Кошачьи жизни (гет)

Её крик, словно треснувшее стекло, разбил тишину комнаты, заставив пылинки в лучах заходящего солнца закружиться в испуганном танце. Слова, острые, как осколки, сыпались на короля, не оставляя шанса увернуться.

— О, как же я ошиблась, связав свою жизнь с тобой! — голос Миали Нинниах дрожал от ярости и отчаяния, переходя в надрывный стон. — Это не жизнь, а сплошные муки. Боги, кажется, решили отнять у меня всё, что я любила! Моё счастье, моя красота — всё ушло безвозвратно. И всё из-за тебя!

Она говорила, размахивая руками, словно пытаясь оттолкнуть невидимую напасть, словно ладони могли стереть с лица земли причину всех бед. Пальцы, когда-то изящные и ухоженные, теперь казались нервными, суетливыми, отбивая ритм боли по воздуху. Каждый жест был обвинением, каждое слово — приговором.

А король сидел напротив. Плечи опущены, спина сгорблена под тяжестью невысказанных слов и невыплаканных слёз, а взгляд прикован к каменному полу, к узору на старом ковре, который, казалось, знал все тайны их общей жизни. Слушал, как голос жены, когда-то мелодичный, как пение птиц, теперь звучал как скрежет ржавого железа. Слушал обвинения, которые, будто ядовитые стрелы, впивались в душу, не оставляя ран.

Престор не отвечал. Что он мог сказать? Король, которого считают "недалёким". Слова казались бессильными перед бурей женских эмоций. Любое оправдание прозвучало бы как жалкое лепетание, любое возражение — как новое оскорбление. Может, в её словах и есть доля правды. Красота угасает, смех становится редким гостем в замке. Счастье, когда-то яркое и всеобъемлющее, теперь лишь тусклый уголёк, готовый погаснуть в любой момент.

И мужчина знал, что он — причина. Не нарочно, не со зла, но причина. Молчание, слабость, его неспособность дать ей то, чего она жаждала, — всё это сплеталось в тугой узел, который душил обоих.

Женщина продолжала говорить, голос становился всё более хриплым, но не менее яростным. Она говорила о несбывшихся мечтах, о потерянных возможностях, о том, как жизнь превратилась в серую, безрадостную пустыню. И каждый раз, когда взгляд случайно останавливался на нём, вспыхивала новая волна гнева.

— Ты! Ты отнял у меня всё! — она ударила кулаком по столу, заставив посуду подпрыгнуть. — Ты превратил мою жизнь в ад!

Дурак лишь глубже опустил голову. Ему казалось, что пол под ним разверзается, готов поглотить целиком. Он хотел исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть страданий, не слышать боли, не быть причиной всего этого. Но не мог. Он был прикован к этому месту, к этой женщине, к жизни, которую они построили вместе, а теперь всё рушилось, как карточный домик, заставляя чувствовать себя виноватым, беспомощным и бесконечно одиноким.

Когда крики наконец стихли, оставив после себя лишь дрожащий воздух и тишину, наполненную невысказанным, Престор поднял взгляд. Женское лицо было мокрым от слёз, глаза горели красными кругами. Она смотрела на него с такой ненавистью, что ему стало страшно. Хотел протянуть руку, сказать что-то, что могло бы хоть немного облегчить боль. Но его рука застыла в воздухе, а слова застряли в горле. Получилось лишь смотреть на неё, на ту, которую когда-то любил больше всего на свете, и видеть в глазах отражение своего собственного поражения.

В этот момент понял, что эти слова были не просто криком отчаяния. Это был приговор их любви, жизни, общему будущему, а молчаливый слушатель был вынужден принять. Потому что иногда, даже когда не виноват, всё равно несёшь ответственность. Иногда, когда всё рушится, единственное, что остаётся, — это молча наблюдать, как пепел оседает на некогда прекрасных розах.

