Кошачьи жизни (гет)

Туман, словно призрачная вуаль, обвивал Башню Селувиса, лёгкий, почти невесомый, но достаточно плотный, чтобы скрыть часть шпиля в ночи. Звёзды, словно рассыпанные по бархату небес далёкие жемчужины, мерцали тускло, а их свет едва достигал земли, поглощаемый густой тьмой.

В одной из комнат башни, с каменными, холодными стенами, горела свеча. Жёлтый огонёк, слабый и трепетный, почти не рассеивал мрак вокруг, лишь выделяя небольшое пространство вокруг подоконника. В этой тишине и полумраке двигалась фигура. Шаги вовсе неслышны. Не было ни скрипа половиц, ни шелеста ткани, только едва уловимый, низкий гул, словно отголосок далёкой битвы, сопровождал каждое плавное движение. Гертруда, бывший рыцарь, а теперь дух Замогилья, вынужденная вечно блуждать по свету. Её облик излучал мягкое, белое сияние, контрастирующее с окружающей тьмой. Это был свет не жизни, а скорее воспоминание о ней, отпечаток былой доблести и чести.

Она подошла к окну, и туман, казалось, отступил, пропуская. Внизу, у подножия башни, увидела своего верного коня. Он стоял неподвижно, словно изваяние, его глаза, светились призрачным светом. Призрачный белый конь ждал, всегда ждал.

Девушка провела рукой по холодному камню подоконника. В памяти всплыли картины прошлого: звон мечей, крики сражающихся, запах крови и пот, помнила клятву, данную королю, помнила долг, который поклялась исполнить до конца. Но конец пришёл слишком рано, оборвав жизнь в самом расцвете сил. Теперь она лишь тень, призрак, обречённым вечно скитаться между мирами, да завывать песни о доблести рыцарей. Она не могла ни умереть, ни жить. Она была привязана к этому миру.

Ветер трепал тонкие пряди волос, переливаясь серебристым оттенком в лунном свете. По комнате витал прохладный воздух, пропитанный запахом сосен и влажной земли. Ночь только-только вступила в свои права, уступая место последним отблескам заката. Далёкие белые точки в ночном небе, словно бриллианты, рассыпались по бархатному полотну. Она это, эту тишину, нарушаемую лишь шелестом листьев и редким уханьем совы. Здесь чувствовала себя ближе к чему-то большему, к чему-то, что никогда не могла объяснить словами.

И вот, когда тишина казалась абсолютной, тут эту безмятежность разорвало. Не резким криком, не зловещим шёпотом, а мелодичным, зазывным пением. Голос хрустальный, чистый, но в то же время в нём чувствовалась тоска, даже вековая печаль. — Я поля влюбленным постелю, пусть поют во сне и наяву... Я дышу, и, значит, я люблю. Я люблю, и, значит, я живу... Но не все, оставаясь живыми. В доброте сохраняли сердца, защитив свое доброе имя от заведомой лжи подлеца.

Слова, полные нежности и боли, как бальзам для израненных и погасших душ, но в то же время они несли в себе предупреждение, напоминание о хрупкости жизни, о том, как легко можно потерять то, что дорого.

В это время в одной из комнат замка, профессор Селувис, известный своей эксцентричностью, не мог уснуть. Его раздражал этот вечный вой, который, казалось, проникал сквозь стены и заставлял нервы натягиваться, как струны. — И опять этот вой, который никому не даёт спать по ночам! Ты же знаешь, это всегда действует мне на нервы, а слушать просто невыносимо, — недовольно фыркнул профессор, стоя на пороге комнаты, скрестив руки на груди, смотря прямо на полупрозрачный белый силуэт у окна.

Гертруда, услышав его, повернулась. Её глаза, словно два осколка лунного света, смотрели на профессора с невыразимой грустью. Призрак не ответил, а лишь продолжила свою песню, в которой звучала вся боль мира, невысказанная любовь и вековая печаль.

Селувис, несмотря на своё раздражение, не мог оторвать взгляда от прекрасного, но печального силуэта. В этом голосе было что-то такое, что заставляло забыть о недовольстве, о всём мире. Он чувствовал, как собственное сердце отзывается на мелодию, как пробуждаются давно забытые чувства. Гертруда — не просто призрак, а воплощение чего-то большего. Она хранительница забытых историй, свидетельница веков, и эта песня была напоминанием о том, что даже в самых тёмных временах всегда есть место для любви, доброты и надежды.

Наставник колдовского искусства, стоя на пороге, слушал. И впервые за долгие годы почувствовал, как собственное сердце наполняется не только раздражением, но и чем-то иным, что не мог назвать, но что было так же прекрасно-печально, как и голос рыцаря.

— И сколько ты так ещё горланить будешь? — с недовольством спросил Селувис, так же стоя на пороге, своими ледяными глазами наблюдая за духом рыцаря Гертруды.

Гертруда медленно опустила голову, смотря куда-то в пол. Послышался тяжёлый выдох, который отдался лёгкой прохладой, так что огонёк свечи дрогнул, едва не потухнув. — Сколько душе моей угодно, столько и буду петь, воспевая честь и доблесть тех рыцарей, что изгнали меня с позором. Всё из-за тебя... Ты этому поспособствовал, жалкий подлец. И кем же ты себя после этого возомнил? — Голос, некогда звонкий и полный решимости, теперь звучал как шелест осенних листьев, смешанный с привкусом вечной скорби. Дух Гертруды, облачённый в истлевшие доспехи, мерцал в полумраке старой башни, словно призрачный отблеск былой славы.

Профессор, напротив, излучал холодное, уверенное сияние. Его фигура была безупречна, а взгляд пронзителен, как осколок льда. — Я возомнил себя тем, кто видит истину, — спокойно ответил он, не отводя взгляда. — Истина в том, что твоя "честь" была лишь маской для твоей гордыни. Ты не смогла принять поражение, признать, что даже самые доблестные могут ошибаться. Предпочла стать призраком, чем принять реальность.

