связь очевидна.

Сидоров снова потёр переносицу.

— Амалицкий — это неплохо, — наконец произнёс он. — По крайней мере, хоть какая-то связь с ископаемыми. И имя звучное. Но… широкой публике оно мало что скажет. Придётся объяснять, кто это.

— Да и такой парк — имени Амалицкого? — Генри снова перевёл взгляд на диплодока внизу. — Я его уважаю, но всё-таки…

— А давайте, — предложила Кайли, — спросим у Димы! Как он протрубит, так и назовём!

Все дружно рассмеялись, разряжая напряжённую атмосферу, но Катя лукаво подмигнула:

— Хорошо, вот только Дима у нас не очень разговорчив. Боюсь, придётся нам самим решать. Дима! — крикнула она. — Назовём в честь палеонтолога? Давай, скажи нам, кого ты больше любишь!

Диплодок молчал, невозмутимо пережёвывая траву.

— Или генетика? — выкрикнула Катя.

И тогда Дима издал протяжный, мелодичный звук, который эхом разнёсся над рекой. Все замерли.

Анатолий Семёнович открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Потом посмотрел на Кострова — тот развёл руками. Потом на Катю — та стояла с совершенно невинным лицом, как человек, который ни при чём.

— Он на всё отвечает, — проворчал Анатолий Семёнович. — Он вон на брахиозавров тоже отвечает.

— Так это же и есть ответ, — сказала Катя. — Он им родня. Мы — нет.

Она сказала это уже отвернувшись, глядя на воду.

— А он ответил нам. Значит, принял.

Сидоров махнул рукой.

Андрей смотрел на диплодока. Имя было единственным, чего в этом парке не существовало до людей. Диплодок, брахиозавр, саговник, озеро — всё было. А «Амалицкий» — этого не было и не могло быть ни в одной эпохе. Люди прикопали табличку к живому чуду и обсуждали, чью фамилию на ней написать.

Дима снова опустил шею к траве.

— Кактусы отдали в парк Айвазовского, — сказал Анатолий Семёнович. — Оранжерею перенесли. И папирус пересадили…

Группа свернула на север. Сидоров вёл экскурсию уверенно, но взгляд то и дело возвращался к колючей проволоке вдоль дорожек. Андрей смотрел на брахиозавров, пасущихся на солнце, и восхищался ожившей картиной. Но мысль, что директора других садов готовы разобрать по частям наследие угасающего Никитского сада, вызывала горькую тоску. «Словно стервятники налетели».

— Розарий уехал в Сочи, центр цветоводства — в парк Айвазовского, — объяснил Анатолий Семенович американцам. — У нас остаётся заповедник мезозойской флоры: саговники, папоротники, араукарии, секвойи…

— И что в этом такого? — пожала плечами Катя. — Всё меняется. Сочи — разве не Россия? Мы делаем общее дело.

Андрей вздрогнул. «Общее дело». В мире Кати всё было деталями одного конструктора, и любую можно было переставить.

— А что это за здания? — удивился Патрик.

— Были теплицы. Потом — три гостиницы. Купили. Одну оставили, сделали два ресторана и конференц-зал.

— Мы ходим три с половиной часа, — заметила Фалина. — Надо перекусить.

— Я хочу кофе, — мечтательно закрыла глаза Ксения. — С видом на Диму, жующего траву. И чтобы остальные динозавры — вдалеке, в тумане, как призраки прошлого.

Кафе «Мезозой» встретило грубой стилизацией: листья папоротника вместо салфеток, каменные подставки вместо тарелок. Но Андрея застопорило другое: в декоративном водопаде под камнями плавали пластиковые модели доисторических рыб. Вода была настоящей. Рыбы — нет.

— Екатерина Николаевна, неужели всё, что сделал Мичурин, — мимо?

— Абсолютно, — ответила Фалина. — Разве можно сделать открытие, нарушая законы Менделя?

— Но Мичурин вывел много сортов! Даже в Америке это знают, — заявил Генри.

— Вывел или ему казалось? — усмехнулась Катя. — Генетический анализ тогда был невозможен. А питомник у него был целый ковчег из плодовых растений со всего мира.

Ксения, почуяв добычу, достала телефон.

— «Сенсационное разоблачение Мичурина от гениальной Кати Фалиной»!

— Ой, Ксюша, я об этом уже говорила по телевидению, — улыбнулась Катя. — Не велика сенсация.

— И никогда вы его не разоблачите, Катюша, — отозвался Сидоров. — Мичурин нравится народу. Он как Кулибин: образ смекалистого мужичка, не слишком учёного, но умнее учёных. Лысенко — сталинский чиновник. А Мичурин свой, народный.

— Мне жаль старых селекционеров, последователей Мичурина, — вздохнул Андрей. — Они теперь как забытые.

— А сколько они сами вредили науке, генетикам? — прищурилась Катя. В её глазах блеснула сталь. — Теперь наука просто обошла их стороной. Без всякого сожаления.

Между ними воцарилась тяжёлая тишина.

Андрей поймал себя на странной мысли, что в бабушкином яблочном саду Катерина была бы совсем чужой.

* * *

Райский сад с его гладкими, как зеркала, прудами и дурманящим запахом сирени почти не пострадал. Его изящная красота казалась чужеродной среди суровой дикости мезозойского ландшафта. «Возможно, его оставили намеренно — как живой памятник стойкости Никитского сада», — подумал Андрей.

Ксения радостно взвизгнула, заметив указатели: «Диплодок. Стегозавры. Тираннозавр. Игуанодоны» — и рядом другой: «Птеродактили. Брахиозавры. Дилофозавры».

— Диплодок? — удивился Патрик. — Но мы же видели его перед обедом.

— Я провёл вас потайной дорожкой, чтобы вы рассмотрели его вблизи, — подмигнул Костров. — Обычные туристы посмотрят на Диму с особой площадки.

— А это что за парк? — спросил Генри. — Динозавров тут не видно.

— Райский сад, — ответил Анатолий Семёнович. — Пока не решили, что с ним делать. Возможно, сделаем центр для посетителей. Здесь небольшой пруд с черепахами.

— Скажите, Екатерина, а вы не планируете воссоздать растения мезозоя? — прищурившись, спросил Генри.

— Увы, нет, — печально ответила Фалина. — От них не осталось даже крошечных фрагментов биогенетического материала, в отличие от костей динозавров.

— Всё, что можем, — использовать современные «юрские реликты», — добавил Сидоров. — Древовидные папоротники, саговники, араукарии. И, конечно, влага, влага и ещё раз влага…

— Главное, обстановка создаёт атмосферу мезозоя, — Ксения огляделась. — Такие густые заросли, столько хвойных!

— Тут нужна совсем другая математика… — Катя словно ушла в вычисления. — Что-то вроде генетической рецессии. Обратная теория полиплоидии…

— А теперь возьмите бинокли и посмотрите на море, — прервал её Сидоров. — Видите? Для нашего Димы мы сделали искусственную лагуну. Точь-в-точь как в Юрском периоде!

Лагуна, защищённая волноломами, напоминала шкатулку с бирюзовой водой. Дима стоял у кромки. Его кожа, блестевшая под солнцем, казалась вырезанной из мрамора, а длинная шея тянулась к зелёной воде. Над ним кружили чайки.

Андрей посмотрел вокруг. Ровные ряды саговников и яркие клумбы не могли скрыть искусственности. В старых альбомах диплодоки стояли по колено в тёмной воде, облепленные тиной, — и глаза у них были злые. Здесь Дима выглядел как домашний питомец.

— А вот смотрите — яхты, — весело сказала Катя. — Люди плавают мимо с дальнозоркими приборами, надеясь увидеть дино!

— И получается? — спросил Патрик.

— Говорят, Диму и брахиозавров видно хорошо, — ответила Катерина.

— В часы, когда мы не включаем туман, конечно, — добавил Сидоров.

— О, морской бизнес процветает благодаря динозаврам! — отозвался журналист.

— Главное, чтобы в парке не было этих мерзких электросамокатов, — вставил Костров. — Динозавры и электросамокаты — вещи несовместимые!

— Да ты и на работу так иногда ездишь, — вздохнула Катя.

Андрей смотрел, как из скрытых труб выползает туман. Сперва шли едва заметные струйки, напоминавшие дыхание спящего гиганта. Затем, набрав силу, туман пополз вверх, захватывая стволы деревьев. Двигался он с пугающей сосредоточенностью, будто живое существо. Молочная завеса скрыла нижние ярусы парка, а затем принялась за кроны.

Брахиозавры, пасшиеся на склоне, теперь выглядели как призраки. Их длинные шеи то исчезали в белой мгле, то появлялись снова.

— Интересно, как сейчас дилофозаврам в тумане? — Андрей понял, что заговорил вслух.

— Им удобно, — ответил Сидоров. — Их естественная среда — влажные леса и поймы рек. Высокая влажность для них привычна.

— Мы пускаем туман в самое жаркое время, — заметил Костров. — Дино не всегда легко переносят наше яркое крымское солнце.

Андрей перевёл взгляд на Катерину. Она смотрела на туман и чуть прищурилась, будто прикидывая, достаточно ли он похож на настоящую мезозойскую сырость.

— А Дима пока не скрыт туманом! — радостно сообщила Ксения.

— Сейчас дадут… — улыбнулся Костров. — Он вам ещё с лагуны покажется. Смотрите — пойдёт вдоль кромки.

Костров вырвал из клумбы три небесно-лиловых ириса и с галантностью вручил их Ксении. Девушка приняла цветы с кокетливой улыбкой. Андрей смотрел на стебли в её руке, и досада поднималась медленно, как вода в половодье. То были ирисы редчайшего сорта из драгоценного каталога Никитского сада.

— Андрей, ну что им стоять здесь, вянуть… А так хоть порадуют глаз, — лукаво улыбнулась Катя.

— Да, порадуют… — пробормотал он, отводя взгляд.

Внутри поднималась волна раздражения — от беспечности, с которой эти люди вторгались в его мир, созданный кропотливым трудом, и распоряжались им.

«Сам же их оплакивал, — подумал Андрей. — И сам же вырвал».

Он перевёл взгляд влево. Здесь когда-то росла дикая роща из кипарисов и сосен — на границе сада и посёлка. Теперь она опоясана забором с колючей проволокой.

Они вышли к смотровой площадке. На противоположном берегу паслись два стегозавра. Их массивные тела, коричневые, будто литые из шоколада, врезались в изумрудную зелень. Костяные пластины вдоль хребтов напоминали ощетинившиеся паруса, а шипы на хвостах внушали трепет.

— Они… коричневые? — прошептал Генри.

— Да, как ни странно, — отозвался Сидоров. — Не генетическая причуда, а историческая достоверность. Катя вывела код таким, каким он был на самом деле.

Генри не мог отвести взгляда. В его воображении стегозавры всегда были цвета сочной травы, но реальность оказалась богаче любой иллюзии.

Ксения выхватила камеру и принялась снимать. Стегозавры не замечали их, погружённые в трапезу.

Андрей привлёк внимание американцев к столбику с мерцающим экраном. Появилось изображение молодого человека с бабочкой на шее.

— Здравствуйте, меня зовут Нэт Мэлоун, и я поведаю вам историю стегозавров, — улыбнулся он. — Стегозавры — одни из самых узнаваемых динозавров. Их визитная карточка — костяные пластины вдоль спины и шипы на хвосте. Пластины служили для терморегуляции и привлечения внимания во время брачных игр, а шипы были надёжным аргументом в спорах с хищниками.

— Скажите, Катя, как вы объясняете их коричневый оттенок? — спросила Кайли.

— Могу лишь строить шаткие гипотезы… — сказала Фалина. — Климат в Юрском периоде был жарким и солнечным. Возможно, это маскировка. Возможно, помогало регулировать температуру. Но это лишь предположение.

Андрей взглянул на ирисы у неё на блузке.

— Кстати, их зовут Вася и Соня, — невозмутимо заметил Сидоров.

— Вася? — удивился Патрик.

— А какие звуки они издают? — загорелась Кайли.

— Не особо разговорчивы… — пояснил Сидоров. — Что-то вроде фырканья дикого кабана, затерявшегося во времени.

— А знаете, что это за озеро? — спросил Костров. — Раньше тут было футбольное поле посёлка Никита. Мы на его месте создали озеро для дино.

Футбольное поле… Теперь здесь раскинулось озеро, в котором отражались тени стегозавров.

Вася заметил еловую шишку, обнюхал её и фыркнул.

— Ой, смотрите, шишку нашёл! — воскликнула Ксения. — Какой милый!

Стегозавр подцепил шишку костяным выступом и попытался разгрызть. Опыт не удался: Вася фыркнул, отбросил её и снова принялся за траву.

— Они совсем как домашние питомцы, — заметил Генри. — Только очень большие.

— Им здесь не тесно? — заботливо спросила Кайли.

— Нет, это лишь часть их территории, — объяснил Сидоров. — Они пасутся вокруг Никиты без проблем.

— А какие шипы на хвосте… — восхитился Патрик.

— Да, хвост стегозавра — серьёзный инструмент, — кивнул Сидоров. — Удар мог сломать кости даже крупному хищнику. Но Вася и Соня у нас мирные. Разве что из-за шишек.

Ксения направила камеру на хвост Васи, приблизив изображение. Костяные кинжалы в камере казались страшнее живьём.

— Скажите, Катя, о чём вы сейчас думаете? — спросила она, уже считая лайки под фото.

— Я… вспоминаю детство. Новогодняя ёлка, я сижу под ней с потрёпанной книгой «Путешествие в прошлое». Там был стегозавр — коричневый гигант, шагающий к морю. А наша сосна с раздвоенной верхушкой казалась мне деревом из Юрского периода.

Андрей прищурился, представляя маленькую Катю у сияния гирлянд. Будущая воскресительница динозавров — и могильщица Никитского сада. Мысль была несправедливой, и он это знал.

Вася снова фыркнул и уткнулся мордой в траву. Озеро отражало его тёмную спину, и нельзя было понять, где кончается вода и начинается берег.

* * *

Группа двинулась не к морю, а к тепличному комплексу. Среди пальм и цветущих клумб притаилась станция канатной дороги. Над аркой висела табличка: «Меловой период». Юрский сектор с лагуной остался позади — здесь начиналась другая эпоха. По знаку Сидорова механизмы ожили только для этой группы.

В головную кабину вошли Сидоров, Кайли, Генри и Саша. Андрей разместился во второй — с Катей, Патриком и Ксенией.

— Готовы ли вы к путешествию, способному перевернуть само ваше чувство времени? — провозгласил смотритель с вышивкой на кепке «Мезозойский парк». — Машина времени отправляется!

Кабинки поплыли к мысу Мартьян. Резкий ветер нёс коктейль ароматов: морской соли, сосновой смолы и горных трав.

— Это же заповедник «Мыс Мартьян»… — прошептал Андрей.

— Именно он, — подтвердила Катя. — И он оказал нам неоценимую услугу. Государство не пожалело — как в шестьдесят первом, когда отправляли человека в космос.

Андрей не ответил. Влажные заросли папоротников сменились засухоустойчивыми растениями. Берег захватили исполинские рогоз и хвощи. Они не просто перенесли растения — они пересоздали саму среду, сделав её враждебной прежней флоре. Под мел подобрали засухоустойчивые виды, вписав их в реликтовый можжевельник и сосны.

Фуникулёр продолжал спуск. Плотные кроны отбрасывали глухую тень, в которой выживали лишь жёсткие папоротники.

— А теперь прошу всех смотреть направо! — торжествующе воскликнула Катя. — Берите бинокли…

Ксения тихо ахнула. У заболоченной ложбины, среди можжевельника, величаво вышагивал гигантский ящер — тираннозавр рекс. Вольера почти не было видно: он использовал природную скалу, поросшую мхом, так что казалось — ящер был здесь всегда.

Чешуя Тани, землисто-коричневая с тёмными полосами, идеально маскировалась. Массивная голова на могучей шее была покрыта костяными наростами. Мощные задние лапы с серповидными когтями легко несли тяжёлое тело, а короткие передние казались почти рудиментарными.

Тираннозавр смотрел прямо в сторону канатной дороги.

— Вот она, властелинка мелового периода! — с гордостью произнесла Катя. — Наш тираннозавр, наша Таня!

— Сколько же она весит? И… чем вы её кормите? — сдавленно спросил Патрик.

— Где-то четыре тонны, со временем наберёт все семь, — пожала плечами Катя. — Рацион — крупный рогатый скот, изредка свиньи, лоси. Охота для неё — необходимость. Такова её природа.

Андрей не мог оторвать взгляда от существа, словно сошедшего со страниц мифов. Потом посмотрел на Катю. Она смотрела на Таню так, как смотрят на огонь, который сами зажгли.

— А она не опасна? — с беспокойством осведомился Патрик.

— Безусловно, опасна, — спокойно ответила Катя. — Однако мы полностью контролируем обстановку. За Таней ведётся круглосуточный мониторинг. В экстренном случае сработает система распыления седативного газа.

Внезапно воздух наполнил странный звук, напоминающий гудение исполинской трубы. Звук нарастал, кабинка задрожала.

— Это Таня с нами здоровается, — произнесла Катя, хотя было видно, как у неё трясутся руки.

— Таня? Но разве тираннозавры умели рычать? — изумилась Ксения.

— Вот именно, что нет! — с энтузиазмом начала объяснять Катя. — Рычание млекопитающих — отрывистый звук от резкого выдоха. Анатомия динозавров была иной. Их дыхательная система с воздушными мешками работала как мехи. Звук формировался и на вдохе, и на выдохе — долгий, низкий гул.

— Жутковато… — выдохнула Ксения.

— Это инфразвук, — тише сказала Катя. — Так общаются слоны и киты. Такой сигнал мог вселять панику в жертву, проходя насквозь.

Андрей поёжился. В груди — холод, будто кто-то прошёл рядом невидимый.

Таня направилась к ограждению, прямо к трассе фуникулёра. Она приподняла голову и устремила взгляд на кабинки. Андрею показалось, что она смотрит прямо на него. Он знал, что этого не может быть, — и всё равно не отводил глаз.

— Она невероятно сообразительна, — тихо заметила Катя. — Способна даже к простым умозаключениям. Прямо сказочный дракон!

Кабинка продолжала спуск.

Ксения обновляла блог.

Фуникулёр замедлял ход. Кабинка остановилась, двери открылись. В лицо ударил запах нагретой хвои и чего-то резкого, звериного, чуждого. Патрик помог Ксении выйти, Андрей подал руку Кате. На площадке их ждала остальная группа.

— Ну что, познакомились с нашей Таней? — Сидоров бросил насмешливый взгляд. — Впечатлило?

— Я думал, Таня — имя для педагога по фортепиано, — пошутил Патрик.

— Любая Таня в глубине души — захватчица, — поддержал Костров. — Наша Танечка — истинная Татьяна: обожает преследование и безраздельное господство!

Андрей чувствовал, насколько натянуты эти шутки.

— Впечатляет, безусловно, — произнёс он. — Но, если честно, немного пугает. Она смотрит не так, как смотрят звери.

— Ну конечно, это же тираннозавр! — Саша приподняла бровь.

— Дело не в размерах, — сказал Андрей и замолчал.

Ксения обновляла блог. Под свежим постом неслись комментарии: «С ума сойти!», «Катя Фалина — гений!», «А вдруг что-то пойдёт не так?»

— Нужно принимать во внимание возраст и интересы туристов, — размышлял Генри. — Для тех, кто ищет ярких ощущений, подъёмник станет незабываемым опытом, а для семей с детьми лучше оборудовать зону наблюдения на расстоянии.

— Запомним, Генри, — кивнул Сидоров.

— Главное, не забывать, что это не шоу, — сказал Андрей. — А живое создание. И вся эта суета вокруг туризма не должна причинить вред Тане.

— Не переживай. Мы позаботимся о нашей Танечке, — усмехнулся Сидоров. — Она для нас как родная. А родных нужно оберегать.

Андрей посмотрел на Катю, на её вдохновенное лицо.

* * *

Ксения ахнула, будто распахнулась дверца в забытую сказку. Там, где когда-то калитка вела в тишину, пролегла безупречно гладкая асфальтовая дорога. Яркие таблички пронзали пространство: «Игуанодоны», «Трицератопсы», «Гадрозавры». В сторону станции канатной дороги шептали имена, похожие на заклинания: «Тираннозавр», «Стегозавры».

— Приветствую в зоне Мелового периода! — рассмеялся Костров.

Группа углубилась в заросли. Кипарисы обросли мхом, кора их стала грубее, хвоя потемнела. Древовидные папоротники вытеснили крымскую сосну. Корпуса санатория исчезли: на их месте раскинулась заболоченная низина, покрытая ряской. Над водой висел искусственный туман — гуще, чем в других зонах. Ноги утопали в мягком мшистом ковре, поглощавшем звуки.

Где-то слева раздался тягучий, утробный звук, похожий на вздох земли.

— А когда, Катя, вы будете воскрешать мамонта? — спросил Патрик.

— Не скоро, — ответил за неё Сидоров. — Никто не хочет строить второй такой парк в якутской вечной мерзлоте. Подвести пути, возвести биогенетический центр, переселить армию генетиков…

— Одно дело — живые динозавры под солнцем Крыма, и совсем другое — мамонты в суровой Якутии, — развёл руками он.

Перед ними открылось меловое болото. Вода казалась густой, молочно-мутной. Местами всплывали пузыри, лопаясь с чавканьем. Из тёмной глади торчали окаменевшие стволы, покрытые белым налётом. По краям росли гигантские хвощи выше человеческого роста; между ними на сваях тянулись мостки с перилами. Из глубины поднимался низкий гул.

— Здесь начинается зона экспериментов, — остановился у кромки Костров. — Замкнутая экосистема мела. Влажность, температура, состав почвы — всё под контролем.

— Территория бывшего санатория «Ай-Даниль», — негромко произнёс он. — Снесли два года назад. Хотели строить отель, но инвестор прогорел. А мы из котлована сделали… это.

— «Это» потребовало трёх лет работы, — добавил Сидоров. — Температура воды — двадцать шесть градусов, влажность — девяносто процентов.

Он указал на дальний берег, где под сенью гигантского папоротника замерла фигура, похожая на мокрый валун. Полуводный гигант, вроде крокодила, только в три раза длиннее. Туша, покрытая слоем грязи, медленно повернула голову: два глаза высоко на черепе, пасть в ленивой полуулыбке.

— Стереоспондил, — прошептал Сидоров. — Один из двух. Самка. Тоже творение Кати.

— Капибара из прошлого, — хмыкнул Патрик.

— Капибара, которая переживёт нас всех, — усмехнулся Генри.

Существо раскрыло пасть, обнажив два ряда мелких острых зубов. Кайли невольно отступила. Стереоспондил замер, затем бесшумно утонул в жиже.

— Не бойтесь, — успокоил Сидоров. — Сыты и ленивы. Но ближе полутора метров не подходите: рефлекс захвата срабатывает мгновенно.

Вода взбурлила. Из жижи поднялась голова — массивнее, со шрамом на ноздре. Тоша выбралась на отмель, блеснув оливковым, зевнула и рухнула обратно.

— Их зовут Света и Тоша, — сообщил Сидоров.

Андрей отошёл от группы и остановился у самых перил. Он смотрел на болото — на пузыри, на торчащие стволы, — и в голове крутились обрывки дядиных писем. Николай Платошкин писал о реконструкции санатория, вырубке вековых деревьев. «Вместо кипарисовой рощи — ржавый котлован». Андрею было пятнадцать, он плохо понимал горечь дяди. Теперь понял.

— Андрей, ты побледнел, — Катя коснулась его локтя, и он вздрогнул. — Не переживай, ограждения надёжные.

Он посмотрел на неё — на сияющее, почти экстатическое лицо.

— Знаете, в этом есть своя ирония, — с улыбкой заметила Катя. — Кайнозой сменил Мезозой. А теперь Мезозой смело заявляет о себе. В детстве я плакала над гибелью динозавров. Должен же и у Мезозоя быть шанс на реванш!

— «Тогда сказать и я бы смог: „Остановись, мгновение, ты прекрасно!“» — процитировал Костров.

— Наш Фауст, — тихо сказал Патрик, глядя на Катю.

— Скажите, Кайли, есть ли сегодня место, чья природа напоминает эру динозавров? — спросила Ксения.

— Полной копии нет, — ответила Кайли. — Но есть уголки с чертами Мезозоя. Тропические леса Амазонки или Новой Гвинеи. Там встречаются реликтовые растения и фауна, почти не изменившаяся за миллионы лет.

— А знаменитые юрские леса на Азорских островах? — с надеждой спросила Катя.

— Это выдумка. Миф, который португальское правительство распространяет ради туристов, — ответила Кайли. — Я писала об этом диплом в Лиссабоне.

Ксения не заметила, как Андрей замер. Его взгляд приковала крымская сосна — её искривлённые ветви. За корой мелькнула тень. И пропала.

Группа остановилась на солнечной поляне у информационного столба. Сидоров нажал кнопку — и Лорд Рокстон начал рассказ об игуанодонах. Через несколько минут они оказались у вольера на берегу озера.

Севернее бывшего санатория, где когда-то зеленели можжевеловые рощи, теперь простиралась зона игуанодонов. В центре вольера бродили гиганты. Их тёмная чешуйчатая кожа сливалась с ландшафтом. Мощные задние лапы, короткие передние с шипами, длинный хвост выдавали древних властителей. Вольер был скрыт за стеной прозрачных шумопоглощающих панелей.

— Наши игуанодоны, — представил Сидоров. — Ира, Инна и Инга.

— Чем вы их кормите? — спросил Генри.

— Особая смесь из трав, листьев и овощей, — ответил Сидоров. — Плюс естественная растительность вольера.

Один из игуанодонов издал громкий гортанный рев и встал на задние лапы, возвышаясь над остальными.

— Что случилось? — встревоженно спросила Кайли.

— Всё нормально. Иногда они так реагируют на незнакомые звуки.

Андрей смотрел на оживших гигантов. В мозгу всплывали картины первобытного мира, где игуанодоны были диктаторами лесов. Но вопрос не отпускал: неужели ради этого парка нужно было пожертвовать Никитским ботаническим садом?

Один из ящеров вошёл в воду, осыпав сородича брызгами.

— Невероятно! Никогда бы не поверил, что увижу живых игуанодонов! — прошептал Патрик.

Ира подошла к ограде и с любопытством разглядывала посетителей. Катя сняла бинокль, спрятала его в футляр — и просто протянула руку к стеклу. Ира повела головой. Её бездонные глаза пытались понять этих двуногих существ. Морда медленно потянулась навстречу, к самой панели, напротив ладони.

* * *

— А мне вот интересно… — Патрик посмотрел на ажурные листья саговника. — Какой статус у вас имеют возрождённые динозавры?

— Экзотический скот, — невозмутимо отозвался Костров.

— Что-что? — изумился Генри.

— Да, экзотический скот. Дино у нас проходят по министерству сельского хозяйства, — подтвердил Анатолий Семёнович. — У всех закреплённый выпас, ветпаспорта и ветконтроль.

— Не Минприроды? — уточнил Патрик.

— Нет, Минсельхоз.

— Значит, будут ещё парки, если скот, — шепнул Генри, наклонившись к Кайли.

— Да ладно вам с этим сельским хозяйством! — Ксения убрала телефон и повернулась к Кате. — Расскажите лучше о генетике. Катя, объясните для блога: почему вы отрицаете обезьянье происхождение человека? Я тоже верю, что мы не от этих кривляк произошли, — и тут узнаю, что ведущий генетик мира на моей стороне!

Катя засмеялась и отмахнулась; группа обогнула вольер. Она помахала Ире и Инге, словно любимым питомцам. Ира проводила её взглядом, продолжая жевать.

— Ну конечно, Ксюша, — отозвалась Катя. — В середине прошлого века дарвинисты продвигали теорию, будто где-то в Африке «икс-питек» трансформировался в «игрек-антропа». Дарт нашёл австралопитека, объявил недостающим звеном. А в пятидесятые Кёнигсвальд показал: австралопитеки — не предки, а тупик.

— «Уточнили картину», — поправил Костров. — Парантропы — боковая ветвь. Грацильные формы, как Люси, — в основании древа. Это не опровержение, а детализация.

— Опять двоюродные? А где прямые? — не выдержала Ксения.

— Прямых пока нет, — сказал Костров. — Есть общий предок, которого мы не нашли. Это нормальное состояние науки, а не её провал.

— И на каком основании вы судите о его облике? — кивнула Катя.

— По морфологии родственных форм. Реконструкция, а не фотография. — Он пожал плечами. — Никто и не обещал фотографии.

— То есть опять не предок, а лишь даёт представление о предке? — рассмеялась Ксения.

— Напоминает жулика Юрку из «Следствие ведут знатоки», — фыркнула Катя. — Его поймали с полтинником, а он: «Я только посмотреть взял». Так и тут: уличили, а в ответ — «это сестринская группа, не предки».

— После краха австралопитека понадобилось новое звено, — продолжала она. — В пятьдесят девятом Мэри Лики нашла зинджантропа, объявила предком. Скоро выяснилось: орудия создал Homo habilis, а зинджантроп — снова тупик.

— Догадываюсь, — обрадовалась Ксения.

— Разумеется, — подмигнула Катя. — Меня эта история окончательно отвратила от дарвинизма и укрепила в вере в Божественное происхождение человека. Но это моя вера — не наука. А вот вопросы к науке у меня научные.

— Я всё же за эволюционную биологию, — вздохнул Анатолий Семёнович.

— Что же, одни тупики? — подняла брови Катя. — Куда ни глянь — сплошные тупики. Не кажется странным?

— Дарвин, кажется, сам предупреждал — не искать прямую линию, — сказал Андрей. Он не был уверен, что цитата точная, и от этого сказал тише, чем хотел. — Рисовать древо, а не лестницу.

— И где на этом древе сел человек? — Катя сорвала вайю молодого саговника, и Андрей невольно поморщился. — Вот пример малой мутации: редька и капуста, по восемнадцать хромосом. Гибрид бесплоден. Полиплоидия удвоила хромосомы — и возник плодовитый вид. Мгновенное видообразование. Но у млекопитающих полиплоидия почти всегда смертельна — вот загвоздка.

— И что же она доказывает? — Костров подался вперёд. — Ты сама сказала: у млекопитающих такого нет. Значит, это пример того, что эволюция идёт разными путями. Редька с капустой — не наш случай.

Катя на секунду задержала взгляд — и не ответила.

— Витамин C, — подал Генри. — У человека и приматов ген сломан. У кошек, собак — работает.

— И что? — повернулась Катя. — Мутация отключила ген. У организмов, которые едят фрукты, функция не нужна — и отключается. Это не аргумент против дарвинизма, а лучший учебный пример. Вы привели довод за меня.

— В наших книгах та же история рассказана по-другому, — тихо сказала Кайли.

— Поэтому я и спрашиваю не о книгах. Где переход?

— Он был растянут на миллионы лет, — ответила Кайли. — Мы можем его не чувствовать на человеческом времени. Но есть ископаемые, палеогенетика, сравнительная анатомия. Это не вера. Это данные.

— Данные, — повторила Катя, глядя на закат. — Против которых всегда можно поставить другие данные. Или трактовку. И спорить ещё сто лет.

Андрей смотрел на её профиль. Она стояла очень прямо, руки сцеплены за спиной, подбородок чуть поднят. И он вдруг понял: она не спорит, чтобы понять. Она спорит, чтобы не сомневаться. В её дерзости не было вопроса — была стена. А где стена — там что-то спрятано.

— А разве эволюция идёт не постепенно? — спросил он. — Малыми шагами, накоплением?

Катя смерила его весёлым взглядом.

— Тем хуже для их теории, — сказала она. — Эпигенетические метки не переживут расщепления во втором поколении гибридов. Это против второго закона Менделя.

— Эпигенетика не обязана подчиняться Менделю напрямую, — возразила Кайли. — Это наследование поверх него. Ты смешиваешь два уровня.

Катя повела плечом — и это движение было красноречивее любого ответа.

— А что возразите тем, кто говорит: изменение в гене-регуляторе, вроде FOXP2, даёт каскадный эффект? — прищурился Генри.

— Что такое «небольшое изменение»? Это перестройка целого каскада. Одна мутация не создаёт язык. Нужен ансамбль десятков изменений одновременно. Вероятность, что они совпадут в одном поколении, смехотворна.

— Знаю, что мне ответят, — усмехнулась она. — Ураган над свалкой не соберёт «Боинг-747». И знаю, что скажут: не за один раз — миллиард свалок, миллиард миллиардов лет.

