Коллекция осколков (джен)

Примечание:

По одному из высказываний Мон-Со можно заподозрить, что капитана Лем-Ро он знает с детства. Собственно, реконструкция их взаимоотношений.

С некоторых пор капитан Мон-Со предпочитал избегать любых неуставных связей, что бы под этим ни подразумевалось. В Вайклеме они увеличивали вероятность получить ПТСР. Это была не его мысль — он взял её в каком-то залётном научном журнале и счёл разумной. Неактуальные личные связи утверждение бы не одобрили.

— Добрый вечер, мой майор!

Придерживаться собственной установки удавалось от получения капитанских нашивок до майорских, почти день в день. Вместе с новыми нашивками Мон-Со получил повышение в должности, новое место дислокации и двадцать девять лётчиков в подчинение.

О-Ми, небольшой город, рядом с которым когда-то располагался авиазавод, а теперь осталась только авиабаза, был ему знаком. Здесь когда-то жил Рэм-Ки, старший брат матери, и Мон-Со с сестрой — главным образом, из-за сестры или за сестрой — часто приезжал к нему на каникулах.

Но Рэм-Ки давно умер — его догнали старые раны ещё кампании 7898 года. Новых неуставных связей не ожидалось.

Означенные связи, однако, настигли Мон-Со в первый же день. Они отдали воинское приветствие, как полагалось, и уставились на нового командира из-под кудрявой чёлки, тоже неуставной.

— Ваше имя, лейтенант?

— Лем-Ро, мой майор.

Смутно помнилось, что так звали мальчишку, жившего с бабушкой в паре домов от Рэм-Ки. Мон-Со пару раз приходилось снимать с дерева его домашнего ранвиша, который якобы не мог спуститься сам. Вероятно, соседским мальчишкам просто хотелось пообщаться с курсантом Академии авиации, который, приезжая сразу из Академии, появлялся перед ними в форме.

— Подстригитесь по уставу, лейтенант Лем-Ро.

Это был единственный их диалог, выходивший за рамки стандартных обменов репликами при выполнении каких-либо служебных задач. Лейтенант подстригся и больше ничем не привлекал внимания командира… кроме неизменного «Добрый вечер, мой майор!», если они пересекались в период между ужином и отбоем. У Мон-Со не было формального повода заставить Лем-Ро перестать так делать.

— Добрый вечер, мой майор. Будете печенье? — Лейтенант улыбнулся и протянул Мон-Со коробку, уже изрядно поеденную. — Домашнее.

Это был день Новолетия с 29 на 30 год. Отказ был бы оскорбителен, к тому же это было первое Новолетие после смерти матери. Мон-Со был равнодушен к сладкому, но она каждый год присылала ему какое-нибудь практичное печенье, которое долго хранится и мало крошится. Мон-Со, можно сказать, скучал по этой традиции.

Домашнее печенье Лем-Ро привычным критериям не соответствовало, но пара штук — это одна кружка чая, значит, надолго они не задержатся.

— Спасибо, мой лейтенант.

Кажется, после этого Лем-Ро счёл, что, раз печенье было одобрено командованием, его можно таскать почаще. Так оно поселилось в общежитии, в кухонном углу, которым редко пользовались. Впрочем, частота использования, очевидно, увеличивается, если там лежит печенье, верно?

За следующие несколько месяцев Мон-Со узнал из случайно услышанных разговоров, что печенье готовит бабушка Лем-Ро, которой скучно и которая живет в О-Ми. Она была вдовой военного лётчика, и её внук решил пойти по стопам деда.

Новолетие 31 года они встречали в Вайклеме. Как ни странно, печенье никуда не делось: два металлических тубуса по тридцать штук в каждом, приходили в расположение вместе с почтой. Возможно, у бабушки лейтенанта Лем-Ро имелись связи среди снабженцев Окружного военного штаба Киро. И, надо отдать ей должное, металлические тубусы были вполне удобны в хранении и транспортировке, прекрасно вписывались в обстановку и не задерживались надолго.

По норме печенья на человека можно было подсчитывать потери. Шестьдесят штук: по две, три, четыре… Очередную посылку они получили в день, когда самолёт Лем-Ро упал где-то на берегу залива. Капитан Дер-Раох предлагал отправить печенье обратно. Мон-Со вспомнил Ари-Ди и предпочёл оставить его, пока гибель Лем-Ро не подтвердится официально.

Через три дня капитан Сол-Дит, выполнявший разведывательный полёт, нашёл его живым. Вместо печенья в Киро ушёл запрос о пополнении личного состава. И, видимо, о пополнении запасов печенья тоже, потому что уже в вечер следующего приёма почты выписанный из лазарета Лем-Ро принёс новую коробку.