Гертруда подняла голову, и в призрачных глазах вспыхнул огонёк гнева. — Реальность? Ты называешь предательство реальностью? Ты, который продал свои клятвы за блеск золота и обещания власти! Ты подстрекал их против меня, нашептывая ложь в уши тех, кто когда-то клялся мне в верности!

— Я лишь показал им, что твоя "доблесть" была слепой. Ты вела их на верную гибель, ослеплённая собственным желанием славы. Я предложил им другой путь — путь выживания. И они выбрали его. Ты же, не в силах смириться с тем, что твоя воля не абсолютна, выбрала этот жалкий удел — вечно бродить по этим стенам, оплакивая свою несправедливость.

— Жалкий удел? — прошептал дух, и голос стал ещё тише, почти неслышным. — Я пою о тех, кто остался верен своим идеалам даже перед лицом смерти. Пою о тех, кто не предал себя. А ты... ты лишь тень, лишённая всего, кроме собственной низости. Ты не понимаешь, что такое честь, и никогда не поймёшь.

— Я понимаю, что честь без разума — это путь к разрушению, — парировал чародей. — А ты была именно такой: сильна, но твоя сила была направлена в пустоту. И теперь обречена на вечное пение, на вечное напоминание о своей ошибке.

Девушка отвернулась, её плечи поникли. Прохлада в комнате усилилась, заставляя мужчину слегка поёжиться. — Ты прав. Я обречена. Но и ты не свободен. Твоя душа, испачканная предательством, никогда не найдёт покоя. Ты будешь вечно искать оправдания своим поступкам, вечно пытаться заглушить голос совести, который так старательно пытаешься игнорировать.

Селувис молчал, ледяные глаза устремились куда-то вдаль, словно видели нечто недоступное. Во взгляде мелькнуло что-то похожее на тень сомнения, но он быстро подавил её. — Совесть — это роскошь для тех, кто может себе её позволить, — наконец произнёс он, голос стал чуть более резким, словно пытался оттолкнуть от себя невидимое. — А я предпочитаю реальность, какой бы она ни была. Твои песни — лишь эхо прошлого, которое никому не интересно. Мир движется вперёд, а ты осталась в этой башне, запертая в своей обиде.

— Мир движется вперёд, потому что такие, как ты, готовы растоптать всё святое ради собственной выгоды, — прошептала рыцарь, её губы дрожали от сдерживаемых эмоций. — Ты думаешь, что победил? Ты лишь доказал свою ничтожность. Моя песнь — это не просто скорбь, это напоминание. Напоминание о том, что есть вещи, которые нельзя купить за золото, которые нельзя сломить силой. — Она медленно подняла руку, и в воздухе замерцали крошечные искорки, словно пыльца, поднятая ветром. — Я пою о верности, о долге, о том, что значит быть рыцарем. И пока хоть одна душа помнит эти слова, моя песнь будет звучать. А ты будешь вечно одинок в своём холодном мире, где нет места ничему, кроме расчётов и предательства.

На это маг усмехнулся, но в голубых глазах не было веселья.

— Одиночество — это цена власти. И я готов её заплатить. А ты просто обречена на вечное одиночество в компании своих призрачных рыцарей и мёртвых тварей. Твоя песнь — это лишь эхо твоей собственной неудачи.

Гертруда ничего не ответила. Прохлада в комнате не рассеялась, а лишь усилилась, словно сама башня оплакивала свою вечную пленницу. Но где-то в глубине, под слоем ледяного спокойствия, зародилось едва уловимое беспокойство. Она не могла объяснить, но оно было там, как крошечный осколок льда, который не таял даже под жарким солнцем.

Но тут мысли прервала кошка, прыгнувшая на подоконник. Пискляво мяукнув, она уселась поудобнее, смотря на звёздное ночное небо, а потом посмотрела прямо на Гертруду. Чёрная шерсть блестела в свете луны, а в жёлтых глазах отражался зловещий огонёк от свечи.

Девушка и раньше видела эту кошку, которая казалась загадочным существом. Её появление в окрестностях Озёрной Лиурнии было таким же внезапным, как и этот прыжок на подоконник. Однажды вечером, в сильный ливень, Гертруда услышала жалобное, тихое мяуканье под дверью башни. Открыв, она увидела мокрый, дрожащий комочек чёрной шерсти.

Сейчас же, в этом лунном свете, животное выглядело особенно величественно. Глаза, обычно полные любопытства и игривости, теперь горели каким-то древним, мудрым огнём. Казалось, это существо видит нечто большее, чем просто звёзды и луну, или даже саму ткань времени, переплетения судеб, скрытые от человеческого взора.

Гертруда почувствовала лёгкий холодок, пробежавший по спине. Взгляд кошки был настолько пронзительным, что ей показалось, будто животное читает мысли, проникает в самые потаённые уголки души. Этот взгляд не был угрожающим, но в нём было что-то, что заставляло чувствовать себя маленькой и уязвимой перед лицом чего-то неведомого.

— Почему ты так смотришь на меня? Профессор, я признаться, не припомню, чтобы вы когда-либо питали особую страсть к кошкам. Откуда же это вдруг проявилось?

— Нелепо отрицать, это несусветная глупость. Миали Нинниах, надо признать, сама пригласила такое проклятие. И, поверь, были для этого свои основания, — произнёс чародей, не отрывая взгляда от окна, где звёзды мерцали, как древние тайны, ожидающие своего часа.

Кошка, казалось, понимала лучше, чем кто-либо другой. Потянувшись, выгнув худую спину, она наконец села рядом, словно подбадривая. Женщина вздохнула, мысли вновь вернулись к событиям, которые привели в эту башню, к вечному заточению.