Кайли не удержалась и фыркнула:

— Боинг-747? Серьёзно? Это же избитый аргумент семидесятых.

— Избитый — не значит неверный, — отрезала Катя. — Но постепенность требует, чтобы каждый промежуточный шаг был полезным. Какая польза от «полу-гортани»?

— Полу-гортань полезна хотя бы тем, что позволяет издавать больше звуков, — сказала Кайли. — Это уже преимущество, которое отбор может подхватить. Не лестница с выпавшими ступенями — скорее пандус.

— Лестница с выпавшими ступенями, — повторила Катя и отвернулась. — Пока не сложится целостный комплекс, промежуточные формы — обуза. Отбор их отбракует.

— Но изменения накапливались шаг за шагом, миллионы лет… — начал Костров и сам осёкся. — Да, я повторяюсь.

— Либо вы признаёте чудо одновременного возникновения комплекса, либо что это не могло произойти само собой.

— Однако генетика показывает: человеческая линия отделилась от шимпанзе шесть-восемь миллионов лет назад, — задумчиво проговорил Генри. — Это совпадает с палеонтологией. Катя, ваше мнение?

— Всё та же история, — устало выдохнула она. — Общего предка не нашли, но предполагаем, что он был. Каждый новый претендент оказывается тупиковой ветвью.

— Вроде писали про сахелантропа… — начал Костров — и осёкся под её взглядом.

— Его прямохождение раскритиковали. Даже если он настоящий, это ни на шаг не приближает нас к превращению обезьяны в человека. Где полуобезьяна-получеловек? На картинках в учебниках? Насмотрелись.

— Тут эволюционисты увидят твою ошибку, — вздохнул Анатолий Семёнович. — Палеонтологи находят не прямых предков, а близких родственников. Сахелантроп — не обязательно наш дедушка, но показывает, что такие существа уже ходили по планете во время, на которое указывает генетика.

— Возможное или реальное? — Катя сжала губы. — Тогда надо честно признать: шаткая гипотеза. А прямохождение ничего не доказывает: у птиц тоже две ноги.

Кайли молча смотрела на неё. Она узнавала собственные университетские семинары — только вывернутые наизнанку.

— И методология! — Катя обвела всех взглядом. — Нет предка — будем объявлять им каждого ископаемого по очереди. Не подошёл по размерам? Запишем в боковую ветвь!

— А как вы, как генетик, объясняете эволюцию человека? — искренне спросила Кайли.

— Человекообразные обезьяны — вымирающая группа, — охотно кивнула Катя. — Пик расцвета — несколько миллионов лет назад. Сейчас остались осколки. Находят ископаемых гоминидов из эпохи былого расцвета — и с маниакальным упорством выдают за наших предков.

Анатолий Семёнович помолчал. Посмотрел на Катю — оценивающе, как смотрят на ученицу, которая выиграла олимпиаду, но решила задачу не тем способом. Потом на группу.

— Берите бинокли, — сказал он и добавил, усмехнувшись в усы: — Перед вами — главное творение нашей Катюши.

Андрей взял бинокль, но не поднёс к глазам. Он смотрел на Катю — на её прямую спину, на подбородок, на то, как она снова и снова сжимала и разжимала пальцы. Он хотел спросить, чего она боится. Не дарвинизма. Чего-то другого.

Он всю дорогу ждал, когда увидит эти тополя. Злился, что ждёт.

Газета была тонкая, серая, и фотография на ней вышла так себе: Катя стоит среди саженцев, какие-то прутики торчат из земли, она улыбается, а за спиной — забор. «Ой, как здорово, что в парке будут пирамидальные тополя! — говорила она. — Дети видят их у дворов — приедут, а тут динозаврики живые, у тех же тополей». Он тогда прочёл и отложил. И решил: выросла среди этих тополей, потому и не поняла, что такое настоящий сад. Что такое Никитский. Ей бы туда приехать в мае, когда цветёт… он даже не додумал, что цветёт. Просто злился. Она сравнила пирамидальные тополя с Никитским садом — и выбрала тополя. Значит, не видела. Значит, не знает.

Пирамидальных тополей он не видел.

Они остановились на смотровой площадке. Внизу серебрилось огромное озеро. По влажным берегам, обрамлённым саговниками, можжевельниками и крымскими соснами, неспешно ходили два величавых трицератопса. Рядом суетились два миниатюрных гадрозавра, похожих на забавных утят — крошечные, едва достигавшие человеческого пояса. Головки непропорционально большие, на коротких шейках — зачатки знаменитых клювов. Один щеголял сочной зеленью с охристыми брызгами, второй — песочными тонами с тёмными полосками вдоль спины. Ни намёка на гордые гребни — лишь небольшие бугорки на макушках.

— Мы недавно выпустили их, — пояснил Костров. — Наша молодёжь.

— А трицератопсы? — спросила Кайли.

— Эти взрослые, Тимур и Тамара. Когда подрастёт маленькая Тося, выпустим и её.

Запах сосен и можжевельников переплетался с солоноватым дыханием моря — воздух места, где столкнулись времена. Один трицератопс лениво почесал бок о ствол сосны, оставив царапину.

— А это что? Тоже тополя? — Кайли указала рукой на деревья у самой воды.

Андрей обернулся. У кромки воды, где свет сходился с тенью, стояли шесть или семь тонких высоких деревьев со вздёрнутыми вверх ветками. Совсем не такие, как он себе представлял. Не заводские. Не серые. Стройные, как свечи, и вечернее солнце шло по ним сверху вниз, как по лестнице.

— Да, пирамидальные, — отозвалась Катя. — Я их посадила тут специально — чтобы было видно из окна лаборатории.

Андрей молчал. За тополями темнели можжевельники. За можжевельниками — сосны. И ничего не спорило. Всё было на месте.

Он смотрел на трицератопсов. Их рога, отполированные солнцем, блестели, как сабли. Гадрозавры выглядели трогательно неуклюжими, но в их тёмных глазах светилось любопытство. И где-то на краю памяти — серые коробки, дым из труб, пирамидальные тополя у заводской окраины. Тополя, которые теперь стояли здесь, у древнего озера, и от этого казались выше.

Один гадрозавр поднял голову и издал звук хриплый, в две ноты — словно заиграл старый тромбон. Трицератопс ответил низким фырканьем, ворчливым, как старик, которому мешают соседи.

— Они общаются, — улыбнулся Костров. — Как птицы.

— Брахиозавры тоже поют по-своему, — сказала Катя, прикрыв глаза. — Ночью иногда перекликаются. Сквозь сон слышно, будто где-то далеко кто-то настраивает инструменты.

— Доставайте бинокли, — торжественно объявил Анатолий Семёнович. — Смотрите над озером. Наша Ярослава.

Кайли невольно вскрикнула. Над гладью парил птеранодон — будто ожившая иллюстрация, которую кто-то раскрасил заново. Крылья были густо-синими, как бархат южного неба, с полосой по краю, где оранжевый переходил в багровый. Похоже на закат, если закат умел летать. Голову венчал изящный гребень цвета слоновой кости, а клюв — длинный, графитовый.

Ярослава заметила что-то у самой поверхности. Сложила крылья и вошла в воду стрелой. Вода вздохнула почти беззвучно. Через мгновение птеранодон уже взмывал, неся в клюве серебристую трепещущую рыбу.

Андрей поймал себя на том, что смотрит не на неё, а на Катю — на то, как она улыбается, глядя вверх. Так, как смотрят на того, кого вырастили с яйца. Она перехватила его взгляд и отвела глаза к озеру, чуть порозовев.

— Да это же наше Западное море Мелового периода… — прошептал Генри, не отрываясь от бинокля. — В памфлете писали.

— Именно, — кивнул Костров с гордостью. — Раньше тут были невзрачные пруды западнее Гурзуфа. Сделали море из болота.

— А плезиозавра Лизу сюда не выпустите? — спросила Ксения.

— Маловато будет, — покачал головой Анатолий Семёнович. — Для неё построим морской закуток.

— Но как вы её удерживаете? Это же настоящий летающий дракон, — Генри не сводил глаз с Ярославы.

— Она знает границу, — пояснил Костров. — За ней — звук, который ей неприятен. Мы не дрессируем, мы обозначаем край.

Солнце коснулось края горизонта. Озеро стало зеркалом, по которому плясали огненные блики. Трицератопсы ушли в тень папоротников. Гадрозаврики, прижавшись друг к другу, копошились в густой траве. Птеранодоны собирались в шумную стаю на высоких скалах.

— Это просто невероятно, — прошептал Генри. — Катя, ваш парк — это настоящая эволюция, которую вы вернули к жизни.

— Разве я против эволюции? — с наигранным удивлением спросила Катя. — Нет. Просто у меня есть свой ответ на вопрос, откуда взялся человек. И он не всем нравится.

— И какой же? — не удержался Андрей.

— Такой, что человек — не часть этого, — она повела рукой вдоль берега, — а иное. Но я не буду читать проповедь в конце прекрасного дня. Спорим в другой раз.

Со стороны озера раздался громкий крик: «Крааа!»

Андрей и Кайли переглянулись.

— Она так здоровается, — Костров взмахнул рукой. — Выражает симпатию. Любит, чтобы на неё обращали внимание.

— Вам не кажется, что она вас слышит? — усмехнулся Андрей.

— Уверен, что слышит, — серьёзно ответил Костров. — Иначе с чего бы она замолчала именно сейчас?

Ярослава действительно замолчала.

Солнце наполовину ушло за гору. Небо над озером стояло многослойное — снизу золото, выше оранж, ещё выше разлиловелое, а над ним проступала первая нерешительная синева. Вода держала этот свет обеими ладонями берегов и не отпускала — только дрожала, мелко и часто, будто от холода.

И тогда началось.

Первыми подали голос брахиозавры — далеко, за дальней грядой. Низкий гул, длинный, нарастающий, точно где-то в глубине земли провернулся камень. Он не был ни рычанием, ни ревом: скорее вздох, который слишком долго не желал заканчиваться. Потом пауза — и снова. И снова.

Второй брахиозавр отозвался из-за мыса, из темнеющего леса. Его голос был тоньше, выше, похож на далёкий гудок старого парохода. И — странное дело — в нём слышался вопрос: все ли на месте, все ли улеглись, всё ли хорошо?

Ему ответил третий — глуше, короче.

Потом вступили игуанодоны. Их переливчатая трель шла поверх басов, раскатистая, чуть гортанная, с подъёмом на конце. Ира, Инна и Инга — три голоса, три высоты, почти аккорд. Затем снова тишина. Тишина, в которой слышно, как где-то на воде что-то капнуло.

Андрей стоял и слушал, боясь шевельнуться. Он не мог разобрать — то ли это звери перекликаются, проверяя, что стая на месте, то ли это музыка. То ли это отчаяние существ, которые не знают, что у них уже не будет — в точности не будет — той ночи, к которой их тело привыкло за миллионы лет. Они этого не знают. И поют.

Катя стояла рядом. Он слышал её дыхание — то же самое, что и утром, у мелового болота. Ровное. Слишком ровное.

Ярослава отделилась от камня и пошла вдоль берега — низко, почти касаясь воды, так что крылья чертили по её глади две длинные тени. Она летела к смотровой площадке.

— Не шевелитесь, — прошептал Костров.

Ярослава прошла в десяти метрах. Андрей видел её тело, её пронизанный последним светом гребень. Она повернула голову — и посмотрела коротко на площадку.

Она смотрела на Катю. Ровно секунду — не больше. Потом выровнялась, взмыла, взяла влево — и растаяла над дальней водой, в той самой полосе, где оранжевый переходил в багровый.

Стая затихла.

Солнце ушло. Тени поднялись из травы и легли на озеро, погасив его, как гасят лампу.

Андрей посмотрел на Катю. Она тоже смотрела на озеро — но не так, как днём. Не с восторгом. С чем-то вроде вины.

— Красиво, — сказал он.

— Да, — ответила она тихо. — Я именно это и представляла, когда начинала. Всё, вот это. — Она помолчала. — И ещё деревья. Тополя на заводской окраине. Я их посадила здесь, у озера.

Андрей молчал. Он только сейчас понял, что искал их весь день. Искал в этом аккуратном, слишком правильном парке что-нибудь нелепое — и не находил. А они стояли внизу, у самой воды, там, где он не догадался посмотреть. И были не нелепые. Стройные, как свечи. И ничего не спорило. Всё было на месте.

— Помню, — сказал он. — В их тени мальчишки играли в футбол. Девчонки плели венки из одуванчиков.

Катя обернулась к нему — впервые за весь день, прямо. Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но передумала и просто кивнула.

В отблесках озера её глаза были влажными.

Три чашки остыли. Никто на них не смотрел — все смотрели на монитор.

Ларри Коннолли третьи сутки сводил монтаж из Крыма. Джоан Лефори, ЦРУ, группа «Био-матрица», сидела в торце. Её люди были в Крыму вторую неделю: Кайли О'Нилл — палеонтолог, Генри Ойрен — журналист, Патрик Морган — лишние глаза.

На птеранодона никто не смотрел как на чудо. Смотрели как на предмет. У озера брахиозавр издал низкий рёв, и юра вернулась на планету по ошибке.

— Никитский ботанический сад, мыс Мартьян, — сказала Джоан. — Почти Нублар.

— Россия — страна сурового климата. А тут готовый лес юрского периода.

— Гребни слишком широкие, — тихо сказала Кайли, глядя на дилофозавров. — Шире, чем допускает изменчивость вида.

Джоан записала не мысль — формулировку. «Слишком широкие», а не «не похожи». В углу: Кайли — отдельным параграфом.

На экране Катя Фалина, в белом платье в горох, размешивала кофе и говорила будто о погоде.

— От сирени Колесникова — один шаг до математического выражения ДНК. Проверяла таблицу кодонов.

— И как это связано с динозаврами? — не удержалась Кайли.

Ларри ткнул стилусом не в Катю — в Кайли.

— Палеонтолог Ойрен. Дилофозавр — её тема.

Джоан отметила жест. И то, что Кайли на него не отреагировала.

На доске за спиной Фалиной — S = F(V, C, P). Система стабилизации генома. Устойчивость — число, не суждение.

— Сорт в идеале — вектор G_ideal, — говорила Катя. — Потомство получает испорченный код. Задача — найти область, где потомок остаётся узнаваемым. Отсюда шаг до того, чтобы компьютер заделывал недостающие участки ДНК.

— Это ваша статья об области вероятной стабилизации, — заметил Генри.

Джоан подняла глаза.

— Он читал её работы. До миссии.

— Читал, — согласился Блэквелл и снова уставился в экран.

За кадром — низкий голос.

— А кто платит за весь этот парк? Не ботанический же сад.

Кадр замер. Катя машинально ответила: государство. Перевела тему.

Джоан остановила запись.

— Запись Патрика.

— Его, — подтвердил Ларри.

— Он спросил про деньги в первый день. — Джоан закрыла блокнот. — Это не журналист. Это офицер.

— Она не ответила, — сказал Блэквелл. — Это ответ.

— У всех этих ящеров есть хозяин. И Фалина не может назвать его вслух. Ни нам, ни камере.

— А Патрик знал это до того, как спросил.

Ларри смотрел в сторону.

— Патрик умеет задавать правильные вопросы.

— Или ему сказали, какие.

Блэквелл усмехнулся одним углом рта.

— Джоан. Ваши люди в Крыму — под чьим прикрытием?

— Под нашим.

— Я не об этом.

— Знаю. — Пауза. — Под журналистским и научным. Всё чисто.

— Всё чисто, — повторил Блэквелл. Не вопросом.

Джоан не отозвалась.

Блэквелл отошёл к окну. «Своим умом слабо?» — так он когда-то отвечал советским коллегам. Тогда казалось, что он на правильной стороне прогресса. Теперь знал: правильной стороны нет.

Он вернулся к столу.

— По порядку. — Ткнул в схему: ДНК → M → F → R → E → P → A. — M — модель. F — сопоставление кодонов и аминокислот. R — восстановление. E — редактирование. P — фенотип. A — адаптация. Между M и F что у нас?

— Дырка.

— Обведите.

Она обвела красным.

— Она не клонирует динозавров. Она их выводит. Как новый сорт яблони. Уберите слово «динозавр» — что остаётся?

Джоан молчала. Он и сам знал.

Производственный метод. Динозавры — первый заказ. Дальше — кого угодно. Под задачу. Под среду. По чертежу.

Не биологический прорыв. Промышленность.

— Господи, — выдохнула Джоан.

Ларри нажал на пульт.

— Оператор Φ описывает интеграцию древней ДНК в современный геном. G_новый = Φ(G_страус, D, P).

— А E и A? — спросил Генри.

— Экспрессия и базовая активность локуса. И главное — возникнет ли нестабильность. Хаос.

Ларри выключил запись.

— Прогресс есть. Передам Райту. Блок F — тупик. Русские не раскрывают его ни под каким предлогом.

— Блок R при наличии M и F теоретически решаем, — Джоан не подняла глаз от формулы.

— С кваггой не вышло. А там был почти полный эталонный геном.

— CRISPR у нас есть.

— В масштабах целого генома точности не хватит. Проблема не разрезать и склеить. Проблема заставить всё зазвучать. У них есть матрица влияния. У нас нет. Мы можем внедрить ген. Мы не можем заставить его играть в чужом оркестре.

— У нас всё превосходит, — согласился Ларри. — Только живые динозавры — в России.

Ларри подгрузил следующий файл: Фалина выходила из парка. Не одна. Рядом — молодая темноволосая женщина в летнем платье.

— Кто это? — тихо спросила Джоан.

— Пока не знаю.

Джоан посмотрела на Блэквелла. Патрик не предупредил. Кайли — тоже. Про женщину не сказал ни один.

Она сделала пометку. Не в той тетради, что лежала открыто. В другой, во внутреннем кармане.

— Премию за динозавров вручили проекту Сидорова, — вставил Ларри. — Того, что водил журналистов по парку. За биогенетический цикл — Крымскому центру, где Фалина — консультант.

— Это несправедливо.

— Несправедливо. Но у русских другая логика. Фалина — мозг, Сидоров — лицо. Ей дали лабораторию, ресурсы, свободу. Взамен получили право быть официальным лицом прорыва.

Экран ожил. Фалина кивнула — глаза блестели азартом.

— Симуляция запускается на тысячи виртуальных часов эмбриогенеза. Функция стабильности Γ: интеграл изменения активности ключевых генов должен оставаться ниже порога Θ. Если Γ превышает Θ — модель предсказывает уродства, гибель эмбриона. Вставка не одобряется.

Блэквелл не двинулся.

— Они не манипулируют наследственностью. Они её прогнозируют. Предвидят момент отказа системы до того, как первый электрон сдвинется с места.

— А вот как это выглядит в чистом виде, — Ларри нажал клавишу.

РЕЗУЛЬТАТ СИМУЛЯЦИИ: УСПЕХ

Вероятность интеграции: 97,3 %

Отклонение в морфогенезе конечности: ≤ 3,7 %

СИСТЕМА УСТОЙЧИВА. ОДОБРЕНО ДЛЯ СИНТЕЗА.

— Это представляет опасность, профессор?

— Мы подбираемся к тяжёлой воде. А русские построили реактор. Из плоти и кости.

— Значит, их блок P — не прогноз, а гарантия, — тихо сказала Джоан.

— Ладно, хватит теории, — прервал Ларри. — Смогут они на этой основе создать биологическое оружие?

— Смогут. Но не это меня беспокоит. Оружие — старое. Химия, бактерии, вирусы. Всё это применение. А у русских — производство. — Блэквелл поднял глаза. — Оружие нужно испытывать. Полигон. Скрыть потери. Долго, грязно, следы. А их метод работает до первой пробирки. Он говорит: одобрено или нет. Задолго до того, как что-то произойдёт. Это не оружие. Это завод. Завод, который можно переключить на любую продукцию. В том числе такую, которую мы не успеем увидеть.

Тишина. Гудели серверы.

Ларри снова включил запись. Мелькнули кадры: Сидоров у вольера, Генри записывает, Кайли смотрит на динозавров. Потом камера дрогнула — снимали украдкой — и в кадре появились двое. Фалина и та женщина в летнем платье. Шли рядом, о чём-то говорили. Женщина смеялась.

Джоан наклонилась к экрану.

— Увеличьте.

Ларри увеличил. Лицо расплылось на пиксели.

— Это предел. Отправлю на улучшение. И проверят по всем базам — не только нашим.

— Местная?

— Местных, которые вот так ходят рядом с Фалиной и смеются, мы пока не встречали. Ни в одном отчёте.

— Она шла не так, как ходят экскурсоводы, — сказала Джоан. — И не так, как ходят гости.

Блэквелл подошёл ближе. Смотрел долго.

— Патрик её видел. Не мог не видеть.

— Видел, — согласилась Джоан. — И не сообщил.

— А Кайли?

— Тоже.

Блэквелл вернулся к своему месту и сел.

— У нас в Крыму — женщина, которую не знает никто из тех, кто должен её знать. И двое наших, которые молчат. — Он сложил руки на столе. — Я хочу знать, кто она. К завтрашнему вечеру.

— Сделаю, — сказала Джоан.

— И про Фалину. Фалина — не мозг. Фалина — метод. Живой метод, который ходит, улыбается и говорит о погоде. Лицо у них Сидоров. Метод не может быть лицом. Метод нельзя показывать. — Он поднял глаза. — Поэтому она и не получила премию. Не потому что женщина, не потому что из ниоткуда. Потому что метод держат в тени, пока он нужен. А когда перестанет быть нужен…

Он не договорил.

Экран погас. Три чашки так и стояли — остывшие, нетронутые.

— Работаем, — сказала Джоан.

Тишина после серверов была гуще, чем сами серверы.

— Что нам делать?

— Нам нужен словарь. Функция F. — Блэквелл помолчал. — Или человек, который умеет его составлять.

Ларри записал.

— Показывают вершину айсберга — чтобы восхищались или отчаялись, — сказала Джоан. — Настоящая мощь внизу. Живой парк — уже подтверждение. Фундамент отточен.

— Тогда где сокровенное?

— Их словарь. Мы видим уравнение. Не видим библиотеки референтных профилей, которую копили годами. Видим порог Θ. Не знаем алгоритма его расчёта.

Ларри сменил файл. Фалина — в самолёте, рядом с мужчиной. Белая тонкая кофта, джинсовые шорты, бумажные тапочки на босу ногу.

— Лукьяненко был козёл, — убеждала она. — Хапнул государственных денег на селекцию, и все сорта расщепились. Двадцать лет работы — в мусор.

Мужчина что-то ответил неразборчиво. Катя отмахнулась.

Ларри хмыкнул.

Блэквелл положил ладонь на стол.

— Она забывает, что и в советской школе были люди, которые понимали наследственность. — Помолчал. Тише: — Одного такого я знал.

И тут же отнял ладонь:

— Но это не наше дело. Практика. У людей три-четыре дня в парке.

— Какие задачи?

Блэквелл побарабанил костяшками по столу — четыре удара, ровно.

— Первое — словарь. След, а не результат. Тетради, черновики, переписка. В том числе через людей, которые её учили. И с кем она спорила.

Джоан подняла карандаш.

— Через учителей — это по нашей части.

— Второе — стабильность. Долгосрочная. Через поколения. Формула Γ гарантирует безупречное развитие одного организма. А что с потомством? Тот самый закон Менделя, который похоронил Лукьяненко. Если они решили и это…

Она замолчала.

— Страшнее динозавров? — Ларри перестал писать.

— Динозавры — то, что мы видим. А здесь — то, что не увидим никогда. Рассчитанные цепочки.

— То есть мы не сможем предсказать, что они выпустят через десять лет. И даже через год.

— Не сможем.

— Принято. — Ларри подчеркнул строку. — Дальше.

— Третье — как устроен их банк данных. Единый каталог или отдельные хранилища? Фалина увлечётся — скажет про критерии живучести. Что хранить, а что стирать.

— И четвёртое, — Блэквелл не повернулся от окна. — Понять, зачем они это делают. Парк — витрина. Куда направлены настоящие намерения? Засуха. Засоление почв. Новые инфекции. Слушать внимательно. Не предложат ли они решения, которые кажутся слишком быстрыми и слишком смелыми.

Ларри закрыл блокнот.

— Трое суток. Словарь. Стабильность. Структура данных. Мотивы.

— И имена, — сказала Джоан. — Те, кого не называют вслух. С кем порвали — и с кем ссорились настолько, что готовы сказать лишнее.

Ларри выключил экран. Только полоса света из-под двери.

— Остаётся верить, что их откровенность — самоуверенность, а не ловушка.

Он ждал возражения. Пожилой генетик молчал.

— Это ловушка, — сказал Блэквелл наконец. — Иначе они не были бы настолько откровенны.

— Тогда зачем мы туда лезем?

— Потому что не лезть — хуже. — Блэквелл повернулся. — Ловушка — это когда тебе показывают приманку и ждут, что ты сунешь руку. А мы сунем не руку. Мы сунем глаз. Смотреть — не то же самое, что брать.

— А если они ждут и глаза?

— Тогда они узнают, что мы смотрим. Иногда это тоже информация. Для них.

Джоан поднялась.

— К утру у меня будет список тех, кто учил Фалину. И тех, с кем она ругалась.

— Осторожно с учителями, — сказал Блэквелл ей в спину. — Старики помнят больше, чем говорят. И говорят не тем, кого спрашивают.

Она остановилась в дверях.

— Это предупреждение или совет?

— Это практика. — Он снова сел. — Как я и говорил.

Дверь закрылась. Ларри собрал бумаги и посмотрел на три чашки.

— Кофе?

— Нет. — Блэквелл смотрел в погасший экран. — Скажи Райту: пусть посмотрит на самолёт. Не на Фалину. На мужчину рядом с ней.

— Думаешь, это он?

— Я думаю, он молчит двадцать минут записи. — Блэквелл встал. — А люди, которые молчат в самолёте, обычно знают, куда он летит.

* * *

Андрей вернулся в номер в половине десятого. Включил кондиционер, налил остатки коньяка.

В голове мелькала Катя — та, что легко перекраивала реальность. И рядом — чувство собственной ничтожности. Ему казалось, что он предал Никитский сад. Но изумление не проходило: бурые стегозавры, пепельный птеранодон над «Меловым озером» — всё стояло перед глазами, как живое.

Он рассеянно нажал кнопку пульта.

С экрана выплеснулась блондинка в оранжевом платье.

— Добрый вечер! В эфире «Скандалы недели», с вами Елена Коробкова. Сегодня — о противостоянии генетиков и селекционеров.

Мелькнул ролик: поля Воронежской сельхозакадемии. После лысенковщины страна оказалась среди научных изгоев. Всё изменилось после открытий Екатерины Фалиной — математическая природа кодонов, полный биогенетический цикл. Возрождённые виды: лабрадорская гага, голубая антилопа, динозавры. Россия — единственная страна с Мезозойским парком.

В кадре — брахиозавры у озера, серо-голубой птеранодон в небе.

— Ярослава, — невольно улыбнулся Андрей.

Голос Коробковой вернул его.

— Однако было бы непростительно не использовать прорыв для сельского хозяйства. Под Воронежем запущен второй биогенетический центр. Но не всё гладко. Открытия Фалиной вызвали бурю негодования среди консервативных селекционеров. Прямо сейчас в Краснодаре идёт съезд, участники которого хотят заблокировать внедрение её технологий.

Конференц-зал. Седой профессор Горбатко ударил кулаком по трибуне.

— Они называют это прогрессом! Мы выводили «Кубанку-86» двадцать лет! А теперь эта формула в Воронеже за месяц выдаёт сорт, дающий на тридцать процентов больше! Это чёрная магия, а не селекция!

Над толпой трепетали плакаты: «Руки прочь от родной земли!», «Фалина — могильщик крестьянского труда!».

Андрей вспомнил слова дяди: цикл Фалиной убивает профессию селекционера. Тогда это казалось далёким будущим. Теперь оно стучалось в дверь.

Студия. Мягкий свет.

— Рада приветствовать наших гостей. — Коробкова повернулась. — Академик Николай Колосов, один из архитекторов программы оптимизации сельского хозяйства.

Пожилой мужчина с пышными усами, в бордовой жилетке, кивнул.

— Выдающийся генетик, лауреат Государственной премии Екатерина Фалина.

Катя, словно с обложки глянца, блистала в синем брючном костюме и чёрных лакированных босоножках. Одарила ведущую лучезарной улыбкой — в родной стихии софитов.

— И Валентина Саввина, специалист по озимым.

Саввина, коренастая, с землистым лицом, теребила край пиджака.

— Николай Александрович, как вы видите перспективы?

— Прежде всего, отделим зёрна от плевел, — начал Колосов. — Советское руководство поставило биологию на службу народному хозяйству. Но выбрали не то направление. Предпочли генетике лысенковщину. Селекция стала полукрестьянским делом, — он фыркнул. — Дошли до того, что семена закупали за границей.

Андрей знал Колосова заочно. Экономист, ещё в позднесоветские времена прославился как ярый технократ, готовый сровнять вековой лес ради завода. Но интереснее было наблюдать за Катей: она смотрела на Колосова с благоговейным вниманием, как ученица на учителя.

— Теперь мы — государство с исключительным правом на полный биогенетический цикл, — подытожил Колосов. — Сперва построим опытный центр, где будут выводиться новые сорта. А потом продавать их аграриям по разумным ценам, — усмехнулся он.

Коробкова перевела взгляд на Катю. Та слегка улыбнулась, словно предвкушая долгожданный миг.

— Николай Александрович, как всегда, чётко изложил ситуацию, — мягко начала она. — Но я позволю себе внести уточнения. Основная причина наших сельскохозяйственных проблем — не климат, а тупик, в который нас загнала мичуринская агробиология. И не нужно трогательных басен про «злого Лысенко» и «невинного Мичурина».

Андрею показалось, что она на миг обернулась к Колосову — за разрешением. Тот едва кивнул.

— Ого… — глаза Коробковой широко раскрылись. — Это очень резкое утверждение.

— Да, и я готова повторять его снова и снова, — синие глаза Кати блеснули стальным огнём. — Мичурин с упорством, достойным лучшего применения, отвергал законы Менделя. Чтобы изменить организм, нужно изменить его генетическую программу.

Андрей вздохнул. Катя снова оседлала любимого конька. Сейчас, среди разгневанных аграриев, это выглядело провокацией. Она шла на таран сознательно.

— Мы должны честно признать, — продолжала Катя, — что советская селекция, какой бы самоотверженной ни была, так и не смогла создать сорта, способные конкурировать с западными. Дело не в недостатке усилий, а в изначально ошибочной методологии. Истинные изменения происходят на уровне генома, а не на уровне внешних признаков.

Она помолчала. Андрею снова почудился её взгляд в сторону Колосова.

— Расскажите подробнее, — взмолилась Коробкова.

— С удовольствием. — Фалина улыбнулась. — Поток генетической информации идёт от ДНК к РНК и белкам, а не наоборот. Значит, мичуринские методы в корне противоречат хромосомной теории. Мичуринщина могла опираться только на эпигенетические изменения. Но они вели к двум проблемам. Во-первых, — она загнула палец, — сорта без контроля на чистоту неизбежно расщеплялись в потомстве, теряя хозяйственно ценные признаки.

Саввина ожила.

— Да что вы знаете о земле, деточка? — прорычала она. — Вы её хоть раз в жизни видели, кроме как по телевизору? Мы тут десятилетиями корячимся, чтобы хоть что-то вырастить в этой проклятой засухе! А вы нам про какие-то гены! Земля — это не формула. Она чувствует, она дышит, она страдает!

— Валентина Петровна, — попыталась успокоить её Коробкова, — не переходите на личности.

— Я и не перехожу, — отрезала Саввина. — Я говорю, что эта Фалина со своими динозаврами понятия не имеет, что такое настоящий крестьянский труд! Она для нас — как инопланетянка!

Катя оставалась невозмутимой. Она чуть поправила босоножку — небрежно, словно здесь ей нечего было терять. Андрей почувствовал, как в нём нарастает раздражение. Дядя говорил: Фалина закрывает профессию. Может, не профессию — вот эту женщину лично.

— Во-вторых, — Катя спокойно загнула второй палец, — эпигенетические модификации не могли поддерживаться долго и неизбежно приводили к нестабильности сортов. Поэтому советские сорта приходилось непрерывно «обновлять», проводя селекционную работу заново, по кругу.

— Николай Александрович, вы согласны с Екатериной Николаевной? — спросила Коробкова с неподдельным удовольствием.