— Добрый вечер, мой майор. Будете?

Отсутствие неуставных связей следовало признать невозможным.

Примечание:

Самый первый драббл серии, написан ещё в 2024 году. Частично послужил источником вдохновения для «Искупления», если верить соавтору.

Шесть тысяч сто девятый день полёта. Ещё четырнадцать или, в крайнем случае, двадцать. Дальше — естественный свет и свежий воздух. Не один и тот же, много раз прогнанный через систему воздухоочистки рамерийский воздух, а инопланетный, действительно свежий.

О том, что на иной планете атмосфера может оказаться непригодной для дыхания рамерийцев, Кау-Рук старался не думать. Со звездолётом он готов был мириться, со скафандром — нет.

— У тебя развивается клаустрофобия, — заметил Лон-Гор.

— Или я дохну со скуки.

— Как и все здесь.

Нет.

Вслух Кау-Рук этого, понятное дело, не сказал, но сам за мысль зацепился. Не как все. Все — второй пилот, врач и командир — скучали от нечего делать. Кау-Рук скучал по. По человеку, который был, если не считать нейтрально-доброжелательных отношений с Лон-Гором и Мон-Со, установившихся за последнее время, единственным его другом.

Они знали друг друга с Академии, но по-настоящему познакомились, когда мир сошёл с ума. Дириэ — у Кау-Рука ушло месяца три, чтобы научиться выговаривать это имя без акцента — не ждало ничего хорошего. Он был негипнабелен.

Кау-Рук тогда просто забрал его к себе и уже позже оформил личным слугой.

Притереться друг к другу оказалось неожиданно сложно. Один учился сохранять не по-арзакски нейтральное лицо, второй — нести ответственность за других. Оба это ненавидели.

Анабиозный отсек. Пройти мимо лётчиков и учёных, дойти до арзаков. Номера на ячейках соответствуют инвентарным. Дириэ — второй. Должен быть, наверное, третьим: Ильсор, потом Ирлен, первый техник… Но номера техников соответствуют вертолётам, поэтому Ильсор выпадает из списка, он тридцать второй. Дириэ — просто второй.

Ильсор уже бодрствует, и Кау-Рук впервые в жизни завидует генералу. Сам он может только смотреть на знакомое лицо сквозь прозрачную крышку ячейки.

В анабиозе не видно снов. Лицо Дириэ ничего не выражает — возможно, именно так он выглядел бы под гипнозом. Или нет — гипноз обычно собирает лицо в странную гримасу, в которой мышцы так расслаблены, что в них ощущается напряжение. Парадокс. За него, хотя и не только, Кау-Рук терпеть не мог гипноз.

На шесть тысяч сто десятый день полёта Кау-Рук снова смотрит на Дириэ сквозь крышку анабиозной ячейки. И на шесть тысяч сто одиннадцатый. На двенадцатый он сам — «Не доверять же уникального специалиста пехотинцам! И что, что арзак?» — относит Дириэ в медотсек.

На шесть тысяч сто тринадцатый день полёта Дириэ наконец смотрит на Кау-Рука в ответ.

Мозг после анабиоза включается медленно; чувство юмора, должно быть, и вовсе загружается последним. Кау-Рук знает об этом, но всё равно ляпает:

— Теперь ты должен мне больше шести тысяч «привет».

Шесть тысяч сто тринадцать, если точнее, но Кау-Рук не зануда, даже если Дириэ считает иначе.

Он переводит взгляд на часы над входом. Синие цифры размеренно сменяют друг друга.

— Привет-привет…

Получается ровно одна секунда, и они оба прикидывают время. Кажется, из шутки выйдет дыхательная гимнастика на пятьдесят одну минуту.

— Обойдёшься! Я на такое пока не способен.

Кау-Рук треплет Дириэ по волосам. Не нужны ему эти «привет», хватит и самого друга рядом. Спорить, читать запрещёнку, многое рассказать… Да, даже скучнейшие шесть тысяч сто тринадцать дней — это ниртаевски много.

Примечание:

Бессюжетное про адаптацию.

Сол-Дит

«…ввиду урона, ранее нанесённого мной моему технику, после общеизвестных событий и, как следствие, принятия арзаков в экипаж, мной был получен удар возмездия (заключение врача прилагаю). Запрашиваю руководство по дальнейшим действиям».

Мон-Со дочитал служебную записку и уставился на замершего по уставной стойке капитана Сол-Дита. Капитан дисциплинированно ждал указаний и сверкал свежим фингалом. Рядом, старательно выпадая из поля зрения (быстро просёк, зараза!), мельтешил недостоверно серьёзный Сор-Ан.

— Лейтенант, если не прекратите ржать, сами будете вести душеспасительные беседы, — сказал Мон-Со, повернувшись к нему.

