Нестареющий шиноби (джен)

Лето сменилось осенью незаметно — как вода, которая по капле уходит в песок. Ещё вчера солнце пекло нещадно, а сегодня утром Макс вышел из риги и зябко поёжился: воздух стал прозрачнее, жёстче, трава по краям тропы блестела от росы, которая уже не испарялась к полудню.

Он оглядел свои руки. Мозоли загрубели, пальцы научились сжимать мотыгу без боли, спина почти не ныла после дня в поле. *[Одно очко силы, конечно, не делает из меня качка, но… есть разница. Или это просто привычка?]*

Черныш трусил рядом, обнюхивая кусты. Пёс за прошедшие месяцы не изменился внешне — та же чёрная туша, те же насмешливые глаза, — но двигался он теперь иначе. Плавнее. Осторожнее. И камни под его лапами всё так же трескались, если он наступал не глядя.

— Эй, Доходяга! — окликнули его от ворот.

Макс обернулся. У покосившейся ограды стоял мужик в заскорузлой куртке и соломенной шляпе, широко улыбаясь беззубым ртом. Прозвище налипло в первые же месяцы — потому что тощий, потому что руки не крестьянские, потому что непонятно, как вообще выживает. Сначала бесило, потом стало просто частью здешней жизни.

— Чего тебе, Дзюро?

— Кото зовёт. Говорит, работа есть. Если, конечно, руки-крюки не отвалятся.

Макс поморщился, но кивнул. Плотник Кото был в деревне главным мастером по дереву — и главным сквернословом. Говорили, раньше он служил в дружине у какого-то мелкого князя, но лишился двух пальцев на левой руке и вернулся в родную деревню доживать век. Пальцев ему недоставало, а злости на мир — хоть отбавляй.

Он нашёл Кото на задворках его дома, где тот строгал доску. Стружка вилась рыжими кудрями, пахло смолой и деревом. Кото был коренаст, с обветренным лицом и вечно прищуренными глазами. Увидев Макса, он отложил рубанок и вытер руки о передник.

— А, Доходяга. Смотри, какой чистый пришёл. Не то что в прошлый раз.

— Вымылся.

— Чудо, — хмыкнул Кото. — Слушай сюда. Мне нужен помощник. Не подмастерье — ты для подмастерья туповат, — а просто как свободные руки. Дрова поколоть, доски подать, стружку убрать. Еду даю, иногда плачу. Идёт?

Макс замялся. Поле у Шмуэля кормило, но впроголодь. Лишняя еда не помешает.

— Идёт.

— Тогда бери топор, вон та чурка. Покажешь, как ты ею владеешь.

Чурка оказалась увесистой, из какого-то узловатого дерева. Макс замахнулся — и в последний момент почувствовал, как мышцы спины включаются по-новому, ровнее, чем раньше. Топор вошёл в дерево с сухим треском, расколов чурку почти пополам.

Кото присвистнул.

— Силы у тебя, Доходяга, побольше, чем кажется. А может, просто дерево гнилое. Он подошёл, пощупал щепку, понюхал. — Нет, крепкое. Ладно, берись.

С того дня Макс стал ходить к Кото почти каждый вечер. Работа была тяжёлой, но понятной. Плотник оказался учителем скверным — он больше матерился, чем объяснял, но постепенно руки Макса запоминали, как держать рубанок, как чувствовать направление волокон, как ровно отпилить доску.

— Ты, Доходяга, не крестьянин, — сказал однажды Кото, когда они сидели на крыльце после работы. — У крестьянина руки как грабли. А у тебя пальцы тонкие, как у бабы.

— Я художником был, — вырвалось у Макса, и он тут же пожалел.

Кото хмыкнул.

— Художник? Рисовальщик, что ли? Пейзажи там, цветочки?

— Вроде того.

— Ага, — Кото почесал щетинистую щёку. — Ну, художник — это не работа. Это баловство. А дерево — оно серьёзное. Оно либо слушается, либо калечит. Ты слушайся его — и оно тебя не подведёт.

Макс кивнул.

[Дерево слушается. Это я уже понял. Интересно, если бы я в прошлой жизни так же относился к своим холстам, может, и было бы больше толку.]

* * *

Осень наступила быстро. Рис убрали, поля пожелтели, и ветер задул с севера, принося с собой запах дыма и прелых листьев. Однажды вечером Шмуэль позвал Макса к себе.

Староста сидел у очага, глядя на огонь. Перед ним стояла миска с кашей и кусок солёной редьки.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь. — Есть разговор.