Её крик, словно треснувшее стекло, разбил тишину комнаты, заставив пылинки в лучах заходящего солнца закружиться в испуганном танце. Слова, острые, как осколки, сыпались на короля, не оставляя шанса увернуться.

— О, как же я ошиблась, связав свою жизнь с тобой! — голос Миали Нинниах дрожал от ярости и отчаяния, переходя в надрывный стон. — Это не жизнь, а сплошные муки. Боги, кажется, решили отнять у меня всё, что я любила! Моё счастье, моя красота — всё ушло безвозвратно. И всё из-за тебя!

Она говорила, размахивая руками, словно пытаясь оттолкнуть невидимую напасть, словно ладони могли стереть с лица земли причину всех бед. Пальцы, когда-то изящные и ухоженные, теперь казались нервными, суетливыми, отбивая ритм боли по воздуху. Каждый жест был обвинением, каждое слово — приговором.

А король сидел напротив. Плечи опущены, спина сгорблена под тяжестью невысказанных слов и невыплаканных слёз, а взгляд прикован к каменному полу, к узору на старом ковре, который, казалось, знал все тайны их общей жизни. Слушал, как голос жены, когда-то мелодичный, как пение птиц, теперь звучал как скрежет ржавого железа. Слушал обвинения, которые, будто ядовитые стрелы, впивались в душу, не оставляя ран.

Престор не отвечал. Что он мог сказать? Король, которого считают "недалёким". Слова казались бессильными перед бурей женских эмоций. Любое оправдание прозвучало бы как жалкое лепетание, любое возражение — как новое оскорбление. Может, в её словах и есть доля правды. Красота угасает, смех становится редким гостем в замке. Счастье, когда-то яркое и всеобъемлющее, теперь лишь тусклый уголёк, готовый погаснуть в любой момент.

И мужчина знал, что он — причина. Не нарочно, не со зла, но причина. Молчание, слабость, его неспособность дать ей то, чего она жаждала, — всё это сплеталось в тугой узел, который душил обоих.

Женщина продолжала говорить, голос становился всё более хриплым, но не менее яростным. Она говорила о несбывшихся мечтах, о потерянных возможностях, о том, как жизнь превратилась в серую, безрадостную пустыню. И каждый раз, когда взгляд случайно останавливался на нём, вспыхивала новая волна гнева.

— Ты! Ты отнял у меня всё! — она ударила кулаком по столу, заставив посуду подпрыгнуть. — Ты превратил мою жизнь в ад!

Дурак лишь глубже опустил голову. Ему казалось, что пол под ним разверзается, готов поглотить целиком. Он хотел исчезнуть, раствориться в воздухе, лишь бы не видеть страданий, не слышать боли, не быть причиной всего этого. Но не мог. Он был прикован к этому месту, к этой женщине, к жизни, которую они построили вместе, а теперь всё рушилось, как карточный домик, заставляя чувствовать себя виноватым, беспомощным и бесконечно одиноким.

Когда крики наконец стихли, оставив после себя лишь дрожащий воздух и тишину, наполненную невысказанным, Престор поднял взгляд. Женское лицо было мокрым от слёз, глаза горели красными кругами. Она смотрела на него с такой ненавистью, что ему стало страшно. Хотел протянуть руку, сказать что-то, что могло бы хоть немного облегчить боль. Но его рука застыла в воздухе, а слова застряли в горле. Получилось лишь смотреть на неё, на ту, которую когда-то любил больше всего на свете, и видеть в глазах отражение своего собственного поражения.

В этот момент понял, что эти слова были не просто криком отчаяния. Это был приговор их любви, жизни, общему будущему, а молчаливый слушатель был вынужден принять. Потому что иногда, даже когда не виноват, всё равно несёшь ответственность. Иногда, когда всё рушится, единственное, что остаётся, — это молча наблюдать, как пепел оседает на некогда прекрасных розах.

Профессор Селувис, облачённый в свою привычную тёмно-синюю мантию, стоял у окна, освещённый лишь тусклым светом магических кристаллов, так как свеча уже потухла. Серый взгляд, обычно пронзительный и полный скрытой мудрости, сейчас холодный и отстранённый. Перед ним, на деревянном подоконнике, сидела чёрная кошка. Её шёрстка отливала бархатом в полумраке, а жёлтые глаза, словно два уголька, внимательно следили за каждым движением мужчины.

— Я просто избавил их от проклятия, не более, — равнодушно произнёс чародей, скрестив руки на груди. Его тон был ровным, лишённым всяких эмоций, словно он говорил о погоде, а не о судьбах королевских особ.

Кошка медленно моргнула, её взгляд не отрывался от профессора. В глазах читалось что-то древнее, что-то, что видело слишком много человеческих ошибок.

— Этот брак изначально был ошибкой, — продолжил кукловод, взгляд скользнул по кошке, но не задержался на ней. Он будто смотрел сквозь неё, сквозь стены, время. — Но это всё из-за глупости короля, — произнёс это с лёгким презрением, которое, однако, не проникало в голос. Это было скорее констатацией факта, чем личным негодованием. Король, чьё имя Престор Прян даже не удосужился упомянуть, был лишь пешкой в игре, движимой собственными слабостями и недальновидностью. — Этот человек искал союза, который принёс бы власть, а получил лишь головную боль, — усмехнулся, но усмешка была горькой. — А теперь, блохастая тварь, пришёл ко мне, как будто я могу исправить все глупые решения одним взмахом руки.

Чёрная тихонько мяукнула, словно выражая своё согласие. Или, возможно, просто напоминая о своём присутствии.

