Перехвалила (гет)

Не изменившаяся зацикленность Джинни на Гарри была Гермионе досадна: ведь в прошлом году Джинни спокойно гуляла с Майклом Корнером, каким-никаким, а кавалером, и Гермиона ее в этом решении поддерживала и защищала ее от братской ревности Рона — она-то думала, что Джинни на поправку пошла, стала смотреть на жизнь трезво и с интересом — и тут такой рецидив.

Но в некоторой практичности и приземленности повзрослевшей Джинни было не отказать: на следующий день после приезда Гарри Джинни потащила Гермиону к окну, чтобы посмотреть, как Гарри и Рон перебрасываются квоффлом — вероятно, Гарри натаскивал Рона к следующему сезону, Рон был в гриффиндорской команде вратарем, но выступал очень нестабильно.

— Я еще вчера заметила у него в спальне, — глухо сказала Джинни, смотря на Гарри из окна четвертого этажа, к которому он был даже ближе, чем к окну на первом. — Ты посмотри, какой рельеф! Какие руки, плечи, даже кубики на прессе видно! Вот уж кого худоба совсем не портит. Рон вон сейчас обгорит и будет ходить красный, как свекла, а если к Гарри загар прилипнет, я же прямо от одного на него взгляда сразу кончу!

Гермиону такая откровенность немного шокировала, а Джинни только усмехнулась ее удивлению, словно из них не Гермиона была на два года старше.

— Чего ты думаешь, я прямо сейчас уже мокрая вся, — с похабной ухмылкой добавила Джинни и указала рукой на низ живота. — А чего? Можно подумать, ты себе ничего такого не делаешь. Кого себе представляешь хоть?

Гермиона в ответ как-то ошарашенно помотала головой, а Джинни только ухмыльнулась шире.

— Я и скрывать не буду, что Гарри, — признала Джинни. — Ладно, я пойду к ним, тоже буду с ними играть. Что отсюда на него пялиться, когда можно и поближе быть.

— Вы втроем играть будете? — спросила Гермиона. — Двое на одного?

Джинни на секунду задумалась, Гермиона хоть в квиддич и не играла, но вопрос задала правильный, и Джинни решилась и схватила Гермиону за руку, не Флер же ей было приглашать с ними поиграть.

— Давай с нами, — предложила Джинни и потащила Гермиону за собой.

Джинни, конечно, хотела играть в паре с Гарри, но Рон этому решительно воспротивился.

— Ага, охота постоянно в дураках оставаться, — честно сказал Рон. — Гермиона же играть не умеет.

— Я буду с Гермионой играть, — тут же вызвался Гарри, чтобы не дать ей обидеться на откровенность Рона, на которую ей и возразить-то было нечего. — Мы еще вас погромим, вот увидишь.

Конечно, играл из них двоих только Гарри: он все старался делать сам, только иногда, когда ему удавалось вытянуть на себя и Рона, и Джинни, он кидал Гермионе квоффл как ребенку, чтобы она забила в пустые ворота. В счете они постоянно проигрывали, большинство десятиминутных отрезков оставались за Роном и Джинни, и только когда Гарри ловил снитч, легко обходя Джинни, они с Гермионой выигрывали, и Гарри предлагал Рону и Джинни подсчитать общий счет и признать, что они с Гермионой ведут. Рон, конечно, отказывался и справедливо доказывал Гарри, что на разницу набранных и отданных очков смотрят, только когда баланс выигрышей и проигрышей одинаков, Рону хотелось выиграть, да и Гарри, как помнила Гермиона, в квиддиче был честолюбив — но сейчас он скорее подсмеивался над Роном и был бесконечно терпелив ко всем ее попыткам ему помочь, которые в большинстве случаев оканчивались неудачей. Впрочем, Гермиона очень старалась и за два часа научилась многому, они даже однажды выиграли у Рона и Джинни без пойманного снитча, и Гарри радостно обнял Гермиону как товарища по команде, прижав ее к своей голой груди.

Как это часто и бывает в переменчивом на погоду августе, игра закончилась тем, что ливанул дождь, и последнюю десятиминутку они доигрывали уже мокрые, потому что в десятиминутке до этого Гарри поймал снитч, и Рон хотел напоследок отыграться и не уходить с поля битым. На шестой минуте им пришлось сделать перерыв, потому что дождь совсем залил Гарри очки, и Гермиона наложила на них водоотталкивающее заклинание.

— Просто не верю, что ты никак не можешь его разучить, — пожаловалась Гермиона, вися в воздухе напротив Гарри.

— А может, мне нравится, когда ты это делаешь, — чуть лукаво ответил Гарри, он смотрел прямо на нее, и Гермиона неожиданно для себя смутилась.