— Целиком и полностью, — фыркнул Колосов. — Вспомните провал с крымским рисом. Вбухали всё: и Северо-Крымский канал возвели, и днепровской воды не жалели. А рис в промышленных масштабах не пошёл. Или пшеница «Кавказ» Лукьяненко — та самая, что расщепилась. Недавно Екатерина Николаевна любезно объяснила: порочный генетический материал с самого начала. Но маркеры ДНК мы тогда начисто отрицали.

Андрей усмехнулся. Катя была права — в её жёсткой, но объективной критике. Постоянная борьба за урожай. Проигрыши болезням и вредителям. Нестабильность сортов, требующих вечного обновления. Всё это он знал. От дяди, ботаника на пенсии.

И не мог согласиться.

— Екатерина Николаевна, а что за история с «Авророй» и «Кавказом»? — Коробкова подалась вперёд.

— С «Авророй» всё ясно: негомозиготная, быстро расщепилась по второму закону Менделя, — объяснила Катя. — С «Кавказом» сложнее. Там ржаная транслокация, но грянула эпидемия стеблевой ржавчины — новые штаммы мгновенно преодолели защиту. Полная генетическая унификация создаёт среду для мутаций. А в системе, не понимающей молекулярных основ устойчивости, это выглядело как мистическое «вырождение» сорта.

Андрей подошёл к окну. Стёкла были холодные — изнутри, от кондиционера. За ними чернело море, и в нём дрожала одна-единственная огоньковая точка — бакен.

— Валентина Петровна, почему же вы, селекционеры, отвергаете помощь генетиков? — спросила Коробкова.

Валентина окинула Катю взглядом, полным снисходительного презрения, и заговорила медленно, с весом:

— Помощь генетиков? Мы десятилетиями копаемся в земле, спины гнём, чутьём понимаем, что нужно конкретному колосу. А эти… — она пренебрежительно махнула рукой, — в пробирках лягушек режут! Хлеба не видели. Хлеба, политого потом и кровью. У растения тоже душа есть, связь с землёй! А они своими генными штучками эту душу вытравляют, всех под одну гребёнку стригут.

— Погодите… Валентина Петровна… Душа у растений? Это уже не наука, а агрономический спиритизм, — устало выдохнула Катя.

Саввина вспыхнула румянцем, как спелый помидор, и замолчала. Катя лишь слегка усмехнулась.

— Да это я образно. Растение — сложная система, на которую влияет тысяча факторов. Наши сорта, выведенные дедами, поколениями проверены. Они к местным условиям как родные, к болезням терпимы. А ваши генномодифицированные… кто знает, что от них ждать?

— Позвольте реплику? — вклинился Колосов. — О каких сортах, проверенных поколениями, речь? Большинство советских сортов давно вытеснены из севооборота. Про устойчивость… помню историю с вашей любимой «Безостой-1».

На лице Валентины мелькнула ярость.

— «Безостая-1» — легендарный сорт. Кормил полстраны.

— Этот сорт в пятьдесят шестом вывел Лукьяненко. Лысенко распиарил его как манну небесную. Хрущёв трубил на весь мир, что «Безостая» накормит планету, — невозмутимо продолжал Колосов. — А потом выяснилось: восприимчива к новым расам бурой и стеблевой ржавчины. И полегает сильно.

— Что же у этого селекционера одни провалы? — театрально вздохнула Коробкова.

— Лукьяненко был одним из лучших советских селекционеров, — с вызовом возразила Валентина.

— Да где же? — не унималась Коробкова. — Я только и слышу, как все его сорта провалились. Шарлатан какой-то, да ещё и Лысенко его пиарил!

— Не шарлатан, — тихо сказал Андрей. — Просто выводил до того, как стало можно считать.

Все обернулись к нему. Он не отвёл глаз от бакена.

Андрею показалось — Катя чуть поджала губы. На миг. И снова улыбнулась.

— Как тогда пели: «Трофим Денисович Лысенко, вы первый в мире агроном!» — съязвил Колосов.

Саввина сжала кулаки и промолчала.

— Лукьяненко много сделал для селекции озимой пшеницы, создал целую школу, — нахмурилась она. — Просто время такое… методы несовершенные. И я повторяю: не всё генетикой объяснить. Условия выращивания, агротехника важны. Мы научились с сортами работать, адаптировать их.

— Адаптировать? — переспросила Катя с наигранной наивностью.

Андрей смотрел, как Валентина сжала руки на коленях. Старые руки. Как у дяди.

Катя улыбалась — ровно, красиво, уверенно. И от этой ровности почему-то становилось холодно.

Валентина не видела. Она смотрела на экран.

Андрей подумал: они не спорят. Они отменяют.

— Вы создаёте прекрасные теоретические модели, — глухо сказала Саввина. — Но сельское хозяйство — не математика. Здесь слишком много переменных, которые не втиснуть в уравнение.

— Поэтому мы проводим полевые испытания, — спокойно ответила Катя. — Прежде чем выпустить сорт, мы тщательно проверяем его в разных климатических зонах, изучаем реакцию на все вызовы.

— А об этом — во второй части нашей передачи, — с лучезарной улыбкой объявила Коробкова.

Он допил коньяк.

«Изучаем реакцию на все вызовы». Не догадка. Не гипотеза. Андрей ещё не знал, кому это отнести. Но впервые за вечер он думал не о том, что видел, а о том, куда это отнести.

* * *

Влажный воздух Алушты пах морем и цветущими растениями. Андрей стоял на балконе, глядя на тёмные очертания гор. Где-то там, в глубине, всё ещё существовал Никитский сад — угасающий, но не сдающийся.

Он вернулся в комнату, взял стакан, сел в кресло.

Из телевизора доносился голос — приглушённый, но отчётливый.

— …динозавров вывели генетически! Живых динозавров! А злаки не сможем? — недоумевала Коробкова.

— Потому что хлебушек — не ящер, — отрезала Саввина.

— Дело в масштабе задач, Елена, — откашлялся Колосов. — Динозавр в парке — штучный экземпляр, мы создаём для него идеальные условия. А пшеница должна расти на тысячах гектаров, под открытым небом. Это разные науки.

— И разные риски, — добавила Катя. — Динозавров мы восстановили по фрагментам. Здесь создаём новые организмы с заданными параметрами — на порядок сложнее.

На экране поплыли папоротники, саговники, массивный стегозавр, спускающийся к морю.

Андрей поймал себя на том, что смотрит не на динозавров. Он смотрел на Катю.

— Валентина Петровна, так что же вам не так? — повернулась Коробкова. — Не только динозавров, но и морозоустойчивые папоротники генетики вывели!

— А мне не нравится, когда природу насилуют, — тихо ответила Валентина. — Нельзя кавалерийским наскоком всё переделывать. Земля живая, у неё свой ритм. Мы следуем шёпоту природы, помогаем растениям раскрыться. А ваши редакторы — как скальпель: одно неверное движение, и всё испорчено.

Катя презрительно усмехнулась.

— А традиционная селекция, по-вашему, — кувалда? Долго, неэффективно, непредсказуемо?

Андрей всматривался в её лицо на экране — и вдруг увидел: она ощетинивалась, как девчонка, которую дёрнули за косу. Вся мощь интеллекта — на защиту. И ни грамма мысли, что нападающие на самом деле боятся её. Ему стало неловко за своё почти отеческое желание — погладить её по волосам, обнять за эти совсем ещё детские плечи.

Он тут же понял, что не скажет этого никогда.

Колосов наблюдал за схваткой с удовольствием — чуть наклонялся к Кате, бросал короткую реплику, откидывался назад.

— Екатерина, а нельзя как с динозаврами: сначала ваши модели, потом злаки?

— Нет, — улыбнулась Катя. — Геном — это инструмент, а мы — композиторы. Эксперименты с ячменём — наши первые этюды.

— И каковы результаты?

— Возможно, — уклончиво ответила Катя. — Но сейчас мы сосредоточены на приземлённом: урожайность, устойчивость к болезням. Хотя кто знает…

Андрей невольно поёжился. В словах Валентины звучала упрямая правда, которую трудно опровергнуть научными аргументами.

— Валентина Петровна, но ведь и селекция — тоже своего рода «насилие» над природой, — парировала Коробкова.

— А разница в том, голубушка, что мы землю чтим, чувствуем сердцем. А вы видите лишь холодные цифры.

— Екатерина Николаевна, ваш вердикт? — обратилась Коробкова.

— Никакого, — Катя повела плечом. — «Живая почва», «почтение к земле» — это из разряда мистики. Я с духами дел не имею.

Колосов подался вперёд, чуть приподнял ус:

— А вот мне неясно. Если методы генетиков столь бесполезны, зачем вы в Краснодаре тревожитесь?

— Тревога не за себя, — вздохнула Саввина. — За грядущее. За почву, за земледельцев, за детей. А что останется после ваших диковин? Мёртвые поля, зависимость от иностранных компаний?

— А не наоборот ли? — хмыкнул Колосов. — Это провал советской селекции поставил нас на колени перед Западом, продававшим нам зерно. Спилберг снял «Парк Юрского периода» — в Америке его нет, а у нас он в реальности. Лысенко и Лукьяненко сулили чудесные сорта — и где они сейчас?

— Опять политика и старые обиды! А где наука, где устремление вперёд? — театрально вздохнула Коробкова.

— Конечно, политика, — весело хмыкнул Колосов. — Мы — страна рискованного земледелия, биология у нас подчинена государственным задачам. Генетикам дали немного средств — мир изумился. Селекционерам дали море — начали зерно закупать за рубежом. Генетики обещают поднять продовольственную безопасность. А эти товарищи, — он указал на Саввину, — собирают подписи против. Продовольственная безопасность — это не про сентименты. Это про то, сколько мы завозим из-за границы и сколько теряем на этом в бюджете. Экономика, а не душа.

Андрей смотрел на экран и думал: всё это уже было решено — до передачи, до Кати, до балкона. Колосов не спорил с Саввиной. Он показывал её страх в прямом эфире. И от этого страх переставал быть аргументом — становился зрелищем. И кто-то платил за этот эфир. Колосов не из тех, кто поёт бесплатно.

— И вот на связи Краснодар! — голос Коробковой искрился оживлением. — Профессор Горбатко, непримиримый противник цикла Фалиной!

На экране появился коренастый мужчина, словно вырубленный из камня, с широким лицом в роговой оправе.

— Думаете, я усомнюсь в их науке? Да наука у них — меч, наточенный до остроты бритвы! — отрезал он. — Эта юная жрица генного блеска в один миг выведет любые зерновые! Но что потом? Селекционеры — на паперть! Мне шестьдесят восемь, а я до сих пор помню, как отец проверял зубом спелость колоса на рассвете. И что — всё это теперь шум?

Андрей подумал: если бы Горбатко улыбнулся, лицо бы треснуло.

— Аркадий Андреевич, вы сгущаете краски! Неужели нельзя создать систему поддержки для фермеров?

— Предвидеть?! — в голосе Горбатко зазвенела сталь. — Вы думаете, бюрократы позволят вам эту «конкуренцию» насадить? Кстати, Катерина Николаевна уже вывела синюю и жёлтую сирень! Голландские компании её открытия обожествляют, помня её связи с Лейденским центром!

В кадре возник сиреневый сад — жёлтые и неземные синие соцветия.

Андрей узнал его сразу. Тот самый сад. Вчера он стоял среди этих кустов с Катей, и она объясняла ему, почему синие соцветия держат цвет дольше жёлтых. Он кивал, не понимал и дышал. И вот теперь эти цветы — аргумент в чужом споре. Ему стало неловко за то, что он там был — и ничего не сделал.

— Я сотрудничаю с Лейденским центром в рамках межвузовской программы, — поспешно уточнила Катя. — Мои формулы опубликованы. Это открытые данные.

Андрей отметил: раньше Катя защищалась, а здесь играет.

Кадр прервался демонстрацией египетских цветоводов с плакатом: «Верните нам поля, а не ваши ГМО-бомбы!». Коробкова бросила на Катю взгляд, полный ужаса.

Андрей взял телефон. Открыл записную книжку. Номер дяди. Смотрел на него долго — и не нажал. Но впервые за вечер хотел кому-то позвонить.

— Египтяне не у меня покупали сирень, — пожала плечами Катя. — У Голландии. Меня там не было.

— Я поясню, — снисходительно кивнул Горбатко. — Уравнения Екатерины Николаевны замораживают геном растения, словно в янтарной капсуле времени. Из коллекционных цветов теперь и семенами, и черенками рождаются сразу коллекционные. Понимаете, что это значит для миллионов производителей?

— А почему у нас эта технология не используется? — вопросила Коробкова с осуждением. — Почему только в Голландии?

— Это не ко мне, — вскинула брови Катя. — Наш центр сколько раз предлагал пустить сирень со стабилизированным геномом в массовую продажу?

— Потому что… нам это чуждо, — вдруг добавила Саввина.

У Андрея пересохло в горле. Чуждо. Он вспомнил горечь выгоревшей под солнцем грядки — и не нашёл в себе силы не согласиться.

— Чуждо? — переспросила Коробкова. — Валентина Петровна, вы же говорили о сохранении традиций. Разве не логично использовать наши разработки для развития цветоводства в России, а не отдавать их иностранцам?

— Логика ваша бухгалтерская, а у нас душа земледельческая. Катерина Николаевна смотрит на землю как на конструктор, где гены переставляют, словно кубики. А для нас земля — мать родная. Мы поколениями её холим. Что оставим детям и внукам?

— Продукт Екатерины Николаевны уникальный, возможно лучший в мире, да не для русской души, — добавила она тише.

— Что-то мне это напоминает «Петра Первого» Алексея Толстого, — ехидно фыркнул Колосов. — Как там бояре говорили? «Мы народ сухопутный, флот нам этот не нужен».

— Катерина, ваше мнение? — поинтересовалась Коробкова.

— Диковинная у вас аргументация, — усмехнулась Катя. — Вы отвергаете мои разработки, считая их опасными. Голландцы взяли их и процветают. А виновата я? Чушь несусветная!

— Потому наши центры биогенетики останутся государственными, — спокойно произнёс Колосов. — И парк Мезозоя у нас в руках государства, не корпорации.

— Это до поры до времени, — прогрохотал Горбатко. — В России с динозаврятиной не разгуляешься: климат неподходящий. А вот Африке и Южной Америке стоит готовиться… их ждёт горькая доля!

— Чем грозят им живые динозавры? — улыбнулась Коробкова.

— Тем, что их территории станут туристическими зонами! Вместо бананов и кофе будут выставлять динозавров напоказ! А местных жителей — как туземцев, живых экспонатов! Это новый колониализм, изощрённый и жестокий. Зелёный, экологический, динозавровый — но оттого не менее опасный.

Андрей подумал: это единственный человек в студии, который говорил о чужих людях с болью. И, возможно, он говорил о себе.

Колосов скучающе вздохнул.

— Аркадий Андреевич, ну опять вы за своё! Динозавров к мировому империализму приплели. Займитесь делом, выводите новые сорта, а не собирайте подписи против прогресса, словно мракобес.

— Прогресса? — усмехнулся Горбатко с презрением. — Ваш прогресс превратит крестьян в бесправных батраков…

— Екатерина, как развеете эти мрачные предсказания? — спросила Коробкова.

— Я не понимаю, в чём суть протеста, откуда паника, — глаза Кати засверкали весело. — У старых селекционеров свои приёмы, у нас свои, основанные на науке. Мы не навязываем, не заставляем отказываться от традиций. Воронежский центр выводит новые сорта зерна по последнему слову науки. Центр государственный. Когда закончим — предложим государству, а через него на рынок. Никто не наставит пистолет Аркадию Андреевичу, заставляя покупать, не так ли? — колко добавила она.

Коробкова барабанила пальцами по столу, недовольная уклончивыми ответами.

— Теперь о динозаврах. У России монополия, единственная в мире. Что вас волнует: построят ли французы парк в Конго? Какое нам до этого дело?

— У французов и американцев нет возможности построить парки с динозаврами, — уверенно заявил Колосов. — Где они возьмут живых особей? Только у нас, а мы не продадим. Меня заботит благополучие российских граждан — вот основание нашей политики.

Катя с любопытством смотрела на экран, покачивая модной босоножкой. В этом покачивании было что-то от девочки, которой не сказали, что её игрушка — взрывчатка.

— Может, Екатерине Николаевне не стоило обрушивать на мир такие открытия, словно бомбу? — вздохнул Горбатко. — Подождать, дать миру подготовиться?

— До пенсии? — фыркнула Катя.

— А как быть с критикой агрохолдингов? — не сдалась Коробкова. — Уверены, что открытие не вытеснит фермеров-одиночек?

— Кто кого вытесняет? — Колосов чуть не задохнулся. — Биогенетические центры государственные! Вы как луддиты, Аркадий Андреевич, честное слово. Луддиты, крушащие станки!

Катя не сдержала улыбку, видимо, представив, как Горбатко и Саввина с яростью разносят хитроумные агрегаты.

— Я всё же не понимаю, — упёрлась Коробкова. — Русские генетики дарят технологии, создают культуры, которым нет равных. Вам плохо, вы воротите нос. Их подхватывают голландцы — вам опять не угодишь. Замкнутый круг!

— Это не круг, а закономерный итог слепого поклонения прогрессу, — Горбатко окаменел. — Голландцы разорят бедных египетских крестьян. А дальше? Явятся к нам с этими цветочками и начнут диктовать условия. И мы будем вынуждены покупать, потому что наша сирень — старая, «нестабильная», «нерентабельная».

— Но эти цветочки рождены здесь, в России! — Коробкова в отчаянии возвела глаза к потолку. — Кто мешал использовать их раньше?

— Потому, Леночка, — мягко вмешалась Валентина Петровна, — что дело не в конкуренции, а в соревновании. А мы это искусство утратили. Нам бы не голландцев одолеть, а свою землю возродить, в собственные силы поверить.

— Постойте, кто тут чужие идеи передирает? Вы же только что говорили, что голландцы эксплуатируют открытия Екатерины Николаевны! Так кто у кого списывает?

Валентина Петровна на мгновение запнулась, в глазах мелькнуло смущение, но она взяла себя в руки.

— Речь не о списывании, а о присвоении. Открытия Екатерины Николаевны — национальное достояние. Но голландцы берут только формулу, сухую выжимку, а вкладывают свою душу, традиции, опыт. А мы часто ленимся, ждём, пока всё преподнесут на блюдечке.

— Воронежский центр несёт вам на блюдечке, а вы требуете ограничить применение открытий Екатерины в сельском хозяйстве, — хмыкнул Колосов. — Где логика?

— Логика в том, что Воронежский центр существует не в вакууме, а в российской реальности, — хмуро сказал Горбатко. — И даже если там ангелы работают, гарантий, что плодами их трудов не воспользуются нечистоплотные дельцы, нет. Мы знаем, как у нас умеют «оптимизировать», «перераспределять».

Андрей достал блокнот. Записал одно слово: «чуждо». Почерком дяди.

— Дорогие друзья, уходим на короткую рекламную паузу, а после вернёмся, чтобы подвести итоги нашей жаркой дискуссии. Не переключайтесь.

* * *

— Итак, уважаемые зрители, возвращаемся, — с показной бодростью произнесла Коробкова. — Оказывается, предприимчивые голландцы уже применяют достижения Екатерины Николаевны, — она одарила Фалину яркой улыбкой, — и получают огромные доходы. Наше правительство решило основать биогенетический центр. Но в Краснодаре возникло движение протеста под руководством профессора Горбатко. Николай Александрович, что скажете?

— Позвольте подчеркнуть, — усмехнулся в усы Колосов, — центр в Крыму вернул динозавров к жизни. По его образцу создан центр в Воронеже для злаков. Если опыт удастся, откроем ещё четыре. Все — под контролем государства.

— У меня вопрос к протестующим, — кивнула Коробкова. — Аркадий Андреевич, раз центры государственные, каких корпораций вы боитесь?

— Боюсь? Я ничего не боюсь, — резко ответил Горбатко. — Я смотрю дальше вас. Сегодня центры государственные, а завтра? Кто помешает их приватизировать? Капитал сметёт всё на своём пути!

— Почему обязательно капитал? У России монополия на полный биогенетический цикл.

— Сегодня мы диктуем. Завтра нас купят. Через подставных лиц, кабальные кредиты. У них за плечами столетия интриг.

— Так вам конфету предлагают, а вы отказываетесь, — хмыкнул Колосов.

— Эта «конфета» может оказаться отравленной! — воскликнул Горбатко. — Исчезнут исконные сорта — и мы станем зависимы, как наркоманы без дозы!

Катя с нетерпением дёрнула плечами.

— Аркадий Андреевич, это смешно! Мы создаём сорта с абсолютным иммунитетом, не требующие химикатов! Наша цель — избавиться от них, а не увеличить их использование!

— Египетских цветоводов вы разорили полностью, — буркнул Горбатко.

— Я? Ваши открытия принесли реальные плоды. Неблагоприятные. Вы — гений, вы обязаны были предвидеть последствия!

— Ответственность за то, что кто-то наживается? — Катя театрально развела руками. — Я — учёный, я делаю открытия. Как их используют — десятое дело.

Она одарила всех ослепительной улыбкой. И что-то в этой улыбке заставило Андрея вздрогнуть: а если она не наивна? Если за этим сиянием — расчёт, до которого ему не дотянуться?

— А меня огорчает другое, — ехидно вставил Колосов. — По логике, наши корпорации должны были разорять конкурентов супер-цветами. Но почему-то это триумфально делают голландцы. Что же нам мешает?

— Не по-русски это как-то… — горестно вздохнула Саввина. — Не капиталисты мы по натуре.

— А то, что Екатерина Николаевна с голландцами тесно сотрудничает, тоже не стоит сбрасывать со счетов, — парировал Горбатко. — Их корпорации любят её явно не просто так.

— Да? — фыркнула Катя. — Почему это вы так самозабвенно переживаете за египетских цветоводов, а не за российских? Уж не лоббируете ли вы интересы Египта?

В студии наступила звенящая тишина. Коробкова, слегка покраснев, удерживала фальшивую улыбку. Колосов демонстративно откашлялся. Саввина сжала губы.

— Аркадий Андреевич — человек безупречной честности, настоящий патриот, — заступилась Саввина. — Не нужно его задевать, Екатерина!

— Катенька, вы словно дитя, — с притворным сожалением сказала она после паузы. — Играете в игрушки, а тут судьба страны. Мы на распутье: либо пойдём своим путём, либо станем жалкой колонией Запада.

Андрей вздрогнул: это он сам думал сегодня. Про игрушку. Про взрывчатку.

— Так вы и хотите сделать нас колонией, — усмехнулся Колосов, подливая масла. — Откажемся от цикла Фалиной. И что? Его используют немцы, голландцы, американцы — и раздавят нашего крестьянина. Вы этого хотите?

— Я? — возмутилась Валентина Петровна.

— Вы, — подтвердил Колосов тяжёлым взглядом. — Вы упорно мешаете разработкам дойти до крестьянина. Не удивляйтесь, если западные корпорации обратят их против нас.

— Зачем же сразу «раздавят»? — сменила тон Саввина. — Можно развивать свою науку, промышленность. Не копировать чужое, а создавать своё.

— Кто копирует чужое? — устало вздохнула Коробкова. — Открытия Екатерины Николаевны — наши, русские. Это Запад копирует нас, а не мы их!

— Обидно, Леночка: наше открытие кормит чужих и не кормит нас. Вот где боль.

— Вы сами отказываетесь внедрять его в хозяйство, собираете подписи, пишете петиции, — с отчаянием сказала Коробкова.

— Полный биогенетический цикл — оружие уничтожения традиционного хозяйства, — заметил Горбатко. — Нельзя превращать страну в латифундии с батраками. Хотя результаты, спору нет, впечатляющие. Но для этого нужно перестать быть русскими.

— Какие корпорации! — раздражённо ответила Катя. — Центры государственные! А вам мерещатся корпорации.

— Государственные? Конечно! — саркастически усмехнулся Горбатко. — А кто финансирует? Не те ли, что потом скупят патенты?

Катя молчала. Только плечи чуть дёрнулись — и всё.

— Дорогие друзья, уходим на короткую рекламную паузу. После вернёмся подвести итоги. Не переключайтесь.

* * *

— Итак, уважаемые зрители, возвращаемся, — с показной бодростью произнесла Коробкова. — Оказывается, предприимчивые голландцы уже применяют достижения Екатерины Николаевны, — она одарила Фалину яркой улыбкой, — и получают огромные доходы. Наше правительство решило основать биогенетический центр. Но в Краснодаре возникло движение протеста под руководством профессора Горбатко. Николай Александрович, что скажете?

— Позвольте подчеркнуть, — усмехнулся в усы Колосов, — центр в Крыму вернул динозавров к жизни. По его образцу создан центр в Воронеже для злаков. Если опыт удастся, откроем ещё четыре. Все — под контролем государства.

— У меня вопрос к протестующим, — кивнула Коробкова. — Аркадий Андреевич, раз центры государственные, каких корпораций вы боитесь?

— Боюсь? Я ничего не боюсь, — резко ответил Горбатко. — Я смотрю дальше вас. Сегодня центры государственные, а завтра? Кто помешает их приватизировать? Капитал сметёт всё на своём пути!

— Почему обязательно капитал? У России монополия на полный биогенетический цикл.

— Сегодня мы диктуем. Завтра нас купят. Через подставных лиц, кабальные кредиты. У них за плечами столетия интриг.

— Так вам конфету предлагают, а вы отказываетесь, — хмыкнул Колосов.

— Эта «конфета» может оказаться отравленной! — воскликнул Горбатко. — Исчезнут исконные сорта — и мы станем зависимы, как наркоманы без дозы!

Катя с нетерпением дёрнула плечами.

— Аркадий Андреевич, это смешно! Мы создаём сорта с абсолютным иммунитетом, не требующие химикатов! Наша цель — избавиться от них, а не увеличить их использование!

— Египетских цветоводов вы разорили полностью, — буркнул Горбатко.

— Я? В чём моя вина?

— Ваши открытия принесли реальные плоды. Неблагоприятные. Вы — гений, вы обязаны были предвидеть последствия!

— Ответственность за то, что кто-то наживается? — Катя театрально развела руками. — Я — учёный, я делаю открытия. Как их используют — десятое дело.

Она одарила всех ослепительной улыбкой. И что-то в этой улыбке заставило Андрея вздрогнуть: а если она не наивна? Если за этим сиянием — расчёт, до которого ему не дотянуться?

— А меня огорчает другое, — ехидно вставил Колосов. — По логике, наши корпорации должны были разорять конкурентов супер-цветами. Но почему-то это триумфально делают голландцы. Что же нам мешает?

— Не по-русски это как-то… — горестно вздохнула Саввина. — Не капиталисты мы по натуре.

— А то, что Екатерина Николаевна с голландцами тесно сотрудничает, тоже не стоит сбрасывать со счетов, — парировал Горбатко. — Их корпорации любят её явно не просто так.

— Да? — фыркнула Катя. — Почему это вы так самозабвенно переживаете за египетских цветоводов, а не за российских? Уж не лоббируете ли вы интересы Египта?

В студии наступила звенящая тишина. Коробкова, слегка покраснев, удерживала фальшивую улыбку. Колосов демонстративно откашлялся. Саввина сжала губы.

— Аркадий Андреевич — человек безупречной честности, настоящий патриот, — заступилась Саввина. — Не нужно его задевать, Екатерина!

— Катенька, вы словно дитя, — с притворным сожалением сказала она после паузы. — Играете в игрушки, а тут судьба страны. Мы на распутье: либо пойдём своим путём, либо станем жалкой колонией Запада.

Андрей вздрогнул: это он сам думал сегодня. Про игрушку. Про взрывчатку.

— Так вы и хотите сделать нас колонией, — усмехнулся Колосов, подливая масла. — Откажемся от цикла Фалиной. И что? Его используют немцы, голландцы, американцы — и раздавят нашего крестьянина. Вы этого хотите?

— Я? — возмутилась Валентина Петровна.

— Вы, — подтвердил Колосов тяжёлым взглядом. — Вы упорно мешаете разработкам дойти до крестьянина. Не удивляйтесь, если западные корпорации обратят их против нас.

— Зачем же сразу «раздавят»? — сменила тон Саввина. — Можно развивать свою науку, промышленность. Не копировать чужое, а создавать своё.

— Кто копирует чужое? — устало вздохнула Коробкова. — Открытия Екатерины Николаевны — наши, русские. Это Запад копирует нас, а не мы их!

— Обидно, Леночка: наше открытие кормит чужих и не кормит нас. Вот где боль.

— Вы сами отказываетесь внедрять его в хозяйство, собираете подписи, пишете петиции, — с отчаянием сказала Коробкова.

— Полный биогенетический цикл — оружие уничтожения традиционного хозяйства, — заметил Горбатко. — Нельзя превращать страну в латифундии с батраками. Хотя результаты, спору нет, впечатляющие. Но для этого нужно перестать быть русскими.

— Какие корпорации! — раздражённо ответила Катя. — Центры государственные! А вам мерещатся корпорации.

— Государственные? Конечно! — саркастически усмехнулся Горбатко. — А кто финансирует? Не те ли, что потом скупят патенты?

Катя молчала. Только плечи чуть дёрнулись.

— Вам стоит собирать петиции против приватизации центров, а не против открытий Екатерины Николаевны, — заметил Колосов.

— А знаете, почему? — Катя блеснула глазами. — Потому что ваша «Кубанка-100» провалилась на испытаниях! Не прошла районирование в Черноземье! Вот вам корни египетских цветоводов, голландских корпораций и динозавров в Африке!

— Катя… Это уже личное, — округлила глаза Саввина.

— Меня обвиняют в разорении цветоводов, я имею право ответить.

— Вот оно что! — протянул Колосов, поглаживая ус. — Не выдержала «Кубанка-100» российского климата. А я гадал, в чём причина вашего благородства, Валентина Петровна.

Саввина вспыхнула. И вдруг Андрей увидел не обиженную женщину, а испуганную: она не защищала сорт — она защищала право на свой страх. И страх был настоящий.

— «Кубанка-100» — труд коллектива, а не одного человека, — процедила Саввина сквозь зубы. — И дело не в конкуренции, а в принципах! Мы не имеем права экспериментировать с генетикой в масштабах страны, не изучив все последствия!

— А ваши принципы не мешают распространять дезинформацию о моих разработках?

— Что вы прицепились к этой «Кубанке»! — не выдержал Горбатко. — Дело в концепции! Нельзя гнаться за прибылью, забывая о детях и земле!

— И поэтому будем давать крестьянам сорта похуже? — ледяным тоном спросила Катя.

Андрей смотрел на экран и чувствовал, как спор уходит куда-то в сторону. Он знал этих людей: знал, как пахнет земля, как трещит стебель, как горчит провал. Он знал и то, что ни один из них не сказал: кто будет работать на этой земле через десять лет. Он потянулся за телефоном, но не набрал номер. Пока.

— Николай Александрович?

— Проблема системная, — ответил Колосов. — Со времён Лысенко мы оторвали селекцию от науки, превратив в ремесло. Екатерина Николаевна предлагает воссоединить их. Корпорации тут ни при чём.

— Наши достижения — ремесло? — возмутилась Саввина. — Вы представляете, сколько труда в каждом сорте?

— Я помню провалы вашей селекции, — парировал Колосов. — Вы обещали сорта выше мирового уровня, государство вложило деньги — а мы получили «Аврору» и «Кавказ». Но вас никто не ограничивает: работайте. Это вы собираете подписи против центра.

— «Аврора» и «Кавказ» — провал без вашей хвалёной математики! — отрезала Саввина. — А теперь вы предлагаете тот же авантюризм, только с компьютерами.

— В своё время книги копировали вручную, пока не появился Гутенберг, — усмехнулась Катя.

— Ужас в том, что умрёт душа деревни! — Горбатко сжал кулаки. — Крестьянин станет наёмником, оторванным от земли.

— Может, наша специальность и исчезнет, — тяжело вздохнула Саввина. — Но если нас, селекционеров, не станет — семена захватят биогенетические корпорации. И крестьянин попадёт в цифровое рабство!

— Да кто вас собирается отменять? — удивился Колосов. — Это вы требуете закрыть центр.

— Разумеется, нас никто не отменяет, — с сарказмом ответила Саввина. — Просто советуют тихо отойти в сторону. Словно за столетиями экспериментов не стоит бесценный опыт.

— А я бы лично поблагодарила генетиков, если бы они избавили людей от запаха навоза, — хмыкнула Коробкова.

— А вы, Елена, когда-нибудь эту землю руками трогали? — глухо спросил Горбатко.

Коробкова не нашла что ответить.