Макс сел. Черныш устроился у порога, положив голову на лапы.

— Кормить тебя больше не могу, — сказал Шмуэль просто, как о дожде. — Урожай плохой, самим есть нечего. Ты, конечно, работал, но еда не берётся из воздуха. Понимаешь?

Макс сжал зубы. Он понимал. Год в этой деревне научил его, что всё имеет цену.

— Понимаю.

— Ты не обижайся, парень. Ты хороший работник, для городского — даже очень. Но мы сами еле концы с концами сводим. Если хочешь, оставайся в риге, но кормить себя придётся самому.

Макс кивнул.

[Сам. Как в прошлой жизни — сам. Только там я мог пойти в магазин, а здесь… что, жёлуди? Кора?]

— Кото платит иногда, — сказал он вслух.

— Кото платит, — согласился Шмуэль. — Но и у него не густо. Ты, главное, ноги не протяни до весны. А там, глядишь, подработаешь где.

Староста помолчал, потом достал откуда-то из-за спины небольшой холщовый мешок.

— Вот, возьми. Рис, немного соли, сушёная рыба. На первое время хватит. А дальше — сам.

Макс взял мешок, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и горькое одновременно.

[Он не обязан был мне помогать. Вообще ничем не обязан. Но помог. Значит, не всё так просто.]

— Спасибо, староста.

— Ступай, — Шмуэль махнул рукой. — И смотри, пса своего не умори. Он у тебя хороший пёс, редкий. Жалко будет, если пропадёт.

* * *

Зима пришла с первым снегом, который выпал в ноябре и уже не растаял. Рига промерзала насквозь, солома не спасала от холода. Макс спал, прижимаясь к Чернышу, и чувствовал, как от пса идёт жар — словно внутри у него горела маленькая печка.

Еда кончилась быстро. Рис, который дал Шмуэль, растянули на две недели, рыбу съели за три дня. Макс начал бродить по опушкам, собирая всё, что можно было хоть как-то съесть: коренья, сухие грибы, какие-то жёсткие ягоды, которые не облетели.

Один раз он нарезал в ручье корней водяного растения, сварил их, попробовал — и два дня пролежал с животом, сворачиваясь клубком от боли. Черныш сидел рядом, лизал его лицо и тихо скулил.

— Не подохну, — прохрипел Макс, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. — Не подохну, понял?

Пёс не понял. Или понял по-своему.

На следующее утро Макс проснулся от того, что в ригу вполз холодный ветер — дверь была открыта. Черныш исчез. Он прождал его до вечера, чувствуя, как страх сжимает грудь.

[Условное бессмертие. Мы живы, пока жив хотя бы один. Если он… если его…]

Черныш вернулся под утро. Морда в крови, шерсть слиплась, но в зубах он держал что-то тяжёлое. Макс присмотрелся. Заяц. Крупный, ещё тёплый.

Пёс бросил добычу к ногам Макса, лизнул его в щёку и лёг на солому, вывалив язык. Дышал тяжело, но глаза смотрели ясно.

Макс долго смотрел на зайца, потом на пса, потом снова на зайца. Руки дрожали, когда он начал свежевать тушку ножом, который выменял у кузнеца за помощь прошлым летом.

— Ты… — сказал он, пытаясь подобрать слова. — Ты это… молодец.

Черныш фыркнул и отвернулся, словно говоря: «Не сопливь, давай готовь».

С того дня они вошли в ритм. Черныш пропадал в лесу по два-три дня, возвращался с добычей — то с зайцем, то с птицей, однажды приволок молодого кабанчика, которого, судя по следам, загнал до изнеможения. Макс разделывал туши, солил мясо, сушил, коптил на самодельном очаге. Шкуры складывал в углу — они тоже пригодятся.

Слухи о необычном псе разнеслись по деревне быстро. Мужики качали головами, бабы ахали.

— Ишь ты, пёс-охотник. А хозяин-то его — доходяга, а псу такую удачу бог послал.

— Может, это не пёс вовсе? Может, оборотень? Вон какой здоровый.

— Какой оборотень? Обычный волкодав. Просто умелый.

Шмуэль однажды остановил Макса на улице, долго смотрел на него прищуренным взглядом.

— Пёс твой — зверь редкий, — сказал он. — Смотри, чтобы его кто не украл. У нас тут люди простые, но всякие бывают.

Макс насторожился.

— Кто украдёт?

— А кто знает? Может, никто. А может, и кто. Ты береги его.