Сор-Ан, к его чести, всё-таки состроил подобие серьёзности и покачал головой.

— Мой полковник, я, может, и рад бы, но мне по званию не положено поучать капитанов.

Судя по выражению лица Сол-Дита, он тоже был против, чтобы его поучали. Но руководства по дальнейшим действиям всё-таки ждал.

Ер-Вис

— Значит, вы говорите, что вам нужно перед кем-то извиниться? — переспросил Сор-Ан.

С такой формулировкой задачу ставил комэск. В принципе, капитан Ер-Вис попадал в возрастную категорию «в юности дружил с арзаком, но потом смертельно его обидел».

— Всё верно, — подтвердил капитан и протянул Сор-Ану лист бумаги, на котором был напечатан текст. Даже не от руки (почему-то Сор-Ан был убеждён, что стихи правильно писать, а не печатать), а машинно, обезличенно — по-менвитски.

Стихи косились, кривились, казались слегка несуразными, словно стали первыми в жизни автора… по крайней мере, за довольно долгое время. Кроме того, они были адресованы девушке.

— Вы уверены, что хотите доверить их кому-то другому? — уточнил Сор-Ан.

Неизвестная арзачка, по-видимому, брошенная капитаном, заслуживала личных извинений. Если она вообще ещё жива, а не… Додумывать, особенно в присутствии Ер-Виса, не хотелось.

— Если стихи я могу написать сам, то петь уж точно не умею. — Ер-Вис криво усмехнулся.

«Я пою не лучше», — хотел сказать Сор-Ан, потому что сам спел один раз и только для одного человека, если честно, (и пару раз в Вайклеме, кажется, но об этом он помнил смутно), однако сказать так и не смог. Арзачка заслуживала извинений — не личных, так хоть каких-то. Даже если её уже нет.

— Хорошо.

Это был не лучший ответ на «Я не умею петь», но Ер-Вис его понял. Оставалось самое сложное: выполнить поставленную задачу.

Примечание:

Написано ради ответа на вопрос, почему поёт именно Сор-Ан, и частично по следам примечания в скобках из прошлой части.

План диверсий был утверждён и согласован. Требовались исполнители. Судя по тому, что сообщил об этом именно полковник Кау-Рук, диверсии представляли собой нечто более оригинальное, чем разного рода взрывы, подставы и порча государственной собственности.

Штурман предвкушающе перечитывал план, комэск стоял рядом с ним и наблюдал. Со временем Сор-Ану начало казаться, что у их командира увлечение такое: наблюдать, какую ещё ниртайщину сотворит его экипаж.

— Итак. Ввиду того, что мы собираемся действовать безобидно, нам придётся напирать на чувства и образы. Одним из наиболее действенных инструментов психологического воздействия является музыка. — Как-Рук выдержал паузу, то ли ожидая реакции, то ли нагнетая атмосферу, и объявил: — Поэтому мы будем петь!

Командир закатил глаза, но всё же подтверждающе кивнул. Эскадрилья молча осознавала сказанное. Наконец Мей-Кион поднял руку.

— Мой полковник, что именно петь? И кто подразумевается под «мы»?

— Над репертуаром ещё предстоит поработать, — не теряя уверенности, сообщил Кау-Рук, — но кое-что уже есть у Риэма. А «мы»… Кто-нибудь из вас умеет? — Он вопросительно обвёл эскадрилью взглядом.

Петь никто из лётчиков не умел. Может, им стоит поискать среди пехотинцев? Их больше — статистическая вероятность выше. Как минимум один художник же затесался! Или среди арзаков можно — насколько Сор-Ан успел понять, их менталитет располагал к пению.

Наверно, ещё поищут. Сор-Ан подозревал, что опрашивать вот так, по частям, была идея Лон-Гора. Он мог надумать что-то вроде «если задать вопрос всему экипажу сразу, точно никто не признается».

— Сор-Ан, — вдруг брякнул Тин-Мор.

В задумчивой тишине прозвучало почти как выстрел. Знакомо.

— Нет.

Стоять на перекрестье взглядов было неприятно. Сор-Ан. Не. Пел. Тин-Мора хотелось прибить. Злобный ёрш затаился, вроде как принял изменившиеся условия существования, но на его характере это сказалось не лучшим образом.

— Лейтенант Элар-Шен, вы тоже свидетель, — заметил шестой.

Теперь все смотрели на Элара. Ему было, наверно, не привыкать, но Сор-Ан всё равно чувствовал, что это… неправильно. Лучше пусть он, обвиняемый, стоит перед всеми, чем Элар.

— Лейтенант Тин-Мор, вы ведь помните, что революция началась с нашей с вами драки? — угрожающе сощурившись, прошипел тринадцатый.