— Уважаемые эксперты, время передачи подошло к концу, — улыбнулась ведущая, взглянув на часы. — До встречи через неделю. И запомните это лицо. — Камера взяла Катю. — Нашу гостью мы ещё увидим.

Пошли титры. Андрей не успел взять пульт — и вдруг увидел на экране себя в отражении тёмного стекла: человека, который весь эфир просидел между двух правд — и не выбрал ни одну.

— Экологичный электромобиль, для бережного отношения к заповеднику, — с торжеством пояснил Костров.

Андрей не замечал пейзажа. Он смотрел на Катю и думал о вчерашнем: как она уколола Саввину — и как Коробкова уколола её. Спросить или подождать? Костров и Патрик спорили о месте будущего парка; Андрей ловил отдельные слова — «оползни», «дренаж» — и не вслушивался. Катя сидела наискосок, в голубой блузке и джинсах, и не смотрела в его сторону.

Где-то там, на скале мыса Мартьян, поднимется вольер для тираннозавра — королевы древней эпохи, воскрешённой гением Кати. Гора дышала вековым спокойствием. Ждать стало невозможно.

Он подошёл к ней — и снова ледяной укол: он больше не нужен переводчиком. Патрик свободно говорил по-русски, с Кайли справлялась Саша.

— Екатерина Николаевна… — шепнул он.

— Андрей, ну что за официальность? — Она обернулась: тёплый, лукавый взгляд. — Просто Катя.

«Просто». Он знал, как она говорит это с другими — Кострову, Маше, Сидорову. «Просто Катя» — не близость, а её режим. Он всё равно сказал:

— Хорошо… Катя…

Имя легло неловко, будто он первый раз его назвал.

— Я вчера видел вас по телевизору. «Скандалы недели».

— Ой, это прошлое! — Она махнула рукой. — Запись месячной давности. Ещё с тех времён, когда центр бурлил страстями.

— Я не об этом. Как ты себя чувствуешь после всего? Неужели тебя совсем не задело их отношение?

Он понизил голос до шёпота — перешёл на «ты». Катя на мгновение задумалась, лицо стало серьёзным.

— Сначала было обидно. Работаешь, вкладываешь душу, а тут такое. Потом поняла: это неизбежно. Всегда найдётся кто-то, кто бросит камень в твою мечту. Особенно когда речь о дерзком вызове привычному миру. К тому же им просто завидно. У них нет таких возможностей, такой команды, такого видения.

— А ты уверена, что это зависть? — сказал он тише, чем собирался. — Не страх?

Катя взглянула на него внимательнее — и вдруг улыбнулась, но уже иначе: как человек, который услышал умный вопрос и не знает, что с ним делать.

— Страх? — переспросила она. — Чего?

— Того, что ты права, а они — нет. — Он сам удивился, что сказал это вслух.

Катя промолчала. Впервые за всё утро.

Автобус затормозил у трёхэтажного белого здания с огромными окнами: первый этаж, словно парящий в воздухе, стоял на опорах. У входа — пальмы и розовые ленкоранские акации. Раньше здесь был оздоровительный центр, теперь — командный пункт Мезозойского парка. Здание до боли напоминало киношного двойника из «Парка Юрского периода»; рядом даже вырыли пруд. В кино это не кончилось ничем хорошим, подумал Андрей. Вслух не сказал. От остального мира здание отделяли заборы и электрические ограждения — путь закрыт и в Приморский парк с саговниками, и в сухие леса Мартьяна.

— Катя… — Андрей помог ей выйти. Рука в его ладони была невесомой, будто он держал что-то, что могло рассыпаться от одного движения. — Вот вы выведете новые сорта ячменя и пшеницы. А не исчезнет ли биологическое разнообразие? Та адаптивность, которую крестьяне веками создавали для злаков?

— Ерунда. — Она отмахнулась, как от назойливой мухи. — Зачем нам один сорт? Выведем несколько, разные генетические линии внутри каждого. Мы управляем адаптивностью популяции, даём генам способность к самообучению.

— По твоей формуле, — добавил Костров с восхищением. Ксения щёлкнула телефоном и ушла к окну — снимать лагуну. Сарафан её казался ярче всего в зале, и это раздражало Андрея сильнее, чем следовало.

— Да, по моей формуле, — с гордостью подтвердила Катя. — Мы не просто выводим сорта. Мы создаём инструменты для их постоянного улучшения, для адаптации к любым условиям. Это не замена, а эволюция, управляемая разумом!

— Но монокультура — это же риск, — сказал Андрей. — Все поля с одними и теми же генами. Один патоген — и всё сгорит за неделю.

Катя посмотрела на него — прямо и серьёзно.

— Да, риск. Мы разводим линии так, чтобы не было единой точки отказа. Это дороже. Но это уже не селекция — это управление. — Она выдержала паузу. — И я не говорю, что это просто. Я говорю, что это возможно.

Андрей нахмурился. Она искренне верила. Видела в биотехнологиях не разрушение, а созидание. Но его сомнение шло тенью: как заменить естественный отбор, тысячелетия адаптации — одним алгоритмом, одной формулой, пусть даже гениальной?

— А в интернете уже пишут: «в России воскресили динозавров, а коров нет», — хихикнула Ксения, листая ленту. — Я ответила: «У нас тоже будет!»

— Самый красивый командный пункт на планете, — объявил Сидоров и провёл картой-ключом по невидимому замку.

Он оставался верен полусоветскому стилю: красная клетчатая рубашка, бежевые брюки, пачка сигарет в кармане. Реликт ушедшей эпохи среди генетических чудес. Но Андрей угадывал за этой оболочкой ум: Сидоров говорил мало — но каждое слово весило больше, чем иные пространные речи.

Дверь бесшумно отъехала в сторону. Металлодетекторы, контроль — и они в просторном зале, где утончённый модерн переплетён с футуристическими технологиями. Взгляд рванул к панорамному окну почти во всю стену: бирюзовые волны касаются скалистых берегов, солнце заливает зал золотом. В центре — огромный интерактивный стол, мерцающий цветными проекциями, как живой мозг. Вдоль стен — диваны цвета слоновой кости и скульптуры из полированного металла, похожие на окаменевшие растения.

Следующий зал — на месте бывшего бассейна. Там, где плескалась вода, теперь круглая консоль с десятками мониторов: дроны, камеры наблюдения, картинка в реальном времени. В бывших раздевалках мерцают серверные стойки — синяя подсветка пульсирует, как цифровое сердце парка.

— Система «Хронос» отслеживает каждое животное, — Костров ткнул в экран. У края лагуны пасся диплодок — Дима. — Каждое движение, уровень активности, биохимия — датчики вживлены в тело. Любое отклонение — от простуды до стычки с соседями — видим мгновенно.

Экран светился призрачно-зелёным: линии маршрута Димы, красные метки опасных зон. «Хронос» не просто следил — он предсказывал: алгоритмы читали погоду, состав корма, фазы Луны и складывали в прогноз поведения древних гигантов.

В правом углу мигала жёлтая метка: «Дима — поведение вне прогноза». Костров щёлкнул по ней, и строка раскрылась свежими данными — временем посередине ночи. Он не стал читать.

— И вы знаете, куда он пойдёт? — спросил Андрей.

— «Хронос» вычисляет по фазам Луны и погоде, — ответил Костров. — Точность высокая.

— А если ошибётся? — Андрей повернулся к Кате. — Если алгоритм скажет «низкий риск», а он возьмёт и уйдёт в другую сторону? Что тогда? Просто поверите таблице?

Катя подняла бровь и ничего не ответила. И тогда он понял: она не знает. Или знает — и боится сказать вслух. Катя отвернулась к панорамному окну, и на миг её отражение в стекле показалось усталым.

К ним подошла хрупкая светловолосая женщина лет тридцати, похожая на фарфоровую статуэтку, в больших роговых очках.

— Мария Яковлева, ведущий сотрудник центра, — представил её Костров. — Она лучше меня объяснит.

— Можно просто Маша, — улыбнулась она.

Андрей уловил в её голосе металлическую нотку под бархатом. Серую униформу — короткую юбку и кроссовки — скрашивал только значок с рычащим тираннозавром.

— А это наши кураторы, — Маша кивнула на двоих у мониторов. — Игорь — юрский период, Юля — меловой.

Игорь, с пирсингом в брови, не отрывался от экрана: два стегозавра щипали траву среди сосен. Юля, каштановый пучок на затылке, что-то писала в блокнот, поглядывая на трицератопса.

— Наша задача — держать баланс, — сказала Мария. — Условия максимально естественные, но безопасность — и для них, и для посетителей. «Хронос» даёт нам предвидеть.

— Вы правда контролируете каждого динозавра в реальном времени? — не выдержала Кайли.

— Это верхушка айсберга, — Маша ударила пальцем по кнопке. Изображение Димы застыло среди зарослей саговника; на экране развернулась таблица: путь, корм, пульс, активность. Зелёной линией шла гидратация, красной точкой — «близость к хищникам: низкая». — Пульс выше шестидесяти — тревога. И мы умеем предсказывать: по фазам Луны и погоде «Хронос» вычисляет, куда двинется Дима, куда — стадо брахиозавров.

Андрей вгляделся в цифры.

— А сколько у него сейчас?

Маша замялась на полсекунды.

— Сорок два. Ниже его нормы. — И, спохватившись: — Это отдых. Всё в порядке.

— А если алгоритм ошибётся? — Андрей повернулся к ней. — Если скажет «низкий риск», а он возьмёт и уйдёт в другую сторону? Что тогда? Просто поверите таблице?

Маша улыбнулась — снисходительно, как взрослый ребёнку.

— При чём здесь ошибка? Мы знаем всё заранее.

Андрей ничего не сказал. Он смотрел на тонкий силуэт у скалы — женщина в серой униформе, в тени, слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, — и думал: в этом зале, где знают всё заранее, никому не приходит в голову простая мысль. Зверь, который действует по чутью, не спрашивает у таблицы разрешения.

Катя записывала что-то в планшете — стройная, в джинсах и футболке, с карандашом, за неимением заколки, воткнутым в пучок. Она читала результаты расчётов, как другие читают смс. Почувствовав взгляд Андрея, она не покраснела — поспешно отвернулась к монитору, и он успел заметить, как на секунду лицо её стало старше.

Быстро ввела команды — на дисплее всплыла трёхмерная модель скелета диплодока под полупрозрачной плёнкой.

— Можно заглянуть в его геном и спрогнозировать мутации на несколько поколений вперёд, — сказала она, стараясь не смотреть на Андрея. — Хотя это уже не так захватывающе, как смотреть, как он ест траву.

— Луна действительно так влияет на динозавров? — не поверила Кайли.

— О да. Особенно на брахиозавров, — Катя оживилась, глаза засияли. — Они и так активны ночью и на рассвете. А в полнолуние просто оживают. Луна убывает — переходят на дневной ритм. Растёт — снова ночной образ жизни.

— А тираннозавра покажете? — нетерпеливо спросила Кайли.

— Конечно, — кивнула Маша. — Вон тот монитор.

На экране изящный силуэт тираннозавра Тани лежал в глубокой тени скалы. Юля вывела сводку по главному хищнику мелового периода: спокойный режим, отдых после охоты, на чешуе — мелкие повреждения после недавней стычки с самцом.

Кайли застыла у монитора, не сводя глаз с Тани. Та лениво качнула хвостом, отбрасывая тень на камни.

— Таня — наша главная прима, — сказала Маша. — Адреналин низкий — отдыхает. Выпустим в вольер жертву — «Хронос» предскажет нападение за секунды.

— Меня интересует один момент, — Генри прищурился на мерцание монитора. — Если вы стабилизировали геном динозавров, не сделали ли вы их тупиковой ветвью? Хрупкая конструкция, которую любой вирус сломает — и всё стадо мертво.

Катя на секунду задумалась, обменялась взглядами с Костровым и Машей. В глазах — тревога.

— Вы правы, Генри. Стерильность генома — угроза. Мы не можем выпустить в мир генетическую копию прошлого, обречённую на гибель. Поэтому создали систему динамической адаптации. Маша, покажи.

Мария застучала по клавишам. На мониторе вспыхнула формула. Андрей вгляделся — буквы, знаки, индексы. Ничего не понял. Потом вторая. Тоже мимо. Он смотрел на чужие символы и на Машу, спокойно раскладывавшую эту математику, как карты. Он — ботаник. Знал, как дышит клетка, как тянется стебель. Здесь от него оставалось одно: стоять и кивать.

— А что с разнообразием внутри одного стада? — спросил он вдруг, и сам удивился, что голос не дрогнул. — Если все особи получают одну и ту же библиотеку, у них одинаковый ответ на вирус. Одновременный. Как поле, засеянное одним сортом.

Катя посмотрела на него — быстро, оценивающе.

— Поэтому — случайные мутации. Небольшие, просчитанные, разные у разных особей. Придёт болезнь — часть стада окажется устойчивее. Естественный отбор в ускоренном режиме.

— То есть, если я правильно понял, вы всё-таки управляете природой, — тихо сказал Андрей. — Только тихо. Не как петух на заборе. — Он посмотрел на Генри. — Это и есть то, о чём спорили в студии, только мы этого не заметили.

— Сложно, но работает, — подхватила Маша. — Популяция стабильна, но жива. Каждое стадо становится генетически уникальным за пару поколений.

Андрей кивнул — и понял, что кивнул не потому, что понял, а потому, что не мог ответить ничем из своего опыта. Он знал, как ведёт себя колос под ветром, как гниёт корень. А здесь — формулы, которые ему не дано прочесть, и Катя, которая читает их как открытую книгу.

— Идём дальше, — твёрдо сказала Мария.

— Какова конечная цель, Катерина? — спросил Патрик. — Парк как лаборатория? Или возвращение динозавров в природу?

Катя обменялась взглядом с Костровым.

— И то, и другое. Пусть живут и размножаются, но в безопасности. А главная цель шире: научить человека управлять вторым законом Менделя. Дирижировать наследственностью. Контролировать расщепление три к одному.

Андрей молчал. Он слишком хорошо знал, что стоит за этим «три к одному»: поле, где селекционер не просто выбирает колосья, а решает, каким зёрнам жить. Теперь это решение можно будет отдать формуле.

Они вошли в бывший конференц-зал гостиницы. Теперь здесь — гигантская интерактивная карта парка: тысячи светящихся точек двигались по территории в реальном времени.

— Оперативная сводка, — Костров обвёл рукой голограмму. — От траектории одинокого велоцираптора до глобальных изменений в экосистеме.

Катя подошла к карте, пальцы скользнули по светящейся поверхности. Изображение приблизилось: пара серо-голубых трицератопсов щипала траву. «Хронос» выдал досье — возраст, вес, жизненные истории.

— «Хронос» — не поводок, — сказала Катя. — Мозг, глаза и уши. Понимать их сущность, предсказывать поведение, гасить конфликты. Без него — вслепую.

Патрик жадно записывал каждое слово.

— Как вы сдерживаете популяцию? — спросил он. — Динозавры плодовиты. Не боитесь перенаселения?

— Регулируем соотношение полов при рождении. И во-вторых…

— Мы только этого и ждём! — грянул жизнерадостный баритон Сидорова. — Новые Дино-парки — в Крыму, в России, в мире. А может, замахнёмся на международное сотрудничество.

— Всё же оно есть у вас в проектах? — хитро прищурился Патрик.

Мария тем временем вывела на карту каскады пульсирующих графиков: динамика каждого вида. Данные плясали — взлёты, падения, хрупкая стабильность, предвестники бед.

— Выглядит внушительно… но что, если «Хронос» даст сбой? — спросил Генри.

— Ровным счётом ничего, — пожала плечами Маша. — Дублирующий центр включится мгновенно. Персонал продолжит работу, еду привезут по графику.

— А если по сценарию Спилберга? — не унимался Патрик. — Предатель, подкупленный конкурентами, отключит систему?

— Таких людей у нас нет, — отчеканила Маша. — Управление распределено. И какой смысл диверсанту? Генетические коды хранятся не здесь, а в биогенетическом центре в Лавровом.

Андрей поёжился — холод прошёл между лопатками. Всё звучало слишком гладко. Слишком много «мгновенно» и «не здесь».

— Как избежать ошибок «Парка Юрского периода»? — спросил Генри.

— В том фильме главной проблемой была человеческая беспечность, — резко ответила Маша. — Достаточно было перенести экскурсию на день.

— С точки зрения управления вы правы, — заметил Патрик. — Но природные катастрофы… от них не скроешься.

— Крым — не остров Нублар. Тропических тайфунов здесь нет. Штормы — только поздней осенью и зимой, когда парк закрыт. Землетрясений почти не бывает: последнее серьёзное — сто лет назад, в двадцать седьмом.

Андрей задержался на этой дате. Двадцать седьмой. Он не был уверен, что помнит историю Крыма так же хорошо, как Маша помнила геном Димы.

— Хаммонд в фильме тоже считал себя неуязвимым, — заметил Генри.

— Ирония в том, что у Хаммонда всё могло быть под контролем. Не летел бы на экскурсию во время шторма, дал бы доступ к системе паре доверенных людей. Нужно было просто не рисковать!

— Но чем больше людей знает секреты, тем выше риск предательства, — возразил Патрик.

— Мы не частная компания, а государственное предприятие, — отчеканила Маша. — Те, кто управляет «Хроносом», — офицеры, давшие присягу. Разглашение кодов конкурентам — трибунал. А гипотетическая хакерская атака отключит камеры максимум на пятнадцать-двадцать минут, пока не включится резерв. Динозавры останутся в вольерах с глубокими рвами и колючей проволокой. Они даже не заметят проблемы.

— Государство — это тоже люди, — тихо сказал Генри. — А люди ошибаются.

Маша посмотрела на него и улыбнулась — почти с жалостью.

Патрик при этих словах вздрогнул.

— Предлагаю перейти в зал оперативного реагирования, — сказал Костров.

Из зала с мониторами они перешли в помещение, где в центре стоял стол-дисплей — большой, как бильярд, и гудел низко, как трансформатор. По экранам шёл ливень: потоки воды заливали вольеры, ползли оползни, подсвечивались маршруты эвакуации. Андрею показалось, что за стеклом пахнет мокрой землёй.

— Здесь мы отрабатываем непредвиденное, — пояснил Костров. — Землетрясение, наводнение, пожар, побег. Готовы ко всему.

Маша вывела на центральный экран трёхмерную модель парка и запустила симуляцию ливня. Потоки воды залили вольеры, пошли оползни. Система подсветила зоны риска и маршруты эвакуации — ровно, чётко, как по учебнику. Дрон в симуляции дважды облетел один и тот же квадрат, и Андрей поймал себя на мысли, что это, наверное, так и надо, раз он в этом ничего не понимает.

— «Хронос» сам находит безопасные зоны, — сказала Катя. — Дроны, команда быстрого реагирования…

— Постойте, — Андрей наклонился к экрану. — А это что?

В дальнем углу карты, у восточной стены, одна точка мигала оранжевым: «Дима — отказано в доступе к укрытию».

— Ошибка симуляции, — быстро сказала Маша и щёлкнула мышью. Точка стала зелёной. — Видимо, не хватило коридора.

— Или не хватило места, — тихо сказал Андрей.

— А черноморские штормы? — спросил Патрик.

— Протоколы на осенне-зимний период, — ответил Костров. — Укрепляем вольеры, строим укрытия, эвакуируем людей заранее.

— А динозавры? — Кайли подалась вперёд. — Паника, беготня?

Маша мягко улыбнулась.

— Боюсь, разочарую. Большинство ведут себя спокойно. Брахиозавры и диплодоки сбиваются в группы, прячутся в укрытиях. Хищники отсиживаются в логовах. Таня иногда нервничает, но не мечется.

— Мы снижаем стресс, — добавил Костров. — Усиленное питание, доступ к воде, обогрев при низких температурах.

Маша вывела на экран график силы ветра и волнения. «Хронос» читал эти данные и настраивал защиту сам: закрывал ворота, включал подогрев воды и кормушек.

— Теперь наши доисторические создания российские, — улыбнулся Сидоров. — Пора им увидеть снег!

Он полез было за пачкой сигарет, но остановился и убрал руку.

Патрик поднял глаза от блокнота.

— А если ударят холода?

— С температурой сложнее, — ответила Маша. — Отопить такие пространства, да ещё для таких созданий — огромная задача. Но в своё время мы вам все покажем.

— Почему не сейчас?

Маша посмотрела на него долгим взглядом и улыбнулась.

— Потому что сейчас — экскурсия. А не техосмотр.

Патрик хмыкнул и что-то черкнул в блокноте.

Три года, подумал Андрей. Целых три года дядя носил домой вырезки из газет, складывал их в папку, писал куда-то письма. Наивный. А за заборами, под обогревателями, стояли динозавры. В Крыму. Он смотрел на сеть тепловых контуров и думал только одно: сколько это стоит и кто платит.

Дядя говорил о ячмене, о пшенице, о полях — а здесь, под этими обогревателями, стояли гиганты, которые к ячменю не имели ни малейшего отношения. Зачем? Что они дают такого, чего не даёт поле?

— Что ж, нам пора, — кивнула Маша. — Мы ещё сможем вас удивить.

* * *

Ветеринарное отделение пахло озоном и спиртом. Скорее лаборатория, чем клиника: полки с бутылочками и ампулами, по стенам — рентгеновские снимки огромных скелетов, будто палеонтологическую экспедицию забыли свернуть. В центре — стол с микроскопами и чашками Петри. В углу — устройство с камерами, на экране на чёрном фоне плыли увеличенные кровяные клетки.

— Вакцины для ящеров, — объяснила Мария. — Генри беспокоился, что они уязвимы к человеческим вирусам. Прививаем с молодости: бешенство, гепатит и так далее.

Глава лаборатории — худощавый мужчина лет пятидесяти, морщинистое лицо, горбатый нос.

— Аркадий Васильевич Винеев. — Он ткнул очки на переносице. — Герпетолог-ветеринар. Жизнь забросила меня к пациентам.

Он поднёс к лампе шприц с переливающейся зелёной жидкостью.

— У каждого вида — свой график: возраст, вес, генетика. Полный комплекс.

— Значит, все под вашим контролем? — спросил Патрик.

— У каждого — медицинский паспорт. История, прививки, тесты. Отклонения видим сразу.

— А лечение похоже на лечение рептилий? — заинтересовалась Кайли.

Винеев потёр подбородок.

— Птичья кровь, рептильная чешуя. Анестезия, которая берёт птицу, на них не берёт; та, что берёт рептилию, — убивает. Считаем с нуля, каждый раз. Лечить — всё равно что дракона.

— Аркадий Васильевич — гений, — сказала Маша, не поднимая глаз от телефона. — Вылечит и зуб трицератопса, и крыло птеродактиля.

Андрей вдруг подумал, что похвала была адресована не Винееву, а кому-то в экране.

— А если прививка даст сбой? — Кайли подалась вперёд. — Мы вводим им человеческие штаммы. Организм ведь может ответить не так?

Винеев помолчал.

— Может. Поэтому есть протокол. Пока не было случаев. Пока.

— А как в Крыму с холодом? — спросила Саша.

Винеев вздохнул, будто ждал этого вопроса.

— Меловые чувствуют себя отлично: тираннозавр, трицератопс, гадрозавры. Птеранодон и игуанодон понежнее, но справляются. Юрские — другое дело. Малейшее похолодание, даже слабый ночной ветер — и всё. С октября по апрель — смертельно опасно. Мы строим им террариумы с тропическим климатом. Но это всё равно что жить в искусственном раю, который может рухнуть в любой момент.

— А корм? — Генри кивнул на полки. — Местные растения должны быть ядовиты.

— Верно. Современные покрытосеменные защищаются токсинами, к которым у юрских нет иммунитета. — Винеев взглянул на Катю. — Благодаря формулам Екатерины Николаевны яды обезврежены. Иначе половину пришлось бы кормить импортным.

Катя повела плечом, будто её похвалили неприлично.

— Я чувствую себя так, будто на своих собственных поминках.

— Не преувеличивай, Катюша, — улыбнулся Винеев.

— А сколько их у вас? — вернул разговор в практическое русло Генри. — Вчера я насчитал десять или одиннадцать видов.

— Было одиннадцать, теперь двенадцать. Родилась плезиозавр Лиза.

— А мы её видели! — воскликнула Кайли. — В биогенетическом центре. Момент, когда она родилась!

Винеев кивнул лаборанту. Тот открыл металлический шкаф, похожий на сейф. Пахнуло химикатами. Внутри — вращающееся колесо с ампулами. Двенадцать пробирок с кровью, на каждой — подпись: «Платеозавр», «Дилофозавр», «Птеродактиль», «Брахиозавр», «Диплодок», «Стегозавр», «Тираннозавр», «Игуанодон», «Трицератопс», «Гадрозавр», «Птеранодон», «Плезиозавр».

— Целая коллекция, — заметил Генри. — Генофонд.

— Не совсем, — уточнила Маша. — Эмбрионы и генетический материал — в Лавровом. А здесь образцы крови.

— Собираем кровь у каждого вида, каждого новорождённого, — Винеев повернул колесо. — На случай непредвиденных ситуаций. Если вид заболеет — знаем, с чего начать.

— А как долго хранится кровь? — поинтересовалась Саша.

— С консервантами — десятилетиями, а то и столетиями, — глаза Винеева загорелись. — Своего рода капсула времени. История не только через окаменелости, но и через живую ткань.

— То есть если вид утратим — сможете воссоздать клонированием? — поинтересовался Патрик.

— При полном биогенетическом цикле Екатерины Николаевны — пару-тройку месяцев, — подтвердил Винеев. — Но не здесь, а в Лавровом.

Андрей слушал и чувствовал, как в нём холодеет. Не парк его пугал. Пугал шкаф. Двенадцать пробирок, вращающихся на колесе, — капсула времени, которую можно открыть где угодно, кем угодно, когда угодно. Парк исчезнет, а кровь останется. И кто-то другой однажды решит, что с ней делать. Дядя тридцать лет вкладывал в землю, и её всё равно забрали. А здесь — двенадцать пробирок, и никто не спросит, что с ними будет через год.

— А пополнять коллекцию не думаете? — поднял брови Генри.

— Если выделят место — хоть завтра. — Катя переступила с ноги на ногу. — Моя мечта — завропосейдон. Только бы дали ему пространство… с этим в Крыму сложно.

— Я искренне надеюсь, что вы найдёте участок, — неожиданно для себя сказал Андрей. — Каждое появление на свет — это триумф над временем.

— И над экономической выгодой, — скептически заметил Патрик.

— Финансирование — особая история, — согласился Костров. — Но Крым, при всей живописности, имеет ограничения. Особенно для таких крупных созданий. Ему нужна свобода, которой у нас не так изобильно, как хотелось бы.

— Мы рассчитывали, что нам передадут гору Аю-Даг как филиал, — вздохнула Катя. — Но нельзя. Рядом «Артек» и дети.

— Да, это святое, — пробормотал Костров.

Патрик поднял руку, будто хотел что-то спросить, — и остановился. Черкнул в блокноте. Черта вышла жирной, и он её обвёл.

— Всё записал? — спросил Сидоров.

В голосе его не было ни насмешки, ни участия — только усталость.

* * *

Аналитический центр пахнул нагретой электроникой и кофе. Мониторы шли цветными пятнами зон: холодная балка, купол Пальмария, озёра зауроподов. На одном экране красные и оранжевые пятна тепла расползались, угрожая привычным местам обитания.

— Один из вариантов, — сказала Маша, не оборачиваясь. — Перебираем. Корректируем питание, создаём новые места для жизни.

Она повела их к экрану, где на чёрном фоне светилась карта генетического разнообразия: разноцветные точки складывались в узор, похожий на живую галактику.

— Наш генетический банк. Храним и поддерживаем генетическое здоровье. Не просто наблюдаем — формируем их будущее.

К ним подошёл невысокий парень с тёмными волосами и в очках, представившийся Юрием. Встал рядом с Машей — чуть ближе, чем требовал разговор.

Маша не отодвинулась.

— Аналитический центр — главный орган управления парком, — произнёс он с уверенностью, будто формулу. — Камеры, сенсоры, погода, поведение. Всё стекается сюда и превращается в решения.

Андрей смотрел на экраны, на карту, на цифры — и не мог отделаться от мысли, что видит не парк, а полигон. Всё было отлажено под задачу шире динозавров.

— Зима для нас не время года, а математическая задача. — Юрий щёлкнул панелью, и на экране поползли графики потребления энергии. — Считаем, сколько нужно на комфорт в каждом вольере. Каждая мелочь под контролем.

— А дилофозавры? — раздался голос Кайли. — Как они переносят зиму?

Пальцы Юрия скользнули по панели — в воздухе появилась голограмма небольшого хищника с ярко-жёлтым воротником.

— Требовательные. Родина — тропики, крымские холода для них — ледниковый период. Специальный рацион, климатические системы, уголок тропического леса. Живут в своём личном раю.

— Итак. Я думал, Крым — это тепло, — сказал Патрик.

— Крым — да. Тепло — нет. — Юрий щёлкнул по зоне, и она раскрылась в схему полов и датчиков. — Видите эти пятна на склоне? Тёплые карманы. Мы не топим балку, Патрик. Мы греем камни.

— Не воздух?

— Воздух сдует. — Он открыл боковую панель, побежали цифры ветра. — Норд-ост сырой, сильнее вашего чикагского. Выстудит любой объём за час. Греем массу: скалы, полы укрытий, воду. Камень держит тепло и отдаёт тому, кто к нему прижался. Печка — только вместо дома ящер.

— А если Дима однажды решит, что ему не нужен тёплый пол? — спросил вдруг Андрей. — Уйдёт из кармана, ляжет на голые камни. Кто тогда прав — он или таблица?

В комнате стало тихо. Юрий посмотрел на него поверх очков, будто впервые заметил.

— Ботаник, а спрашивает про гидротехнику, — сказал он.

Андрей не ответил.

— Юра, — сказала Маша, не поднимая глаз от экрана. — Ты не ответил.

— Система фиксирует отклонение и подаёт сигнал, — сказал Юрий, уже без улыбки. — Дальше — решение куратора. Не таблицы. Человека. Мы не делаем вид, что всё под контролем. Мы делаем вид поменьше — и спим спокойнее.

Он вывел на экран прогнозную кривую.

— И главное. Греем не по календарю, а по погоде. Датчики в каждой зоне, сводка подтягивается заранее. Идёт похолодание — система поднимает температуру полов до него. Массу надо греть заранее.

— А вода?

— Вода — приоритет номер один. — Он переключил экран на схему озёр. — Сначала полыньи у зауроподов и подогрев бассейна в Пальмарии, потом воздух. Без воды животное гибнет быстрее, чем от холода. Поэтому вода — святое.

Патрик кивнул на камеру купола, где над водой медленно слоился туман.

— Это что? Море?

— Почти. — Юрий увеличил картинку. — Тёплые туманы. Фалина предлагала их с моря. Идея красивая.

— И правильная, — сказала Катя, не оборачиваясь от карты.

— Наполовину, — поправил Юрий. — Туман не греет. Держит влагу и сглаживает ночной холод. Но плеснуть его на мороз без тёплого пола — получишь мокрый лёд. Для ящера хуже нет. Порядок такой: сначала греем поверхность, потом укрываем туманом. И только в мягкую зиму. При норд-осте — стоп: зоны закрыты, туман выключен. Туман — сверху. Наука — снизу.

— А если зима лютая? — спросил Патрик.

— Три режима. — Юрий открыл панель с тремя цветными полосами. — Мягкая зима — влажность и ветрозащита. Заморозок — инфракрасные и полы. Норд-ост — зоны закрыты, животные под крышей, генераторы на подхвате. Всё.

Он закрыл панель.

Андрей молчал. Всё здесь было продумано до последней мелочи — и именно от этой продуманности ему становилось холоднее, чем от норд-оста. Последовательность была безупречной. Только в ней не было места одной простой вещи: тому, что зверь не спрашивает разрешения.

Катя по-прежнему стояла у карты генетического разнообразия. Когда Юрий начал про озеро, она чуть отошла в сторону — так, чтобы не мешать. Андрей заметил: она слушала внимательнее всех.

«Значит, старого Монтедора больше нет, — подумал Андрей. — А мексиканская горка — остров в доисторическом озере».

Технология была чудесной. Но он не мог понять, как у них так спокойно поднялась рука затопить ботанический парк. Не «парк» — сад. Дядин сад.

— А теперь — учения! — объявила Мария.

Вой сирены разорвал тишину. Красные огни замигали на экранах, исчезла голограмма.

— Проблемы на геотермальной станции, — твёрдо сказал Юрий. — Резкое падение давления в контуре три.