* * *

Зимой, когда дел в поле не было, Макс занялся шкурами. Он вспомнил, как в прошлой жизни смотрел ролики про выделку кожи, но это было лет сто назад, в другой вселенной. Здесь пришлось учиться заново.

Первая шкура — заячья — вышла жёсткой, как фанера. Вторая чуть лучше. К весне он уже более-менее освоил простую выделку: вымачивание, скобление, золение. Инструментов не хватало, но Кото дал старый нож и пару долот в обмен на помощь по хозяйству.

Макс сшил себе простые *дзори* из кусков кожи, потом — меховую жилетку. Носилась она скверно, кололась и пахла, но тепло держала.

Особой гордостью стала медвежья шкура. Черныш приволок её в конце зимы — огромную, тёмно-бурую, с глубокими царапинами на боку. Сам пёс был весь в крови, но цел.

Макс потратил две недели на выделку. Шкура вышла тяжёлой, мягкой, тёплой. Он постелил её на солому — и впервые за зиму спал, не просыпаясь от холода.

Наутро он поймал себя на мысли, что спит на шкуре один, а Черныш лежит рядом, на голой соломе. Пёс не лез на шкуру, хотя мёрз не меньше.

Макс посмотрел на него, потом на медвежью шкуру, потом снова на пса. Вздохнул. Стянул шкуру с подстилки и перетащил в угол.

— Вот, — сказал он. — Спи здесь.

Черныш покосился на него с таким выражением, будто хотел сказать: «Наконец-то дошло».

Они вдвоём утащили шкуру обратно, устроили лежбище. Черныш лёг, положив голову на лапы, и довольно засопел.

Макс сидел рядом, греясь о его бок.

[Пёс приносит еду. Пёс греет ночью. Пёс — единственное существо в этом мире, которое смотрит на меня не сверху вниз. А я… что я делаю? Шкуры таскаю. И то хорошо.]

* * *

В середине зимы Шмуэль пришёл неожиданно. В руках он держал узелок, из которого вкусно пахло копчёным.

— Садись, — сказал он, усаживаясь прямо на снег у входа в ригу. — Принёс тебе колбасы. Сам коптил.

Макс насторожился. Староста был хитер, и просто так подарки не делал.

— Спасибо.

Они помолчали. Шмуэль смотрел на Черныша, который лежал у входа, прикрыв глаза, но уши его ловили каждый звук.

— Хороший пёс, — сказал староста. — Очень хороший. Таких мало.

Макс молчал.

— Слушай, Доходяга, — Шмуэль понизил голос. — Я тебе прямо скажу. Пёс твой — кормилец. А ты… ну какой из тебя охотник? Ты и зайца-то поймать не можешь. А я — могу. У меня и лук есть, старый, но стреляет. И сил у меня побольше, и опыта.

Макс начал понимать, куда он клонит, и внутри похолодело.

— Я к чему, — продолжил Шмуэль. — Отдай мне пса. Я тебе заплачу. Деньгами, едой — чем хочешь. И пристрою хорошо. Будет у меня сытый, обласканный. А ты и без него проживёшь. Как-нибудь.

Макс сжал кулаки под рукавом жилетки.

[Он что, серьёзно?]

— Он не вещь, — сказал он. Голос прозвучал глухо.

— А я и не говорю, что вещь. Я говорю — дело. Ты посмотри: ты тощий, еле ноги таскаешь. А псу нужен хороший хозяин. Я ж не обижу.

— Он сам выбирает.

Шмуэль усмехнулся.

— Пёс? Сам? Ты что, с ним разговариваешь, что ли?

Макс промолчал.

Староста вздохнул, положил узелок на порог.

— Ладно. Думай. Предложение в силе.

Он ушёл, шаркая по снегу.

Макс долго сидел, глядя на узелок с колбасой. Потом Черныш поднял голову, посмотрел на него, встал, подошёл к узлу, понюхал — и демонстративно отвернулся, лёг обратно на шкуру.

Макс усмехнулся. Горло сдавило.

— Спасибо тебе, Черныш, — сказал он псу. — Спасибо, что не променял.

Черныш не ответил. Только положил голову ему на колени и закрыл глаза.

* * *

К весне в риге стало нечем заняться. Днём Макс выходил к Кото, помогал чинить инвентарь, вечерами сидел у очага, глядя на огонь. Скука выедала изнутри.

Однажды он взял уголёк и начал рисовать на доске, которую выпросил у плотника. Линии выходили кривыми, непривычными — пальцы отвыкли держать не инструмент, а уголь. Но рисунок получался. Лицо. Женское. Он не думал, чьё — просто линии сами складывались.