— Тихо, — приказал комэск. — Объяснитесь.

— Я не умею петь, мой полковник. Но имею опыт, — сказал Сор-Ан. — И двух свидетелей.

— Я вас понял, Сор-Ан. Добровольцы будут?

Добровольцев не было. Эскадрилью отпустили.

Мысленно проклиная их — особенно Тин-Мора! — за подставу, Сор-Ан сбежал в недавно примеченный тенистый угол под стеной замка. В стороне от всех и всего, почти в кустах, располагался неплохой наблюдательный пункт. А вот самого Сор-Ана там никто не замечал. Почти никто. Но от провидца прятаться, наверное, вовсе бессмысленно.

— Я. Не. Пою, — ещё раз повторил Сор-Ан. Вышло слишком резко.

— Шестой — придурок, — спокойно произнёс Элар, встав рядом с ним. — Мог бы и промолчать.

Сор-Ан не ответил. Они минут десять просто стояли плечом к плечу, не глядя друг на друга. Почему-то даже так Сор-Ан почувствовал себя лучше.

— Ты… прекрасно поёшь, если честно, — вдруг заявил Элар. — Слушал бы и слушал, если бы была возможность.

Он улыбался. Сор-Ан подозревал, что в его случае дело было не в качестве, а в сцене. Если это можно так назвать.

* * *

Заброшенное здание. Разбитое взрывами, но всё ещё с крышей; даже с одной целой комнатой. В комнате — окно за решёткой. Или… или.

Сор-Ан закрыл глаза, зажмурился скорее даже. Нельзя, он часовой. Спать нельзя, закрывать глаза нельзя. И не смотреть в окно нельзя — это единственное место, откуда может показаться враг.

Запрокинув голову так, что затылок с болью впечатался в грязную стену, Сор-Ан снова уставился в окно.

За окном стоял… он сам? Серый и обожжённый. Мёртвый. Нереальный. Должно быть, недосып сказывался — Сор-Ан не спал уже третьи сутки или около того. Комэск был бы недоволен.

Всё шло не так. С самого начала всё шло не так.

Не они должны были лететь в этот ниртаев патруль. И маршрут должен был быть другой. И… у Элар-Шена сломался двигатель. Было бы странно, если бы у кого-то другого. Сор-Ан знал его всего года четыре, и за это время Элар-Шен попал в такое количество идиотских ситуаций, в какое, наверное, не попадал никто и никогда.

Сор-Ан должен был подобрать его и вернуться в расположение. Внезапно вылезший из тучи урхайский разведчик отбил ему крыло. На помощь прислали Тин-Мора на вертолёте с тросом — спасти пилотов и хотя бы неповреждённый самолёт с двигателем.

Урхай разлетался и запер на месте уже всех троих. Не деревушка даже, несколько заброшенных домиков. Десяток урхайских пехотинцев. Одного Сор-Ан пристрелил как раз у окна. И теперь он там стоял. Смотрел.

Спали поочерёдно. Первым дежурил Сор-Ан. Элар-Шен свернулся слева от него в ранвиший клубок, Тин-Мор сидел напротив, вытянув ноги и устроив на коленях пистолет. Будто из кобуры его доставать дольше, чем искать спросонья в непривычном месте… Впрочем, шестой — злой и от этого быстрый.

Сор-Ан снова закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на дверь. На окно.

— Ранвиш гонится за солнцем…

Сдавленный шёпот вырвался из горла против воли. Шуметь было нельзя.

— Ранвиш прячется в ветвях…

Получилось обойтись без хрипа. И, в общем-то, не особо громко. Спящие не пошевелились.

— Ранвиш схватит это солнце…

И оно развеет страх.

Кажется, там было что-то про небо в облаках, но Сор-Ан не смог вспомнить начало строчки. Он слышал эту песенку только раз, лет в пять, на старом носителе из коллекции ещё материного детства. Потом она его выкинула.

Страх весьма неплохо рифмовался с ранвишем в ветвях. Спящим Сор-Аново бормотание не мешало, так что он повторил ещё раз, уже без хрипов:

— Ранвиш гонится за солнцем,

Ранвиш прячется в ветвях,

Ранвиш схватит это солнце —

Станет пусто в облаках.

Да, кажется, там были такие слова. И это звучало лучше, чем вариант со страхом.

— Ранвиш солнце разгрызает

В своей маленькой норе

И кусками украшает

Домики прекрасных ведьм.

Ведьмы снова собирают

Солнце это по частям.

Пусть оно опять сияет,

К недовольству ранвишат.

Сор-Ан был почти уверен, что песенка звучала именно так, но в чём, Хоо побери, был её смысл? Даже в дурацких колыбельных он был — об этом все фольклорные исследования твердили!