Селувис повернулся к окну: силуэт вырисовывался на фоне мерцающих звёзд. — Проклятие лишь усиливало взаимную неприязнь, превращая её в невыносимую ненависть. Королева, конечно, была не лучше. Её гордость и амбиции не позволяли увидеть истинную причину несчастья. Король думал, что я совершил чудо, — пожал плечами. — Но я лишь убрал помеху. Теперь придётся самим решать, что делать с этой новой, откровенной правдой. И, судя по всему, это будет ещё более интересное зрелище, чем их брак. Ты ведь тоже это видишь, не так ли? — голос наставника был низким, почти шёпотом, но в нём звенела сталь. Отвернулся от кошки, взгляд скользнул по стенам башни, уставленным колбами с цветными жидкостями, полками с древними фолиантами и мерцающими магическими артефактами. — Этот мир полон глупости, и мы, те, кто видит дальше, можем только наблюдать, как она разворачивается.

Кошка, в ответ, издала тихий, почти неслышный звук — нечто среднее между мурлыканьем и вздохом.

— Не подлизывайся, Миали, — слегка зло ответил мужчина, снова взглянув на животное. В светлых глазах мелькнула тень боли, которую он так тщательно скрывал. — Ничем ты не лучше своего суженого. Думаешь только о себе, продавая своё тело, бесстыдная ты жрица любви.

Нинниах медленно поднялась, потянулась, выгнув спину грациозной дугой, затем спрыгнула с подоконника и подошла к чародею. Она потерлась головой о его ногу, мягкий мех ласкал ткань мантии. В этом прикосновении словно были лесть и покорность.

Чародей вздохнул, плечи опустились. — Люди, погрязшие в своих мелочных страстях, в своей жадности и слепоте. Они строят империи на лжи, ведут войны из-за пустяков и поклоняются богам, которых сами же выдумали...

Престор, некогда маг, чьи пальцы будто касались звëзд, а разум постигал тайны далеких миров, теперь был лишь тенью себя прежнего. Кожа, некогда сияющая здоровьем, теперь покрывалась мерзкой, гниющей коркой, источая смрад, от которого даже самые стойкие отворачивались.

Жена, чья любовь когда-то была ярче самой яркой звезды, теперь смотрела на него с отвращением и болью. — Гореть, гореть тебе в аду, в муках, несносный ты бестолочь! — кричала она, голос дрожал от ярости и отчаяния. — Раньше был магом блестящих камней, изучавшим далëкие звёзды и жизнь на них. А сейчас? Ты омерзительное и богом забытое чудовище с вечным проклятием гнили!

Король не мог ответить. Связки горла сковано, а слова застревали в гниющей плоти. Он помнил тот день, когда всё изменилось, тогда ещё молодой, полный амбиций, и жаждет познать самые сокровенные тайны. Тогда отправился в запретные земли, где, по слухам, обитали древние сущности, хранящие ключи к знаниям. Там встретил его — существо из чистой тьмы, чьи глаза горели холодным огнём. Оно предложило ему знание, но цена была ужасна. Ослеплённый жаждой власти и понимания, согласился. Да получил знание, но вместе с ним — проклятие, которое медленно пожирало тело и душу.

И рядом с ним, единственная, кто остался, — Миали Нинниах. Это имя, подобно шёпоту ветра в пустых залах, звучало как обещание верности, но в жёлтых глазах не было ни тени сострадания. Для Миали этот мужчина, её благоверный, — не более чем пятно на испорченном полотне собственной жизни. Он лишь помеха, источник постоянного раздражения, отравляющий каждый вдох в этом золочёном, но таком тесном мире.

Брак с королём — не союз сердец, а политический маневр, заключённый в те времена, когда разум ещё не был затуманен. Теперь же, когда Престор стал обузой, девушка ощущала себя пленницей. Она вынуждена играть на публику роль любящей жены, улыбаться, когда хотелось кричать, и терпеть странности, которые с каждым днём становились всё более невыносимыми.

Но глупость правителя поистине поразительна. Он, ослеплённый гордыней и желанием сохранить видимость благополучия, отказывался признавать истинное положение дел. Величественное поместье, с бескрайними садами и бесценными произведениями искусства, служило лишь фасадом, скрывающим гниль внутри. Статус, королевское происхождение затмевали все недостатки и странности мужчины, делая его не объектом заботы, а скорее символом упадка, который никто не смел обсуждать вслух.

Королева наблюдала за этим цирком с холодной отстранённостью. Видела, как придворные льстят, как слуги шепчутся за спиной, как сам король делает вид, что всё в порядке. И в этой атмосфере лжи и самообмана она чувствовала себя единственной, кто видел правду. Но эта правда не приносила ей никакого удовлетворения. Она лишь усиливала отвращение к своему спутнику.

— Я не хотел этого,— прошептал Престор, голос хриплый и слабый, а в некоторых местах он заикался. — Я хотел лишь понять...

— Понять? — женщина рассмеялась, но в её смехе не было веселья, лишь злорадство. — Ты понял, что такое боль? Что такое отчаяние? Ты понял, как это — видеть, как человек превращается в чудовище?

Монарх закрыл глаза, чувствуя, как гниль ползёт дальше, как тело становится всё более чужим. Он обречен... Осужден на вечные муки, на медленное угасание. Даже в этом аду, теле, которое стало тюрьмой, помнил звезды, холодный, далекий свет, их вечное движение. И думал, что где-то там, в бескрайнем космосе, есть миры, где жизнь продолжается, где нет отчаяния. Возможно, когда-нибудь, когда тело окончательно рассыплется в прах, его душа сможет вернуться к звездам.

Профессор Селувис, сгорбившись над столом, заваленным древними свитками и пыльными артефактами, рассказывал. Пальцы, длинные и костлявые, нервно перебирали край пожелтевшей пергаментной страницы.