— Не смотри на меня, — попросила Гермиона, опустив глаза. — У меня, наверно, на голове какой-то кошмар творится.

— А по-моему, даже мило, — улыбнулся Гарри, убирая с ее лица прилипшие мокрые пряди.

— Да ну, как кошка мокрая…

— Слушайте, давайте уже доигрывать! — потребовала Джинни, подлетая к ним, на Джинни и так была довольно откровенная обтягивающая кофточка, а теперь, под дождем, ее крупная грудь выделялась еще больше, словно кофточка давно куда-то подевалась. Это было, пожалуй, даже неприлично, и Гарри галантно смотрел в другую сторону — вернее, он смотрел только на Гермиону, как вчера, когда он пытался избавиться от чар Флер.

— Давай обыграем их быстренько, — предложил Гарри, — а то ты совсем замерзнешь.

И действительно, всего через минуту Гарри поймал снитч, и все четверо полетели к дому, чтобы быть отруганными Молли за свой внешний вид и пренебрежение к своему здоровью.

Дождь зарядил надолго, и вернуться к квиддичу удалось только назавтра, да и тогда погода была серой, ветер холодным, а игра не такой веселой, хотя Гарри и Гермионе уже многое удавалось вместе, Гермиона даже придумала, как перехитрить Рона и забивала ему уже не в пустые ворота, а пустив квоффл на уровне его колена, чтобы не было удобно отбивать ни рукой, ни ногой. К тому же Рон попадался на очень простые серии из двух бросков подряд: пропустив мяч справа, он в следующий раз ждал броска влево, а пропустив снова справа, убеждался в том, что Гермиона будет кидать только направо — и тут же пропускал слева, а потом и еще раз — ведь он теперь ждал после пропущенного слева гола бросок вправо.

Гермиона решила, что обязательно ему объяснит, почему у него ничего не получается, ведь среди соперников в Хогвартсе тоже наверняка найдутся сообразительные люди, которые так же будут мучать Рона бросками-двойками, но объяснит не сейчас — Рон заметил на ее лице хитрую усмешку, начал кричать на нее, что она жульничает и неправильно играет, ему вообще было обидно пропускать от нее, неумехи, голы, особенно несколько подряд, и на этом с квиддичем стоило заканчивать — Гарри так и сделал, отказавшись играть дальше и сказав, что он устал, а без Гарри и Джинни потеряла интерес к игре.

Следующий день был теплым и солнечным, и Гермиона уже начала бояться очередного сражения в квиддич и очередных обид Рона, но у Джинни были другие идеи, которых Гермионе стоило бы бояться и побольше: Джинни решила загорать прямо перед домом и потащила ее с собой.

— Да я совсем не собиралась, — отбрыкивалась Гермиона. — Джин, у меня даже купальника нет.

— Мой возьми, — предложила Джинни и тут же кинула пару своих купальников на кровать, она была простая девчонка, без заморочек насчет личного пространства и интимных вещей.

— Я… я не могу, — пробормотала Гермиона, увидев, что ткани в этих купальниках — четыре треугольничка да несколько веревочек.

— Ну трансфигурируй, ты же мастерица у нас, — отмахнулась Джинни, скидывая перед Гермионой одежду без тени стеснения. — Тебе все равно под свой размер подгонять, так что ни в чем себе не отказывай.

Гермиона возблагодарила небеса за то, что у нее всегда были превосходные оценки по трансфигурации и теперь она могла не бояться того, что не сумеет правильно закрепить трансфигурацию и купальник трансфигурируется обратно посреди дороги — и Гермиона превратила купальник в подобие шортиков и спортивной маечки с поддержкой для груди. В конце концов, если Джинни хочет ходить перед Гарри как шлюха, это ее дело, а она сама… и Гермиона неожиданно для себя покраснела при мысли, что Гарри ее сейчас увидит, но все же Джинни в одиночестве не бросила.

Гарри, конечно же, тоже был перед домом, Джинни все хорошо спланировала, чтобы его там застать, и нарочно разлеглась на полотенце как на постели, а Гермиона спрятала лицо за книжкой, а потом и вовсе странсфигурировала себе шезлонг, чтобы было удобнее читать.

— Да ни фига себе, ты только глянь, — вдруг пихнула ее Джинни. — Таким только бладжеры гонять.

Гермиона опустила книжку и стала оглядываться в поисках какой-нибудь толстой палки, которой можно гонять бладжеры.

— Ты на Гарри посмотри, — тихо рассмеялась Джинни ей в ухо, Гарри и действительно устал воевать с сорняками и садовыми гномами, стоял и отдыхал, задержавшись взглядом на загорающих девушках. — На штаны его посмотри и прикинь, что там будет, когда полностью встанет.