Черныш, который до этого мирно дремал, вдруг открыл глаза, подошёл, посмотрел на доску — и чихнул. Прямо на рисунок.

— Ты что делаешь?! — возмутился Макс.

Пёс смотрел на него с выражением глубочайшего презрения. Потом аккуратно взял доску зубами, вышел из риги и закопал её в снег.

— Ты… ты… — Макс выскочил следом, разрыл снег, достал испорченную доску. — Это моё! Моё! Я хочу рисовать!

Черныш сел перед ним, склонив голову набок, и издал звук, очень похожий на вздох.

Война объявлялась.

На следующее утро Макс нашёл свои угольки разгрызенными в труху. Через день — сожжённую тряпку, которую он приспособил под стирание. На четвёртый день Черныш украл и закопал в снег новый кусок доски, который Макс успел наполовину разрисовать.

Макс бесился. Кричал. Черныш сидел в отдалении, свернувшись калачиком, и делал вид, что спит, но кончик хвоста подрагивал.

На пятый день Макс сдался.

— Ладно, — сказал он, глядя в умные, насмешливые глаза. — Ладно. Ты победил. Но только днём. Днём я рисую. Ночью — нет. Идёт?

Черныш подумал. Потом зевнул, демонстрируя клыки, и лёг на шкуру. Мир.

Макс вздохнул и принялся вырезать новый уголёк.

[Пёс ревнует. К доске. К рисункам. Он что, считает, что я должен только им и заниматься? Или… боится, что я уйду в свои мысли и перестану быть здесь?]

Он посмотрел на Черныша. Пёс спал, положив голову на лапы, и во сне двигал ушами.

[Ладно. Днём — так днём. Хотя бы так.]

* * *

Весна пришла с шумом талой воды и первыми зелёными ростками. А вместе с весной — караван.

Макс услышал о нём от Кото: купцы из восточных провинций, везут ткани, соль, железо, инструменты. Останавливаются на двое суток, чтобы передохнуть и обменять товар на местную еду и шкуры.

Макс собрал все накопленные за зиму шкуры — заячьи, лисьи, волчью, что принёс Черныш, даже кабанью, которую выделывал почти месяц. Связал в тюк и отправился к площади, где уже раскинули палатки купцы.

Караван был небольшим — десяток повозок, пара десятков охранников в потрёпанных доспехах, двое толстых купцов в шёлковых халатах. Макс подошёл к тому, что казался победнее, и протянул шкуры.

Торг шёл тяжело. Купец щупал мех, нюхал, морщился, называл цену — смехотворную. Макс спорил, показывал на качество выделки, на то, что шкуры сухие и чистые. В конце концов сошлись на трёх медных монетах, паре пил, наборе игл, мотке прочной нити, небольшом мешке семян и… книге.

Книга была старой, с потрёпанными страницами, пахла плесенью и чернилами. На обложке не было названия, только какой-то иероглиф, который Макс не мог прочитать. Купец махнул рукой: «Приложение к товару, всё равно никто не берёт».

Макс раскрыл наугад. Рисунки. Травы. Коренья. Рецепты отваров. Всё на непонятных иероглифах.

[Лечебник. Самый настоящий лечебник. Только вот читать я его не умею.]

— Беру, — сказал он.

Уже когда он собирал покупки, к нему подошёл один из охранников — молодой парень с хитрыми глазами и кривой ухмылкой. На поясе у него болтался короткий меч, на плече — потёртый лук.

— Слышал, ты шкурами торгуешь, — сказал он. — А пёс твой — тот самый, что волков гоняет?

Макс насторожился.

— Да, господин.

— Да так, — парень присел на корточки, посмотрев на Черныша. Пёс не шелохнулся, только посмотрел на него равнодушно. — Хороший пёс. У нас в караване такие бы пригодились. Слушай, ты местный? Давно здесь?

Макс кивнул.

— Я тут проживаю почти год, господин.

— Слышал, тут самураев осенью убили? Ниндзя приходили?

Макс напрягся.

— Было такое, господин. Трое ниндзя закололи двух самураев.

— А знаешь, чьи? — парень понизил голос. — Мы тут проезжали, слышали, что единственный на районе клан ниндзя — это Нара. Они в этих местах всё больше силу набирают. Самураев тех, говорят, наняли какие-то торговцы, а клан перехватил. Ну и… — он провёл пальцем по горлу.

Макс вспомнил тени в масках, стену воды, хруст костей.

— Не знаю, господин. А кто они вообще, эти Нара?