Об этом Сор-Ан и размышлял, по кругу напевая себе под нос незатейливые строчки, пока его не прервали.

— Сестра! Заткнись уже и спи.

Вторая вахта была за Тин-Мором, которого, по-хорошему, надо было будить по-нормальному, а не песнопениями.

К счастью, хотя бы Элар-Шена Сор-Ан не разбудил.

* * *

Теперь он, однако, в этом сомневался. Элар просто был неизмеримо тактичнее Тин-Мора и промолчал.

— Я пел куски какой-то старой детской песенки…

— Какая разница? У тебя красивый голос. — Элар вдруг хмыкнул и посмотрел на Сор-Ана без тени улыбки. — Если что, я не уговаривать тебя пришёл. Просто подумал… Комплимент от Тин-Мора по определению нуждается в расшифровке.

— Комплимент?

— Ну, помнит же он твоё пение спустя столько лет?

Элар снова улыбнулся, как тот ранвиш, укравший солнце. Стало светлее. Сор-Ан подумал, что хотел бы донести это парадоксальное заключение до Тин-Мора. Какую рожу он скорчит, если сказать ему спасибо?

— Пойдёшь со мной?

— Пойду. — Элар кивнул. — Куда?

— К комэску.

Раз уж Тин-Мор его сдал, Сор-Ан будет петь. Не из-за шестого. Из-за Элара. И ради таких как Элар — за этим же всё и затевается.

Примечание:

Эта часть, по-хорошему, должна была быть написана в рамках макси, но тогда автора на неё не хватило.

Палатки вынесли с «Диавоны» в первые же сутки на Беллиоре, поэтому их достаточно. Можно даже сказать, их достаточно, чтобы обеспечить каждого члена экипажа — действительно каждого — индивидуальным жильём.

Арзаки всё равно обустраиваются группами, не то по профессии, не то по интересам. Гелли и Ваэри живут вдвоём, но они вообще обитают у Элли. Менвиты расселились по двое-трое, даже полковник Лон-Гор и майор Ол-Кет предпочли разделить одну палатку. «В таком бардаке удобнее, когда командование собрано в одном месте», — сказал полковник.

Кто-то решил завести диалог культур ещё дальше. Хин-Сан утянул к себе Айни, ну, или Айни, как ранвиш, сам пришёл к нему. Если пройти ночью мимо их палатки, можно услышать дискуссию о художниках Эпохи первых полётов или о культе ранвишей в живописи. Как изобразить тысячу оттенков неуловимости? Рисовать самолёт краской с металлическим блеском или матовой?

Сор-Ан делит палатку с Риэмом. Их родные сейчас далеко, и неизвестно, когда вернутся. Вот они и прибились друг к другу. А где Риэм, там и его драконыш, следовательно, утро у кого-нибудь из эскадрильи регулярно начинается с удара когтистым крылом о стенку палатки.

— Хорошая ткань! — каждый раз говорит Мей-Кион под маты Тин-Мора, который любит драконов чуть больше, чем больших кошек, но всё-таки на расстоянии. Но Риси тут ещё и угощают яблоками — «Ни-Дей, убери их от меня!» — так что Тин-Мор обречён терпеть чужого ребёнка почти ежедневно.

Рин-Саю нравится, что всё сложилось так, как сложилось, и что можно никого в палатку не пускать. Лётчики — свои, много знают и умеют молчать, но Рин-Сай не хотел бы, чтобы кто-то видел, как он жмётся к брату.

Сломанной психики положено стыдиться. Страхи сводят с ума. Плачущий лес не отпускает своего пленника, как не отпускает его и тот ниртаев колодец в камне.

Рин-Сай держится днём: светло, шумно и всегда есть какая-то работа — либо ловить рыбу, либо делать что-нибудь в Эллиных садах, потому что экипаж должен чем-то питаться. Дело найдётся любому.

Ночью они возвращаются. Дрожь, собственное хриплое дыхание, ненавистные ранвишьи уши.

— Я здесь, слышишь, братишка? Я рядом.

Рен-Сай рядом. Ночи в Озёрном крае тёплые, но он позволяет брату прижиматься теснее. Не принято. Взрослые люди не касаются друг друга, не обнимают без веской причины. «Близнецу — можно», — вздыхает брат и обнимает Рин-Сая сам.

Поздний вечер, они ещё не спят. В палатке горит мертвенно-синий походный фонарь — Рин-Сай не выносит жёлтый, Рен-Сай готов терпеть. Брат многое готов терпеть, и его терпением можно только восхищаться. Но однажды и оно ведь кончится, правда?

Рен-Сай ведёт странные разговоры с Вей-Каном: колдуньи — зло. Рин-Саю эти разговоры не нравятся, но у него почти никогда нет сил спорить.