Гермионе, конечно, следовало целомудренно отвернуться, она так и собиралась сделать, но первый взгляд в указанную Джинни сторону она уже бросила, и притвориться, что она ничего не видела, не получалось. Джинни, вероятно, была права, да даже не в этом было дело — невозможно было отрицать, что вот прямо сейчас у Гарри встает. Гермиона попыталась убедить себя, снова спрятавшись за книжкой, что в возрасте Гарри это естественно, что в этом виновата Джинни в ее почти ничего не прикрывающем купальнике — но эта мысль ей почему-то сильно не нравилась, так что Гермиона решила поискать альтернативы. Утренняя эрекция в полдень исключалась; Гарри явно не был извращенцем, которого возбуждали бы сорняки и гномы, — а значит, альтернатив было только две: у Гарри встает на нее или на них обеих, уж больно завлекательно они тут рядышком лежат. Гермиона почувствовала, как ее ушам стало очень жарко, а пальцам ног холодно, она и представить себе не могла, что Гарри может отреагировать на нее таким возмутительным образом. А уж что она сама на это тоже отреагирует: смущением, сладким томлением в низу живота, пересохшими губами…

К счастью, Джинни ничего не заметила, она откровенно пялилась на Гарри, и Гарри скоро ушел в сад за домом, так что Гермионе удалось спрятаться за книжкой, а через час пробежать, никем не замеченной, в свою комнату, завернувшись при этом в оба полотенца буквально с ног до головы.

Гарри приснился ей этой ночью, в великолепно счастливом сне, в котором от счастья замирает сердце, а потом просыпаешься со слезами радости на глазах. Гарри был без майки, как во время игры в квиддич, измазанный тут и там какой-то копотью, словно он спускался к ней через камин, как Санта-Клаус. Гарри во сне широко улыбался и даже шрама-молнии у него на лбу не было, он был простым парнем шестнадцати или уже восемнадцати лет, которому только жить и радоваться здоровью и молодости.

— Все закончилось, Гермиона, — весело сказал Гарри и прижал ее к своей груди, как пару дней назад. — Нет Вольдеморта, нет Пожирателей, нет войны — и больше никогда не будет.

Гермиона подняла на него счастливые глаза, а руки Гарри скользили по ее спине вниз, подушечки его пальцев спускались вдоль позвоночника, и Гермиона поняла, что на ней только трансфигурированные из купальника коротенькие шортики и маечка до верха живота, — а также поняла, что сейчас будет.

— Пожалуйста, поосторожней, — робко попросила Гермиона. — У меня же до тебя никого не было, и быть не могло.

— Если ты не хочешь, я могу подождать, — прошептал Гарри в ее волосы, но большие пальцы под резинку шортиков уже просунул. — У нас ведь еще целая жизнь впереди.

За пару недель в Норе Гарри хорошо сошелся с Флер: она заметила, что ее чары на него не действуют, и перестала называть его «глупеньким мальчиком», так что теперь они часто разговаривали совершенно запросто, как старые знакомые. Может, у Флер появилось уважение к единственному парню, который не смотрит на нее бараньими влюбленными глазами, а, может, ей уже и надоело это постоянное к ней внимание, и ее чарующие речи были вызовом, злой провокацией, способом выразить досаду тем, что она не может изменить. Джинни все равно бесилась, когда видела Гарри наедине с Флер, а Гермиона заметила, что рядом с Гарри Флер выглядит как обычная тощая девушка в узких джинсах, приехавшая с континента со своим странным выговором и непониманием местных обычаев. Чары вейл на Гермиону не действовали, но ведь раньше Флер казалась ей вызывающе красивой — Гермиона подумала об этом и заключила, что раньше она видела красоту Флер отраженной от лиц зачарованных ей мужчин, а когда рядом с Флер был только Гарри, Флер становилась такой, какой она бы начала Гермионе казаться, проведи она с ней наедине несколько дней — ну или такой, какой Флер видела ее семья. Поэтому от вида Гарри и Флер у Гермионы возникало какое-то спокойное, домашнее чувство, и в основе была уверенность Гермионы в том, что Флер для Гарри просто приятельница, как, например, Луна Лавгуд, что Гарри от Флер не сойдет с ума подобно Рону и останется самим собой.