— Ах, Миали... всегда та, что готова была идти по головам, не взирая ни на что. Знания из академии? Ей это было ни к чему, а нужна была лишь власть, что даровали заклинания, и ничего более. Эго этой ведьмы, знаешь ли, было куда сильнее.

Он говорил о героине истории с оттенком презрения. Слова, словно ядовитые стрелы, выпущенные в пустоту, но Гертруда, стоявшая рядом, впитывала каждое произнесённое слово. Чародей, словно почувствовав внимание, легонько толкнул ногой чёрную кошку, уже задремавшую у ног. Кошка, внезапно пробуждённая, сбилась с лап, зашипела и, испуганно метнувшись, юркнула под стол, по пути пробежав сквозь ноги Гертруды.

Девушка вздрогнула от лёгкой неожиданности. Она молча наблюдала за этой сценой, за тем, как кошка, словно воплощение некой тёмной силы, исчезла в тени, а наставник, удовлетворённый своим жестом, продолжил монолог. — Она не искала мудрости, — продолжал он, — не стремилась понять тонкости мироздания. Ей нужны были лишь инструменты для достижения своих целей. Заклинания были для неё не наукой, а оружием. И она владела им с пугающей лёгкостью.

Гертруда слушала, и в голове роились вопросы. Миали Нинниах... имя, которое в стенах академии Райи Лукарии произносили шёпотом, с опаской. Говорили, что женщина была одной из талантливых учениц, но её низменные поступки заставили руководство принять меры, и она исчезла, оставив после себя лишь слухи.

Гертруда слушала, и в голове роились вопросы, словно стая испуганных птиц.

— Неужели это правда? — спросила рыцарь, подняв голову и посмотрев своими белыми, словно лунный свет, глазами на собеседника. Во взгляде читалось недоверие, смешанное с тревогой. — А почему же и кто проклял несчастную?

Профессор, чье лицо было скрыто тенью от широких полей шляпы, тихо и нагло рассмеялся, прикрыв глаза. Звук этот был подобен шелесту сухих листьев по камню — неприятный, скребущий.

— Как и тебя, это сделал я, — произнес он, и в словах не было ни тени раскаяния, лишь холодное, отстраненное признание.

Девушка услышала признание и нахмурилась, брови сошлись на переносице. Неужели этот человек, сидящий напротив неё, настолько бесчувственный, что не гнушается разбрасываться проклятиями, словно пылью? Белые глаза, обычно излучающие спокойствие и решимость, теперь горели негодованием. Она знала, как проклятие может исказить жизнь, как оно может стать вечным спутником, отравляя каждый день. И теперь этот человек признавался в том, что он — причина всех страданий.

— Но… зачем? — выдохнула девушка, чуть дрожа от сдерживаемой ярости. — За что ты проклял её? Что она тебе сделала?

Профессор медленно открыл глаза. В них не было ни проблеска эмоций, лишь бездонная пустота, словно отражение древних, забытых знаний.

— Зачем? — повторил учитель, и прозвучала едва уловимая насмешка. — За стремление к запретному. За жажду власти, которая затмила разум. Эта еретичка хотела большего, чем ей было дозволено. Она пыталась прикоснуться к тому, что не должно быть тронуто. А я лишь установил границы.

Девушка почувствовала, как по спине пробежал холодок. Селувис говорил о границах, словно о тонкой нити, которую можно перерезать, а не о проклятии, которое ломает чужие судьбы. Вспомнила своё собственное проклятие, ту невидимую магическую цепь, что сковывала её, делая всё непредсказуемым и опасным. И теперь она понимала, что очередная душа была в руках этого человека. — Но проклятие не исправит, а лишь разрушает! — воскликнула призрак, зов стал громче, наполняя тишину комнаты. — Ты лишил эту девушку будущего, таланта, да наконец жизни!

Профессор снова рассмеялся, на этот раз звук был более отчетливым, но не менее неприятным. — Будущее? Талант? Жизнь? — покачал головой, словно наблюдая за наивным ребенком. — Это лишь иллюзии, мой дорогой, доблестный рыцарь. Истинная сила — в контроле. В понимании того, что можно, а что нельзя. Миали не поняла этого, а ты, кажется, тоже начинаешь это забывать.

Его слова ударили сильнее любого клинка. Она почувствовала, как собственное проклятие начинает пульсировать, словно напоминая о себе. Рыцарь посмотрела на профессора: в белых глазах отразилась не только ярость, но и зарождающееся понимание. Этот человек не просто бесчувственное чудовище, он хранитель древних, жестоких законов, которые, как считал, поддерживали порядок в мире магии. И теперь Гертруда оказалась в его власти, как Миали когда-то. — Я не забуду... — прошептала она, её голос стал тверже, в нём появилась сталь.

Профессор лишь кивнул, его лицо оставалось непроницаемым. Он знал, что слова Гертруды — это лишь начало борьбы, которая будет такой же долгой и мучительной, как и проклятие.

Миали молча сидела в кресле в кабинете Профессора Селувиса. Её внимательные глаза бегали по строкам в книге, но явно не интересовались заклинаниями. Тяжёлый фолиант, переплетённый в потёртую кожу, лежал на коленях, но древние письмена казались лишь фоном для бушующего внутри плана. Она мимолётно взглянула на чародея, что сидел поодаль, возле своего рабочего стола.

Профессор, как всегда, был погружен в исследования. Длинные, тонкие пальцы в грубых перчатках перебирали свитки, исписанные мелким, почти неразборчивым почерком. Свет от настольной лампы выхватывал из полумрака его седые волосы, падающие на лоб, и сосредоточенное выражение лица. Он словно воплощение спокойствия и мудрости.

