Встреча. Глава из романа (гет)

Поздней весной 1995 года, когда Ира была здорова, Саша рос и развивался, как подобает годовалому ребенку, и дома все было в розовом цвете, я редко надолго задерживался на работе, стараясь пораньше вернуться к жене и сыну. Но в этот день приезжали важные гости из Сибири говорить о ставшем весьма редким делом заказе на строительство и оборудование моей новой маленькой производственной точки. Поэтому, желая прийти домой пораньше, я колебался, стоит ли мне задержаться на пьянку с ними или оставить за меня Свешникова, переехавшего в Петербург и ставшего моей правой рукой. Чтобы Ира не расстраивалась и не корила меня за задержку на работе, я на всякий случай специально еще раз поговорил с ней.

— Сегодня приехали сибиряки, которых я долго зазывал. — сказал я утром, пока она кормила Сашу кашей. — Скорее всего, придётся остаться с ними и пить.

— Опять? — Она подняла на меня глаза. — Ты же обещал, что сегодня придешь вовремя.

— Ира, какое «опять»? Когда я последний раз задерживался ради пьянки? Это редкий случай, везение, удача, ее надо не упустить. Новых строек почти нет. Надо хвататься за каждый шанс. Я буду слушать пьяные речи малоприятных людей и улыбаться, а ты ложись спать, не жди меня.

— Я всё равно буду ждать, — сказала она и вернулась к каше.

Дела и в целом шли довольно вяло, внутрироссийских звонков было немного, и я, как правило, говорил секретарше соединять меня со всеми иногородними абонентами, а также известными или знакомыми мне людьми или спрашивать меня, если звонит кто-то, о ком она никогда не слышала. В соответствии с этим правилом секретарша по внутренней связи задала мне вопрос:

— Вы будете говорить с Ириной Коренковой? Она утверждает, что вы знакомы в течение семнадцати лет.

— Коренкова… — повторяю я. — А откуда она?

— Не сказала.

В первую минуту я даже не понимаю, кто это такая, из какой она организации, не из числа ли сохранившихся поклонниц фильма «Худший выбор», которым удается прорваться через мою бдительную секретаршу.

— Соедините меня с ней, — говорю я наконец.

— Алло, Антон? — Голос в трубке осторожный, будто собеседница ступает по тонкому льду.

— Слушаю вас.

— Это Ира. Ира Бочарникова…

Но после секундного затмения до меня доходит, что это та самая Ира, о которой я уже шесть лет практически ничего не слышал. Нельзя сказать, что я ее совсем забыл, когда моя Ира делала какую-то глупость или приходила в бунтарское настроение, то я иногда вспоминал, что из Бочарниковой вышла бы более уравновешенная жена, чем моя Ира, которая, даже родив сына, все равно сохраняла черты ребенка, нуждающегося в няньке.

— Ира, здравствуй.

У меня вертится на языке, что вроде: «Вот уж не ждал», но я сдерживаюсь, ожидая, что она скажет.

— Антон, ты помнишь, когда мы встречались с тобой шесть лет назад, ты сказал, что забронируешь для нас столик, за которым мы встретимся еще раз. Я понимаю, что очень глупо через шесть лет вспоминать какие-то пьяные слова, но я не выдумала другого предлога, чтобы встретиться и поговорить с тобой.

Я с удивлением думаю о том, что она поразительно удачно выбрала день, именно тот, когда после работы мне предстоит пить с сибирскими гостями, но я вполне могу перекинуть эту встречу на Сергея Свешникова, мы уже на рабочей встрече обговорили самые важные вещи, и он может без меня развить эти соображения, Сергей достаточно компанейский человек, чтобы заменить меня на пьянке с гостями, он уже это не раз делал, когда я был в Москве, в Швеции, в Южной Америке или даже как-то раз еще два года назад, когда я договаривался в Голливуде о съемках «Худшего выбора».