Профессор Селувис, облачённый в свою привычную тёмно-синюю мантию, стоял у окна, освещённый лишь тусклым светом магических кристаллов, так как свеча уже потухла. Серый взгляд, обычно пронзительный и полный скрытой мудрости, сейчас холодный и отстранённый. Перед ним, на деревянном подоконнике, сидела чёрная кошка. Её шёрстка отливала бархатом в полумраке, а жёлтые глаза, словно два уголька, внимательно следили за каждым движением мужчины.

— Я просто избавил их от проклятия, не более, — равнодушно произнёс чародей, скрестив руки на груди. Его тон был ровным, лишённым всяких эмоций, словно он говорил о погоде, а не о судьбах королевских особ.

Кошка медленно моргнула, её взгляд не отрывался от профессора. В глазах читалось что-то древнее, что-то, что видело слишком много человеческих ошибок.

— Этот брак изначально был ошибкой, — продолжил кукловод, взгляд скользнул по кошке, но не задержался на ней. Он будто смотрел сквозь неё, сквозь стены, время. — Но это всё из-за глупости короля, — произнёс это с лёгким презрением, которое, однако, не проникало в голос. Это было скорее констатацией факта, чем личным негодованием. Король, чьё имя Престор Прян даже не удосужился упомянуть, был лишь пешкой в игре, движимой собственными слабостями и недальновидностью. — Этот человек искал союза, который принёс бы власть, а получил лишь головную боль, — усмехнулся, но усмешка была горькой. — А теперь, блохастая тварь, пришёл ко мне, как будто я могу исправить все глупые решения одним взмахом руки.

Чёрная тихонько мяукнула, словно выражая своё согласие. Или, возможно, просто напоминая о своём присутствии.

Селувис повернулся к окну: силуэт вырисовывался на фоне мерцающих звёзд. — Проклятие лишь усиливало взаимную неприязнь, превращая её в невыносимую ненависть. Королева, конечно, была не лучше. Её гордость и амбиции не позволяли увидеть истинную причину несчастья. Король думал, что я совершил чудо, — пожал плечами. — Но я лишь убрал помеху. Теперь придётся самим решать, что делать с этой новой, откровенной правдой. И, судя по всему, это будет ещё более интересное зрелище, чем их брак. Ты ведь тоже это видишь, не так ли? — голос наставника был низким, почти шёпотом, но в нём звенела сталь. Отвернулся от кошки, взгляд скользнул по стенам башни, уставленным колбами с цветными жидкостями, полками с древними фолиантами и мерцающими магическими артефактами. — Этот мир полон глупости, и мы, те, кто видит дальше, можем только наблюдать, как она разворачивается.

Кошка, в ответ, издала тихий, почти неслышный звук — нечто среднее между мурлыканьем и вздохом.

— Не подлизывайся, Миали, — слегка зло ответил мужчина, снова взглянув на животное. В светлых глазах мелькнула тень боли, которую он так тщательно скрывал. — Ничем ты не лучше своего суженого. Думаешь только о себе, продавая своё тело, бесстыдная ты жрица любви.

Нинниах медленно поднялась, потянулась, выгнув спину грациозной дугой, затем спрыгнула с подоконника и подошла к чародею. Она потерлась головой о его ногу, мягкий мех ласкал ткань мантии. В этом прикосновении словно были лесть и покорность.

Чародей вздохнул, плечи опустились. — Люди, погрязшие в своих мелочных страстях, в своей жадности и слепоте. Они строят империи на лжи, ведут войны из-за пустяков и поклоняются богам, которых сами же выдумали...

Престор, некогда маг, чьи пальцы будто касались звëзд, а разум постигал тайны далеких миров, теперь был лишь тенью себя прежнего. Кожа, некогда сияющая здоровьем, теперь покрывалась мерзкой, гниющей коркой, источая смрад, от которого даже самые стойкие отворачивались.

Жена, чья любовь когда-то была ярче самой яркой звезды, теперь смотрела на него с отвращением и болью. — Гореть, гореть тебе в аду, в муках, несносный ты бестолочь! — кричала она, голос дрожал от ярости и отчаяния. — Раньше был магом блестящих камней, изучавшим далëкие звёзды и жизнь на них. А сейчас? Ты омерзительное и богом забытое чудовище с вечным проклятием гнили!