Парень усмехнулся.

— Ты совсем тёмный, что ли? Нара — старый клан. Ещё до того, как князья воевать начали, они уже были. Славятся техниками тени. Видал, как тень может убить? Вот это они. Демонам души продали. Ещё есть Сенджу — те аномально сильные, в открытую дерутся. А есть Узумаки — те вообще страшные, говорят, они жизнь из людей вытягивают, как сок из плода. Из-за этого у них, бают, волосы красные, будто кровью окрашены.

— Кошмар, господин. Но почему столько людей с демонами связываются?

— Война, — парень пожал плечами. — Все воюют со всеми. Кланы режут кланы, князья нанимают ниндзя, те убивают самураев, самураи жгут деревни… А простые люди — просто расходный материал.

Он встал, отряхнул штаны.

— Ты береги пса. Такие звери на дороге не валяются. И если что — не связывайся с ниндзя. Они часто проводят демонам жертвоприношения.

Парень ушёл, оставив Макса с тяжёлыми мыслями.

[Клан Нара. Тени. Техники. Вот кто убил тех самураев. И они где-то рядом. В этих лесах.]

* * *

Лето вступило в свои права быстро и шумно. Макс разбил огород за ригой — посадил репу, редьку, какие-то бобы. Семена взошли хорошо, и он проводил целые дни, пропалывая грядки и окучивая ростки. Кото дал ему старую мотыгу, и работа спорилась.

Рыбалка тоже стала подспорьем. Черныш не любил воду, но сидел на берегу и терпеливо ждал, пока Макс вытаскивал из ручья мелких карасей. Рыбы было немного, но на уху хватало.

Однажды, в середине лета, Макс сидел на пороге риги, чистил рыбу и вдруг почувствовал знакомый толчок — где-то в груди, внутри, словно что-то щёлкнуло. Перед глазами вспыхнула прозрачная панель.

[Хозяин получил 1 очко бессмертия!]

Он замер, сжимая в руке скользкую тушку. Год. Прошёл ещё один год.

Черныш поднял голову, посмотрел на него внимательно.

— Слышал? — спросил Макс.

Пёс чихнул.

Макс открыл интерфейс. Пять характеристик:

Физическая мощь

Скорость

Стойкость

Магическая мощь

Искра демиурга

В прошлый раз он вложил очко в Физическую мощь для себя и для пса. Теперь у него было новое очко. И он не знал, куда его деть.

[Скорость? Чтобы убегать быстрее? Стойкость? Чтобы не так мёрзнуть и меньше болеть? А может, Магическую мощь? Хотя какая магия…]

Он вспомнил стену воды, возникшую из ниоткуда. Вспомнил тень, душащую человека.

[Техники. Дзюцу. Это ведь тоже какая-то энергия. Чакра, если верить словам Шмуэля. Может, и у меня есть шанс? Или это только для рождённых в кланах? Но, блин, не хочется с демонами связываться…]

Он закрыл панель.

— Не сейчас, — сказал он себе. — Подумаю потом.

Черныш одобрительно махнул хвостом.

* * *

Летний вечер опускался на деревню медленно, как густой мёд. Макс сидел на пороге риги, глядя, как солнце садится за лесом. Огород зеленел, в ручье плескалась рыба, Черныш лежал рядом, положив голову ему на колени.

Год прошёл. Тот самый год, когда он был никем, прахом, мусором. Теперь у него были шкуры, инструменты, книга о травах, огород, умение держать в руках топор и нож. И пёс.

[Я не стал сильнее. Не стал быстрее. Не научился складывать пальцы так, чтобы из воздуха родилась вода. Но я выжил. Я не замёрз, не сдох с голоду, не сломался.]

Он посмотрел на свои руки. Мозолистые, грубые, с обломанными ногтями. Руки крестьянина. Руки человека, который выживает.

[Год назад я боялся, что не протяну и месяца. А теперь… теперь я знаю, что могу жить здесь. Могу работать, могу учиться, могу ждать.]

Черныш вздохнул во сне, прижался теплее.

Макс погладил его по голове, чувствуя, как под пальцами перекатывается тугая, живая сила.

— Ещё один год, — сказал он тихо. — И ещё. И ещё. А там посмотрим.

Стрекот цикад наполнял вечерний воздух. Где-то за лесом, может быть, уже точили мечи и плели техники те, кто искал силу. Но здесь, в этой глуши, было тихо.

Макс закрыл глаза.

[У меня есть время. И есть ради кого. А значит — всё не зря.]