Более того, я могу солгать Ире, что я пил с гостями и вовсе скрыть встречу с Бочарниковой, и это будет моя первая серьезная ложь жене с того времени, как я окончательно расстался со своими шведками. Нет, я не планирую изменять Ире с другой Ирой, заводить с ней роман, предполагаю, что первая встреча будет невинной, первой и последней, но Ира начнет допытываться, что мне говорила Бочарникова, а это наверняка будут очень личные жалобы, которые я должен оставить при себе. Однако мой отказ поведать ей содержание встречи вызовет естественные подозрения, а лгать и сочинять за Бочарникову какие-то нейтральные вещи уж совсем глупо, и столь глупая ложь имеет большие шансы выплыть на поверхность.

— Я могу встретиться с тобой прямо сегодня, ты будешь на филфаке?

— Да, конечно.

— Тогда подходи к Якорю между Ростральными колоннами к половине шестого.

— Спасибо, спасибо, конечно, я обязательно приду.

Сами слова не были жалкими, но тон, поспешность ее ответа содержали что-то жалкое и несчастное, более нищенское и горемычное, чем ее самая отчаянная жалоба при нашей первой и единственной встрече сразу после моего возвращения шесть лет назад.

Я делаю вид, что не замечаю торопливости ее ответов, и говорю:

— Вышло очень удачно, ты выбрала подходящий день для звонка, когда у нас обоих есть возможность вечером выбраться из дома.

— Да, — говорит она после паузы. — Очень удачно.

Это очень некрасиво, но я опаздываю на встречу — мои гости где-то заплутали, а я считал себя обязанным их дождаться и еще раз повторить им в присутствии Сергея главные слова, обговоренные на рабочей встрече, которые Сергей потом разовьет на деловой пьянке.

— Простите, ради бога, — говорю я, когда они наконец появляются. — Сегодня вечером я не смогу быть с вами: семейные дела. Сергей Николаевич меня полностью заменит, мы с ним обо всём договорились. До завтра.

— Семья — это святое, — покровительственно и слегка насмешливо басит старший из сибиряков, намекая, что мы с Сергеем годимся ему в сыновья. — Идите, идите.

У меня нет опыта обманывать Иру, поэтому действия с машиной и шофером представляют для меня проблему.

— Слушай, Володя, — говорю я шоферу как можно небрежнее, — довези меня до университетской поликлиники (как бы намекая, что это какие-то семейные дела, связанные со здоровьем жены или сына). А потом отгони машину к дому, как обычно, когда я на банкете. Я вернусь на такси.

— Всё в порядке, Антон Игоревич? — спрашивает он, поглядывая на меня в зеркало.

— Всё в порядке. Просто обычные проблемы семьи с маленьким ребенком.

Когда моя машина скрылась из виду, я почти бегом добираюсь до Якоря, где меня уже минут пятнадцать ждала Ира.

Как ни странно, Ира опять внешне почти не изменилась: такая же стройная фигура, такое же красивое лицо с гладкой кожей, сейчас она выглядит, вероятно, на много лет моложе меня, хотя ей почти сорок. Изменилось выражение лица, оно было мрачным, сосредоточенным и одновременно растерянным из-за моего опоздания. Я целую руку, цветы я не купил, на работе у меня не было времени, а посылать кого-то за цветами, значит впутывать лишних людей.

— Прости, прости, ради бога. Меня задержали, я не мог уйти от важных гостей, а позвонить тебе было некуда.

— Ничего, — говорит она. — Я так и думала, что ты придёшь позже. У тебя же дела.

Хотя она явно не ожидала, что я опоздаю на встречу, а, может быть, и переживала, приду ли я вообще. Она слушает мои извинения с печальным и слегка ироничным выражением лица: «Мол, кому до меня есть дело, даже тебе важнее другие дела, хотя ты так быстро откликнулся на мою просьбу».

— Я правда торопился. Бежал от самой работы. — соврал я, желая оправдаться.

— Верю. Ты запыхался.

На самом деле я не запыхался, расстояние пробежки ничтожно, но сделал вид, то ли сделал удачно, то ли и она сделала вид, что поверила.

Я ловлю какую-то случайную машину, и мы едем в Европейскую, ныне Гранд Отель Европа, в тот самый зал, где мы встречались шесть лет назад. Хотя ресторан роскошен, но уже не главный ресторан города, а большая часть посетителей производит впечатление сброда — от малиновых пиджаков до каких-то почти комедийных смокингов, а с ними ночных бабочек, изображающих из себя светских дам.

