Конец света (джен)

Смятое колесницами войско постепенно редеет. Привыкшие к горным засадам кашки толпятся, не понимая, как вести бой на равнине. Но их много, пугающе много, и охрипший от приказов Мува, давно не чувствуя руку, теряет счёт проткнутым копьём телам. Лошади, обезумевшие от крови, рискуют опрокинуть наездников. Пешие войска давят, люди спотыкаются о трупы, местами сражение напоминает рыночную толкотню.

Внезапно возница дёргается, наконечник стрелы выходит из горла. Мува мигом перехватывает поводья. Взгляд вычленяет грузного кашка с мокрой от крови бородой, подгоняющего остальных увесистым топором, всё ещё рассчитывая задавить числом. Руки тянут коней, разворачивая колесницу. Заметив, некоторые пытаются перехватить, по меньшей мере три копья вонзаются в ничего не соображающих животных. Соскочив, хетт со страшным криком вскидывает своё, ближайший воин падает, зажимая вспоротый живот. Времени выдёргивать нет, выхватывается меч, Мува прорывается к вражескому командиру. Тот, заметив, идёт навстречу, у обоих одна и та же идея. Топор со свистом проносится, чуть-чуть не задевая лицо. Второй удар сбивает бронзовый шлем, заставляя оступиться. Шанса на третий, однако, не даёт: отчаянный выпад, металл вонзается точно под подбородок. Рванув, военачальник резким движением срубает голову. Подхваченная и вскинутая, та всё ещё живыми глазами осматривает побоище.

— Тархунт! Хаттуса!

Взбодрённые, хетты с удвоенной силой продолжают натиск. Кашки пытаются пробраться, но вокруг уже кольцо верных воинов. Битва продолжается, подъезжает новая колесница. Уже с неё распределяет пехоту, выправка делает своё дело, и враг, окончательно растеряв пыл, пускается в бегство под победные возгласы. В спину пускаются стрелы, некоторые порываются догнать, однако Мува быстро пресекает. Душа упрашивает пуститься и колоть, резать, убить всех до единого, но рассудок останавливает. Многие даже не осознают, что едва держатся на ногах, лошадей почти не осталось, а ближе к горам шансов нет. Некоторые, однако, ещё жаждут, пыл нужно на что-то направить.

— Добить раненых! Никакой пощады отродью!

* * *

До заката успевают обойти поле, выискивая, кто ещё дышит. Своих перевязывают, чужих колют, стараясь не задеть броню, если хорошая. У обоза ставят шатры, кое-где горят костры, доносятся обрывки песен, возбуждённых голосов и смеха. Остаток лошадей выводят на не занятое телами пастбище, возле колесниц возятся мастеровые, у полевой кузницы небольшая толпа. Несколько жрецов возводят молитву в честь блестящей победы, воинам проговариваются ободряющие речи. Зрелище действительно достойное легенд, если останется, кому рассказывать. Погнали превосходящего числом противника, показав силу величайшего народа, пока соседи трусливо жмутся.

Только от войска меньше половины, люди измучены настолько, что некоторые спят прямо в доспехах. Враг разгромлен, но до его поселений ближе, чем до Хаттусы, не говоря о том, что победа достигнута за счёт местности. Всё это толкает на мысль, что давит сильнее любой усталости: им не закрепиться. Провизии хватит лишь на обратный путь. Гонцы уже посланы доложить царю об успехе и просить о подкреплении, но сколько у них времени, пока враг не соберётся с новыми силами?

— Господин, шатёр готов! — бодро докладывает молодой воин. Видно, как устал, но глаза горят. Мува кивает, отворачиваясь от кровавого зрелища, над которым уже трудятся вороны. Всё в руках богов, человеку человеческое. Например, проследить, чтобы выставили дозорных.