Но сегодня спокойствие кабинета казалось ей не утешительным, а давящим. Каждый шорох пергамента, каждый скрип пера отдавался в ушах, усиливая внутреннее напряжение. Взгляд скользнул по книжным полкам, уставленным бесчисленными томами. Каждый из них хранил в себе знания, истории, ответы. Но сейчас Миали искала не ответы в книгах.

Девушка держала книгу так, что костяшки пальцев побелели. Она снова взглянула на него. Его профиль был спокоен, но в лёгком наклоне головы, в едва заметном движении бровей. Он прекрасно знал, что девушка здесь не ради заклинаний. Но прежде чем успела собрать последние крупицы мужества, Селувис поднял голову. Светлые глаза, глубокие и проницательные, встретились с её. И в этот момент чародейка поняла, что слова, возможно, и не нужны.

Нинниах сжала кулаки, ногти впились в ладони. Слова застревали в горле, словно колючие ветки. Она была готова к самому худшему. — Это не просто время, которое мне нужно, — наконец выдавила ученица. — Это решение, которое касается не только нас двоих.

Наставник поднял голову, и в глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с тревогой. — Что ты имеешь в виду?

Миали глубоко вздохнула, собирая последние крупицы мужества. Сейчас ей придется говорить о том, что было самым болезненным, самым сложным. О том, что могло разрушить всё. — Ты знаешь, что происходит в Академии, — начала девушка, тон стал чуть тверже, но всё ещё звучал напряженно. — Эти слухи… эти обвинения. Это не просто слова, они имеют последствия.

Брови слегка нахмурились. — Я слышал кое-что, но я не думаю, что это так серьезно, — слегка недовольно ответил Селувис.

— Серьезнее, чем ты можешь себе представить, — ответила собеседница, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Именно поэтому я здесь. Не могу позволить, чтобы меня втянули в это. Я не могу позволить, чтобы твоя репутация пострадала из-за меня. — Она замолчала, ожидая его реакции. Внутри борются разные эмоции: непонимание, возможно, даже гнев.

Чародейка молчала несколько минут, погруженная в свои мысли. Повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем старинных часов на каминной полке. Она сидела в глубоком кожаном кресле, которое казалось слишком большим для хрупкой фигуры, и смотрела на профессора, который, казалось, тоже пребывал в задумчивости, склонив голову над стопкой пожелтевших пергаментов.

Внезапно, словно пробудившись от долгого сна, девушка тихо, почти неслышно встала с кресла. Движения были плавными, осторожными, как у лесной лани, ступающей по опавшей листве. Сделав пару шагов в сторону учителя, но не подходя близко, она остановилась на почтительном расстоянии.

— Профессор Селувис… — шёпотом сказала она, и её синяя одежда зашуршала, спадая с плеч. Это был не просто звук ткани, а нечто большее — словно шелест крыльев ночной бабочки или тихий вздох ветра в зарослях ночных цветов.

Ткань, казалось, была соткана из самой темноты, переливаясь оттенками индиго и полуночного неба. Когда она начала медленно сползать, открывая тонкую, бледную шею и изящные плечи, это было похоже на раскрытие тайны, на медленное обнажение чего-то сокровенного.

Селувис вытащил большой свиток из-за книг, развернул его на столе и, совсем без интереса, устало обернулся к ней, но не сразу понял, что происходит. Серые глаза расширились от удивления и непонимания.

— Я думаю, я поняла, — продолжила Миали, шёпот стал ещё тише, почти растворяясь в воздухе. — То, что вы пытались объяснить. Про природу, про то, как всё связано.

Синяя одежда продолжала медленно сползать, обнажая всё больше кожи плеч, словно лунный свет, пробивающийся сквозь густые кроны деревьев. Теперь она освобождалась от неё. Вначале взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно она видела не стены кабинета, а бескрайние просторы космоса, а потом посмотрела прямо на мужчину: — Это ощущение... Как будто я всегда это знала, но забыла. И теперь я вспоминаю.

— Прекрати это немедленно… — произнёс Наставник колдовства. Голос стал тихим, в нём проскользнула едва заметная хрипота от вожделения.

Жёлтые глаза горели недобрым огнём, а губы были изогнуты в насмешливой улыбке. Она сделала ещё один шаг. Шёлк её платья шуршал, словно змеиная чешуя, а аромат экзотических цветов, исходящий от неё, казалось, окутывал старую, пыльную комнату, наполняя непривычной, дурманящей сладостью. — Неужели настолько равнодушны ко мне? — прошептала она. Её голос был подобен бархату, ласкающему слух. — Разве вы каждый день видите столь прекрасных дам, наставник? — Она остановилась совсем близко, так, что маг мог почувствовать тепло её тела, увидеть блики в жёлтых глазах, отражающие пламя свечей. Рука, украшенная кольцами с крупными камнями, медленно потянулась к чужому лицу, но замерла в дюйме от кожи.

Мужчина крепче сжал подлокотники своего массивного кресла. Его пальцы побелели от напряжения. Он видел, как та пытается разжечь в нём огонь, как слова и её присутствие плетут паутину соблазна, чувствовал, как собственное тело отзывается на близость, как кровь приливает к лицу, как сердце начинает биться быстрее. Но он — искусный чародей, хранитель древних знаний, человек, который посвятил свою жизнь служению магии, а не низменным проявлениям.

— Я видел много прекрасных женщин, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, несмотря на внутреннюю борьбу. — Искусство соблазна — это лишь одна из форм магии, и я знаю её достаточно хорошо, чтобы не поддаваться. Ты — не в их числе. Твоя красота — лишь оболочка, а внутри пустота, которую ты пытаешься заполнить чужими желаниями. — Отвёл взгляд от чужого лица, сосредоточившись на узоре на ковре. Это было труднее, чем сражаться или разгадывать древние пророчества. Это была битва с самим собой, с инстинктами, которые он так долго подавлял. — И я не позволяю себе перейти грань дозволенного, — добавил он, тон стал чуть громче, обретая прежнюю силу. — Моя сила — в самоконтроле, а не в потакании мимолётным страстям. Уходи. Твои чары здесь бессильны.