— Столик на двоих, — говорю я метрдотелю. — Полтора счета и подальше от этого сброда.

Говорю слишком громко, и на меня оборачиваются. Их много, но я их не боюсь, я первым выхвачу пистолет, если до этого дойдет дело. Да и нет смысла говорить о пистолетах, если некоторые из них, увидев меня, кланяются мне едва ли не в пояс. Метрдотель, как мне кажется, понимающе смотрит на меня, вряд ли он меня когда-либо видел, на сохранившихся киноафишах в городе есть моя фамилия, но лицо актера, а не мое.

— Прошу вас, — говорит он тихо, — я посажу вас в тихом уголке.

И почему-то сажает нас с Ирой за столик в том же месте, где мы сидели шесть лет назад.

Ира от этого несколько приободрилась, на ее лице промелькнуло подобие улыбки.

— Тот же столик, — говорит она. — Ты специально?

— Я вообще ни о чём не просил, он сам.

— Значит, судьба.

— Можно попробовать заказать ту же еду и те же вина, — предлагаю я.

— Давай.

Я ничего о себе не говорю, мы встретились для ее рассказа. Как и в прошлый раз, рассказ начинается с ее успехов.

— У меня всё неплохо, даже очень неплохо, правда, — говорит она. — Мне доверили один из главных курсов на кафедре. Вышло несколько серьёзных статей, не в наших сборниках, в настоящих журналах. И недавно мне дали доцента.

— Поздравляю.

— И я пишу докторскую. Одну главу уже докладывала на кафедре, слегка поспорили, но в итоге приняли хорошо.

Успехи у нее вполне настоящие (все это с ее слов, но она, насколько я ее знаю, не склонна к лжи и хвастовству).

Что в моих глазах важнее всего, так это явно возросший уровень как понимания литературных произведений, так и эпохи в целом, уже нет противоречия между героями изучаемых ею книг в ее голове, противоречия в книгах авторов, причем она уже наблюдает, как они сами их видят и пытаются разрешить. Появляются, хотя еще утилитарно и отрывочно, представления о связи философских и художественных исканий века с их предшественниками и последователями, хотя по-прежнему не хватает видения вглубь веков к Ренессансу, гедонистической морали, Реформации, кальвинистам и пуританам, и, наоборот, вперед к классике XIX века и модернизму XX века. Впрочем, может быть, все это лишь мои придирки — она все же литературовед, а не культуролог или историк.

Но ее тон резко меняется при переходе к семейным проблемам.

— С отцом стало совсем невозможно, — говорит она. — Его стали больше признавать, как специалиста, его собственные дела вполне успешны, но при этом он окончательно убедил себя, что перестройка всё погубила, и стал ещё безапелляционнее и нетерпимее. Он не слушает никого. Мама не во всем согласна с ним, но перестала возражать. А я… у меня каждый вечер как на баррикадах, я не люблю политические споры, но он намеренно заводит их и еще втягивает в них сына, пытаясь навязать ему свои взгляды.

Я замечаю, что в ее рассказах фигурируют только родители и сын, вступающий в переходный возраст со всеми его проблемами.

— А муж? — спрашиваю я.

— Нет мужа, — отвечает она ровно. — Два года как мы официально разведены. Он не выдержал такой жизни и ушёл.

— Прости.

— Не надо. Это давно прошло.

Я полунамеками пытаюсь понять, есть ли у нее кто-нибудь, но не добиваюсь от нее ответа и задаю вопрос напрямую:

— Неужели такая красивая женщина совсем одна? Я знаю тебя и твои принципы, но все же это как-то странно.

— Я — не шлюха, — резко отвечает она, и в ее голосе слышится железо, скрытое за ее мягкими манерами. — У меня есть гордость и честь. Я вступлю в близкие отношения только с тем человеком, которого по-настоящему полюблю.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Ты не обидел.

Но резко и высокопарно ответив на мои намеки, она переходит к своей любимой теме — теме отдельной квартиры. В ее словах, как мне кажется, уже чувствуются суждения ее отца, с которым мне в последнее время довелось иметь дело.

