Коллекция осколков (джен)

Примечание:

Самый первый драббл серии, написан ещё в 2024 году. Частично послужил источником вдохновения для «Искупления», если верить соавтору.

Шесть тысяч сто девятый день полёта. Ещё четырнадцать или, в крайнем случае, двадцать. Дальше — естественный свет и свежий воздух. Не один и тот же, много раз прогнанный через систему воздухоочистки рамерийский воздух, а инопланетный, действительно свежий.

О том, что на иной планете атмосфера может оказаться непригодной для дыхания рамерийцев, Кау-Рук старался не думать. Со звездолётом он готов был мириться, со скафандром — нет.

— У тебя развивается клаустрофобия, — заметил Лон-Гор.

— Или я дохну со скуки.

— Как и все здесь.

Нет.

Вслух Кау-Рук этого, понятное дело, не сказал, но сам за мысль зацепился. Не как все. Все — второй пилот, врач и командир — скучали от нечего делать. Кау-Рук скучал по. По человеку, который был, если не считать нейтрально-доброжелательных отношений с Лон-Гором и Мон-Со, установившихся за последнее время, единственным его другом.

Они знали друг друга с Академии, но по-настоящему познакомились, когда мир сошёл с ума. Дириэ — у Кау-Рука ушло месяца три, чтобы научиться выговаривать это имя без акцента — не ждало ничего хорошего. Он был негипнабелен.

Кау-Рук тогда просто забрал его к себе и уже позже оформил личным слугой.

Притереться друг к другу оказалось неожиданно сложно. Один учился сохранять не по-арзакски нейтральное лицо, второй — нести ответственность за других. Оба это ненавидели.

Анабиозный отсек. Пройти мимо лётчиков и учёных, дойти до арзаков. Номера на ячейках соответствуют инвентарным. Дириэ — второй. Должен быть, наверное, третьим: Ильсор, потом Ирлен, первый техник… Но номера техников соответствуют вертолётам, поэтому Ильсор выпадает из списка, он тридцать второй. Дириэ — просто второй.

Ильсор уже бодрствует, и Кау-Рук впервые в жизни завидует генералу. Сам он может только смотреть на знакомое лицо сквозь прозрачную крышку ячейки.

В анабиозе не видно снов. Лицо Дириэ ничего не выражает — возможно, именно так он выглядел бы под гипнозом. Или нет — гипноз обычно собирает лицо в странную гримасу, в которой мышцы так расслаблены, что в них ощущается напряжение. Парадокс. За него, хотя и не только, Кау-Рук терпеть не мог гипноз.

На шесть тысяч сто десятый день полёта Кау-Рук снова смотрит на Дириэ сквозь крышку анабиозной ячейки. И на шесть тысяч сто одиннадцатый. На двенадцатый он сам — «Не доверять же уникального специалиста пехотинцам! И что, что арзак?» — относит Дириэ в медотсек.

На шесть тысяч сто тринадцатый день полёта Дириэ наконец смотрит на Кау-Рука в ответ.

Мозг после анабиоза включается медленно; чувство юмора, должно быть, и вовсе загружается последним. Кау-Рук знает об этом, но всё равно ляпает:

— Теперь ты должен мне больше шести тысяч «привет».

Шесть тысяч сто тринадцать, если точнее, но Кау-Рук не зануда, даже если Дириэ считает иначе.

Он переводит взгляд на часы над входом. Синие цифры размеренно сменяют друг друга.

— Привет-привет…

Получается ровно одна секунда, и они оба прикидывают время. Кажется, из шутки выйдет дыхательная гимнастика на пятьдесят одну минуту.

— Обойдёшься! Я на такое пока не способен.

Кау-Рук треплет Дириэ по волосам. Не нужны ему эти «привет», хватит и самого друга рядом. Спорить, читать запрещёнку, многое рассказать… Да, даже скучнейшие шесть тысяч сто тринадцать дней — это ниртаевски много.