Чародейка уже практически вплотную подошла к учителю. Тонкое тело, ранее облаченное в тёмную форму академии, казалось, излучало притягательное тепло. — Почему же? — слова, обычно мелодичные, теперь звучали низко, с оттенком вызова. — По твоему мнению, я не заслуживаю этого?

Старый маг с сединой в волосах тяжело выдохнул, не отводя взгляда от девичьего лица, пытаясь удержать в себе бурю эмоций, которую вызывала эта ведьма. Губы изогнулись в горькой усмешке. — Ты прекрасно знаешь, почему я даже не могу коснуться тебя.

Нинниах усмехнулась в ответ, но в этой улыбке не было ни капли веселья. Медленно, почти хищно, опёрлась бедром о край массивного дубового стола, заваленного свитками. Каждый жест продуман, каждое слово — как удар. — Это по-твоему препятствие? — прошептала злодейка. — Он ничего не узнает, ни-че-го.

Селувис закрыл глаза на мгновение, пытаясь собраться с мыслями. "Он" — это тот, кого они оба знали, тот, чье имя нельзя произносить вслух в этом кабинете, тот, кто причина вечных игр в прятки с судьбой. — Ты играешь с огнём, — проговорил профессор, тон ровный, но в нём слышится усталость. — И ты знаешь, что этот огонь может сжечь не только нас...

— А разве не ради этого мы живем? — глаза сверкнули. — Ради риска, ради запретного? Ты должен понимать это лучше всех и сам когда-то был молод и жаждал большего.

— Жаждал знаний, — поправил он, открывая глаза. — А не разрушения.

— Разрушения? — женщина рассмеялась, но смех был холодным, как лёд. — Ты думаешь, что это разрушение? Я думаю, это освобождение. Освобождение от цепей, которые нас сковывают. От страха. — Она сделала ещё один шаг, сокращая расстояние между ними до минимума.

Наставник чувствовал жар, исходящий от неё, запах благовоний, смешанный с ароматом трав, которые она всегда носит с собой. Это было опьяняюще и опасно.

— Он не узнает, — повторила Миали, взгляд был прикован к его. — Я обещаю. Это будет наш секрет. Наш маленький, запретный секрет. И ты заслуживаешь этого, хоть немного счастья. — Рука медленно поднялась, пальцы коснулись мужской щеки.

Профессор вздрогнул, но не отстранился. Прикосновение такое лёгкое, почти невесомое, но оно обожгло сильнее любого пламени. Тяжёлое дыхание сковывало лёгкие, но он крепко сжимал зубы, стараясь держать себя в руках, чтобы не поддаться соблазну. — Мы оба прекрасно знаем, о ком говорим. И уж точно не стоит недооценивать Престора — под личиной слабоумного дурака он может быть до ужаса ревнив и жесток, — произнёс он устало, смотря прямо в глаза Миали.

На это женщина лишь рассмеялась, вообще не смущаясь своего обнажённого тела перед чужим человеком, и легонько толкнула мага в плечо. — Мой муж — жалкий придурок, который ничего не смыслит и не понимает. Проще забыть о его существовании.

Селувис отвёл взгляд, устремив его куда-то в сторону, словно пытаясь найти там ответы, которых не было. Слова Миали, сказанные с такой непринуждённой лёгкостью, звучали как вызов собственным страхам, осторожности, многолетней привычке жить по правилам, которые он сам же и устанавливал. Устало встряхнул головой, будто хотел прогнать образ человека из своей головы. — Подобные игры с огнём могут обернуться весьма плачевно, особенно если Величество прознает о наших тайных встречах. И не думай, что я в неведении относительно участи тех, кто осмеливался проводить с тобой время. Их судьба весьма показательна, — хмыкнул он. — Те, кого я упомянул, уже давно на небесах.

Длинные ногти казались острыми коготками хищницы. Ласково, но властно она скользила по шее мужчины. Шёпот, словно змеиное шипение, проникал в самые потаённые уголки сознания. — Да покуда ему что-то знать? — промурлыкала она. Голос был обволакивающим, как дым от благовоний. — Ничего не сообразит, не узнает о нашем небольшом договоре. Он наивен, как дитя, и глуп, как пробка.

Наставник колдовства откинул голову назад, устремив взгляд в потолок. Тяжёлый вздох вырвался из груди, словно он нёс на себе бремя веков. — Ты серьёзно думаешь, что он не узнает? Глупости… — тон низкий, рокочущий, наполненный усталостью и раздражением. — Это не просто наивность, это слепота, которую ты сама же и породила. Но даже слепой может почувствовать, когда его обманывают. — Он повернул голову в сторону женщины. — Больше ничего не хочу слушать. Мне некогда попусту с тобой болтать, скачи отсюда рысью. У меня без тебя забот полон рот. — Слова были резкими, как удар кнута. — И не смей больше появляться голой у меня на пороге. Не хочу повторять дважды.

Профессор Селувис хмурился, потирая переносицу пальцами, словно пытаясь стереть с лица невидимую грязь. В жестах читалась только усталость. Миали, казалось, не была удивлена такой реакцией. На лице мелькнула тень усмешки, но она не стала спорить.

Она грациозно отступила, силуэт растворился в тенях, оставив после себя лишь лёгкий аромат духов и ощущение невысказанной угрозы. Чародей остался один, погружённый в свои мысли, в тишине кабинета, где каждый предмет хранил свою историю, а каждый шорох мог быть предвестником грядущих событий. Знал, что "договор" с этой ученицей понесёт истинную опасность. И ему предстояло найти способ противостоять ей, пока не стало слишком поздно.