— Раньше была хоть какая-то надежда, — говорит она. — Родить второго ребёнка, встать в кооперативную очередь, ещё что-нибудь. А теперь нет никакой. Моя зарплата, даже зарплата отца со всеми его приработками, всё это не стоит даже малой части квартиры. Ипотеки в России нет, взять в долг при такой инфляции можно только под грабительский процент. Шансов нет.

Я уклоняюсь от прямого ответа и, как это часто со мной бывает, перехожу от обсуждения ее конкретной проблемы к неким общим рассуждениям, позволяющим мне избежать немедленного реагирования на ее отчаянные слова. Она слушает мои рассуждения с грустным и несколько скептическим выражением лица, но слушает внимательно, не перебивая меня.

— В историческом плане ты ошибаешься, — говорю я. — Ваша семья пропустила шанс в восемьдесят восьмом — девяносто первом, когда люди в большом количестве уезжали и по-быстрому продавали жильё. Следующее окно возможностей появится позже.

— Когда? — иронически спрашивает она.

— Когда экономическая обстановка в стране устаканится, люди привыкнут к новым правилам, а цены на нефть и газ вырастут. Тогда и ипотека должна появиться.

— И когда это случится?

— Если бы я умел такое предсказывать, я был бы миллиардером. Это может случиться и через три-четыре года, и через десять-пятнадцать. Беда в том, что живём мы лишь один раз и недолго. Свободная торговля жильём на самом деле открывает множество возможностей, но нужны условия, чтобы они начали реализовываться. Пока бедные люди, беднее тебя и твоих родителей, в основном теряют метры, продавая своё жильё более обеспеченным. Приватизация в основном была правильным шагом, но сделанным, как и многое другое, очень топорно. Я ещё в восемьдесят девятом в Москве говорил, что торговлю квартирами надо начинать с кооперативных, со мной согласились, но ничего не сделали. А потом с Гайдаром и Чубайсом, особенно с Чубайсом, я общего языка не нашёл.

Но эту длинную речь она выслушала со скукой и нетерпением и совсем не заинтересовалась моими отношениями с Чубайсом.

— То есть, по-твоему, — говорит она, — когда-нибудь, когда родителей давно не будет, а я стану пожилым профессором, я смогу доплатить и обменять свою квартиру на две приличные: себе и сыну. При советской власти, вероятно, так и было бы, тогда квартиры почти легально обменивались с доплатой. А я хочу жить без скандалов сегодня. И не хочу желать смерти отцу и матери.

— Есть вариант съёма, — говорю я.

— Я интересовалась, еще как интересовалась, — в ее голосе прозвучала легкая обида, как будто я ее счел дурой, не догадывающейся до того, что квартиру можно не только купить, но и снять. Но обида промелькнула и исчезла, сменившись прежней жалобной нотой:

— Двухкомнатная на окраине съест мою зарплату целиком. Мои иногородние коллеги снимают однушки за чертой города или комнаты в коммуналках, и скандалов у них не меньше, чем у меня дома. А при такой инфляции сдают обычно на короткие сроки. Я хочу читать лекции, писать докторскую и воспитывать сына, а не переезжать каждые полгода и не переводить его из школы в школу. Он и так от рук отбился.

В ее глазах, как мне показалось, блеснули слезы, она выпила едва ли не полбокала залпом и замолчала. А потом сказала каким-то отчаянным голосом:

— Если ты мне купишь… — Она помолчала и добавила: — Если ты снимешь надолго квартиру мне и сыну, то я буду самой ласковой и послушной любовницей.

Мне казалось, что я понимаю слова женщин, но этой ситуации я не могу понять. Она полчаса назад сказала, что она не шлюха и будет спать только с тем, кого по-настоящему полюбит. Тогда выходит, что это признание в любви, но признание в любви — это не выпрашивание квартиры в обмен на секс, ее слова — это предложение стать содержанкой. Но если покупка может быть заменена съемом квартиры, то это не расчет содержанки, а уже отчаянная просьба, мольба: я отдамся тебе, сделаю все, что ты хочешь, только спаси, даже не спаси, дай мне хоть на какое-то время вздохнуть свободно.