— Контур три — вольеры юрского сектора, — бросила Маша в рацию. — Закрыть, перекрыть подачу, дублирующий насос на линию. Живо.

— Давление падает, — отозвался кто-то с дальнего монитора. — Диплодоки, минус полтора градуса.

— Грелки на максимум. Юрий, отчёт по стегозаврам.

— В норме. Держится.

— Плохо держится. Ещё грей.

Сотрудники занимали места у мониторов, команды сыпались одна за другой. Маша вела операцию, не повышая голоса.

И вдруг — пауза. Секунда, когда никто не говорил. Маша подняла глаза от монитора и обвела зал: все на местах. Юрий кивнул ей — коротко, как кивают в ответ на вопрос, заданный два месяца назад.

— Хорошо, — сказала она. — Продолжаем.

Сирена стихла. На лицах — облегчение. Лаборант у дальнего монитора вытер лоб и тихо сказал соседу:

— Третий раз за месяц.

— Пронесло, — повернулся к гостям Юрий. — Небольшое замыкание, перенапряжение в одном из блоков. Все системы в норме. Инцидент закрыт.

Костров зааплодировал. Сидоров поддержал. Американцы присоединились.

— Кстати, Генри, — сказал Костров. — Вот вы всё про «Хронос» и динозавров. А ведь систему можно масштабировать.

— Можно, — согласился Сидоров добродушно. — Скажем, в агрохолдинге с тысячами единиц техники: анализ погоды, почвы, урожайности, движения машин. Но это пока лишь теория.

— Пока, — тихо сказал Патрик, не поднимая глаз от блокнота.

Сидоров услышал. Улыбка не дрогнула, но пауза получилась на полсекунды длиннее, чем нужно.

Андрей механически кивнул. Слова Сидорова звучали в голове настойчивым эхом: поля, нашпигованные сенсорами, техника, идущая по команде из центра. Он вспомнил вчерашнюю передачу и яростные возражения Краснодарского зернового института: «Метод Фалиной губит аграрный сектор», «Крупные холдинги захватят монополию».

Обстановка возвращалась к рабочей рутине. Дисплеи снова показывали графики и трёхмерные модели, будто никакого сбоя и не было. Голограмма вернулась на место — синеватые трицератопсы паслись на виртуальной равнине, как ни в чём не бывало. Сорок секунд назад она исчезла. Теперь — снова здесь. Словно авария тоже была частью программы.

Андрей посмотрел на монитор, где мелькнула строка «ручной режим, контур три», — и её тут же перекрыло окном службы. Он успел прочитать. И не был уверен, что прочитал правильно.

Юрий подвёл иностранных гостей к окну. Пока американцы глядели на экран, он быстро приблизился к Маше и взял её за талию.

Андрей смотрел на руку Юрия, лежащую на её боку, и на то, как Маша, не поворачивая головы, накрыла его пальцы своими. Не спрятала, не отстранилась — словно так и надо. И только теперь он заметил, что все в зале видели это объятие — и никто не удивился. Знали. Привыкли. Юрий здесь не просто аналитик. Юрий здесь — тот, кому можно.

Взгляд снова упал на проектор, где мирно паслись синеватые трицератопсы. Геотермальные станции, климатическое оборудование, особые рационы, внезапные «неполадки» — и учения, слишком гладкие, чтобы быть учениями. Сбой на станции, тревога, аплодисменты. Демонстрация. И вчерашние слова краснодарцев — «крупные холдинги захватят монополию» — вдруг встали рядом с этой голограммой так плотно, что между ними не осталось зазора.

Андрей обвёл взглядом зал. Костров рядом с Сидоровым, оба до сих пор хлопают. Американцы что-то объясняют друг другу, довольные. Кайли записывает. Патрик — тоже пишет, и пишет быстро, почти не глядя в блокнот. Никто не смотрел на него напрямую.

Сейчас он вдруг понял, что они смотрят сквозь него — и каждый уже вписал его имя в графу, о которой он не знал.

* * *

Ресторан «Аммонит» встретил их прохладой кондиционера и мягким приглушённым светом. На стенах — стилизованные окаменелости, в центре зала, как древний идол, — гипсовый аммонит. За столиком, похожий на статую, сидел мужчина средних лет в строгом костюме. Антон Юрьевич Сбоев, глава Никитского ботанического сада. Тот самый, что подписал договор с парком — и на презентации в РИА Новости словно бы и не был.

Он встал навстречу. Рукопожатие вышло коротким и официальным. Голос — ровный, безжизненный: так говорят люди, которые сорок минут репетировали, что скажут.

— Добро пожаловать в Никитский сад, господа, — сказал он. — Надеюсь, вам понравится наше… взаимодействие.

Он оглядел всех, изучая. Взгляд остановился на Андрее.

— Вы случайно не племянник Николая Петровича Платошкина? Знаю его. Большая фигура в ботанике.

Андрей ощутил неожиданный, опьяняющий прилив радости. Впервые за два дня, в этой странной и неприятной компании, он почувствовал себя не просто аспирантом, чьё мнение ничего не весит.

— Да, Антон Юрьевич, мой дядя — Николай Петрович, — ответил он, стараясь скрыть волнение.

Взгляд директора на миг стал теплее — но лишь на секунду.

— Отлично, отлично, — пробормотал Сбоев, садясь. Голос потеплел, но ненадолго — будто он сам испугался, что позволил себе это. — Николай Петрович — уважаемый человек. Надеюсь, вы идёте по его пути.

Официантка принесла воду и вино, и Сбоев обратился к американцам:

— Сейчас у нас с парком сложная система. Сам сад вернулся к исходным границам: Монтедор и Приморский мы отдали. Остались Верхний и Нижний плюс Райский сад. Правда, в Нижнем теперь совместное управление — из-за вольера с птеродактилями…

— И дилофозавров, — вставил Андрей.

— Нет, — покачал головой Сбоев. — Дилофозавры живут в балке ручья Темису. Это был пустой лес между садом и Монтедором. У нас в Нижнем только птеродактили.

Андрей кивнул, чувствуя, как краска заливает шею.

— А платеозавры и Триасовый период? — спросил он осторожно.

— Тоже гора к северу, — вздохнул Сбоев. — Мы отдали территорию бывшего Зелёного лабиринта. Но не стоим на месте: ведём переговоры о новой земле — например, под парад цветов. Может, севернее Массандровского парка или к Гурзуфу.

Меню оказалось изысканным: устрицы, мидии, креветки, рыба десятками способов. Генри без раздумий заказал ассорти из морепродуктов, как ребёнок в кондитерской. Катя выбрала лёгкий салат с креветками. Патрик решил попробовать местную рыбу с овощами. Ксения ради экзотики заказала блюдо из водорослей, выращенных на ферме в парке.

— Скажите, почему выбрали именно ваш сад? — прищурился Генри.

— Холод… — Сбоев пожал плечами. — Мы холодная страна. Субтропики в России — узкая полоса у Чёрного моря. Нужно было сочетание субтропиков, мезозойской флоры и воды. Где ещё строить Мезозойский парк быстро?

— Больше нет подходящих мест? — удивился американец.

— В других местах пришлось бы выращивать флору лет пятнадцать, — вздохнул Сбоев. — А динозавры уже вылупились.

— Но ничего не нашлось? Сад же знаменитый… — опешил Патрик.

— Ничего. Замкнутый круг. Флора есть — места нет. Климат есть — флоры нет, как на Чернореченском. Климат есть — воды нет, как под Судаком. Или Лазаревское: флора и климат есть, но горные речки превращать в водоёмы — это годы.

Он помолчал, глядя в стол.

— Я двадцать лет подписывал бумаги. Научился отличать «нет» от «а если». Здесь было «нет». Единственный раз за двадцать лет — и именно тогда, когда на кону стоял не куст, а парк.

Андрей смотрел на окаменелости на стене. Аммонит на пьедестале, казалось, насмехался, предвкушая возвращение вместе с динозаврами.

— Как отнеслись сотрудники? — спросил Патрик.

— По-разному, — пожал плечами Сбоев. — Часть роз купил Сочинский дендрарий, некоторые уехали туда. Коллекцию ирисов взял парк «Айвазовский». Другие адаптировались. Так что вопли блогеров о «казни роз» — спекуляции.

Ксения переглянулась с Генри — коротко, через стол. Андрей поймал этот взгляд и не понял, что он значит.

— Разве это не болезненная потеря? — спросила Ксения с сочувствием.

— В чём-то я согласен с Цикорневым из Сочи, — кивнул Сбоев. — Зачем нам два одинаковых сада? Теперь мы разделяемся: в Сочи — дендрарий, в Никите — дендропарк про динозавров. Там лебеди и павлины, здесь — птеродактили.

Андрей опустил взгляд. Розы, ирисы, коллекции, за которые держались поколения, — он слышал слова «купил», «взял», «адаптировались», и ни одно из них не звучало как потеря.

Официантка бесшумно поставила блюда. Запахи моря и трав отвлекли Андрея. Генри набросился на еду, Катя ковыряла салат, Патрик изучал рыбу. Сбоев продолжал рассказывать о планах, новых аттракционах, туристах. Ни следа сомнения.

— Но рано или поздно мы построим большой Мезозойский парк, — сказал Сбоев американцам. — Не этот маленький зоопарк под Никитой.

— Никита — самое влажное место на полуострове, — тихо сказала Катя. — Не потому, что удобно. Потому что другого такого нет.

Сбоев посмотрел на неё — долго, без выражения. Потом кивнул, будто записывая.

Андрей взял бокал. Поставил обратно, не отпив. Салфетка под пальцами сложилась пополам — раз, другой.

Он смотрел на стол, на белые тарелки, на аммонит в центре зала, и понимал: он не зритель. Его позвали — и он пришёл, и сел, и заказал. И каждый за этим столом уже знал, что он скажет дальше, кроме него самого.

— Николай Петрович, наверное, вами гордится, — неожиданно сказал Сбоев, пристально глядя на парня. — Продолжать династию — это похвально.

— Андрей, вы сможете организовать встречу с дядей? — спросил Патрик, когда гости обменивались прощальными реверансами.

Андрей вздрогнул. Встреча с дядей? Сейчас, когда над садом нависла угроза? И всё же… почему нет?

— Я поговорю с ним, — сказал он наконец. — Не уверен, что дядя захочет. Он болен, и ему трудно вспоминать. Но я попробую.

Патрик кивнул и ничего не записал. Только посмотрел на Андрея. Долго.

К его удивлению, Сидоров и Сбоев никак не отреагировали. Академик что-то тихо говорил Генри, который просто кивал.

— Андрей Сергеевич, какие у вас планы на день? — мягко спросил Сбоев.

— Гости хотят ещё раз увидеть динозавров, — ответил Сидоров, бросив на Андрея мимолётный, но неприятный взгляд.

Сбоев посмотрел на Андрея.

— Вы не против, если мы поговорим наедине?

Андрей сглотнул.

— Нет, конечно.

— Отлично. За мной.

Он оттолкнулся от перил и пошёл обратно — но у самой лестницы остановился. Сунул руки в карманы и заговорил, не поворачивая головы, будто обращаясь не к Андрею, а к диплодоку.

Дима вошёл в воду. Круги разошлись по глади — медленно, широко.

— Вы серьёзно думаете, что кто-то ради вас или дяди откажется от этого? Убьёт динозавров, спустит озёра и вернёт парк?

— Или что дядя поднимет связи и начнёт петиции? — продолжал он. — Ну, напишет. И что? В лучшем случае о нём забудут завтра. В худшем — объявят завистником Фалиной.

— Завистником? — Андрей смотрел, как диплодок уходит по грудь в воду.

— А кем же ещё. Фалина открыла биогенетический цикл. Вывела живых динозавров. Ваш дядя совершил что-то сопоставимое?

Андрей не ответил. Таблица кодонов, премия, динозавры. Мир перестал ценить труд ботаников. Миру нужны динозавры. Катя стала героиней нового мира. А дядя застрял в гербарии — и гербарий засох вместе с ним.

— Но это безобидный вариант, — сказал Сбоев. — Если дядя даст интервью американцам, его заклеймят предателем, мечтающим погубить русское чудо. И вас вместе с ним.

— Вы думаете, я испугаюсь?

Сбоев усмехнулся.

— Если вы мечтаете о жизни в США — нет. Возможно, там проявят интерес. — Он помолчал. — Впрочем, я не об этом. Я о том, что вы останетесь один. С садом, которого больше нет, и с дядей, который болен.

— Я останусь, — сказал Андрей. — И буду бороться за то, во что верю.

Сбоев кивнул, будто записывая ответ в уме.

— Как знаете. Потом не говорите, что не предупреждал. В вашей борьбе вы будете как человек, который в сорок седьмом убеждал, что СССР не нужна атомная бомба.

Он пошёл вниз по лестнице. Андрей — за ним.

— Но неужели нельзя было найти более походящего места для динозавров? Во всей России нет другого места, кроме Никитского сада? Абсурд!

— Вот это уже разумный довод, — сказал Сбоев, когда они двинулись к стегозаврам. — Думаете, я сам не размышлял? Я ездил в Москву, к Валуеву. Он сразу сказал прямо: «Представьте ваше предложение. Сумеете создать юрскую флору в другом месте за год-полтора?» Я предложил Чернореченское или балаклавские карьеры. — Он вздохнул. — Там на восстановление уйдёт пятнадцать лет. «Вы сделаете это за год?» — переспросил Валуев. «А динозавры у нас уже вылупились».

— И вы согласились? — спросил Андрей.

Сбоев посмотрел на него так, будто Андрей спросил, дышит ли он.

— Я сказал: «Нет года. Есть пятнадцать лет». Он ответил: «Через пятнадцать лет динозавры будут у американцев». — Сбоев помолчал. — И знаете, что я сделал? Я вернулся и подписал.

Они шли вдоль вольера.

— Мы изучили всё побережье, — сказал Сбоев. — Сочи? Плотная застройка, яблоку негде упасть. Лазаревское? Горы, без озёр. Новороссийск? Зимы холодные, юрская флора не приживётся.

— А футбольное поле? — Андрей кивнул в сторону озера. — Могли бы найти что-то… не такое.

— Могли, — согласился Сбоев. — Только у поля не было коллекции. А у сада была.

Андрей опешил.

— Не понял.

— Вы рассуждаете как эколог, — добавил он. — А государство думает иначе. Динозавров возродил полный биогенетический цикл, — он показал на парящего птеранодона. — Мы пока монополисты. Но это как ядерная реакция. Пока она в реакторе — свет, тепло, электричество. А если вырвется — пепел.

Андрей почувствовал озноб. Дело было не только в первенстве и желании обогнать американцев. Динозавры были ключом к биотехнологии, способной изменить мир.

— То есть динозавры — это как атомная бомба? — хрипло переспросил он.

— Мы заочно погрозили американцам пальцем. Как и с полётом первого спутника. Если они посмеют создавать биологическое или генетическое оружие, пусть вообразят, что есть у нас, — он показал на стегозавра, не спеша идущего к озерной глади.

Сбоев замолчал, давая Андрею время осознать услышанное. Ветер доносил солёный запах моря и приглушённые крики птеранодона.

— Но… ведь это безумие, — пробормотал Андрей. — Превратить живых существ в оружие…

— Мир жесток, Андрей. Если мы не будем играть по его правилам, нас просто сокрушат. — Он обвёл рукой парк. — Тут не просто парк развлечений. Это предостережение для всех, кто захочет посягнуть на наши интересы.

Андрей молчал. Он понимал логику Сбоева и Валуева, их стремление защитить страну. Но сердце разрывалось от жалости к уничтоженному саду и от отвращения к мысли об использовании живых существ как оружия. Примирить эти два чувства он не мог.

Они подошли к западной калитке. Сбоев остановился, протягивая руку.

— Ну, бывайте, Андрей. — Ладонь была сухая и твёрдая. — И подумайте над тем, что я сказал. Не о саде. О себе.

— До свидания, Антон Юрьевич.

Сбоев кивнул — и ушёл не оглядываясь. Андрей остался стоять у калитки. За спиной плескалось озеро. Где-то там, среди папоротников, пасся стегозавр.

А он всё держал руку в воздухе, будто только что взял что-то — и не знал, что с этим теперь делать.

Поворот. Ещё поворот. Дядя, тихая мудрость, покой — вот что нужно. Только слова Сбоева не отпускали и здесь, между серпантином и морем. Диплодок у воды. Реактор. Бомба.

В Алупке он и не заметил, как перестал давить на газ. Тесные улочки, увитые плющом дома, резкий солёный воздух. Дом дяди утопал в старом саду — меньше Никитского, зато полон тишины. Здесь не пахло динозаврами. Только горьковатыми травами и морем.

Николай Петрович не поднялся навстречу и не обнял. Только кивнул на бутылку в углу.

— Коньяк бери сам. Ну что, скормили тебя динозаврам?

— Скормили, — Андрей опустился в кресло. — И динозаврам, и Фалиной. И колючей проволоке.

Дядя нахмурился.

— Позавчера вечером ты мчался сломя голову, чтобы увидеть живых ящеров.

— Да. Радовался, как ребёнок. — Андрей помолчал. — А теперь мне кажется, я побывал на похоронах. На похоронах Никитского сада.

Николай Петрович достал из шкафа пыльную бутылку и два бокала. Андрей отпил глоток, чувствуя, как тепло разливается по уставшему телу, и начал рассказывать. О парке. О Фалиной, Кострове, Сбоеве. Об американцах, дышащих в затылок. Об электроизгородях. Об озере с папоротниками на месте футбольного поля. Ему казалось, прошла не половина суток, а целая жизнь.

— Я видел снимки, — медленно произнёс Николай Петрович, глядя в темнеющее окно. — Со спутника. Красиво. Как дорогая игрушка. Только игрушка эта пожрала своего создателя. — Он повернулся. — Ты говоришь о похоронах сада. Хоронят память, Андрюша. Душу места.

Андрей молчал. Дядя задел самое главное — то, что не измерить ни метрами труб, ни мощностью реактора.

Они посидели. Где-то далеко крикнула чайка. Солнце садилось, небо наливалось глубоким синим.

— А вот ты, дядя Коля, не сказал мне главного, — наконец сказал Андрей. — Почему ты промолчал?

— Я? — прищурился старик.

— Ты. Про статью против Фалиной. Про Мичурина. И про то, как она тебе ответила.

Николай Петрович отхлебнул коньяку. Смотрел мимо племянника, на солнечные зайчики на паркете.

— А что говорить-то было? Ты был полон энтузиазма. Критиковать её тогда — всё равно что ребёнку, зачарованному ёлкой, объяснять про осыпавшиеся иголки. Да и ответ её был… исчерпывающим.

— Исчерпывающим? — Андрей достал телефон и зачитал с экрана: — «Поток генетической информации направлен от ДНК к РНК и белку, а не обратно. Привой не способен повлиять на подвой…» — Он запнулся. — Дальше можно не читать, да?

— Можно и не читать, — согласился дядя. — Она написала это в конце. А вывод сухой, чтобы никто не подумал, что она спорит с человеком, а не с методом.

Андрей слушал, и в нём поднималась знакомая, почти детская обида. Он всегда видел дядю несгибаемым, каменным дубом. А вышло — его просто подрубили под корень.

— Ну и чего ты достиг?

Николай Петрович долго молчал, не отрывая взгляда от бокала.

— Достиг того, что высказался. Да, мои доводы были уязвимы. Она била в брюхо, а не в лоб. Это умнее. — Он пожал плечами. — Она мне доказала, что права. И оказалась права. Только этой победы хватило, чтобы разговор кончился. Навсегда.

В комнате стало тихо. Николаю Петровичу вдруг почудилось что-то древнее в собственном отражении в тёмном стекле — как последняя ветвь древа, чьи корни ушли в исчезнувшую землю.

— Думаешь, я не понимаю, что многие идеи Мичурина сегодня ошибочны? Понимаю. — На лице мелькнула едва заметная улыбка. — Но он был не теоретиком, а практиком. Чувствовал растение изнутри. Спорил с генетиками, потому что видел: за хромосомами они не видят живого. Фалина видит геном. Идеальный. Цифровой. Поддающийся управлению.

— Ты бы посмотрел, как она фыркает на слово «интуиция», — усмехнулся Андрей. — Как рассерженный котёнок.

— А котёнок этот голоден, — тихо сказал Николай Петрович. — И у него острые когти.

Он подошёл к книжному шкафу и стряхнул пыль с потрёпанного тома.

— «Результаты шестидесятилетней работы Ивана Владимировича Мичурина». Не формулы я там искал — эту неуловимую гармонию. Для Фалиной растение — механизм, который нужно улучшать. И она права: вишня станет крупнее, выносливее, урожайнее. Но будет ли у неё душа? А они спросят: «Что такое душа вишни? Какова её молекулярная структура?» И знаешь, что я им отвечу?

Андрей ждал.

— Ничего. — Николай Петрович взял со стола сухой физалис и покатал его в пальцах. — Я просто покажу им сад. Вот и весь мой аргумент.

Сад встретил их запахом роз и влажной земляной свежестью. Кроны старых яблонь держали прохладную тень.

У дальней ограды, скривившись, стоял старый абрикос. Кора отслаивалась серыми лохмотьями. Одна ветка, толстая, голая, торчала вверх, как обугленный палец. Под ней лежала сухая земля — ни травы, ни листьев.

— Восемьдесят лет, — сказал Николай Петрович, не оборачиваясь. — Мать моя при нём ещё ходила. — Он потрогал кору. — Не режу. Пусть доживает.

Андрей хотел спросить, почему бы не спилить, но промолчал.

— Садись.

Андрей опустился на пластиковый стул. Напротив — кресло-качалка, в котором устроился старик. Рядом цвёл жасмин, белые цветы блестели в свете уходящего солнца.

— Не чувствуешь здесь одиночества, дядя?

— Э, что теперь думать об этом… Жизнь прожита. Теперь просто живу, как получается. — Он махнул рукой. — Мать, покойная, всё упрекала, что не дал ей внуков. Что поделать? Так сложилось. — Он вздохнул. — Молод ты ещё. До тридцати пяти каждый думает: «Какая женщина мне нужна?» А после — «Какая нуждается во мне?»

Андрей молчал. В аромате жасмина, в шершавой коре яблони, в тёплой земле под ногами жила та самая память, о которой говорил дядя.

— Не жалеешь, что не ушёл в генетику?

— Не-ет, Андрюша. Тогда я стал бы таким же, как Фалина. Нет, не по уму, боже упаси, — он махнул рукой, — а по сути. Стал бы человеком, который знает всё о рибосомах и ничего — о печали этого старого абрикоса. Видишь, кора отслаивается? Он страдает. А я не лечу. Это его возраст, его путь. Фалина бы выкорчевала его и посадила новый, изменённый, устойчивый ко всему. И была бы права. Но здесь, в моём мире, он имеет право на слабость. Как и я.

Андрей замолчал, поражённый этой спокойной, почти непреклонной твёрдостью.

— А помнишь девятилетнюю Катю? — начал он.

— Помню, — перебил дядя, и голос его стал тише. — Помню, как она писала про гомологические ряды. Ей было столько же, сколько тебе, когда ты приезжал мне помогать и рвал морковь. — Он помолчал. — А мы, взрослые, читали и завидовали. Не успеху — тому, как спокойно она накладывала законы на живую ветку. Мы так не умели. Мы подходили и смотрели, что вырастет. Она подходила и знала.

— И что было дальше?

— А дальше она выросла. — Николай Петрович поднял бокал. — И теперь знает всё. Кроме одного.

— Чего?

— Как это — когда не знаешь.

Он помолчал. Где-то за кипарисами глухо урчал лодочный мотор. Вечер сгущался.

Андрей взглянул на него и вдруг улыбнулся.

— Дядь… А ведь она красивая. Очень. — Он слегка покраснел. — Все представляют учёных угрюмыми стариками. А она — голубоглазая девушка в коротком платье и босоножках. Ей всего тридцать.

Николай Петрович посмотрел на племянника, и во взгляде мелькнуло что-то грустное и понимающее.

— Красивая, — медленно повторил он. — Страшная сила в этой красоте. Она часть проекта. Такая красота не просит — приказывает. И многие подчиняются, не замечая.

— Но явилась героям на помощь светлоокая дочь Зевса — Афина Паллада! — с иронией продекламировал Андрей.

— А ты знаешь, как она родилась? — Старик не улыбнулся. — Из головы Зевса. В полном вооружении. Ни матери, ни родов, ни детства. Сразу готова к битве. И сразу права. — Он помолчал. — Твоя Катенька тоже.

Он замолчал, глядя на кроны, сливающиеся с темнотой.

— У тебя всё-таки к ней личная вражда, дядя Коля. Скажи прямо.

Николай Петрович отвёл взгляд. В глазах не было злости — только усталая ясность.

— Вражда? Нет. Страх, Андрюша. Страх старого биолога. Не перед ней, а перед её миром. Миром, где исчезла загадка. Где всё можно разложить, просчитать, записать и — главное — заменить. Она не просто улучшает растения. Она строит закрытые системы, где старые семена не прорастут, потому что почва для них непригодна.

— Ты говоришь как крестьянин, дядя. Мужицкая биология.

— Может, и мужицкая, — согласился дядя. — Да вот беда: те краснодарские селекционеры, которых Фалина зовёт луддитами, умеют то, чего её расчёты не смогут. Стоять в саду на рассвете, когда ещё роса, и чувствовать, почему саженец болеет, хотя по всем данным должен цвести. Они слышат сад. А Колосов с Фалиной видят только цифры. И за ними — ни сада, ни людей, что в нём работают.

Он замолчал. В тишине стрекотали цикады.

— Вавилов искал общее в различиях, чтобы уберечь само многообразие, — тихо сказал старик. — Фалина не продолжает его. Она переводит его на язык, на котором многообразие не нужно.

— Но она же описывает то, что он открыл! — возразил Андрей. — Описать — значит понять суть.

— Ты до сих пор не понял, — проговорил старик. — «Парк Юрского периода» был не финалом, а отправной точкой. Если древние рептилии снова бродят по парку, что помешает завтра создать идеально просчитанную пшеницу? Дерево с синей листвой?

— Ну, с синей листвой ты переборщил, — усмехнулся Андрей. — Сирень — это соцветия. А листва — хлорофилл, зелёный не для красоты. Заменишь пигмент — убьёшь фотосинтез. Это не краска, это энергия. Ты предлагаешь дереву дышать по-другому.

— Я ничего не предлагаю, — сказал старик. — Это она предлагает. Я только говорю: для неё это переменная в уравнении. Она перепишет. Не потому что знает, чем это кончится. А потому что может.

Андрей помолчал.

— Знаешь, что страшно? Ты сейчас не шутишь.

— Не шучу, — кивнул Николай Петрович. — Она не биолог — инженер живого. При таком подходе дерево — не дерево, а набор опций.

— Все точные науки развивались одинаково, — пожал плечами Андрей. — Ньютон дал физике математическое описание, Лавуазье — химии, она — биологии. Это прогресс, дядя Коля!

— Прогресс… — старик покачал головой. — Слово-оберег. Важна не скорость, а куда мы движемся. Физика, расщепив атом, дала и энергию, и Хиросиму. Её математический конструктор подарил человечеству динозавров для развлечения. А крестьянин, который пашет поле, понимает: земля — не просто почва. Она устаёт, отзывается на добро или зло. Его знания — в росе, в трещинах на комке земли, в закате.

— И слава богу! — не выдержал Андрей. — Я вечером в кафе схожу, а не таскаюсь с лейкой по огороду!

Старик долго молчал, глядя, как последние лучи цепляются за верхушки сосен. Когда заговорил, голос звучал неожиданно мягко.

— Душа не в формулах и не в витражах. Душа — в том, как пахнет скошенная трава, как скрипит снег под ногами, как мать гладит по голове. Это нельзя выразить формулой. И твоя Катенька ищет не там, где потеряла.

В сумерках сада Андрею вдруг почудилось, что деревья дышат по-разному, и старая слива у забора будто вздыхала.

— Она не злодейка из сказки, — тихо сказал старик. — Ребёнок, которому дали волшебную палочку. Как принцесса Варвара в сказке про Дракошу — та тоже все ночами за книжками бегала. И машет ею, потому что не знает, что палочка — живая. Что за каждой формулой — чья-то судьба. Что яблоня не просила синих листьев. Что земля не просила идеальных графиков. Что динозавры не просили их возрождать — и уж тем более сажать в зоопарк.

Старик медленно поднялся, опираясь на палку, и сделал несколько шагов к краю веранды. В свете последних лучей его лицо казалось высеченным из старого, тронутого временем камня.

— Ты говоришь, дядя Коля, как ворчливый дед, — с сомнением произнёс племянник. — Сам-то выбрал науку, защитился, а не пошёл в колхозники!

— Сам и выбрал, — тихо сказал Николай Петрович. — И диссертацию защитил, и публиковался. А теперь вот сижу и ворчу. Может, как раз оттого и ворчу, что видел, как понимание становится строкой отчёта. А строка — приказом. А приказ на поле не спрашивают — его исполняют.

— Признайся, дядя Коля, тебе и тогда её работы не нравились! — поддразнил парень.

Старик не сразу ответил. Провёл рукой по шероховатой, прохладной поверхности кувшина — в этом жесте была неуверенность, которой Андрей в нём прежде не видел.

— Не нравились, — наконец признался он, и это прозвучало как усталое поражение. — Но не из-за качества. Они были совершенны. Как отшлифованный металл. В этом и суть. У обычного юнната в записях — восхищение: необычная шишка, незнакомый жук, первый росток. А у неё — лишь восторг от того, как изящно реальность подчиняется решётке её собственных правил. Не открытие, а доказательство. И это пугало. Не возраст, а именно эта… преждевременная, ледяная завершённость.

Он умолк. Андрей неожиданно рассмеялся.

— Ты чего? — удивился старик.

— Понимаешь, дядя Коля… Я и вчера, и позавчера видел тех самых живых динозавров. Думал, саду конец, что мы в Бога играем. Ехал к тебе — был уверен, что вместе посокружаемся и покритикуем Фалину. А в итоге незаметно сам заговорил её словами и стал её защищать. Как же так вышло?

— А я скажу, что это только начало, — горько усмехнулся старик. — Она уже в твоём сознании. Скоро ты и не заметишь, как её понятия станут твоими, как её цели заменят твои. Тебе будет казаться, что это твой выбор. Но на деле это её логика, звучащая твоим голосом. — Он помолчал. — Мужик Горбатко ещё умеет говорить прямо. Не научными словами, а простыми: «жалко», «страшно», «негоже». А ты — уже нет.

Андрей не ответил. Хотел — и не смог: в горле стало сухо.

* * *

Тревожные мысли оборвало сообщение от Саши: «Жду в „Пальмире“ к восьми. Все свои». Андрей уставился в дисплей и вдруг вспомнил главное.

— Дядя Коля, американцы просят о встрече… Ты не против?

Николай Петрович свёл брови.

— Американцы? Чего им от меня надо? Впрочем… догадываюсь.

— Журналист, Патрик, хочет записать интервью… завтра.

Старик притих. Пальцы выстукивали по столешнице тревожную дробь.

— Хорошо, — наконец вымолвил он. — Пусть приезжают. Но не тут. В Ялту, в «Чайку». Там никто не подслушает.

Андрей ощутил, как с души свалился груз.

— Договорились. «Чайка» подойдёт.

Он встал, разминая затёкшее тело. Воздух на веранде сделался ледяным, пропитанным солью и полынью.

— Я поехал. Не выходи провожать.

Он похлопал старика по плечу. Сквозь тонкую рубашку прощупывались кости — лёгкие, хрупкие, птичьи.

— Езжай, — Николай Петрович не поднялся, лишь проводил его долгим взглядом. — И Андрюша… Не взваливай всё на себя. У тебя свой путь. Просто помни, куда он ведёт.

Калитка затворилась с негромким щелчком. В зеркале заднего вида дядя стоял на крыльце — высокий, слегка сгорбленный, одинокий хранитель сада. Андрей нажал на газ. В голове всё звучало одно: «Она перепишет — потому что может».

У «Пальмиры» его оглушил взрыв музыки и смеха. У входа журчал фонтан. Рядом, затягиваясь сигаретой, стоял Анатолий Семёнович Сидоров и о чём-то толковал с Кайли и Генри. Лысоватый, с одутловатым лицом мудреца и роговых очках, он походил на добродушного, слегка циничного балагура.

— Армейское: лежим — поднимут, толкают — идём! — раздавался его сочный голос. — Въелся намертво. А без сигареты я, извините, превращаюсь в медведя гризли!