Так что, пока Джинни бесилась на Флер и временно перестала петь Гарри дифирамбы, а Рон злился на Гарри и совершенно бессмысленно ревновал к нему Флер, Гермиона могла спокойно подумать о своих чувствах. С обычной своей рассудительностью Гермиона разобрала случай Рона: допустим, Рон что-то имел в виду, даря ей духи и приглашая ее к себе уже третье лето подряд. У этого могло быть два исхода: в худшем случае у них с Роном ничего не получится, они рассорятся, и Рон из друга превратится в проблему. Ведь даже из-за того, что она пошла на бал с Крамом, Рон называл ее предательницей и не хотел с ней разговаривать, пусть даже у него не было ни повода, ни права ее ревновать. Что же будет делать Рон, если она его бросит и станет встречаться с кем-то еще? Для описания этого было только одно слово: кошмар. В лучшем же случае, если они с Роном так и не рассорятся, ей достанется муж, который пялится на всех, у кого в роду были вейлы, который не может уступить ей даже в дружеской игре в квиддич во дворе и который, будем уж откровенны, ранжирует девушек только по красоте и потому всегда будет в глубине души думать, что жена ему досталась средненькая. Получалось, что лучший вариант недалеко ушел от худшего, а действительно хорошего варианта за пределами года-двух школьного романа не было вовсе.

Думать про Гарри, верного и одаренного, про Гарри, который никогда ее не бросит, всегда будет беречь ее и уважать, было бы так приятно и увлекательно, если бы они были простыми школьниками. Тогда можно было бы даже планировать, как спровоцировать его взглянуть на нее не только как на лучшего друга и как проверить, на кого это он реагировал, когда они с Джинни лежали рядом в купальниках. Но думать так о Гарри было больно: он уже рассказал ей о пророчестве, о том, что он должен либо победить Вольдеморта, либо погибнуть, и что никто другой не сделает это вместо него. Любая мысль о будущем Гарри и о будущем рядом с Гарри ударялась об этот барьер: может быть, этого будущего и не было, а впереди была только трагическая и героическая гибель юноши, которому не суждено стать старше. Здесь заканчивались всякие рациональные размышления и доводы рассудка, к горлу подкатывали слезы, и сердце сжимало ледяное отчаяние.

Значит, это нужно было просто пережить, чтобы принять осознанное решение и не идти дальше по жизни вслепую. Ночью, когда все в доме уснули, Гермиона выскользнула из постели и прокралась по темному дому в сад, в самый дальний его уголок, где можно было рыдать, закусывать руку и всхлипывать. Если они с Гарри влюбятся друг в друга, они будут воевать рядом, не разлучаясь ни на минуту, и либо погибнут вместе, либо сбудется ее счастливый и неприличный сон. Либо трагедия и разорванное сердце, самоубийственная атака, чтобы забыть его мертвое лицо и не дать ему ни минуты скучать одному на том свете, либо долгое счастье, в котором можно быть уверенной, и ради этого стоит рискнуть и бросить на кон свою жизнь. Если же она откажется от желания быть с Гарри не только как друг, станет встречаться с Роном или кем-то другим, Гарри наверняка попытается уйти один навстречу своей судьбе… и тогда она бросит всё и всех, чтобы пойти за ним вслед и либо умереть вместе с ним, либо увидеть его победу — и вот уж после победы она испробует на нем весь арсенал провокаций и незаметного соблазнения, а то вдруг он скучно проживет свою молодость.

Так что, как и в более простом случае с Роном, оба варианта оказывались, по сути, одинаковы. Вместе победить и прожить потом всю жизнь или вместе погибнуть, по-другому было нельзя — а раз так, то что думать об оставшихся мелочах, нужно брать все счастье, которое отмеряла судьба, пусть даже это и всего два или три года. Bon Jovi еще не обогатили маггловскую культуру строчкой «I just want to live while I'm alive», но всё уже было в античности, которую мы с тех пор перепроживаем на разные лады, и крепкий и упрямый стоик, сын вольноотпущенника, прозванный в веках Горацием, тоже повоевал и оставил нам свой девиз «Сarpe diem quam minimum credula postero», он не ждал ничего за гробом, отчаянный и твердый душой человек, и все равно отваживался любить и творить перед лицом смерти.

Гермиона улыбнулась сквозь слезы и подумала, что Джинни наплела ей за эти недели немало сказок о Гарри, но и правда же в этих сказках была тоже, много прекрасной правды, которую она знала сама, только не рассказывала самой себе эту правду о Гарри столь настойчиво — а Гарри был легок на помине, он опустился рядом с Гермионой на уже влажную от росы траву и в темноте стер ладонью ее слезы.

— Что с тобой? — обеспокоенно спросил Гарри. — Что-то случилось?

— Это с тобой случилось, — ответила Гермиона, поймав его руку, и в ее голосе была уже светлая радость обещанного чуда, которое небо посылает тем, кто все отдал, чтобы победить даже погибнув. — А я просто думала о том, что ты и я либо победим вместе, либо вместе умрем.

Услышать такое из темноты, сказанное с уверенностью дорогим голосом, — это все равно что получить киянкой в лоб, и трудно удивляться тому, что Гарри ничего не ответил.

— Не уходи, — попросила Гермиона, не выпуская его руку. — Я же все равно тебя не отпущу. Что угодно, но вместе. По-другому уже не получится.