Я ничего не отвечаю, я действительно не знаю, как отвечать. Я от нее никакого добра по отношению к себе никогда не видел, но она и не была обязана что-то давать мне, я ей тогда не понравился, она полюбила другого и вышла за него замуж. Тем не менее, мне ее очень жалко, и в то же время поперек жалости в глубине души начинают шевелиться мерзкие мысли воспользоваться ситуацией. Я давлю эти мысли и просто жду, что она скажет дальше, не кончится ли это все просто пьяными слезами.

И, действительно, к этому вроде бы шло. У нее действительно появились слезы в уголках глаз, но при этом она не всхлипывала, не закрывала лицо руками, вообще не издавала звуков. Потом выпила еще и произнесла совсем отчаянным тоном:

— Я буду послушной любовницей, даже если ты только попытаешься мне помочь и будешь выслушивать и жалеть меня.

Это было бы уже почти объяснением в любви, если бы не ее отчаянный голос, и порядок, в котором шли ее предложения.

К этому времени не только она, но и я уже чувствовал опьянение. И чем больше я пьянел, тем сильнее становилось желание. Даже не совсем желание, скорее не похоть, а некое совсем неуместное ощущение победы над той единственной оставшейся женщиной, которая не ответила на мои чувства. Пусть с тех пор прошло шестнадцать лет, но все же… Трезвая часть меня просто кричала против этих чувств. Я, конечно, неоднократно спаивал женщин, но это сопровождалось танцами и шутками, воспользоваться опьянением, смешанным с отчаянием — это почти изнасилование. Моя трезвая половина также спрашивала меня: «Неужели ты забыл о своей жене, о твоей близости с ней, о пяти годах, прожитых вместе, о тех испытаниях, через которые ты с ней прошел, чтобы завести ребенка?». И еще ехидно намекала, что я, проживший восемь лет под чужим именем, могу не справиться с тем обманом, с которым справляется немалая часть женатых мужчин моего возраста с куда более простыми биографиями. Мы слишком близки с Ирой, она слишком чувствительна к оттенкам интонаций моих речей, и у обеих Ир слишком много общих знакомых. И даже, если я смогу обманывать их обеих, то я потеряю самое дорогое, что я приобрел, вернувшись в Россию. Но вопреки всем этим рассуждениям моя рука потянулась к Ириной руке, и она не отдернула руку, а, наоборот, легонько прижала ладошку к моим пальцам.

Надо что-то решать, по меньшей мере надо разобраться в себе, что во мне говорит больше — вспыхнувшее желание, жалость к ней, благоразумие, которое советует проводить до дома женщину, которую когда-то любил, а потом забыть об ее просьбах, да и о ней самой. Всем помочь невозможно, я предприниматель, а не благотворительная организация.

Я беру тайм-аут. Молчание затягивается. Судя по ее выражению лица, мое молчание ее пугает. Как мне кажется, она понимает, что наговорила много лишних слов, и молчание после них не дают им забыться.

— Антон, — шепчет она. — Скажи хоть что-нибудь.

— Сейчас мы выпьем кофе, — говорю я, — я расплачусь по счёту, и мы уйдём. А около твоего дома я отвечу на все твои слова.

Я вижу, что она теряется, она не ждала такого ответа.

— Почему не сейчас? — спрашивает она.

— Потому что сейчас я тебе отвечу не то, что нужно. Не то, что я хочу сказать.

Если бы я хотел сделать ее своей любовницей или, наоборот, отказать во всем, я бы ответил здесь. Она явно не понимает, зачем я откладываю ответ. После этого мы оба замолкаем. Я прошу два кофе, счет и вызвать мне такси. Мы молча пьем кофе, я мучительно думаю, что мне делать, и решаю, что хоть раз в своих отношениях с женщинами приму благородное решение. Она получит свою двухкомнатную квартиру, но больше меня не увидит, разве только случайно на улице или в каком-то публичном месте, ее квартирой займется мой агент.