Кайли усмехнулась. Генри сохранял невозмутимость, но уголки губ дрогнули.

— Вот кому живётся привольно! — пробурчал Сидоров. — Вы с нами, сэр? — насмешливо бросил он Андрею, и тот понял: неприязнь после вчерашнего опоздания никуда не делась.

— Был у дяди, в гостях, — ответил Андрей ровно.

Его встретили мягкие диваны, приглушённый свет, ковры с восточным узором. Официантка проводила его в отдельный кабинет, где уже сидели Патрик, Костров, Катя, Ксения и Саша. Ксения блистала в коротком горчичном платье, Катя — в обтягивающем серебристом. Заметив Андрея, Катя весело помахала. Он с облегчением понял: она не держит зла за их перепалки.

Он сел рядом с Сашей. Патрик что-то увлечённо выспрашивал у Кострова.

— Значит, вы, Катя, родились шестого ноября? — донеслось от Ксении. — Скорпион?

— Да, и я этим горжусь! — улыбнулась Фалина. Искренне, без капли кокетства.

— А вы верите в гороскопы?

— Почему бы и нет? — подхватила Катя. — Если Луна управляет океанами, почему космос не в силах влиять на такую песчинку, как человек?

Андрей отпил холодного крымского вина. Он посмотрел на Катю, на её ясную, безмятежную улыбку. Она говорила о космосе, влияющем на человека, без всякой иронии. Казалось, она часть иной, большей механики, где звёзды, кодоны ДНК и строгие уравнения сплетались в безупречный узор. В ней не было той щемящей трещины, той шероховатости, о которой с тоской говорил дядя. Она была цельна.

Вскоре стол ломился от блюд. Патрик поднял бокал.

— За науку! И за дружбу между народами!

Все чокнулись. Общего разговора не вышло — компания распалась. Катя, Ксения и Патрик углубились в искусство; Сидоров, Генри и Кайли — в химию и медицину. Костров с Сашей лавировали между ними.

— Чепуха. По болезни — сразу бомбой, — отрезал академик.

— Вам, в России, можно, — заметил Генри с лёгкой усмешкой. — У нас за самолечение антибиотиками можно крупно поплатиться.

Американцы засмеялись. Андрей повернулся к другому «островку».

— А как же Пушкин: «Не алгеброй гармонию поверить»? — парировала Ксения на ту сторону стола, и Андрей понял: здесь тоже спорят о своём.

— Ещё как можно! — с жаром возразила Фалина. — Нотные расчёты, звуковые уравнения октав… Да и поэзия — рифмы, строфы — давно описана моделями.

— Бродский их грубо нарушал, — улыбнулась Ксюша.

— Никогда не любила его стихи, — надула губки Катя. — Анжамбеманы — это просто поэтическое варварство.

— Простота Бродского — это честность, а не неряшливость, — возразила Ксения.

Разговор повис на тонкой нити тишины. Андрей поймал себя на мысли, что Кате нравится всё, доведённое до совершенства, — то, что становится искусственным. Как выведенная ею на компьютере формула селекции жёлтой сирени. Или картина юрского леса с бредущим к морю бурым стегозавром.

— А кто вам нравится?

— Гумилёв и Ахматова, — без раздумий ответила Катя. — Вот где гармония строк, образов и красоты. Эталон.

— Ой, прелесть! А прочтите что-нибудь!

Катя ласково улыбнулась, и её голос зазвучал чисто, звонко, вырезая каждое слово из воздуха:

 

Чтоб посланец давнего века

Из заветного сна Эль Греко

Объяснил мне совсем без слов,

А одной улыбкою летней,

Как была я ему запретней

Всех семи смертельных грехов.

 

Андрею показалось, что её синие, дельфиньи глаза на миг пристально и насмешливо остановились на нём. Он опустил взгляд в бокал. Эти строки, произнесённые её голосом, повисли в воздухе, придавив смех и звон посуды. Была в них не просто гармония — холодная, отточенная геометрия чувства, превращённого в безупречный кристалл.

— Что вы видите, когда слышите эти стихи? — не унималась Ксения.

— Я? — Катя задумалась. — Дендрарий в Петербурге, где-то 1910-й. Девушки в кремовых платьях, зонтики от солнца… Упали еловые шишки, и одна из девушек вдруг задумалась о зрелости. И ажурные ворота…

— А вы, Андрей, что думаете? — донёсся голос Ксении.

— О чём? — он опешил.

— О стихах. О том, что в них главное — гармония или честность?

— Главное — чтобы не было пустых пристроек, — сказал Андрей и сам услышал, как это прозвучало: сухо, по-инженерному. — Стихи тоже конструкция. Если строка не держит нагрузку — её надо убрать.

Катя повернулась к нему всем корпусом. В её глазах впервые мелькнул не насмешливый интерес, а что-то другое.

— Значит, вы за сухой остаток? — негромко спросила она. — За напряжённость линии?

— За неё, — кивнул он и вдруг, на полуслове, со дна мысли услышал собственный голос: «лишние пристройки, разваливающие фасад». Слова были не его. Это была её архитектура. Дядя был прав: он уже говорил её языком.

Салфетка скользнула вниз. В полумраке под столом, словно нарочно подсвеченные лучом, возникли они — изящные ступни Кати в открытых босоножках. Тончайшие ремешки, обвивающие щиколотку, дерзкий блеск лака. Ему показалось, что Катя почувствовала его взгляд — едва заметное движение пальцев. Он торопливо схватил салфетку, лицо горело.

— А мне Первой мировой там не хватило, — вставил Костров громко, будто стучал по столу, возвращая всех в комнату. — Я так ждал, что покажут июльский кризис четырнадцатого…

— А мне Первой мировой там не хватило, — вставил Костров. — Я так ждал, что покажут лето четырнадцатого, июльский кризис, как герои воспримут это… А нет… — разочарованно протянул он. — Августовский Питер, пастельное небо, первые газеты с фронта…

За дальним концом стола, где сидели Генри и Кайли, Андрей успел поймать короткий беззвучный обмен — словно двое, сидящие рядом, знали что-то общее, чего остальные не знали.

— Зачем ему мировая, если он пишет о частной судьбе? — Ксюша повернула бокал в пальцах, и свет преломился в тёмном вине. — У Пастернака другая задача. Он показывает, как большая история дробится в призме отдельной души. Ваш «сухой остаток», Андрей, уничтожил бы эту переливчатость. Роман — не чертёж, а живая ткань.

«Это моя дельфиниха», — подумал Андрей.

— И всё же революция у него локальна, — задумчиво парировала Катерина. — Это, Дим, не фронтовые сводки, а ледяные окна вагонов, хруст настороженного снега на московских улицах. Она входит в жизнь как погода — внезапная, всепроникающая, меняющая сам воздух.

Андрей слушал её и понимал: она говорит не о Пастернаке. Она говорит о своей архитектуре — о том, как живое подчиняется формуле, и радуется, когда формула держит. И он только что сам предложил ей вырезать из романа всё, что не держит нагрузку.

Перед Андреем поставили очередное блюдо, но он смотрел на него рассеянно. «Так нельзя», — строго приказал он себе, но голос прозвучал отчуждённо, будто доносился издалека.

Катя слегка изменила позу, и её колено нечаянно коснулось его ноги. Мимолётное прикосновение обожгло. Он застыл, боясь пошевелиться. Катя, кажется, ничего не заметила, хотя в её глазах промелькнула лукавая искра. В ушах стучала кровь, и он чувствовал лишь эту единственную горячую точку соприкосновения.

И тут в эту тишину с грохотом ворвался голос Сидорова:

— Высоцкий! — выпалил он, будто его резко выдернули из сна, и поправил очки. — Вот у кого настоящая история звучит!

Ксения засмеялась — тихо, вежливо, но Андрей успел поймать в её глазах тот же холодный блеск, что давился смехом Сидоров в её черновике. «О, Боже, — подумал он, — только не это». Он знал: любая слабость станет приманкой для её блога. Саша фыркнула, не сдержав смех. Катя, едва заметным движением поправив на плече тонкую накидку, пригубила вино — будто тосты и чоканья остались позади.

Колено под столом не двигалось. Тёплое. Невыносимое.

Собрав остатки самообладания, Андрей извинился, сославшись на необходимость выйти, и взял с собой пачку сигарет.

Набережная искрилась огнями. Андрей прикурил. Образ Кати не уходил — лукавый взгляд, голос, звучавший в голове настойчивой мелодией. Влечение — опасная игра с огнём. Она умна, успешна, старше. Будущего быть не может. Но разум, словно предатель, отказывался слушать доводы рассудка.

Кто-то коснулся его плеча. Кайли.

— Устал? Я тоже решила проветриться. Сбежать от духоты и всеобщего веселья.

— Просто душно стало, — пробормотал он, переходя на английский.

— Мне кажется, вы расстроены из-за Никитского сада. Я с детства обожаю динозавров, но не пришла бы в восторг, если бы такой парк построили в реликтовых болотах Флориды…

— Расстроен — не то слово. Сад основан в тысяча восемьсот одиннадцатом! Растения со всего света, собранные с величайшим трудом. И теперь всё это — лишь декорации для Юрского периода?

— Но теперь это уникальное место на Земле. Живые, настоящие динозавры.

— Я очень люблю динозавров, Кайли. Но можно было найти место под парк и сохранить сад.

— Может, стоит ценить то, что имеем. — Она помолчала, будто решая, стоит ли говорить дальше. — Меня, признаться, больше взволновало другое. Не динозавры.

— Что же?

— Араукарии. Вы давно заглядывали в её данные, Андрей? Не в презентацию. В сами данные.

— А что с ними не так?

— Не знаю. Может, ничего. — Она пожала плечами слишком легко. — Просто Костров обмолвился сегодня. А потом занервничал. Знаете, как это бывает — человек говорит и вдруг слышит сам себя.

Андрей вспомнил глаза Кати, когда она говорила о будущем парка. Ни злобы, ни жажды разрушения. Чистый, почти детский восторг перед масштабом задачи. Она не видела сада — она видела проблему, которую нужно решить. И решала. Без жалости.

— Вы что-то знаете, — сказал он. — Вы не так просто спросили.

Кайли помолчала дольше, чем было нужно.

— Я знаю, что механизм у этих араукарий не совсем обычный. — Она подбирала слова. — Ускоренный рост — это полдела. Но там заложено ещё кое-что. Способность забирать из почвы всё. Быстро. И не оставлять ничего.

— Всё?

— Всё. — Она посмотрела ему в глаза. — Вы понимаете, что это значит, если механизм универсален?

Андрей понял раньше, чем она договорила. Не по её словам — по тому, что она не сказала.

— Это можно применить к чему угодно, — сказал он тихо. — К любым растениям.

— А в теории — и к животным. — Кайли отвела взгляд к морю. — Я не биолог, Андрей. Я просто читаю отчёты. И я не люблю, когда мне их не показывают.

— Зачем ей это?

— Костров говорит — ради динозавров. Им нужны араукарии. Те растут слишком медленно, а здесь, в Крыму, особенно. Она нашла выход.

— Значит, она создаёт захватчиков. Чтобы на их древесине расцвёл её парк.

— И это, наверное, было бы оправданно. — Кайли помолчала. — Если бы механизм не был универсальным. Вот что меня беспокоит. Не то, что она сделала. То, что она может сделать. — Она поёжилась, и это не выглядело притворным. — Поэтому мы с Генри и Патриком и просили протолкнуть внешний аудит её опытов. Скажем так, совещательно. Ничего больше. Просто чтобы рядом был кто-то, кто задаёт вопросы.

— Её и так выдвинули на вторую Нобелевскую. В тридцать лет. Её гений восхищает.

— Восхищает, — согласилась Кайли. — И пугает. Одного без другого не бывает.

— Вы хотите её остановить? Человека, который в восемь лет решил задачу, над которой бились взрослые с докторскими?

— Не остановить. Понять. — Она чуть усмехнулась. — Ну, и контролировать, разумеется. Барьер Вейсмана она уже прошла. Дальше — только её собственная мораль.

— Она не злая, — сказал Андрей. — Она просто не считает.

Кайли долго молчала.

— А в науке это часто хуже, чем злость, — сказала она наконец. — Злость имеет пределы. Расчёт — нет.

Ветер усилился, принёс с моря запах соли и сырости.

— Вы не против встретиться завтра или послезавтра в каком-нибудь кафе?

— Не против, конечно.

— Отлично. Тогда я свяжусь. — Она уже отступала к свету ресторана. — А то Генри начнёт беспокоиться, что я заговорила с не теми людьми.

Он проводил её взглядом до поворота. Одиночество теперь стало иным: мир трещал по швам. И у трещин, о которых предупреждал дядя, наконец был адрес.

Он закурил ещё одну сигарету и только теперь заметил, что первую докурил до фильтра. Вкус был пепельный. Перед глазами вставали вырубленные аллеи Никитского сада, силуэты брахиозавров на их месте, а затем — неудержимо ползущие, пожирающие всё на своём пути леса мутантов-араукарий. И за всем этим — она, с умом, для которого эти картины были не трагедией, а лишь последовательностью логических шагов. Этапами великого проекта.

* * *

Когда Андрей присоединился к компании, все уже ждали десерт. Саша посмотрела на него с недовольством. Катя улыбнулась — и сердце пропустило удар.

Анатолий Семёнович обвёл взглядом присутствующих и с хитрецой произнёс:

— Не хотите примерить образы героев Конан Дойля? Пуститься в приключение, достойное пера классика?

— Что вы имеете в виду? — насторожился Патрик.

— Помните, в «Затерянном мире» Нэд Мэлоун пробирался ночью к озеру, рискуя быть съеденным доисторическими монстрами…

— Вы предлагаете ночную вылазку в парк юрского периода? — удивился журналист, уже представляя сенсацию.

— Верно! Когда ещё вы увидите живых динозавров в лунном свете, будто призраков из другого мира?

— Я согласна! — выкрикнула Саша. — Но мы же выпили. Как доберёмся? На метле?

— Закажем микроавтобус до Никитского сада, — отмахнулся Андрей Семёнович. — И пусть ночь ведёт нас!

— Я в восторге! — воскликнула Кайли.

— А на нас ресторанные наряды… — вздохнула Ксения.

— У меня в машине другое платье и туфли, — улыбнулась Катя.

— Тогда надеюсь, моё горчичное не пострадает, — усмехнулась Ксения, бросив взгляд на Кострова. — Мы же не в болото полезем?

— Не бойтесь, в заросли не полезем, — успокоил её Андрей Семёнович, и глаза его загорелись. — Маршрут проверен, там есть терраса.

Музыка взорвалась. Костров пригласил Ксению, Сидоров выхватил опешившую Кайли у Генри. «Сейчас или никогда!» — мелькнуло у Андрея при виде одиноко сидящей Кати.

Он ринулся к ней. Мир сузился до прохода между столиками.

Взял её за руку. Кожа прохладная и гладкая, как мрамор. Катя посмотрела удивлённо — не страх, а любопытство.

— Андрей, — только и сказала она и пошла за ним в танцевальный круг.

Он закружил её. Рука легла на обнажённую спину — шёлк платья и тёплая кожа. Она двигалась плавно и податливо, улыбалась уверенно. Вблизи — тонкий аромат духов с бергамотом и сандалом, а под ним что-то личное, живое.

Он притянул её ближе, чем позволяли приличия, и она не отстранилась. Губы тронула лёгкая улыбка — будто она читала его мысли и разрешала этот маленький бунт.

— Ты так точна… — шепнул он, сам не заметив, как перешёл на «ты». — И здесь вычисляешь?

— Просто долго занималась аэробикой, — ласково ответила Катя. — Для здоровья.

Музыка сменилась на медленную, и они покачивались в центре зала, почти не двигаясь. Андрей не отпускал её руки.

— Я не понимаю тебя, — сказал он тихо.

— Полное понимание убивает интерес.

Он хотел спросить о саде, о барьерах, о морали — но промолчал. Притянул её ещё ближе. Рука соскользнула ниже. Катя прильнула к нему, положив голову на плечо.

— Расслабься, — шепнул он, то ли ей, то ли себе.

Её лицо было так близко, что он видел тушь на ресницах, искорку в зрачках. Он сильнее сжал её талию. Катя прошептала с неожиданной послушностью:

— Тебе правда не нравится «Доктор Живаго»?

— Нет, — твёрдо ответил Андрей. — Девчачье чтиво. — И услышал, как грубо это прозвучало; отступать было поздно.

— А там есть глава «Рябина в сахаре», — тихо сказала Катя. — Красная или чёрная?

Затуманенное сознание не сразу переключилось на вопрос о варенье. Он слышал что-то похожее… но не там.

— Чёрная, — сказал он наугад.

— Значит, чёрная, — кивнула Катя, и её губы коснулись его шеи чуть ниже уха — не поцелуй, а лёгкое, дразнящее прикосновение. — Она горчит. Но сахар перебивает. Получается странно. И затягивает.

— На вкус — одинаковая, — провёл он пальцем по её предплечью. — Слишком сладкая.

Музыка снова набрала обороты. Андрей, не отпуская её руку, увлёк Катю в общий вихрь.

— Знаешь… — прошептал он ей на ухо. — Дядя боится, что ты своими кодонами погубишь его сад. Заменишь природу искусственной.

— Иногда мне ужасно хочется взять ножовку и спилить что-то в его саду, — ласково ответила Катя. — Он живёт как Чимша-Гималайский со своим крыжовником. Помнишь, у Чехова?

Андрей засмеялся — неожиданно естественно. Мысль о Кате с ножовкой была такой живой и абсурдной, что химеры отступили окончательно.

— Зачем? — посмотрел он ей в глаза.

— Чимша выращивал свою кислую дрянь и тупел, — нежно сказала Катя. — А ведь был неплохим учёным. Изучал реликтовую флору Крыма…

— Дядя боится, что ты отнимаешь у природы загадку и волшебство, — произнёс он с насмешкой, прижимая её талию.

— Пусть тогда сам пишет повести, а не занимается наукой, — ответила Катя. — Там он найдёт и тайну, и чудо. Как у Пришвина.

— Пришвина? — переспросил Андрей. — Не ожидал.

— «Жень-шень» и «Фацелию», — спокойно ответила она. — Он тоже воспринимал природу как механизм. Но механизм божественный.

Возражения растворились в тепле её тела и звуках музыки.

— А в тебе есть загадка? — спросил он, почти касаясь губами её виска.

— Может и есть, — тихо ответила она, и он почувствовал, как по её спине пробежала дрожь. — Но она не для дядиного сада.

Они подошли к столу с кофе и десертами. Сидоров, раскрасневшись, что-то горячо доказывал Кострову, размахивая бокалом. Тот снисходительно улыбался.

Усаживая Катю, Андрей пересёкся взглядом с Кайли. Она смотрела с усталым смирением — без злости, без предупреждения. Что-то сказала Генри, и тот одобрительно кивнул. Саша нарочито подвинула к ним два стула. Катя села с прежней грациозной точностью, но теперь между ними возникла незримая прочная связь.

Кофе был тёмным и горьким. На языке оставался привкус сладкого вина и её запаха. Катя аккуратно разделывала десерт — движения выверенные и экономные. Но когда её колено под столом коснулось его ноги, она не отодвинулась.

— Я недавно была в Москве на выставке оппозиционных писателей-фронтовиков, — раздался насмешливый голос Ксении. — Астафьев, Виктор Некрасов, Солженицын, Гроссман… Катя, тебе нравятся их произведения?

— Нет, — коротко ответила Катя, не поднимая глаз от кофе.

За столом повисла тишина. Даже Сидоров прервал свою речь.

— Как это «нет войны»? — не выдержал Костров. — «В окопах Сталинграда»? «Прокляты и убиты»?

— Там есть страдания, боль, грязь, — сказала Катя тем же аналитическим тоном, каким обсуждают неудачный эксперимент. — Но войны как явления — нет. У Симонова война есть. У Ремарка есть. У Стаднюка есть. А там — нет…

— Странная логика, — протянула Ксения. — Война ведь — это и есть страдание.

— Вот именно, — кивнула Катя. — И поэтому её там так много, что самой войны не видно.

Андрей смотрел в чашку и вдруг понял: он согласился. Ночная вылазка, микроавтобус, лунный свет над вольерами — он согласился на всё это не ради динозавров и не ради Сидорова с его Конан Дойлем. Он согласился, потому что где-то там, в темноте, Катя будет рядом. И Кайли — тоже. И Ксения — с телефоном.

Тёплая точка под столом никуда не делась. Она была единственным, что имело значение.

— Эх, молодёжь, — махнул рукой Сидоров. — Сразу видно, не застали девяностые. Главное зло — Октябрьский переворот, главный негодяй — Ленин. А настоящая Россия — на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа, под Парижем. «Молодую гвардию» из программы убрали, зато Пастернака заучивали как утраченный рай.

— Что, правда? — улыбнулся Патрик.

— А то. — Сидоров обвёл их глазами, и в голосе появилась знакомая ирония. — День Победы, между прочим, хотели перенести на первое августа. Помню, как в девяносто четвёртом отмечали годовщину Первой мировой. Казачьи шествия по Дворцовой, царская форма… И кто у нас герои? — ткнул он пальцем. — Александр Третий, Витте, Николай Второй.

— По отцу у Николая — сплошные немецкие принцессы, — усмехнулась Катя.

— При таком подходе все четверо — немцы, — подхватила Саша. — Осталось найти «чистого».

— Не найдёте. — Сидоров усмехнулся, но как-то уже натужно. — В девяностые все бросились выдумывать предков-белогвардейцев. Один преподаватель подошёл ко мне двадцать третьего февраля и заявил: «Праздник не сегодня, а вчера был — годовщина Ледяного похода Корнилова!» Другой клялся, что его прадед командовал кораблём при Цусиме. Достал меня, и я говорю: «Слушай, „Три возраста Окини-сан“ Пикуля и я читал!» А он мне: «Ах ты, гад! Со всеми срабатывало».

Катя рассмеялась — легко, искренне, и Андрей поймал себя на том, что смотрит на неё дольше, чем следует.

— Купил дореволюционные вещицы — и стал наследником, — продолжал Сидоров. — Сидит и думает: у людей деды в Сен-Женевьев-де-Буа, а у меня — непонятно кто. А не придумать ли…

— А может, поднять архивы? — спросил Андрей.

— Бесполезно. Скажет: «Прятались от большевиков, меняли фамилии». — Сидоров махнул рукой. — Для тебя, Дим, «Священная война», — указал он на Кострова. — А в девяностых пели «цок-цок-цок… шёл по улице драгунский полк…». Из «Дней Турбиных». И никто не спрашивал, чем эти турбинцы кончают.

— И герои — Николай Второй, приказавший стрелять в рабочих, — почти машинально добавила Саша. — А Бунге — тот, при ком крестьяне по миру шли?

— В девяностые тебя бы забросали тухлыми яйцами, — усмехнулся Сидоров. — Все знали: девятое января — провокация японской разведки. А голодающие крестьяне, как утверждал Солженицын, — выдумка большевиков.

— А теперь учат, что голода в тридцатых не было, — тихо сказала Катя. — «Отдельные перегибы». И что «индустриализация любой ценой» была необходима. Словно эту цену платил не народ.

Сидоров помолчал.

— Правильно, Катя. Не платили. Считали. — Он взял ложку и тронул ею край бокала. — А тогда писали: индустриализацию провели великие Бунге и Витте. Выродок Ленин всё разрушил, а в тридцатые кое-как восстановили. Потому «Бессмертный полк» и стал таким массовым, — кивнул он американцам. — Власть наконец разрешила выйти девятое мая с фотографией своего настоящего деда. Настоящего, а не вымышленного штабс-капитана в золотых погонах.

Он смотрел в бокал. Ирония ушла куда-то — её как не бывало.

— А я не могу понять, — задумчиво сказал Генри. — Как можно придумать себе деда? Ну, скажу я, что мой дед — другой человек… и что?

— О, тут целая индустрия. — Сидоров уже снова усмехался, но устало. — Сначала фильмы о прекрасной царской России. Потом историки: миллионы после революции сменили фамилии, спасаясь от большевиков. Ты думаешь: мой дед вроде рабочий, а довоенных фото нет. Неужели?

— И кто-то правда верил?

— Сначала — да. Теперь другой выходит: «Никто в революцию не вёл учёта сменам фамилий». А ты вспоминаешь: бабушка рассказывала о дворянах Давыдовых. А не мы ли это?

За столом стало тихо. Под столом Катя снова коснулась его ноги коленом — намеренно. Он взглянул на её профиль. Она смотрела на Сидорова. Он положил свою ладонь на её. Она не убрала. Под кожей — тихое, настоящее биение.

— Вы хотите быть не теми, кто вы есть, — негромко сказал Патрик. — Это понятно.

Костров смотрел в стол и сжимал и разжимал пальцы.

— А когда это закончилось? — спросила Катя.

— Годам к двухтысячному. — Сидоров поставил бокал. — Историки схватились за голову: белые ведь в большинстве были не за императора, а за Февраль. Не наши герои. А самые решительные — те с Гитлером шли. Мережковский, Краснов — рука об руку.

— И что? — Саша поставила чашку так резко, что кофе выплеснулся.

— А то, что нам и намекнули: с такой идеологией вы не держава-победительница. Что такое «Российская империя», когда ООН создавалась? Кучка коллаборационистов при Гитлере.

Он обернулся к Кострову:

— Тебе. И мне. И всем нам, кто в девяносто четвёртом по Дворцовой в казачьем мундире ходил.

Костров поднял на него глаза. Широко раскрытые. Почва, которую он считал гранитной, была зыбким болотом — но не тридцать лет назад, а сейчас, в эту минуту, под его ногами.

— А потом оказалось, что бег в сказку — тупик, — тихо сказал Сидоров. — На выходе — могилы эсэсовцев, которых обязан считать настоящими русскими патриотами. И пришлось разворачиваться. К своему, колхозному, пропахшему порохом деду. К «Проклятым и убитым», а не к Мережковскому. Некоторые так и остались в той России. И смотрят на «Бессмертный полк» с ненавистью. Потому что наш живой, бедный, героический дед — укор их нарядному, лакированному штабс-капитану.

Он бросил взгляд на Кострова. Вызова в нём не было — только усталое понимание.

Костров ничего не ответил. Просто сидел и смотрел в бокал.

* * *

Микроавтобус подъехал без десяти одиннадцать. Костров быстро уладил все вопросы с логистикой, и вскоре машина направилась к Никитскому саду, оставляя позади огни ресторана.

Андрей и Катя — она уже в оранжевом платье и мокасинах — устроились на заднем сиденье. Он держал ладонь на её плече — скорее пробуя, чем обнимая, — и ждал, что она сделает. Она не убрала плечо. И это «не убрала» было единственным доказательством, что всё это происходит с ним наяву. В тусклом свете салона её глаза казались глубокими и притягательными. Катя смотрела в тёмное окно, погружённая в свои мысли, и Андрей не мешал ей. «Только бы не проснуться…» — думал он и тут же ловил себя на абсурде: он знал её три дня. Три дня назад он не знал, что она существует, — и вот уже не представлял дороги домой без её плеча под ладонью.

В зеркале мелькнул взгляд Кайли — короткий, без выражения, — и Андрей вдруг понял, что она видит его ладонь на плече Кати. Он не убрал руку. Она отвела глаза.

Костров сидел впереди, у окна. Луна выхватила из темноты его лицо — и Андрей на секунду поймал его взгляд в зеркале заднего вида. Он не улыбался. Он смотрел на улицу так, как будто искал кого-то, кого давно потерял.

Он прислушался. Сидоров разговаривал с американцами:

— Понимаете… они, наши молодые люди, уже другие. Церковь появилась в школах. Вот Катя… фактически создатель генетики как математической дисциплины. Считается кандидатом на вторую Нобелевскую… но вы знали, что она настаивает на божественном происхождении человека?

— Как у нас во времена Рейгана… — сказал Генри. — Эволюционист начал считаться ретроградным…

— А как это произошло у вас? — спросила Кайли.

— Тоже следствие девяностых… марксизм объявили устаревшим. И Энгельса тоже, — объяснил Сидоров. — Книжные магазины заполнились религиозной философией: Бердяев, Булгаков… Это считалось прогрессивным и модным…

— Но наука? — не удержался Патрик. — Вы не могли просто отбросить достижения советской биологии, генетики…

— Не совсем. Лаборатории работали. Статьи публиковались. Но публичная дискуссия, язык, на котором общество говорит о важных вопросах, сильно изменился. Затем церковь стала частью школьного образования… Получился странный гибрид: в институтах анализируют геном, а в школах учителя, смущаясь, упоминают «теорию Дарвина, которую многие учёные не поддерживают». Это не было официальным приказом. Это было… общим настроением. Как Катя — всемирно известный генетик, но обязательно утверждает существование Высшего начала.

— И что, у вас Дарвин теперь запрещён? — спросила Кайли с лёгкой тревогой.

— Не запрещён, — ответил Сидоров, выпуская струйку дыма в открытое окно. — Он просто стал неудобным. Как старая мебель, которую не выбрасывают, но не ставят в главной комнате. Его упоминают осторожно, с оговорками. Основное мировоззрение формируется из других источников. Это создаёт внутренний конфликт. Особенно у таких людей, как Катя.

— У нас всё было наоборот, — сказал Генри. — В восьмидесятых дарвинизм считался устаревшим, в девяностых появилось Evo-Devo…

— У нас это не принято… сразу вспоминают Мичурина и Лысенко, — сказал Сидоров. — Трудно объяснять это студентам. Кто-то обязательно скажет: «Опять лысенковщина… А вы, профессор, читали Флоренского? А здесь опять ваш кондовый материализм».

— Помните Леру в биологическом центре? Ту, кто работает с маленькими трицератопсами? Когда она была студенткой, сказала о Evo-Devo: «Опять? Это уже даже не советское, а совковое!» Так прямо и открыто.

— А сама Катя подарила мне Мережковского, «В тихом омуте», на день рождения, — сказал Сидоров с заметной иронией.

— Понравилось, Анатолий Семёнович? — сразу спросила Катя, отвлекаясь от окна.

— Понравилось, Катя. Особенно часть о творении. Читал и думал: вот она, целостность, которую ты ищешь. Но для меня там слишком много принятия, где я привык задавать вопросы.

— А я боялась, что вы начнёте спорить на первой странице, — усмехнулась она.

— Я и начал. Только про себя.

— Он писал о сути науки. Тело — футляр для души, вечной нематериальной субстанции. Биология, химия, физика описывают футляр, теология — душу. А мы, генетики, находимся на границе двух миров…

— Рейган бы вас очень ценил, Катя, как любимую внучку, — улыбнулся Генри.

— Я помню, как Катя возражала, увидев в нашем учебном пособии фразу: «Авторы не скрывают своей симпатии к материалистическим теориям», — сказал Сидоров.

— Конечно. Авторы должны представлять все теории, чтобы студент мог их рассмотреть, — ответила Катя. — А об Энгельсе и Ленине хорошо написал Зеньковский: «Всё это настолько философски убого, что обсуждается только из-за официальной советской идеологии».

— А вот слушайте, — вдруг сказала Ксения, поднимая планшет. — «Этой ночью Нэд, пока его спутники спали, решил исследовать путь к озеру. Путь был полон опасностей! И вот оно — озеро. Огромные рептилии с длинными шеями двигались в его воде. „Плезиозавры“, — подумал Нэд. Затем из воды появился ещё один монстр — стегозавр».

Сидоров замолчал, и все засмеялись. Костров обнял её за плечи.

— Продолжай, — кивнул он. — Это лучше Зеньковского.

— Это Нэд, — серьёзно поправила Ксения. — Ему десять лет.

— Тогда ему точно лучше Зеньковского, — согласился Сидоров.

Луна на секунду осветила салон, и Катя повернулась к Андрею. Теперь он ясно увидел в её глазах не загадку, а усталость после долгого дня — она весь вечер вела разговор, и сейчас, пока никто не смотрел, позволяла себе выдохнуть.

— Мы уже приблизились к Платону, — тихо продолжала она. — Если генетическая программа первична и определяет стабильность вида, то в начале был «Эйдос», та самая «идея»? Вспомните, как мы стабилизировали геномы коллекционной сирени. Сначала представляем сорт в его идеальном воплощении — как точку, к которой стремимся. Если мы работаем с таким идеалом, то это уже платонизм, не так ли?

— В вашей лаборатории, Катя, безусловно. Но существует ли платонизм в природе, где динозавры исчезли, а коллекционных сортов сирени нет — вот главный вопрос, — заметил Генри.