Ему по-прежнему снятся кошмары про лес, колодец, Лин-Фай и мёртвого брата. Рен-Сай тяжело вздыхает, прижимает к себе ничтожную ранвишью тушку и долго гладит серую шерсть, греет ладонью прижатые к голове уши и бормочет что-то про «всё зло — от колдовства».

Рин-Сай может только шипеть в ответ и скрести его руку когтями. Едва заметно — ранвишьи когти слабы, а сама мысль навредить брату, пусть даже этими когтями, лишь приводит Рин-Сая в ещё больший ужас.

— Хорошо-хорошо, я молчу!

Рен-Сай держит ранвиша в руках и виновато смотрит ему в глаза. Рин-Саю кажется, что он видит в глазах брата слёзы. Едва ли, это ведь он тут поехавшая истеричка, а не Рен.

Вернуть человеческий облик не получается — видимо, Рин-Сай всё ещё слишком не в себе. Так они и ложатся: Рен-Сай — на своё место, а Рин-Сай — возле его плеча, как приличный ручной ранвиш. Он давно научился устраиваться так, чтобы, если превращение застигнет его во сне, лежать вдоль, а не поперёк палатки.

Родная тёплая ладонь сонно перебирает длинные шерстинки на кончике хвоста. Рен-Сай молчит. Становится легче.

Рин-Сай не спит уже несколько часов. Давно погасли последние отблески фонарей в соседних палатках, притихли ночные насекомые, драконыш уже давно улёгся в самый удобный клубок и перестал шевелиться до утра. Тихо, спокойно.

Ранвиш наконец уступает место человеку. Рин-Сай выпрямляется, но так и остаётся головой на плече брата. Тот чувствует тяжесть сквозь сон и поворачивается, задевая носом его макушку.

Не просыпается, к счастью. Рин-Сай подозревает, что он неоднократно проводил ночь совсем без сна, сидя над свихнувшимся братом. В самом начале, просыпаясь с колотящимся до профнепригодности сердцем, Рин-Сай неизменно сталкивался с мягким взглядом брата и слышал: «Всё хорошо, я жив. Ты меня не убивал». Рин-Сай либо плакал, либо висел у него на руках пушистой тряпкой.

Весь следующий день идёт дождь. На завтрак, обед и ужин — бутерброды, травяной чай и тарелка вишни, которую приносит Хени. Техники иногда — по арзакским меркам, на самом-то деле раз в два дня — заходят поболтать. Рин-Сай в основном молчит, но он рад производимому ими шуму, венку из сиреневых цветов на Хени и веснушкам Тиэля. Когда-то они раздражали, сейчас… Сейчас Рин-Саю по-дурацки приятно чужое несовершенство.

Когда техники уходят, близнецы делят вишню пополам и занимаются своими делами. Рен-Сай наводит порядок — выметает прочь неизбежные в палаточной жизни крошки и пыль. Рин-Сай читает. Он знает этот исторический справочник наизусть, поэтому скорее лениво листает электронные страницы. Вниз, вниз, вниз, сквозь политические дрязги, законодательные акты и бесконечный Урхай.

Справочник служил у близнецов почти книгой детства. Он просто был в семейном доме вместе с большой библиотекой, откуда отец и не подумал изгонять арзакские книги. Много позже, когда родители погибли, а родной дом был изъят из собственности, как эпидемиологически опасная локация (по сути, конфискован), книгу подвергли зверскому сканированию до последнего форзаца. Печатную версию торжественно заковали в цинковый ящик и закопали под покровом тьмы на родной авиабазе, чуть не попавшись Элар-Шену, которому именно в ту ночь вздумалось страдать бессонницей. А электронную спрятали в недрах личных коммуникаторов в запароленных папках с говорящим названием «Порнография». Эта категория информации попала в разряд запрещёнки, когда Гван-Ло только-только пришёл к власти, но за неё грозил максимум выговор. Наказание за арзакскую литературу было бы серьёзнее.

На некоторых страницах справочника зеленеет кислотный электронный фломастер — Рин-Сай когда-то помечал им странные закономерности. Урхай всегда приходит следом за конфликтами на континенте. Наносимый им урон всегда пропорционален.

— Рен…

— Ты в порядке? — Брат тут же встревоженно возникает рядом.

— Смотри.

Рен-Сай послушно смотрит на пометки в справочнике — он их знает, ведь вместе когда-то расписывали. Но сейчас он не понимает, что именно требует внимания, а Рин-Сай не знает, как сформулировать, что он заметил. Он и сам пока не вполне понимает.

— У нас есть какой-нибудь плакатный лист?

— У нас — нет. Но если хочешь, я могу спросить у арзаков.