Мы едем, я невежливо сажусь рядом с шофером, так что разговора нет и в машине. Я останавливаю машину не у ее дома, а на пересечении соседних улиц. Мы выходим, пока мы идем, я говорю ей:

— В твоих словах я услышал две темы. Одна — необходимость получить двухкомнатную квартиру. Вторая менее внятная: если бы ты начала с неё, твои слова можно было бы трактовать как объяснение в любви. Но ты начала с квартиры, поэтому о квартире и пойдёт речь. Квартиру ты получишь, но меня ты больше не увидишь. Все переговоры о покупке, которые могут затянуться на долгие месяцы, с тобой будет вести мой агент. Он на днях тебе позвонит.

— Ты хочешь сказать… — она не договаривает.

— Я хочу сказать только то, что сказал.

На этих словах мы уже подходим к ее дому. Я останавливаюсь, чтобы попрощаться, а она вдруг резко поворачивается ко мне — то ли ей становится стыдно, то ли у нее просыпается желание. Она наклоняет мою голову и целует меня в губы, пытаясь просунуть язык мне в рот. При этом она берет мою руку и засовывает за пояс юбки и за резинки колготок и трусов, прижимая к своей щелке. Следуя выбранной благородной линии, я должен был бы превратить поцелуй в дружеский и немедленно выдернуть руку из ее трусов. Но я этого не делаю, я по-настоящему целую ее и медленно-медленно глажу пальцем ее нежную влажную щелку, от клитора до входа в вагину. Потом все-таки спохватываюсь, чем я занимаюсь, с силой прижимаю ее к себе, отрываю свои губы от ее губ, выдергиваю руку и скороговоркой прощаюсь с ней:

— До свидания, мой агент тебе позвонит.

И ухожу быстрым шагом, подавляя в себе желание обернуться.

Я сам не знаю, что значили для нее мои последние действия — я показал ей, что мной руководят желания, а не жалость, дал ей возможность думать, что она хоть капельку расплатилась со мной, превратил ее деланную попытку унизить себя в настоящее унижение или оставил ее с нереализованным желанием. Остается только гадать, но я ее слишком плохо знаю, а ее, 39-летнюю, можно сказать, не знаю вовсе, и мне не найти отгадки.

* * *

На следующий день, чтобы не откладывать дело в долгий ящик, я составил требования к квартире для Бочарниковой и обстановке квартиры и передал их своему агенту. Он несколько раз звонил мне по делам, связанным с ее квартирой, многое оказывалось дороже и сложнее, чем предполагалось. Но каждый раз я говорил: «Платите», и примерно через четыре месяца он вручил ей документы и ключи от двухкомнатной квартиры в доме поблизости от дома ее родителей. Ира, не зная, как меня отблагодарить, присылала мне свои статьи с дарственными надписями, отзыв о фильме «Худший выбор», где подробно сравнивала его с книгой, и сразу после получения квартиры прислала конверт, в который была только короткая записка: «Я никогда не смогу отблагодарить тебя в полной мере. Если тебе будет нужна моя помощь, я брошу все свои дела, только скажи мне. Если ты хочешь, то я жду тебя в любое время дня и ночи. С любовью, Ира». Я сжег записку, чтобы не компрометировать Бочарникову, и ничего не ответил.

* * *

Мне пришлось сказать Ире, что я встречался с Бочарниковой, пожалел ее и купил ей квартиру, ибо все равно поползли слухи об ее любовнике, причем чаще всего указывающие на меня. За все пять лет нашего брака я так и не рассказал Ире всего моего прошлого, хотя из разговоров с Широй и Кристиной она узнала обо мне несколько больше, чем я намеревался ей рассказать. Однако при этом после свадьбы, если исключить встречу с Бочарниковой, я ни разу не лгал о настоящем, даже о самом непристойном эпизоде в Голливуде. Я не произносил лжи ни о чем, кроме как сущих мелочей, а в мелочах даже самые честные люди, не такие, как я, не бывают до конца честны. И Ира поверила мне, тем более, что никто не видел моих встреч с Бочарниковой, да и не мог видеть, ибо их просто не было, и вскоре слухи пропали или во всяком случае стали столь редкими, что более до меня не доходили.