— Вот вы и пришли, Генри, к вопросу — какого масштаба должен быть Разум, создавший все геномы нашего мира, — мягко улыбнулась Катя.

Андрей не сдержался и прижал её ладонь к своей щеке — на секунду, коротко, словно проверяя, что её рука настоящая. Она не ответила — только пальцы дрогнули и сжались на его щеке.

— Ответ может быть другим, Катя, — сказал Сидоров. — Что если мы просто не понимаем логику системы? — медленно произнёс он, наблюдая, как сигаретный дым растворяется в ночном воздухе. — Мы говорим об Эйдосе, о Разуме. Но система природы — это не компьютер, выполняющий программу. Она не алгоритм. Она скорее… история, которая пишет себя самостоятельно. И динозавры исчезли не потому, что их идеал был несовершенен, а потому, что история мира развилась другим путём.

Андрей хотел сказать, что он понял. И не сказал — потому что боялся соврать.

Автобус остановился у входа в Никитский сад, который лунный свет окутывал полупрозрачным сиянием. Тишина после шума ресторана ощущалась почти физически. Компания, переговариваясь шёпотом, двинулась по садовым аллеям.

Очертания парка, привычные днём, в ночи преобразились. Деревья вздымались тёмными исполинами, их тени сплетались в пугающие узоры. Луна пробивалась сквозь листву, рисуя на земле причудливые пятна.

— Мы что, и правда в Затерянном мире? — усмехнулся Генри.

— Практически. Держим путь к нашему плато, — с удовлетворением ответил Сидоров.

— Как-то странно… Я думала, в юрском лесу ночью должно быть слышно рычание, рёв… А здесь такая тишь… — разочарованно вздохнула Саша.

— Динозавры — не тигры, а рептилии, — весело заметил Костров.

Андрей боковым зрением уловил табличку. Стрелка направо: «Дилофозавры». Мысль о близости этих ядовитых созданий заставила его содрогнуться.

— А их на ночь выпускают? — с волнением спросила Саша.

— Да, но на огороженной площадке, — успокоил её Андрей Семёнович.

— Не волнуйтесь, они не нападают, если их не тревожить, — спокойно сказала Катя, и её улыбка вселяла уверенность.

Скоро они дошли до Нижнего сада. Узкая дорожка вилась вдоль цепочки мраморных прудов. В свете луны они сияли, как осколки небесного светила, упавшего на землю. Лёгкая дымка над водой делала пейзаж сказочным.

Слева раздалось хриплое «крак-крак», нарушившее тишину.

— А вот и наши повелители ночи, — тихо произнесла Катя, прижимаясь ближе к Андрею.

В просветах между ветвями, залитых лунным светом, парили тёмные фигуры птеродактилей. Их перепончатые крылья беззвучно рассекали воздух. Саша ахнула, а Ксения прижалась к Кострову.

— Вы и их выпускаете по ночам? — спросил Генри с удивлением.

— Да, — ответил Сидоров, не отрывая взгляда от мелькающих в высоте форм. — Им нужно летать даже в закрытом пространстве.

Вода в прудах казалась плотной, чёрно-синей массой. Изредка от ветерка по её поверхности бежала рябь, и тогда вспыхивали призрачные отблески.

— Генетика всегда казалась мне скучной, — проговорила Кейли. — Я бредила Мезозоем… И вдруг оказывается, что динозавров возродили именно вы, генетики.

— Вам просто преподавали её без искры, — улыбнулась Катя. — Всё зависит от угла зрения. Помните споры об озимой и яровой пшенице? Те дебаты были битвой за то, чтобы гены признали не миражом, а реальностью.

— Каким образом? — встрепенулась Кейли.

— Именно на зерновых доказали хромосомную теорию наследственности. А она и открыла путь к нашим динозаврам.

— То есть на яровизации? — уточнила Саша.

— Нет, яровизация была попыткой объяснить всё влиянием среды, без генов. Воздействие холодом на семена озимых — агрономический приём, не генетика. Лысенко верил, что растение можно «приручить» к холоду, поставил масштабный эксперимент. И провалил.

Деревья нижнего парка в темноте казались неестественно огромными: словно это и впрямь были те самые хвойные юрского периода, возле которых бродили стегозавры. И хотя Андрей понимал, что это декорация, сейчас ему и вправду казалось, что не только животные, но и сам парк вернулись на сто миллионов лет назад.

«Крак! Крак!» — снова разорвал ночь крик птеродактиля.

— Удивительно, что провал яровизации почти не показали в кино, — сказала Катя. — А ведь это сюжет для трагедии — как люди годами жгли костры в полях, веря, что приручат холод. Рожь, которую выхаживают холодом, всё равно остаётся той же рожью. Нельзя изменить растение без редактирования генома.

Андрей переводил для Кайли — негромко, склонясь к её плечу. Слово «выхаживают» он сначала перевёл как «выращивают», потом поправился: «выходили, вынянчили». И поймал себя на мысли, что эта оговорка точнее.

Они свернули в бамбуковую рощу, и реальность изменилась. Мощные стебли тянулись вверх, образуя густой звенящий частокол. Лунный свет рассыпался призрачными пятнами на гладких стволах. Воздух стал прохладным, с лёгким сладковатым запахом. Шаги по упругому ковру листьев стали беззвучными.

— Смотрите… — прошептала Саша.

Они стояли на смотровой площадке. У кромки озера в призрачном свете мерцали силуэты двух гигантских брахиозавров. Исполины неспешно шагали вдоль берега, их длинные шеи плавно изгибались. Лунный свет играл на чешуйчатой коже, и казалось, будто они высечены из лунного камня.

Андрей смотрел на них, ощущая себя гостем из другого времени. Мрачные мысли отступили. Он чувствовал тепло Катиной руки и на мгновение поверил, что возможно всё.

— Это сон? — прошептала Саша.

— Нет, это Юрский период в Никитском саду, — с гордостью ответила Катя. В её глазах отражался лунный свет.

— Это и есть озеро Глэдис? — спросила Ксения, поднимая фотоаппарат.

— А может, озеро Ксении? — усмехнулся Костров.

Андрей вздрогнул. Не от ревности — от какой-то неловкости за всех. Он смотрел, как легко ей достаётся внимание, и не завидовал — просто не понимал, почему это ценится. А потом сам удивился, с какой твёрдостью сказал:

— Нет, это озеро Глэдис. В честь той Глэдис, из книги Конан Дойля.

— Это мы ещё посмотрим… — отозвался Костров, но в голосе скользнула тень раздражения.

— Понимаешь, — тихо проговорила Катя, — мне не исполнилось и пяти, когда я впервые их увидела. Брахиозавров… на обложке «Путешествия в прошлое». Они шли по лунной дорожке на воде. Я плакала, потому что они исчезли. И дала себе слово, что однажды оживлю их.

Тишину нарушил звук — низкий гул, будто отдалённый рокот в пещере. Он шёл из глубины массивных грудных клеток исполинов и ощущался кожей. Один из ящеров медленно вытянул шею к лунному диску, и его пасть приоткрылась. Это не был рёв. Протяжная, вибрирующая нота, глубокая и полая, будто звук трубы, созданной из самой плоти планеты.

К нему присоединился второй — чуть выше, с лёгкой хрипотцой. Две ноты сплелись, не сливаясь, рождая странную гармонию. Это была архитектура из звука. В песне слышался шум ветра в доисторических лесах, плеск юрских морей, гул тектонических пластов.

Андрей чувствовал, как дрожит земля и отзывается в костях. Костров забыл про иронию, Генри застыл, Саша прижала руки к груди. Катя стояла, запрокинув голову, и по её щекам беззвучно катились слёзы.

Он не стал её утешать. Просто снял с её щеки одну слезу — и удивился, какая она холодная на такой тёплой коже.

Пение длилось минуту, но показалось вечностью. Ноты пошли на спад и растворились в шелесте. Брахиозавры, опустив шеи, продолжили путь вдоль берега.

— Они поют о том, чего нам не постичь, — негромко произнёс Генри. — Это не коммуникация. Это геологический факт, выраженный звуком.

— Пойдём дальше? — прошептала Саша, хотя и ей не хотелось уходить.

Генри кивнул и зашагал на восток. В сумраке древовидные папоротники напоминали изваяния из чёрного бархата; их перистые листья казались когтистыми.

— Знаешь, что самое печальное? — тихо спросила Катя, прижавшись к плечу Андрея. — Смотреть, как в марте тает снег. У кого-то шанс есть, а у него нет… как бы ни сопротивлялся.

Андрей молчал. Он не знал, что сказать, и это было лучше любой метафоры.

— Я родилась в ноябре… — улыбнулась Катя и прижалась сильнее. — Они оставили фрагменты ДНК. Дождались ноября…

Сырой землянистый запах перебивал аромат ночных цветов. Папоротники, казалось, смотрели на него немигающим взглядом. Словно предупреждали: он пересёк грань, ступил туда, где разум уступает фантазии. Что, если папоротники — лишь начало? Что, если Катя намерена создавать существа, неизвестные науке? Он не боялся динозавров. Он боялся, что её мир такой большой, что места для него там нет. Он тряхнул головой, отгоняя морок. Показалось.

— А меня удивляет, что ваши динозавры совсем не свирепые, как в фильмах, — сказала Кайли.

— А зачем им быть агрессивными? — Костров не смотрел на Кайли — на озеро. — Они сыты. Им не надо отбирать. Это у нас, у людей, всё время надо отбирать. А рептилиям — не надо.

— Главное — сбалансированная экосистема, — поддержал Сидоров. — Достаточно еды, чувство безопасности. Тогда и поведение спокойное. Смотрите… Вон туда…

Они стояли на площадке с видом на лагуну, подёрнутую предрассветной дымкой. Вдалеке плеснуло что-то огромное, похожее на туманный остров, — но двигалось.

— Диплодок? — радостно воскликнула Кайли.

— Да, это наш Дима, — объяснил Костров. — В честь меня. Купается на мелководье. Диплодоки любят лагуну по ночам.

Солёный, йодистый воздух мешался с ароматом ночных цветов.

— Что он там делает? — спросила Саша.

— Водоросли, наверное, — предположил Сидоров. — Диплодоки любят морскую капусту. Мы специально завозим.

— Всё-таки жаль его… Брахиозавров двое, а диплодок один.

— Больше места пока нет… — развёл руками Костров.

— А мне кажется, — Генри посмотрел в бинокль, — что неприятие Дарвина — это страх смерти. Если человек не от обезьяны, а творение Бога, у нас снова появляется надежда на бессмертную душу. Как у Димы — вернуться из небытия.

— Как у Пастернака: история — это вековые работы по преодолению смерти, — отозвалась Катя.

Сидоров хмыкнул и промолчал; было непонятно, соглашается он или готовится возразить. Андрей не понял цитату, но запомнил её — так запоминают слова на незнакомом языке, которые ещё пригодятся.

— И всё же дарвинизм впитывает любые идеи, как губка, — продолжал Генри. — Впитает и генетическую алгебру Кати, и живых динозавров.

— Вот видишь, — тихо сказала Катя, не оборачиваясь. — Даже дарвинизм впитывает. А ты боялся, что мы не уживёмся.

Андрей не ответил. Он смотрел, как в предрассветной дымке двигается тёмная спина диплодока, и думал, что она говорит не о науке.

Рассвет наступал со стороны моря мягко и влажно. Край неба над Аю-Дагом порозовел, затем краска растеклась, разбавляя черноту до оттенка выцветшей джинсы. Вода в лагуне светлела изнутри, приобретая густой сапфировый блеск. Ночь отступала неохотно, цепляясь теневыми когтями за скалы и кроны старых сосен.

Силуэт диплодока утратил расплывчатость. Шея, похожая на длинный мост, изгибалась плавно, спина напоминала вынырнувший из глубины подводный хребет. Вода с тихим шелестом разбивалась о камни. В кустах зашевелились птицы; хор жаворонков затянул восторженную песню.

И тут первый луч, резкий и холодный, прорвался из-за Медведь-горы. Он ударил в воду, проложил сверкающую дорожку и лёг на бок диплодока. Мокрая чешуя вспыхнула ослепительным золотом. Динозавр на миг замер, затем повернул голову к солнцу. В его тёмном глазу с искоркой Андрею почудилось глубокое, невыразимое знание — этого света, этого утра, этой планеты. Знание, прерванное на миллионы лет и теперь возвращённое.

— А теперь посмотрите туда… — воскликнула Катя.

По дорожке бывшего приморского парка, мимо саговников и араукарий, с холма спускался темно-коричневый стегозавр. Он шёл неспешно, тяжело переставляя ноги. Костные пластины на спине покачивались в такт шагам. Хвост с шипами волочился по земле, оставляя след. Стегозавр подошёл к саговникам и методично срывал жёсткие листья беззубыми челюстями. Звук хрустящей зелени был удивительно громким в утренней тишине.

— Вася? — воскликнула Ксения и щёлкнула фотоаппаратом.

— Он самый, — пояснил Костров. — Выпускаем его попастись у моря на рассвете. Потом — обратно в вольер.

Солнце, выкатившись из-за горы, мгновенно растопило остатки ночной сырости. Свет стал плотным, осязаемым: он обволакивал каждую чешуйку на спине Васи, каждую иглу араукарии. Андрей смотрел на него, и прежний страх отступал, вытесняемый смиренным изумлением. Это было живое существо, занятое простым, почти будничным делом — завтраком.

— Помнишь ту картинку со стегозавром? — прошептала Катя. — В той самой книге.

— Помню, — тихо ответил Андрей. Ту потрёпанную страницу, где стегозавр мирно пасётся среди папоротников. Фантазия художника тогда казалась недосягаемой. А теперь он стоял в двухстах метрах от живой иллюстрации.

— А я ведь ради того стегозавра с картинки ещё во втором классе знала, что барьер Вейсмана можно обойти, — тихо сказала Катя. — Не доказать — просто знала. Чтобы он вернулся. Я ему обещала.

— Сколько тебе было? — спросил Андрей.

— Восемь. Ну, почти девять.

Андрей вдруг с полной ясностью понял, что стоит не на краю безумного аттракциона, а на пороге иного мира. Здесь законы писали не Дарвин и не богословы, а девочка с косичками, которая математически отменила преграду между эпохами — потому что дала слово нарисованному ящеру. И сдержала его.

— Если бы мы оживили динозавров в годы Горбачёва, он бы лишь отмахнулся: «И диплодоки нам тоже пригодятся», — с усмешкой изобразил Сидоров. — «Вот, товарищ Аганбегян, будет курировать парк».

Все рассмеялись, кроме Кати. Она улыбнулась — но как-то на секунду позже остальных, будто сначала проверила, можно ли. Кайли не смеялась вовсе: она смотрела на лица, будто запоминала, кто и как смеётся.

— Странно… — негромко произнесла Саша. — Почему динозавры так подходят к горбачёвскому времени?

— Потому что тогда разрешили говорить вслух, — сказал Сидоров, оборачиваясь к ней. — И потому что тогда все думали, что из двух несовместимых вещей можно собрать одну живую.

— Увенчалось чрезмерным успехом, — тихо добавил Костров, глядя на лагуну. — Теперь надо это сохранить. Чем сложнее конструкция, тем она менее устойчива.

Катя ничего не сказала — лишь сжала руку Андрея. В паузе было слышно только, как Вася грузно входит в воду.

— Динозавры подходят духу того времени, — задумчиво сказала она. — Я этого не застала — родилась уже после. Но мне рассказывали: до того о своём говорили только на кухне, а тогда вдруг разрешили вслух.

— Значит, вы сначала всё просчитали? — спросила Кайли. — А потом позволили мечте воплотиться?

— Просчитали, — сказал Костров. — Только цена просчёта оказалась выше, чем мы думали. Всегда выше.

Рассвет окончательно воцарился. Вода стала бирюзовой, небо — светло-голубым, холмы — ярко-зелёными. Далеко прозвучал протяжный зов брахиозавра — глухой, колеблющийся звук, от которого шелохнулись листья. Парк пробуждался. Стегозавр скрывался в сумраке у кромки воды.

Катя смотрела ему вслед, и Андрей впервые видел её лицо без загадки — просто лицо человека, который сделал то, что обещал, и теперь не знает, что делать дальше.

Андрей разлепил веки, словно скованные свинцовой дремотой. Это была не его комната: суровая тёмная мебель в полумраке, узкая полка с книгами и крошечным телевизором, огромный шкаф и два светлых кресла, ждавших хозяев. Он нащупал на столике часы. Полдень! Кровь бросилась в лицо. Квартира Кати. Постель ещё хранила память о ночном безумии, после которого он уснул в её руках. Он вскочил, торопливо натягивая одежду, и выбежал из комнаты.

Катя сидела на кухне, укутанная в мягкий розовый халат. Пушистые тапочки и очки в изящной оправе придавали ей деловую сосредоточенность. Она уже склонилась над листами.

— Доброе утро, соня, — сказала она, не отрываясь. — Или уже день?

Андрей бесшумно подошёл и обнял её за плечи.

— Прости, я уснул. Мне снилось, будто я попал в фильм про динозавров, где они бродят по лаборатории.

— Нет, это у тебя ночью была серьёзная мужская работа, — лукаво подмигнула Катя.

Андрей покраснел и притянул её к себе.

— Не говори глупостей, — пробормотал он, целуя её в макушку. — Что изучаешь?

— Пока только наброски по оптимизации генома новозеландских папоротников. — Катя отложила ручку. — Садись, есть «Шоколадница», варенье из черешни и кофе. Кстати, твой телефон не замолкает.

— Патрик, — взглянул на экран Андрей. — Американский журналист, из делегации. Всё хочет взять интервью у моего дяди, узнать тайны сада.

— У Николая Петровича? Пожилого ботаника, который критикует наш парк? — улыбнулась Катя. — А его племянник, значит, у меня в плену! Добровольно сдался!

Андрей сел напротив, чувствуя, как тревога уходит, уступая место теплу. В воздухе витал запах кофе и шоколада.

— Катюша, он искренне волнуется за Никитский сад, — вздохнул Андрей, разрезая торт. — И мне не всё равно. Он будет критиковать ваш Мезозойский парк… и переживать за твои опыты.

— О! — её синие глаза сверкнули озорно. — Передай ему, что мы создаём методами генной инженерии новое живое существо. Он точно обрадуется!

— Какое именно? — насторожился Андрей.

— Я в детстве обожала «Робинзона Крузо», — сказала Катя с напускной серьёзностью. — Там к герою в бреду являлась ящерица, похожая на крокодила с львиной гривой. Она вселяла в него отчаяние. Вот мы и хотим создать такую. В книге это был бред — а мы сделаем быль. Новый вид — ящерица Крузо! Сразу в Красную книгу!

Андрей замер с куском торта в руке.

— Кать, ты… серьёзно?

— Чтобы люди не сдавались! — воскликнула она с жаром. — Отчаяние — иллюзия, которую можно преодолеть! Ящерица станет символом этой борьбы! Будет кусать за пятки, заставляя бежать от тоски!

— Символом? Ящерка, которая мучает людей? — Андрей пытался сдержать раздражение. — Это же антиреклама оптимизма.

— А вот и нет! Прививка от уныния! — И вдруг Катя рассмеялась звонко и беззаботно. — Андрюш, да ты что? Неужели поверил? Ты же биолог!

Груз отпустил его, волной накатило облегчение.

— С тобой никогда не знаешь, где кончается наука и начинается… представление, — проворчал он, берясь за торт. — Но тортик великолепен.

— Это не представление, а… провокация! — хитро улыбнулась Катя. — А знаешь, как Костров бесится, когда его разыгрывают!

— Ладно, сдаюсь, — сказал Андрей. — А я уже мысленно готовился искать болото для твоей ящерицы. Даже резиновые сапоги купил!

Их смех заполнил всю кухню.

— Дядя считает, что Никитский сад погубили именно вы с Сидоровым и Сбоевым, — сказал Андрей, сдерживая смех.

— Он в своём уме? — фыркнула Катя. — Кто бы допустил нас до таких высот? Нам просто сказали: «Вот вам Никитский сад — действуйте». Или точнее: «Создавайте динозавров, место мы уже определили».

Андрей медленно вращал ложку в кофе. Она умела быть гениальной и не замечать, что кому-то больно. Иногда это пугало. Дядя, всю жизнь отдавший Саду свою делянку и коллекцию, видел в её экспериментах личную обиду. Да и Андрей не мог принять этот новейший «Юрский период»: он влюблён в Катю Фалину, нобелевского лауреата, чьи открытия причиняют боль его дяде. Он ощущал себя солдатом, который теперь носит форму другой армии.

— Как… это не ты? — внезапно вырвалось у него. Он взял её ноги, снял тапочки и положил себе на колени.

— Андрей, что ты делаешь?

— Что хочу, то и делаю! Теперь ты моя! — властно сжал он её изящную ступню, ту самую, что поразила его вчера в ресторане.

— Варвар! Андрей, ну кто я такая? Преподаватель, консультант, — она пожала плечами. — Меня даже не спросят, строить что-то в Никитском саду или нет.

— Ты? — в голосе Андрея звучал восторг. — Ты звезда мировой науки. Ты нобелевский лауреат.

Катя на секунду замерла. Не отвела глаз — просто смотрела в чашку, как смотрят на что-то, что нельзя произнести вслух.

— Андрей, ты уже взрослый, — сказала она наконец, и голос был ровный, будто она читала лекцию. — Есть наука, а есть бюрократия. Для бюрократии я — никто. Посты раздают старики, а мне не дали. Решать будут они.

— Значит… это Сбоев… — пробормотал Андрей. — Директор…

— Боже, неужели ты не понимаешь, что Сбоев — просто марионетка? Если бы не указание сверху, никто бы его и слушать не стал.

Она мягко высвободила ножку из его пальцев и шагнула к кофеварке. Андрей проводил её взглядом. Как эта нежная, светлая женщина умудряется плести такие кружева формул?

— Мы с Сидоровым, кстати, предлагали разбить парк на Кавказе, — проговорила она, вставляя капсулу. — Там влажность — идеальная колыбель для юрских растений. Планировали Мезозойский парк неподалёку от Туапсе. Но…

— Но? — переспросил Андрей.

— Но пришло указание: только Крым. — Катя подняла брови. — А где в Крыму за два года развернуть такое строительство? Форос занят, Чернореченское водохранилище не отдали, под Судаком воды не хватает. Тут Сбоев прав. — Она наполнила чашку густым, пахучим кофе.

— Значит, остаётся лишь Никитский сад, — закончил за неё Андрей. — И плевать на уникальные растения, на многолетние коллекции…

Катя ничего не ответила. Она подошла к окну и долго смотрела на свет, будто искала в нём что-то, чего там не было.

— Сидоров, которого ты так недолюбливаешь… — прищурилась она. — Не допивай мой кофе, я всё вижу. Так вот, он предлагал Чернореченское водохранилище. Мы были готовы внедрять динозавров постепенно, совмещая с интродукцией растений. Сначала птеродактилей… потом стегозавров… Но нет. Потребовали быстрее и масштабнее.

Андрей смотрел на тёмный осадок в чашке. Значит, Катя и Сидоров — лишь исполнители? А Сбоев — пешка? Вся картина мира рухнула в один миг. Он почувствовал себя марионеткой, и это вызвало острую, бессильную ярость.

— Кто всем этим заправляет? — спросил он.

Катя вздохнула и повернулась к нему. От былой игривости не осталось и следа.

— Не «они», Андрей. — Она помолчала, подбирая слово. — Есть люди, которым нужен результат к дате. Динозавры к дате. Сад к дате. Тебе кажется, что это заговор. Это хуже. Это график.

— Но кто? — не унимался он.

— Это не секрет, Андрюш. — Катя пожала плечами. — Это то, о чём все знают и никто не говорит вслух. Как о погоде.

— Динозавры — это как наш спутник, только в биогенетической гонке, — продолжала она. — Мы работали на износ. Я уже не засыпаю без лекарств, — призналась она, отводя глаза. — Все эти годы — только с ними. Честно.

— Спутник… — эхом отозвался Андрей. — Значит, динозавры — просто… показуха.

— А спутник был показухой? — подняла брови Катя. — Спроси у американцев, зачем они приехали. Не за тираннозаврами. За технологией. Если бы мы отказались, её сделали бы они.

Она помолчала.

— Мне это говорят уже шесть лет. Я перестала спорить. Я просто делаю.

Андрей опустил голову. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным бульканьем кофеварки. Не тайна, не разоблачение — просто то, что все знали, и он теперь тоже. И от этого знания было только тяжелее.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он. Раз она не открывала секрета, значит, дело было не в нём.

Катя посмотрела на него поверх чашки — долго, без улыбки.

— Потому что ты сегодня утром проснулся в моей квартире. Пора знать, где живёшь.

Она отвернулась к окну, и голос её снова стал будничным.

— И ещё. Тебе стоит предупредить твоего дядю, чтобы был осторожнее в выражениях, — сказала она. — Патрик хочет опубликовать его интервью в Америке. Может подняться волна — будто он на их стороне…

Андрей вздрогнул. Дядя, прямой и бескомпромиссный, мог мгновенно стать разменной монетой в чужой игре: его честный гнев, вырванный из контекста, превратился бы в доказательство российской отсталости, в кричащий хэштег. Андрей почти физически ощущал холод будущих заголовков.

— Он просто переживает за сад, — пробормотал он. — Он не имел в виду ничего политического…

— Я знаю, — тихо вздохнула Катя. — Но сейчас такое время… Любое слово может стать оружием. Особенно против нас. Объясни ему, пожалуйста.

Андрей кивнул, ощущая холодную пустоту под рёбрами. Катя была права. Он смотрел на её чашку — тёмный осадок на дне, тонкая трещинка на ободке — и думал о дяде, который никогда не умел говорить иначе.

— Хочешь, поедем вместе? — предложила Катя, и в её голосе дрогнула тихая надежда.

Андрей горько посмотрел на окно, на тюлевые занавески, колышущиеся от сквозняка. Ему до боли хотелось взять её за руку, вести с собой сквозь надвигающийся сумрак. Но конфликт был бы неизбежен: дядя не обрадовался бы, да и Патрик вряд ли стал бы откровенничать под её слишком умным взглядом.

— Спасибо, Катя, но мне лучше одному, — сказал он твёрже, чем чувствовал. — Мне нужно самому разобраться. Не хочу его шокировать.

Катя впилась в него взглядом, будто силясь расшифровать тайный код его слов, и с тихой печалью опустила голову.

— Ладно. Но ты понимаешь, Андрей: времени почти не осталось. Сделай так, чтобы он не рисковал.

Она обернулась к стойке; край халата скользнул, на миг обнажив колено. Поймав его взгляд, она не отвела глаз — наоборот, чуть повела плечом, будто давая понять, что знает, куда он смотрит. Этой вспышки хватило. Андрей издал глухой гортанный звук, рванулся вперёд и подхватил её на руки.

Катя вскрикнула — но вскрик вышел смехом, и она тут же обхватила его шею, не сопротивляясь. Он понёс её в гостиную, а она болтала ногами нарочно, дразня, разжигая огонь, который и без того бушевал в нём. Скинув с неё халат, он поймал её взгляд — тревожный, но жадный, — и она не отвела его, только облизнула пересохшие губы.

Уложив её лицом в подушку, он на миг задержался — она почувствовала его ладонь на своей спине, и это было не приказом, а вопросом. Вместо ответа она сама подалась назад, подставляясь, и услышала, как у него перехватило дыхание. Тогда он позволил себе не сдерживаться.

В следующий миг Катя, распластанная ничком, с коротким отчаянным вскриком вцепилась в простыню, пытаясь увернуться от раскалённого стержня, вонзившегося между ягодиц.

Утратив разом всю свою холодную собранность, она поняла, что Андрей безоговорочно утверждает свою власть, и с ледяной дрожью осознала: она переступила черту. Перед глазами мелькали сцены минувшего вечера: вот она с дерзкой небрежностью поправляет тёмно-серую накидку на глазах у всех, рядом с Андреем; вот лёгким движением босоножки дразнит его; вот прижимается в танце всем телом, теряя рассудок от близости… Она, глупая и опрометчивая, как дитя с огнём, упустила простую истину — он был мужчиной, а она женщиной. И она сама, этим вечером, на этом танцполе, уже сказала «да», хотя ещё не знала, на что.

Остатками сознания, пробивающимися сквозь боль, Катя чувствовала, как он входит всё глубже, причиняя острую и сладкую боль. Зрение помутнело, мир сузился до грубой ткани наволочки с синим узором, прерывистого дыхания за спиной и всеохватывающего ощущения его тела, вдавливающего её в матрас. Его вес придавливал — давяще и волнующе одновременно, превращая её в пленницу, безвольную, но где-то в самых скрытых уголках зарождалось нечто, жаждущее этого подчинения. Его поцелуи, горячие и властные, скользили по шее, плечам, вниз по спине, оставляя на коже незримые метки огня.

Её слабые отрывистые протесты давно превратились в игру — и оба это знали. Она издала приглушённый стон — смесь изумления, резкой боли и зарождающегося наслаждения. Тело, вопреки протесту разума, откликалось на каждое движение, каждый толчок. Его сила заполняла её, управляла, изменяла, причиняя пронзительную и сладкую боль. Звуки, вырывавшиеся из горла, стали теперь и мольбой, и призывом, и утраченной опорой. Андрей не внимал её мольбам не останавливаться — его движения становились всё рванее, решительнее, словно он хотел вытрясти из неё саму суть, испепелить остатки её всегдашней холодной отстранённости, оставив лишь мягкую, дрожащую оболочку, которая умеет только хотеть. Катю охватывал всепоглощающий жар, грань между страстью и властью исчезала в облаке пота и прерывистого дыхания.

Когда всё близилось к вершине, Катю словно пронзило разрядом. Тело сотрясла судорожная волна, в голове загудел чистый шум. Андрей издал глухой гортанный стон — уже не сдерживаясь, будто выдохнул разом всю ночь. Она бездумно, с отчаянной силой выгнулась ему навстречу, погружаясь в пучину, что окончательно поглотила её целиком. Их сбившиеся голоса слились в одну оглушающую симфонию, рассыпаясь эхом по пустым комнатам.

Потом был миг, когда комната перестала существовать — остался только жар и этот чистый шум в голове, будто после долгого скрипа кто-то наконец снял иглу с пластинки.

Они лежали в давящей тишине, оглушённые только что пронёсшейся бурей. Катя, всё ещё не в силах отдышаться, медленно повернулась к нему и мягко, почти с благоговением, коснулась его влажной щеки. В её расширенных глазах отражалась целая вселенная ощущений — признательность за эту грубую полноту, лёгкая остаточная дрожь и новый, пугающе яркий восторг от того, что можно отдать себя целиком и остаться при этом собой.

* * *

Дмитрий Костров приоткрыл глаза за десять минут до десяти, позволив себе эту крохотную слабость — хотя ночь оставила после себя липкое беспокойство, осевшее в груди туманом. Рядом спала Ксения, непривычно тихая, словно изваяние из белого камня, бессознательно тянувшаяся к его теплу. Золотистые локоны, обычно собранные в безупречную причёску, разметались по подушке, стирая образ насмешливой светской дамы и обнажая что-то иное — живое, беззащитное.

Где-то далеко оставались Москва, жена Лена и дочь Аня. И эта даль вдруг стала невыносимо осязаемой. Он вспомнил, как Лена вчера утром собирала ему сумку — складывала рубашки с тем терпеливым движением, каким делала всё в их доме последние десять лет, и ворчала, что он забывает зарядку. Аня сунула ему в карман пиджака своего плюшевого динозаврика. «Чтобы ты вернулся», — сказала она серьёзно, как взрослая. Динозаврик сейчас лежал в пиджаке на стуле у двери, и Дмитрий почти физически ощущал его ворсистый бочок — нелепую детскую тяжесть, ставшую вдруг неподъёмной.

Стыд поднялся к горлу тошнотой. Он всегда гордился своей верностью — так, как гордятся вещью, которую никогда не приходилось проверять на прочность. И вот проверил. Один взгляд, улыбка, пара бокалов — и он здесь, в чужой квартире в Крыму, спустя десять лет брака, с чужой женщиной на подушке.

Осторожно, чтобы не разбудить её, он прошёл босиком на кухню. Пол обжёг ступни. Он жадно глотнул воды прямо из-под крана, пытаясь утолить не жажду — жгучий стыд. В зеркальной дверце шкафчика отразилось отёкшее, чужое лицо. Он отвёл глаза, будто застал себя на месте преступления. И поймал мысль, которая добила окончательно: он ведь ещё и рад. Телу было хорошо. Тело не мучилось совестью.