У арзаков? С большей вероятностью плакатный лист найдётся у Хин-Сана, и Рин-Сай выскакивает под дождь, потому что добежать до палатки сержанта быстрее, чем упорядочивать и излагать скачущие ранвишами мысли. Рен-Сай бежит следом.

Хин-Сан сидит в палатке, откинув одну из боковых стенок, и рисует дождь сквозь мелкую сетку. На вопрос о плакатном листе он молча кивает, а из недр палатки вылезает Айни в обнимку с чертёжным альбомом. Один из листов оттуда передаётся близнецам под дождь и обиженно мокнет всю дорогу обратно. Несформулированная мысль за это время успевает обрести приличные очертания.

— Мы вывели эту урхаеву закономерность просто так, — сообщает Рин-Сай брату, разглаживая мокрый лист посреди палатки. — Может ли она быть следствием чьего-нибудь колдовства? Проклятья там, сглаза…

Рен-Сай вздыхает почти с видом «Я же говорил!», но вдруг осекается.

— Тогда Урхай похож на возмездие, — говорит он. — Как… телесное наказание? Порка. Только для всего народа сразу.

— Для обоих… до какого-то времени.

Рин-Сай легко находит в справочнике 4563 год и зелёную пометку рядом: «последн. нап. на А.»

— И что это значит? — с сомнением вопрошает Рен-Сай.

— Какой-то древний колдун очень хотел мира. — Рин-Сай пожимает плечами. Мотивы колдунов — не та тема, в которую он хотел бы погружаться глубже, но с учётом деятельности командира и экипажа в целом это почти его личная боевая задача. Значит, он обязан с ней справиться.

— Это надо показать командиру, — вторит брат его мыслям. — Только перепроверить сперва.

И они садятся повторно просчитывать все закономерности, выявленные в справочнике. Потом, пару дней спустя, в список добавляются столкновение незадолго до порабощения арзаков, войны тридцатых годов уже по новому календарю… Чума, гибель родителей — и химоружие у Урхая. Но их добавляют уже полковник Лон-Гор и Элар, когда близнецы — в основном Рин-Сай, потому что старший брат всё ещё в чём-то сомневается — докладывают о своих выводах комэску.

Комэск верит. И остальные верят и сами находят подтверждения теории. И вроде бы это не первой важности событие, скорее, дополнение к уже имеющимся проблемам, но Рин-Сай чувствует себя так, как не было уже давно. Нормально. Как боевой лётчик, который успешно выполнил задачу. Командир косит на него одним глазом — может, Рин-Сай и додумывает несуществующее, но будто бы с одобрением.

Вечером близнецы снова сидят в палатке вдвоём. Уже темно, и Рин-Сай включает фонарь. Загорается его базовый цвет — оранжево-жёлтый. Ну и пусть. Лин-Фай может идти к Хоо.

Рин-Сай вздрагивает от этой мысли и длинно, рвано выдыхает. Мёртвая ведьма его не услышит. Не оскорбится. Ничего не происходит.

— Переключить? — спрашивает Рен-Сай, протянув руку к фонарю.

— Не нужно. Уже не нужно.

— Рин…

— Всё хорошо. — Эти два слова произносить непривычно, но отчего-то приятно. Будто они, озвученные, прочнее зафиксируют реальность в положении «хорошо». — Прости, что так долго мотал тебе нервы.

Он ведь знает своего близнеца всю жизнь… У них разница в возрасте — ровно пятнадцать минут, но Рен вбил себе в голову, что он ответственный старший брат.

— Ты… вернулся? — Рен-Сай подсаживается ближе и смотрит брату в лицо. Сам — бледный и обеспокоенный едва ли не больше, чем в самом начале.

Рин-Сай улыбается. Наверно, всё ещё криво и не очень нормально (капитан Лем-Ро говорил, что восемнадцатый может выдать действительно страшную улыбку), но он хочет вложить в это выражение всю бодрость, на которую сейчас способен.

— Скорее, возвращаюсь. В процессе. Но мне и правда хорошо, лучше, чем было.

— Рин…

Брат больше ничего не говорит, он молча утыкается носом Рин-Саю в плечо и замирает. Его слегка потряхивает — далеко до настоящей дрожи, но Рин-Сай чувствует. Он обнимает брата одной рукой, а другой гладит по волосам.

— Прости меня.

— Не надо, братишка, — хрипит Рен-Сай, не поднимая головы. — Тебе не в чем себя винить.

Они долго сидят, не шевелясь. Рин-Сай почти захлёбывается от того, сколько хотел бы сказать Рену. Поблагодарить за то, что брат был рядом, не спал ночами, признал в виде ранвиша, терпел всё это… Высказаться наконец по поводу монологов Вей-Кана — уже, в общем-то, понятно, что бедный профессор сам пал жертвой колдовства, но пара слов всё же не помешает. Слова не идут. Не находится нужных, самых искренних и убедительных. Нужно время, наверное. Поэтому Рин-Сай молчит.