Король не мог ответить. Связки горла сковано, а слова застревали в гниющей плоти. Он помнил тот день, когда всё изменилось, тогда ещё молодой, полный амбиций, и жаждет познать самые сокровенные тайны. Тогда отправился в запретные земли, где, по слухам, обитали древние сущности, хранящие ключи к знаниям. Там встретил его — существо из чистой тьмы, чьи глаза горели холодным огнём. Оно предложило ему знание, но цена была ужасна. Ослеплённый жаждой власти и понимания, согласился. Да получил знание, но вместе с ним — проклятие, которое медленно пожирало тело и душу.

И рядом с ним, единственная, кто остался, — Миали Нинниах. Это имя, подобно шёпоту ветра в пустых залах, звучало как обещание верности, но в жёлтых глазах не было ни тени сострадания. Для Миали этот мужчина, её благоверный, — не более чем пятно на испорченном полотне собственной жизни. Он лишь помеха, источник постоянного раздражения, отравляющий каждый вдох в этом золочёном, но таком тесном мире.

Брак с королём — не союз сердец, а политический маневр, заключённый в те времена, когда разум ещё не был затуманен. Теперь же, когда Престор стал обузой, девушка ощущала себя пленницей. Она вынуждена играть на публику роль любящей жены, улыбаться, когда хотелось кричать, и терпеть странности, которые с каждым днём становились всё более невыносимыми.

Но глупость правителя поистине поразительна. Он, ослеплённый гордыней и желанием сохранить видимость благополучия, отказывался признавать истинное положение дел. Величественное поместье, с бескрайними садами и бесценными произведениями искусства, служило лишь фасадом, скрывающим гниль внутри. Статус, королевское происхождение затмевали все недостатки и странности мужчины, делая его не объектом заботы, а скорее символом упадка, который никто не смел обсуждать вслух.

Королева наблюдала за этим цирком с холодной отстранённостью. Видела, как придворные льстят, как слуги шепчутся за спиной, как сам король делает вид, что всё в порядке. И в этой атмосфере лжи и самообмана она чувствовала себя единственной, кто видел правду. Но эта правда не приносила ей никакого удовлетворения. Она лишь усиливала отвращение к своему спутнику.

— Я не хотел этого,— прошептал Престор, голос хриплый и слабый, а в некоторых местах он заикался. — Я хотел лишь понять...

— Понять? — женщина рассмеялась, но в её смехе не было веселья, лишь злорадство. — Ты понял, что такое боль? Что такое отчаяние? Ты понял, как это — видеть, как человек превращается в чудовище?

Монарх закрыл глаза, чувствуя, как гниль ползёт дальше, как тело становится всё более чужим. Он обречен... Осужден на вечные муки, на медленное угасание. Даже в этом аду, теле, которое стало тюрьмой, помнил звезды, холодный, далекий свет, их вечное движение. И думал, что где-то там, в бескрайнем космосе, есть миры, где жизнь продолжается, где нет отчаяния. Возможно, когда-нибудь, когда тело окончательно рассыплется в прах, его душа сможет вернуться к звездам.

Профессор Селувис, сгорбившись над столом, заваленным древними свитками и пыльными артефактами, рассказывал. Пальцы, длинные и костлявые, нервно перебирали край пожелтевшей пергаментной страницы.

— Ах, Миали... всегда та, что готова была идти по головам, не взирая ни на что. Знания из академии? Ей это было ни к чему, а нужна была лишь власть, что даровали заклинания, и ничего более. Эго этой ведьмы, знаешь ли, было куда сильнее.

Он говорил о героине истории с оттенком презрения. Слова, словно ядовитые стрелы, выпущенные в пустоту, но Гертруда, стоявшая рядом, впитывала каждое произнесённое слово. Чародей, словно почувствовав внимание, легонько толкнул ногой чёрную кошку, уже задремавшую у ног. Кошка, внезапно пробуждённая, сбилась с лап, зашипела и, испуганно метнувшись, юркнула под стол, по пути пробежав сквозь ноги Гертруды.