Он вернулся в спальню — не потому, что так хотел, точнее, и поэтому тоже, а потому, что с ней было проще, чем наедине с собой. Он ненавидел себя за эту арифметику и всё равно шёл. Скинув халат, прижался к спящей Ксении, ощущая, как её жар проникает сквозь ткань, через кожу, в самую глубь. Дождаться, когда она проснётся. А до тех пор — не думать.

Второй раз он проснулся от лёгкого касания к плечу. Ксения улыбалась, и в голубых глазах сияла утренняя беззаботная чистота — словно ночи и не было.

— Доброе утро, — прошептала она, коснувшись его губ поцелуем, невесомым, как ветерок.

Сердце забилось быстрее. Он притянул её к себе — и мысль о семье, ещё секунду назад острая, отступила, размылась, как отражение в запотевшем стекле. Он позволил ей уйти. Это оказалось легче, чем он думал, и от этой лёгкости стало по-настоящему страшно.

— Ты как амазонка, — выдохнул он.

— Я в Будапеште занималась верховой ездой, — она убрала со лба прядь. — Привыкла выигрывать.

— Что-то я уже заметил, — усмехнулся он.

Она кокетливо улыбнулась — как обещание.

Через минуту он вернулся с подносом: две чашки кофе, ароматного, терпкого. Ксения полулежала в постели в кружевном белье. Он сел рядом, чувствуя, как её близость обжигает.

— Спасибо, — протянула она, беря чашку. — Настоящий профессионал.

Они молча пили кофе. Дмитрий поймал себя на том, что сравнивает — запретно, подло, неизбежно: как Лена держит чашку обеими руками, словно греется; как хмурится над первой чашкой, пока не проснулась. Он тряхнул головой, отгоняя видение, — вышло резко, зло. Ксения заметила, подняла бровь, но промолчала. И это молчание обожгло сильнее упрёка.

Поставив чашку, он провёл рукой по её щеке. Ксения прикрыла глаза. Поцелуй был сначала мягким, почти робким, затем всё настойчивее. Мир исчез — остались только их губы, их дыхание, их ритм.

— Ксюш, у меня идея, — сказал он, отстраняясь. — Превратим твой блог «Динозавры и Я» в электронный журнал парка? Или возглавишь нашу пресс-службу?

Её глаза вспыхнули.

— Серьёзно? Это же потрясающе! Блогу как раз нужно новое дыхание.

Она вскочила, накинула халат и заходила по комнате, жестикулируя.

— Эксклюзивные материалы, интервью с учёными, закулисные съёмки… Целое движение вокруг парка!

Дмитрий смотрел с улыбкой, как её энергия захватывает, увлекает. И где-то на дне этой улыбки шевелилось трусливое облегчение: пока он здесь, в этом угаре, — там, в Москве, ничего не существует.

— Мне как раз нужна свежая кровь в пресс-службе. Твой блог станет лицом парка.

Она подбежала и крепко обняла его.

— Мы прославим этот парк на весь мир! — прошептала она, и в шёпоте была сила.

В этот момент зазвонил телефон — резко, навязчиво.

— Катя… — помрачнел Дмитрий. — Патрик всё-таки берёт интервью у Платошкина. Мерзавец.

— Димочка, ну что ты, — Ксения положила руку ему на плечо. — Николай Петрович — безобидный старичок, помешанный на флоре. Что он может иметь против живых динозавров?

— Он что-нибудь ляпнет, а американцы раскрутят! — Дмитрий отшвырнул телефон, тот глухо стукнулся о кровать.

Ксения села рядом, сжала его руку.

— Не волнуйся. У тебя есть я и динозавры. Остальное — пыль.

Он взглянул на неё и улыбнулся. Её поддержка была кстати, как глоток воздуха. А может, как ещё один глоток того же вина — он уже не различал. Он понял: Ксюша — не случайное увлечение, не ночная гостья. И это открытие, которое утром должно было испугать, теперь успокаивало. Слишком спокойно успокаивало.

— А я, как новый глава пресс-службы, начинаю, — деловито сказала она, и в голосе зазвенела сталь. — Нужна стратегия информационного противодействия. Чем прославился этот Платошкин?

— Ничем… Гербарии, статьи об экосистемах, скучные доклады…

— Вот видишь! — Ксения пожала плечами, и в этом жесте не было ни злобы, ни расчёта, только здоровая деловая логика человека, который привык работать с любой ситуацией. — А Екатерина Фалина создала динозавров, сделала невозможное. Он — на её фоне завистник, мелкий и ничтожный. Это же очевидно. Запустим эту мысль в сеть — тихо, без ярлыков, просто чтобы у людей был контекст. — Она сладко потянулась. — Ничего личного, Дим. Просто если кто-то бросает камень в наш парк, мы ставим забор.

Дмитрий смотрел на неё. «Забор» — это прозвучало так буднично, почти уютно, и именно поэтому по спине прошёл холодок.

— Ты гений, — сказал он.

И тут же понял, что это не комплимент, а приговор. Себе.

Она взяла телефон, готовая к действию.

— Действовать надо быстро. У меня есть контакты. Мы дадим отпор. Тем более Катя — гений, создатель дино, наша визитная карточка.

— Разведка? — удивился Дмитрий.

— Дим, а чем они с Андреем занимались ночью? — сверкнули её глаза. — Судя по тому, как они исчезли. Андрей, кстати, племянник Платошкина.

Дмитрий поморщился. Ему не хотелось думать про ночь Андрея и Кати, про чужие двери, за которыми происходит то же, что и за его. Слишком много было этих дверей в его собственной жизни за последние сутки.

— Но ему, кажется, не нравился наш парк.

— Раньше — возможно. Теперь он близок с Катей, смотрит на неё иначе. Не стоит недооценивать женское обаяние. — Она рассмеялась. — Информация — это сила.

Дмитрий покачал головой. Интрижка обернулась стратегическим союзом, и это пугало и притягивало одновременно.

— Давай не спешить, — приостановил он её. — Пусть американцы уедут спокойно… а там видно будет.

— Готовиться надо уже сейчас, — мягко настаивала Ксения, без нажима, как человек, который умеет ждать. — Сначала нейтральный пост, наблюдательный. А если выпустят интервью — ответ, без истерики, но твёрдо. Это не травля, Дим, это позиция. Мы просто расскажем правду о нашем парке.

— Против Платошкина — нет, — сказал он вдруг. И удивился, как твёрдо прозвучало.

Ксения подняла бровь.

— Почему?

Он не нашёл, что ответить. Потому что динозаврик в кармане пиджака? Потому что старик ни в чём не виноват? Потому что «правда», сказанная вовремя и в нужном тоне, перестаёт быть правдой?

— Просто… не сейчас.

— Хорошо. — Она улыбнулась тепло, по-настоящему, и погладила его по руке. — Не сейчас.

И это «не сейчас» оказалось страшнее прямого «нет». Потому что «не сейчас» означало «да, но позже». И Дмитрий это слышал.

— Всё-таки удивительно, как ты устоял перед гениальной Катей… — игриво заметила Ксения, и в голосе прозвучала ревнивая нотка.

— Я не в её вкусе, — усмехнулся Дмитрий. — Ей нужен наглец, который смотрит на неё как на добычу.

— Ты её совсем не знаешь, Дим, — вдруг посерьёзнела Ксения. — Она не добыча. Она охотник.

— А ты? — обвил он её шею. — Разве ты не берёшь меня как трофей?

— Тебя нельзя взять трофеем, — тихо ответил он, касаясь её губ. — Это ты берёшь в плен, без борьбы. Настоящая амазонка.

Ксения звонко рассмеялась, и смех был живым, заразительным, как весенний ручей. Дмитрий чувствовал, как её тепло смывает последние колебания, последние тени сомнений. Он обнял её и почувствовал, как уходит напряжение — то самое, что держало его с утра. Хорошо. Слишком хорошо.

В коридоре, на спинке стула, висел пиджак. Динозаврик в кармане. Он не стал его доставать.

Он не заметил, как перестал искать поводы вернуться — и начал искать поводы остаться.

* * *

Подъезжая к кафе, Андрей смотрел, как тает за горизонтом силуэт Ай-Петри. Ещё вчера он грезил триумфом, а теперь его терзало: кто эти вандалы? Сердце сжималось, будто он снова стал мальчишкой, совершившим глупость и ждущим дядиного гнева. Но на кону была жизнь человека, ставшего ему не просто родственником, а наставником. Тело ещё дрожало от воспоминаний о том, как он обошёлся с Катей, — стыд и жгучее возбуждение, как ожог, что всё ещё саднит. Разбираться в этом он не мог и не хотел.

— У меня к тебе просьба, дядя Коля, — пробормотал Андрей, мельком глянув в зеркало. — Будь сдержан. Любое твоё слово могут исказить. Особенно американцы.

Старик ворчал вяло, будто через силу, — сегодня он совсем не походил на вчерашнего разбитого бунтаря.

— Я говорю правду — как уничтожают природу ради сомнительных целей.

Андрей вздохнул. Переубедить его почти невозможно.

— Скажи, что болеешь за сад, что хочешь сохранить его для потомков. Только не критикуй их открыто. Ради меня.

Дядя долго смотрел в окно, потом коротко кивнул. Ничего не обещая.

Встречу назначили в кафе на окраине Ялты. Пожилой Патрик оживлённо махнул рукой и поправил очки.

— …Мы здесь как американские эксперты, — объяснял он Николаю Петровичу. — Ваше правительство пригласило нас оценить ситуацию с парком. Россия добивается для него статуса ЮНЕСКО?

— Не для Никитского сада, а именно для Мезозойского парка, — с горечью заметил Николай Петрович. — Чем я могу быть полезен?

— Нам важно услышать критическую точку зрения…

Николай Петрович вцепился в бокал и быстро глянул на племянника. Тот кивнул.

— Вам интересно мнение тех, кто видит в проекте угрозу природе? — спросил старик.

— Не только. В Штатах огромный интерес к открытиям Фалиной… Но вы, как представитель классической школы, вряд ли разделяете эти новшества.

Андрей ждал, что дядя вспылит. Но старик только отставил бокал.

— Классической школы, — повторил Николай Петрович. — Я посвятил жизнь изучению растений, их хрупких связей со средой. Открытия госпожи Фалиной бесспорно значимы. Но прогресс должен быть этичным. Боюсь, здесь мы наблюдаем иное…

В груди Андрея потеплело: дядя не стал топить Катю.

— Академик Сидоров недавно провёл параллель с Галилеем, — сверкнул очками Патрик. — Наука ценна сама по себе, вне морали. Не возвращаемся ли мы к средневековью, навязывая ей этические рамки?

— Наука без морали — орудие, которое в неразумных руках ведёт к разрушению, — стукнул бокалом Николай Петрович. — Галилей боролся за свободу познания, но не ставил на кон целые экосистемы.

На экране над стойкой вспыхнула реклама: весёлая сосиска в колпаке скакала по жаровне и кричала: «Мой вкус — это да!» Андрей отвёл взгляд и только потом понял, почему стало так мерзко: будто на вопрос, что важнее — можжевеловая роща или вот это, — весь зал, не сговариваясь, ответил «вот это».

— Что именно мы разрушаем? — не унимался Патрик. — В Крыму двадцать три водохранилища, леса — посадки прошлого века. Где тут уникальная природа?

— Водохранилища — одно, а древние можжевеловые рощи и фисташковые деревья, пережившие ледниковый период, — другое, — голос его сел. — Это живая память земли. Превращая заповедник в парк с динозаврами, мы предаём самих себя.

— Российские биологи нередко действуют с опаской, — сказал Патрик, что-то записывая. — Кое-кто в Штатах полагает, что это крестьянский консерватизм.

— Забота о природе — признак отсталости? — с горькой ноткой повторил Николай Петрович. — Это мудрость поколений, живших в согласии с землёй.

Телефон завибрировал. «Дядя раскритиковал вас, ссылаясь на мудрость». «Мудрость — это когда старые деды поднимают палец: “Мууудрость!” По сути — “не трогайте”, вот и весь перевод», — ответила Катя.

— Растение — не генетический набор, а элемент бесконечной связи с грунтом, климатом, другими организмами, — продолжал Николай Петрович. — Привнести в Крым динозавров — всё равно что вставить в живой рассказ фразу на чужом языке: общий смысл уловишь, а целостность нарушена.

— Но тогда и Никитский сад — такой же искусственный элемент, — подался вперёд Патрик. — Его ведь тоже создали люди. Где граница?

Николай Петрович помолчал. За окном убирал листья дворник — медленно, обстоятельно, будто время в этом городе ещё что-то значило.

— Сад сажали здесь. Из этих семян, в этой земле. А динозавра — привезли.

Патрик довольно кивнул.

— К концу Второй мировой в генетике вела Германия, затем — США. Сейчас открытия вашей Фалиной выводят Россию на первую позицию. Но специалисты встревожены. Почему?

— Может, вам нашу Фалину подарить? — с иронией отозвался Николай Петрович.

— О, в Америке её объявили бы национальным достоянием! Встреча с президентом, собственная лаборатория, безлимитное финансирование…

Андрей улыбнулся. В воображении возникла Катя: несётся по калифорнийской дороге на красном кабриолете, босой ногой жмёт на газ, ветер в волосах, мимо плывут секвойи.

— И, как ни странно, вы снова отчасти правы, Патрик, — подмигнул дядя. — Да, Екатерина Фалина — воплощённый американский дух у нас, в России.

Он отвёл взгляд и сделал глоток остывшего кофе. Стало душно, как в теплице перед грозой.

«Дядя говорит, что ты американка в российском обличье». «А то! Не ходите, дети, в школу, пейте, дети, кока-колу!» — отстучала Катя.

— Вы подаёте ответственность как нечто самоочевидное, — покачал головой Патрик. — А ваш коллега Колосов прямо спросил: «Перед кем и зачем отчитываться? Почему из-за чьих-то пожеланий тормозить прогресс?»

— Отчитываться нужно всегда. Перед совестью, перед потомками, перед природой.

— Госпожа Фалина однажды спросила: «Кто назначил экологов новой церковью, перед которой все должны оправдываться?»

— Экологи — не инквизиция, — отрезал Николай Петрович. — Это голос разума, пытающийся остановить безумие, пока не поздно.

— Мистика, а не наука… Вы проповедуете новую веру — обожествление природы.

— Пожалуй, вы не ошибаетесь, — Николай Петрович опустил веки. — В определённом смысле забота о среде — вера. В ответственность, в сохранение. Но мистики здесь нет.

Патрик вдруг отложил ручку. С минуту смотрел в чашку, будто решаясь.

— Я видел, как у нас в Огайо умирал лес, — сказал он тихо, уже не как журналист. — Тихо, без интервью. Никто не понял, кто виноват, — все спорили, чей это лес. Я тогда впервые подумал: может, не в том дело, кто виноват, а в том, что некому было остановить.

Николай Петрович поднял на него глаза. Между стариком, который всю жизнь растил деревья, и американцем, который приехал их сосчитать, вдруг повисло понимание.

— Вы говорите: кто не слышит природу, тот преступник. Они говорили: кто отвергает Писание, тот преступник.

— Разница в том, что Писание — толкование, а голос природы — реальность, — встретил его взгляд Николай Петрович. — Исчезновение видов, отравление рек — не метафора, а факт. Инквизиция преследовала за сомнение в догматах. Мы призываем к ответственности за знание.

— В восьмидесятых экологи кричали, что пластик спасёт леса, — сказал Патрик. — Теперь — что пластик катастрофа. Сколько открытий загубили из-за этого шума?

Николай Петрович молчал. Патрик ждал, и вопрос повис над столом, как дым. Андрей посмотрел на дядю, на Патрика, на телефон в своей руке — и понял, что правильный вопрос всегда важнее правильного ответа. И что завтра ему придётся отвечать на него самому.

На экране таяли швейцарские ледники — белые вершины словно плакали мутными ручьями.

— Экологи ошибались, — медленно выдохнул Николай Петрович. — Но ошибались потому, что пытались предупредить. Апокалипсис не сбылся — и слава богу. Но не потому, что они лгали, а потому, что их крики заставили людей действовать. Гипербола — единственный язык, который слышит человечество, когда речь о выживании.

Телефон завибрировал: «То есть нагло врали и душили науку». «А как отличить благородную ложь от просто лжи?» — пришло следом от Кати.

Андрей не сразу ответил. Эти вопросы он уже слышал позавчера от Колосова — на той самой передаче. Колосов был из тех, кто не спорит — а объясняет, почему спорить бессмысленно. И это работало. Теперь его слова звучали из телефона, будто их отстучал он сам, а не Катя. Она была его ученицей. И отвечала его голосом.

Андрей посмотрел на её вопрос ещё раз — «как отличить благородную ложь от просто лжи?» — и вдруг понял, что не знает, о чём она спрашивает. О дяде? О Колосове? Или о том, что было у неё самой ночью, — раз уж она снова стала такой уверенной?

«Не знаю, — отстучал он. — Может, тем и отличается, что её не стыдно сказать вслух».

— А как же продолжительность жизни? — вдруг спросил Патрик. — Если всё так загрязнено, почему она растёт?

— Растёт, да, — глядя мимо него, сказал Николай Петрович. — Но спросите у врачей: растёт ли качество жизни? Хронические болезни, аллергии, бесплодие — их всё больше. Мои предки были крестьянами и не знали аллергии. Умирали от сердца в шестьдесят — но до последнего работали в поле.

— Вы рассуждаете о качестве жизни, — Патрик впервые оторвался от блокнота. — Но сами признаёте: ваши родители умирали в шестьдесят. Сегодня доживают до девяноста. Житель трущоб в Мумбаи мечтает не о чистом воздухе, а о работе и пище. Не боитесь, что ваша проповедь — элитарный снобизм?

Николай Петрович медленно провёл ладонью по лицу.

— Вы правы. Экология часто становится роскошью для богатых. Но бедные страдают от загрязнения больше всех: их дома у свалок, их дети дышат гарью, их воду отравляют заводы. Я думаю не о дачах олигархов, а о тех, кто живёт в промзоне…

«Я выросла в промзоне, — сразу прокомментировала Катя. — Это в тысячу раз лучше любой деревни. И водопровод с горячей водой есть всегда».

Андрей прочёл и почему-то вспомнил «Тархун». Вот оно, подумал он. Не «американка в российском обличье» — просто девочка, которая однажды напилась газировки и решила, что нашла свой дом.

— Позвольте вернуть разговор к прозе, — улыбнулся краешками губ американец. — Кто назначил экологов переводчиками природы? Почему ваша интерпретация намёков — монополия?

— Потому что у нас нет права на ошибку. Если ошибается Колосов — погибнет океан. Если ошибаюсь я — мы просто замедлим темп. Но есть вещи, которые нельзя вернуть. Отравленный водоносный слой — это на тысячи лет. Мы играем в рулетку с единственным домом, а вера в то, что природа сама справится, — не наука, а надежда на чудо.

Патрик усмехнулся, записывая. Андрей заметил, как быстро скользит ручка по странице, и ему показалось, что Патрик и дядя читают его переписку прямо в телефоне.

— Знаете, Николай, вы такой же утопист, как Горбачёв, — заметил Патрик. — Ваша программа требует остановить войны, уничтожить военно-промышленные комплексы. Чечня унесла больше жизней, чем Чернобыль. Ни одно государство добровольно не закроет заводы ради экологии.

— Вы вспомнили Чечню. Это горькая истина. Но война — трагедия людей, а не природы. Природа восстановится после боёв быстрее, чем после химического заражения. Никто не разоружится по доброй воле. Но я говорю не о разоружении — о смене приоритетов. Военная промышленность может стать союзником экологии, если перенаправить часть мощностей на очистные технологии, на восстановление почв.

Андрей вздрогнул. Что-то в этой фразе было не так — не с дядей, с ним самим. «Природа восстановится быстрее». Старик только что взвесил жизнь людей и жизнь земли — и земля перевесила. И никто за столом не возразил. Андрей не знал, страшно ли это, или честно до предела, или и то и другое разом.

Андрей смотрел на дядю и понимал: тот говорит не с Патриком, а с собственным прошлым.

«Безнравственно травить землю химикатами».

«Скажи дядюшке, что без химикатов гусеницы слопают весь урожай». Ниже — картинка: нарядная гусеница махаона в очках.

«Это же Катя», — улыбнулся Андрей.

Патрик отложил блокнот и покрутил чашку на блюдце.

— Представьте, если бы в конце девятнадцатого века спрашивали: «А нужны ли машины тяжелее воздуха? Не навредят ли они?» Мы до сих пор жили бы при паровозах и конных экипажах.

— Возможно, это было бы не так уж плохо, — Николай Петрович неожиданно улыбнулся.

«Отправить бы его самого на недельку в аграрную цивилизацию — взвыл бы через пару дней».

— Тогда позвольте о Мезозойском парке, — сменил тему Патрик. — Вы выступали против воскрешения динозавров. А они существуют уже три года. Какова ваша позиция сейчас?

— Не изменилась. Сам факт их существования не отменяет опасности идеи. Это триумф науки — и колоссальная ответственность, с которой мы, боюсь, не справляемся. Мы вернули в мир существ, которых природа устранила десятки миллионов лет назад. Кто предскажет последствия?

— И вы сожалеете, что парк создали на базе Никитского сада?

— Никитский сад — гордость Крыма. Превращать его в парк динозавров — вандализм. Всё равно что устроить в Лувре склад макулатуры. Динозавры эффектны, привлекают толпы. Но какой ценой? Ценой уникальной коллекции, ценой научной памяти этого места. — Он помолчал. — И я остаюсь при своём: воскрешённые динозавры — достояние всего человечества. Почему бы не построить парк в джунглях Амазонки или в отдалённых уголках Центральной Африки?

Патрик замер. Потом медленно отложил ручку и посмотрел на Николая Петровича поверх очков.

— Простите… вы ведь только что назвали национальный проект вандализмом. И предложили вывезти его за пределы страны. Я правильно записал? — Он нарочито громко щёлкнул колпачком. — Вы понимаете, как это прозвучит в статье?

Андрей похолодел. Дядя сам, своими руками, подарил Патрику ровно то, о чём его просили не давать. Он глянул на старика — и увидел, что тот понял. И не отвёл взгляда.

— Вы записали правильно, — тихо сказал Николай Петрович. — И вы всё равно не передадите, как я это сказал. Вы передадите, как вам удобно.

«Ну и кто тут не патриот? Кто хочет распродать наших динозавров за рубеж?»

«Кать… он просто не удержался…»

«Да? Как считать меня американкой и чужой в России — так можно, а как сам намерен динозавров сбыть — это ниже пояса?»

На экране лилась музыка Штрауса. Николай Петрович поморщился и кивнул на телевизор:

— Вот. Конные экипажи. А мы всё обсуждаем, что важнее — вальс или машины.

Андрей смотрел на телефон. Почему двое самых близких ему людей не могут просто услышать друг друга? Они выпустили на волю старых призраков.

— Что ж, ваша идея международного парка не просто привлекательна — она захватывает дух, — Патрик подался вперёд. — Где вы планируете его разместить?

Николай Петрович задумчиво провёл рукой по лицу.

— Выбор локации — не дело вкуса. Нужно учитывать, насколько уязвима экосистема, совместима ли она с местной фауной, что это даст для исследований и, главное, как обеспечить сохранность древних ящеров. И абсолютную безопасность — и для рептилий, и для посетителей. Я вижу его в джунглях Амазонки, где жизнь до сих пор идёт древним ритмом. Или в отдалённых уголках Центральной Африки, где над саванной будто висит дыхание прошлого.

Патрик с лёгкой иронией посмотрел на него.

— Что-то вроде «Затерянного мира» Дойла, только с научным подходом?

Губы Николая Петровича дрогнули в улыбке.

— Отчасти. Но с отличием: мы не находим готовый мир, а создаём его сами, с нуля. И обязаны сделать так, чтобы он получился не только впечатляющим, но и устойчивым.

— Что ж, господин Платошкин, спасибо за содержательную беседу. Уверен, статья вызовет резонанс.

Патрик закрыл блокнот. Николай Петрович поднялся, и Андрей впервые за весь разговор увидел, как он устал, — будто из него разом вышло всё, что копилось годами. Старик взял трость и, не прощаясь, пошёл к выходу, прямой и медленный.

Андрей посмотрел на телефон. Катя не писала. Гусеница в очках осталась последним, что она прислала. И он вдруг понял, что не знает, с кем теперь говорить: с дядей, который назвал вандализмом то, что завтра назовут достижением; с Катей, которая отправила его в аграрную цивилизацию; или с женщиной, которая присылает ему гусениц, — и это, кажется, единственный язык, на котором они ещё не ранят друг друга.

* * *

Покинув кафе, они пошли к дому Воронцовским парком. В середине июня туристов здесь было мало, море дышало где-то за деревьями, и Николая Петровича впервые за вечер перестало трясти.

Телефон Андрея вспыхнул. Кайли: в восемь — бар «Вайлд». Он совсем забыл о вчерашнем разговоре. Волна возбуждения накрыла тут же: значит, ещё можно её переубедить.

Дядя заметил его улыбку и понимающе кивнул.

— Ну как, дядя Коля, тебе понравилось интервью?

— Было интересно. — Тот уклончиво повёл плечом. — Патрик — опытный журналист. Главное, чтобы он верно передал суть.

Они шли по узкой улочке мимо домиков, увитых плющом.

— Вы с Патриком даже не стеснялись, что читали нашу переписку с Катей.

— Прости, Андрей. — Голос Николая Петровича прозвучал мягко, почти виновато. — Патрик увидел всплывающие уведомления, а я не остановил его. Это было бестактно. Но, знаешь, Катя — редкий оппонент. Её аргументы, пусть и бытовые, бьют точнее иных диссертаций.

Андрей промолчал, разглядывая трещины на асфальте. Их с Катей колкие шутки, их общий язык — всё это стало публичным, разобранным на цитаты. Слова про «Тархун» и молоко, повторённые вслух Патриком, звучали теперь иначе — словно экспонаты в музее чужих чувств.

— Она права в одном. — Николай Петрович остановился у старого платана. — Экологи слишком часто говорят на языке апокалипсиса. А человек не может жить в постоянном страхе — он либо привыкает, либо перестаёт верить. И тогда любой крик о помощи превращается в фоновый шум.

В сумеречном свете лицо Николая Петровича казалось вырезанным из старого дерева. На миг Андрею почудилось, что он видит не учёного, а пророка, уставшего проповедовать в пустыне.

— Но если мы перестанем кричать, — тихо сказал Андрей, — нас перестанут слышать вовсе. Разве не так?

— Ты молод, Андрей. Тебе кажется, что мир лежит у твоих ног, как раскрытая книга. Он устроен сложнее.

Экран Андрея вспыхнул. Теперь Саша: «Видел? Любопытно» — и ссылка на пост в Живом Журнале. Некая «Лера Кислая Ягода» вопрошала: «Критики Мезозойского парка: кто они?»

Не дожидаясь, пока Андрей дочитает, Николай Петрович протянул руку и забрал телефон. Читал долго, не меняясь в лице. Потом вернул. Молчал дольше, чем нужно.

— «Серые мыши», — наконец сказал он, будто пробуя слова на вкус. — Знаешь, в этом что-то есть. Я ведь и правда всю жизнь собирал гербарии.

— Дядь, это подло! Ты обязан ответить!

— И как, Андрюша? Что я создал такого, как Фалина? — Он невесело усмехнулся. — Я скромный местный ботаник, пытающийся внести свой малый вклад.

— Подать в суд за клевету!

— Судиться с ветром? Эта «Лера» скажет: «А с чего вы решили, что это о вас? Где тут фамилия Платошкин? Или вы сами считаете себя научной посредственностью?» А если я подам в суд, меня спросят: где ваши открытия, равные Фалиной? Где ваши динозавры?

Андрей опустил голову. Логика дяди была неумолима: вступать в перепалку с анонимом значило придать лжи вес.

— А знаешь, дядя Коля, я ведь забыл тебе рассказать… — решил он сменить тему. — Американка Кайли, палеонтолог, очень обеспокоена новым открытием Кати Фалиной.

— Твоей Фалиной? — Дядя слабо улыбнулся. — Ты смотришь на неё, как на солнце.

— Да… Катя великая, гений, что тут скрывать. — Он вздохнул, возвращаясь из грёзы.

— И что же встревожило заокеанского учёного?

— Она создаёт араукарию с ускоренным ростом. Не просто холодостойкую — а такую, что растёт стремительно, забирая все ресурсы из земли вокруг. Катя, насколько я понял, почти добилась успеха.

— Зачем?

— Для динозавров! Чтобы создать настоящий парк Юрского периода, с теми араукариями, что росли миллионы лет назад.

Николай Петрович замер.

— Андрей, ты понимаешь, к чему это может привести? Араукария, настроенная на быстрый рост, станет захватчиком. Она подавит всё вокруг.

— Костров лишь смеялся, когда я рассказал ему о своих страхах: «Будут у нас в Крыму леса араукарий — отлично! Туристам будет что увидеть!»

— Костров видит лишь красивую картинку. — Николай Петрович поморщился. — Экосистема — не декорация. Араукария-захватчик высосет воду из почвы, не даст взойти ничему. Через десять лет там будет мёртвый лес под видом райского сада.

— Но Кайли тревожит другое… — Андрей подался вперёд. — Она считает, что перепрограммирование генетического кода — прорыв, способный изменить всё. И что нужен международный контроль над опытами Кати… то есть Екатерины… — поправился он, покраснев.

— Международный контроль? — В голосе Николая Петровича послышалось недоверие. — Похоже на попытку остановить нас, отобрать первенство. Но в словах Кайли есть истина, как ни печально это признавать. Мы должны понимать свою ответственность, прежде чем вмешиваться в такие глубины.

Андрей ждал, что дядя сейчас скажет: действуй, разберись, поговори с Екатериной. Но старик долго молчал, глядя на асфальт.

— Не спрашивай меня, — наконец выговорил он. — Я слишком устал, чтобы тебе советовать. Одно скажу: не верь тем, кто говорит, что печётся о науке. Печётся — о чём-то другом. Просто имя у этого «другого» бывает очень хорошее.

— Дядь Коль…

— Ты в неё по уши влюблён, — вдруг усмехнулся старик, и в глазах мелькнула грустная искра. — В американку свою. Ну иди. Разбирайся сам. У меня уже нет сил — ни на тебя, ни на себя.

У калитки Николай Петрович положил тёплую, шершавую руку на плечо племянника.

— Ладно, Андрюша, иди к своим динозаврам, к своей Фалиной… Отдохни или займись делом. Я же знаю, что в глубине души ты думаешь почти как эта «Лера Кислая Ягода».

Андрей почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Дядь Коль, что ты такое говоришь! Я… я просто хочу во всём разобраться.

Николай Петрович пожал плечами и со скрипом открыл калитку.

— Ты уж прости, Андрюша, что я срываюсь. На меня давят сейчас… и сил нет.

— Кто именно?

— Я три десятка лет отдал Никитскому саду. Территорию забрали под парк динозавров. Но я не сидел сложа руки — создал запасной генетический архив.

Андрей застыл.

— ДНК-образцы всех растений из Никитского сада?

— Именно так. Пятнадцать лет собирал семена, кусочки тканей, замораживал пробы. Всё, что росло в тех садах — от редчайших орхидей до древних кипарисов. Но теперь появились люди, жаждущие заполучить мои материалы.

— Кто?

— Не скажу. — В этом «не скажу» не было ни тайны, ни позы — только усталость. — Не потому, что скрываю. Потому что сам ещё не разобрался. Звонят серьёзные люди. Не из тех, кто грозит. Наоборот — вежливо, тихо, обстоятельно. Предлагают цену, от которой у меня язык не поворачивается сказать «нет». И от этой вежливости мне страшнее, чем от любого крика.

— Дядь Коль, если они серьёзные, они могут просто прийти и забрать.

— Могут. — Николай Петрович кивнул. — Только им важно, чтобы я отдал сам. Добровольно. Бумаги подписал. Когда отдают силой — всякий потом сочувствует. А когда сам подписал — и спросить не с кого.

Он уже взялся за дверную ручку, когда Андрей окликнул:

— Дядь Коль. А зачем тебе вообще этот архив? Если бы хотели просто сохранить — сохраняли бы в институте.

Николай Петрович не обернулся сразу. Постоял, глядя в тёмный двор.

— Потому что институт — это люди. А люди уходят. — Он обернулся. — Если завтра я не приду в сад, архив должен кому-то остаться. Не тем, кто предложит цену. Тебе, если сможешь понять.

Он вошёл во двор. Скрип петли ещё долго стоял в вечернем воздухе.