Дыхание Рен-Сая постепенно выравнивается, он перестаёт трястись. Фонарь, выдержав положенное по таймеру время, бесшумно гаснет. Снаружи доносится сонный драконий фыр-р. А Рин-Сай по-прежнему сидит, держа на руках спящего брата и прижавшись щекой к его виску. Действительно, хорошо. Вне всяких сомнений.

Примечание:

Бессюжетное. По следам предположения, что Мит-Кеш и Тол-Дар периодически встречаются и жалуются друг другу на Гван-Ло.

— …требует высчитать точность исполнения видений, — пожаловался Тол-Дар.

Мит-Кеш поморщилась: он жаловался на это четыре года три месяца и двадцать четыре дня назад. И восемь с чем-то лет назад — она точно помнила.

— И?

— Что — и? — раздражённо вопросил Тол-Дар махнув стаканом. Жидкость угрожающе плеснулась. — Это невозможно, мы ведь находимся за пределами не то что точных наук, но и вообще какой-либо науки!

Мит-Кеш вздохнула. Были у неё в свете вернувшихся кристаллов варианты на тему уточнения видений, были.

— А ты? — спросил Тол-Дар, трагическим вздохом закрыв предыдущую тему. — Подпустил к опытам с Лазурным кристаллом?

Мит-Кеш фыркнула: ему, наверно, и самому хотелось на опыты… Верховный показал, что мужчины тоже могут подчинить себе кристалл. Но… обойдётся.

— Разумеется, нет. Ещё и ящерицу эту притащил откуда-то…

— Не скажу, что расстроен. — Тол-Дар криво ухмыльнулся.

Мит-Кеш скривилась. Или всё-таки подкинуть Верховному пару интересных идей? Может, ему понравится.

Примечание:

Про самого несправедливо пострадавшего сержанта. Почему-то от первого лица.

Когда-то, видимо, ещё в самом начале экспедиции, мы с Кей-Реном сидели возле палатки. Я что-то рисовал в блокноте, а он смотрел на небо.

— Можешь нарисовать страуса? — вдруг спросил он.

— Зачем тебе страус?

Страус считался неуважаемой птицей. Он прятал голову в песок и бегал от опасности. Разумеется, у нас, менвитов, обязана была существовать традиция презирания страусов. И тем не менее Кей-Рен просил, чтобы я нарисовал ему одного.

— Зачем тебе страус? — повторил я, не дождавшись ответа.

— Просто так, — ответил Кей-Рен. — Просто потому, что он вроде птица, но не летает. Он бегает. Как мы.

Тогда я тоже посмотрел на небо. Я увидел в нём вертолёты. Они летали куда-то по своим делам, и им, в общем-то, не было до нас дела. Мы — пехота, ещё и сержанты. С точки зрения до предела рационализированного устава, неквалифицированный расходный материал.

Возможно, Кей-Рен любил летать. Я — нет, поэтому я нарисовал ему бегущего страуса. Бегать мне нравилось больше. Не от опасности. Просто так.

— Он зачётный, — сказал Кей-Рен, сложив страуса за пазуху, и снова уставился в небо. — Как думаешь, на Беллиоре есть страусы?

— Не в этом регионе, — предположил я и вернулся к первому рисунку.

Должно быть, я рисовал тот угол замка, что позже оказался уничтожен взрывом. Я всегда любил старые здания и на Беллиору полетел отчасти из-за них. Искать шедевры архитектуры за девять световых лет от дома, на планете, которая, возможно, даже не обитаема? Да.

— Зачётно, — повторил Кей-Рен, увидев готовый угол. — Прямые линии без линейки… Кажется, это ты должен быть первым стрелком. — Он неловко улыбнулся и замолчал.

Тогда я подумал, что не хотел бы быть стрелком при полковнике Мон-Со. Ему бы кого из капитанов… Мой командир, например, достойный стрелок. Но почему-то в пару полковнику поставили сержанта Кей-Рена.

— Любой, кто много рисует, однажды учится рисовать прямые линии, — сообщил я. — Это неизбежно. Даже у страуса есть прямые линии.

Кей-Рен достал страуса и долго его рассматривал, потом наконец покачал головой.

— Их нет.

Тогда я не успел оспорить его утверждение — от нас обоих что-то срочно понадобилось майору Оро-Эну. Но позже, много позже я забрал страуса из предназначенных для консервации личных вещей Кей-Рена и ещё раз внимательно рассмотрел.

Страус бежал по беллиорскому полю. Прямой линией был намечен горизонт.