Профессор Селувис закончил свой рассказ, тихо выдохнув. Голос, обычно наполненный уверенностью и академической строгостью, теперь звучал хрипло, словно сам нёс на себе груз веков, о которых говорил. В тусклом свете свечей, смотря в окно на мерцающие звёзды, освещавшие кабинет, тени казались глубже, а воздух — гуще от невысказанных мыслей.

— Это было не первый раз, — повторил, глядя куда-то вдаль, всматриваясь в стены Академии Райи Лукарии, словно видел прошлое. — Не первый раз, когда Академия сталкивалась с подобным. Но каждый раз цена была непомерно высока. И потому не могла отдавать такие жертвы этой несчастной еретичке. — Он делал паузу, давая своим словам осесть в тишине. Пальцы, длинные и тонкие, нервно перебирали край деревянного подоконника.

— Её называли еретичкой, — продолжил он, и в этом слове слышалось пренебрежение. — И, возможно, в глазах многих она ею и была. Её методы, понимание магии — они выходили за рамки привычного, что считалось безопасным и правильным. Но разве стремление к знанию, постижению неизведанного — это ересь? Или это просто страх перед тем, чего мы не понимаем? — Чародей поднял взгляд на стоящую в дальнем углу Гертруду.

— Академия — это не только хранительница знаний, но и страж порядка, который обеспечивает стабильность и безопасность. И когда кто-то начинает нарушать этот порядок, когда действия ставят под угрозу, мы вынуждены действовать. Но в этом случае это было нечто большее, чем просто нарушение правил, — снова замолчал, вспоминая все детали.

— Тем более, — в этом слове появилась новая нотка, — дружба с Чародейкой по имени Селлена была ещё одним весомым поводом для изгнания. Профессор провел рукой по лбу. — Она была яркой звездой, одной из самых многообещающих учениц своего времени. Её талант был неоспорим, её магия — сияющей. Но она выбрала свой путь. И эта дружба, эта связь между двумя такими неординарными личностями, вызывала беспокойство, переросшее в страх. Он вздохнул.

— Все боялись того, что может произойти, если эти две силы объединятся: непредсказуемости, хаоса. И поэтому, чтобы предотвратить то, что считали неизбежным, приняли решение. И вот, эта несчастная еретичка вместе со своей подругой была вынуждена покинуть стены Райи Лукарии. И мир потерял двух блестящих, но, возможно, слишком смелых магов. Профессор Селувис снова умолк, и в кабинете повисла долгая, задумчивая тишина. Слова, словно эхо прошлого, продолжали звучать в сознании рыцаря, заставляя задуматься. Он видел перед собой не просто призрака, заточенного его магией, а воплощение той самой силы, которую когда-то боялись.

— Дорогая Гертруда, не находите ли вы в этом нечто знакомое? — уже злорадно усмехнулся профессор, посмотрев на собеседницу. — Вот уж совпадение, так совпадение, и судьба у вас, оказывается, одна на двоих.

Гертруда, словно сотканная из тумана и воспоминаний, не ответила. Но в безмолвии читалась злость. Она понимала, о чём говорит Селувис, что история имеет свойство повторяться и что страх перед неизвестным всегда порождает жестокость. Слушая этот диалог, чувствовала, как в душе зарождается сомнение, была той, кто всегда верил в справедливость, в мудрость. Но теперь перед ней предстала другая картина — картина страха, предрассудков и загубленных талантов. Голос девушки, звонкий и полный праведного гнева, пронзил тишину: — И ты, посмевший так поступить с ней... — рыцарь смотрела на мага, в его глазах читалось глубокое разочарование. — Неужели в тебе не осталось и следа сострадания?

Она знала эту девушку, которая всегда отличалась своей прямотой и непоколебимой верой в добро, была той, кто видел в людях лучшее, кто верил в возможность искупления. Неужели сейчас вскрылась настоящая правда о Миали?

Ответ Селувиса был низким, обволакивающим, словно шепот змеи: — Поверь мне, сострадание — это не про неё. Может, перед тобой она и была такой милой и безобидной, но за спиной эта блудница только и делала, что сеяла раздор и смерть. Она безжалостно забирала жизни тех, кто оказался слаб духом и волей, оставляя их ни с чем — ни с драгоценностями, ни с жизнью.

Сомнение, словно холодный ручей, начало просачиваться в душу. Она всегда считала профессора человеком рассудительным, мудрым, но и гадким крысенышем, гнусным кукловодом. Но почему-то в этот момент его слова звучали убедительно, подкрепленные уверенностью, отсутствием колебаний и какой-то зловещей, пугающей простотой.

Гертруда попыталась представить чародейку, сеющую смерть. Это было так же нелепо, как представить цветок, пожирающий насекомых. Но слова, словно ядовитые стрелы, попадали в цель, заставляя пересмотреть свои представления. Может быть, она видела лишь фасад? Может быть, за внешней кротостью скрывалась темная сущность?

Но тут же другая мысль, словно искра, вспыхнула в сознании. А что, если Селувис лжет? Он сам является тем, кто сеет раздор, а Нинниах стала его жертвой... Эти слова звучали уже слишком гладко, слишком убедительно — от человека, умеющего играть на струнах страха и предрассудков.

Гертруда вспомнила другие истории, которые доходили до нее слухами. Истории о несправедливых обвинениях, о людях, чьи жизни были разрушены без видимой причины. Всегда ли справедливость торжествовала? Всегда ли мудрость была на стороне правых? Почувствовала, как собственный разрушенный мир дрогнул. Её представления о справедливости и мудрости были ошибочны — то, на чем все держалось. Люди, которым она доверяла, были лжецами, а те, кого она считала слабыми, стали провокаторами для ее изгнания из Ордена рыцаря. Где же искать истину?