Девушка вздрогнула от лёгкой неожиданности. Она молча наблюдала за этой сценой, за тем, как кошка, словно воплощение некой тёмной силы, исчезла в тени, а наставник, удовлетворённый своим жестом, продолжил монолог. — Она не искала мудрости, — продолжал он, — не стремилась понять тонкости мироздания. Ей нужны были лишь инструменты для достижения своих целей. Заклинания были для неё не наукой, а оружием. И она владела им с пугающей лёгкостью.

Гертруда слушала, и в голове роились вопросы. Миали Нинниах... имя, которое в стенах академии Райи Лукарии произносили шёпотом, с опаской. Говорили, что женщина была одной из талантливых учениц, но её низменные поступки заставили руководство принять меры, и она исчезла, оставив после себя лишь слухи.

Гертруда слушала, и в голове роились вопросы, словно стая испуганных птиц.

— Неужели это правда? — спросила рыцарь, подняв голову и посмотрев своими белыми, словно лунный свет, глазами на собеседника. Во взгляде читалось недоверие, смешанное с тревогой. — А почему же и кто проклял несчастную?

Профессор, чье лицо было скрыто тенью от широких полей шляпы, тихо и нагло рассмеялся, прикрыв глаза. Звук этот был подобен шелесту сухих листьев по камню — неприятный, скребущий.

— Как и тебя, это сделал я, — произнес он, и в словах не было ни тени раскаяния, лишь холодное, отстраненное признание.

Девушка услышала признание и нахмурилась, брови сошлись на переносице. Неужели этот человек, сидящий напротив неё, настолько бесчувственный, что не гнушается разбрасываться проклятиями, словно пылью? Белые глаза, обычно излучающие спокойствие и решимость, теперь горели негодованием. Она знала, как проклятие может исказить жизнь, как оно может стать вечным спутником, отравляя каждый день. И теперь этот человек признавался в том, что он — причина всех страданий.

— Но… зачем? — выдохнула девушка, чуть дрожа от сдерживаемой ярости. — За что ты проклял её? Что она тебе сделала?

Профессор медленно открыл глаза. В них не было ни проблеска эмоций, лишь бездонная пустота, словно отражение древних, забытых знаний.

— Зачем? — повторил учитель, и прозвучала едва уловимая насмешка. — За стремление к запретному. За жажду власти, которая затмила разум. Эта еретичка хотела большего, чем ей было дозволено. Она пыталась прикоснуться к тому, что не должно быть тронуто. А я лишь установил границы.

Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок. Селувис говорил о границах, словно о тонкой нити, которую можно перерезать, а не о проклятии, которое ломает чужие судьбы. Вспомнила своё собственное проклятие, ту невидимую магическую цепь, что сковывала её, делая всё непредсказуемым и опасным. И теперь она понимала, что очередная душа была в руках этого человека. — Но проклятие не исправит, а лишь разрушает! — воскликнула призрак, зов стал громче, наполняя тишину комнаты. — Ты лишил эту девушку будущего, таланта, да наконец жизни!

Профессор снова рассмеялся, на этот раз звук был более отчетливым, но не менее неприятным. — Будущее? Талант? Жизнь? — покачал головой, словно наблюдая за наивным ребенком. — Это лишь иллюзии, мой дорогой, доблестный рыцарь. Истинная сила — в контроле. В понимании того, что можно, а что нельзя. Миали не поняла этого, а ты, кажется, тоже начинаешь это забывать.

Его слова ударили сильнее любого клинка. Она почувствовала, как собственное проклятие начинает пульсировать, словно напоминая о себе. Рыцарь посмотрела на профессора: в белых глазах отразилась не только ярость, но и зарождающееся понимание. Этот человек не просто бесчувственное чудовище, он хранитель древних, жестоких законов, которые, как считал, поддерживали порядок в мире магии. И теперь Гертруда оказалась в его власти, как Миали когда-то. — Я не забуду... — прошептала она, её голос стал тверже, в нём появилась сталь.

Профессор лишь кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. Он знал, что слова Гертруды — это лишь начало борьбы, которая будет такой же долгой и мучительной, как и проклятие.