Тени в золотом сиянии (гет)

Коридоры Хогвартса после отбоя — это совершенно иной мир, недоступный пониманию обычного студента, спешащего на завтрак или опаздывающего на Зельеварение. Днём замок притворяется просто нагромождением камня, дерева и магии, наполненным гулом голосов и топотом сотен ног. Но ночью... ночью Хогвартс сбрасывает маску. Он дышит. Он расправляет свои каменные плечи, скрипит лестницами, шепчется сквозняками и позволяет теням танцевать в лунном свете свои бесконечные, безмолвные вальсы.

Я двигался сквозь этот ночной мир не как гость, а как полноправный хозяин. Мои лапы, снабжённые мягчайшими подушечками, не издавали ни звука. Я был рыжим призраком, скользящим вдоль плинтусов, невидимым для портретов, притворяющихся спящими, и для доспехов, чья пустая, металлическая аура всегда отдавала холодом и старым маслом.

Мой путь вёл наверх. Туда, где концентрация Дисгармонии становилась почти невыносимой.

Запах вёл меня безошибочно. Это был след, который невозможно спутать ни с чем другим. Если Гарри пах озоном и лесом, а Гермиона — старым пергаментом и ванилью, то тот, за кем я охотился, оставлял за собой шлейф, от которого у меня непроизвольно дёргались усы.

Драко Малфой.

Его запах изменился за последние месяцы. Раньше это была смесь дорогого мыла, мятных леденцов и высокомерия — острого, холодного, как серебряная ложка. Теперь же к этому букету примешалось нечто тошнотворное. Запах прокисшего молока. Запах сырой земли. И, самое главное, запах адреналина, который выделяет тело, находящееся в состоянии перманентного ужаса.

Поднимаясь по лестнице на седьмой этаж, я чувствовал, как сгущается воздух. Магия здесь была напряжена, словно струна, готовая лопнуть.

Я остановился за углом, ведущим в коридор с гобеленом Варнавы Вздрюченного, и прижался к полу. Мои уши развернулись локаторами вперёд.

Там, в полумраке, стоял он.

Белобрысый Хорек.

Даже с такого расстояния его аура выглядела жалко и отталкивающе. Она была грязно-серой, словно грязный снег на обочине лондонской дороги. Её края были рваными, истончёнными, и сквозь эти прорехи то и дело пробивались чёрные, пульсирующие иглы паники. Он мерил шагами коридор — туда, обратно, туда, обратно. Его движения были дёргаными, лишёнными той плавности, которой он так кичился раньше.

«Мне нужно место, где можно спрятать... Мне нужно место, где можно исправить... Мне нужно место, где никто не услышит...»

Мысли Малфоя были настолько громкими и хаотичными, что они буквально царапали эфир. Он был так поглощён своим страхом, что не заметил бы даже дракона, дышащего ему в затылок.

Но у этого места был и другой страж.

Я замер. Из-за поворота, со стороны лестницы, ведущей к башне Когтеврана, показались два горящих красных глаза.

Миссис Норрис.

Костлявая, пыльно-серая кошка, чья душа была так же иссушена и привязана к правилам, как и душа её хозяина, Аргуса Филча. Мы застыли друг напротив друга, разделённые десятью ярдами холодного камня.

Наша вражда была древней и идеологической. Миссис Норрис служила Порядку в его самом примитивном, бюрократическом понимании. Для неё счастье заключалось в пойманном нарушителе, в чисто выметенном полу и в запахе чистящего средства. Я же служил Гармонии — высшей цели, где правила существуют лишь для того, чтобы защищать Любовь и Свет.

Она припала к земле, её хвост начал нервно подёргиваться. В её блёклом взгляде читалось: «Студентам запрещено бродить ночью. Ты — кот гриффиндорцев. Ты — нарушение. Я позову Аргуса».

Я не шелохнулся. Я лишь медленно, с достоинством моргнул. Мой взгляд был спокоен и полон снисходительной жалости. «Старая дура. Здесь творится Зло, а ты печёшься о комендантском часе. Твой хозяин слеп, и ты слепа вместе с ним».

Она открыла рот, собираясь издать тот самый противный, визгливый мяв, который обычно предшествовал появлению Филча с его фонарём.

Действовать нужно было мгновенно. Я не мог позволить ей сорвать мою операцию. Драка? Нет, слишком шумно. Хорек сбежит, и я ничего не узнаю. Нужно было сыграть на её рефлексах.

Я вспомнил о незакреплённом набедреннике у рыцарских доспехов в коридоре этажом ниже, который я приметил, когда поднимался. Он держался на честном слове и ржавчине.

Сосредоточившись, я послал мощный ментальный импульс в сторону своего хвоста, который «случайно» задел стоящую рядом на постаменте тяжёлую вазу. Нет, не уронил. Лишь качнул. Ваза с глухим стуком ударилась о стену, а затем вернулась на место. Но звук... звук в пустом замке разносится далеко.

Миссис Норрис дёрнулась. Её уши повернулись в сторону звука, который, благодаря акустике замка, казалось, доносился из бокового коридора — как раз оттуда, где «прятались нарушители». Инстинкт ищейки пересилил неприязнь ко мне. Она бросила на меня последний, предупреждающий взгляд — «Я разберусь с тобой позже» — и бесшумной тенью метнулась проверять источник шума.

«Иди, иди», — мысленно усмехнулся я. — «Ищи ветер в поле».

Путь был свободен.

Малфой тем временем закончил свой ритуал хождения. Стена напротив гобелена дрогнула. Камни начали плавиться, перетекать друг в друга, и через мгновение в сплошной кладке прорезалась витиеватая дубовая дверь.

Он схватился за ручку так, словно это был спасательный круг, и скользнул внутрь.

Я не стал медлить. Коты — это жидкость. Это аксиома. Пока тяжёлая дверь медленно закрывалась, я, распластавшись по полу, превратился в рыжий ручеёк и втёк в щель за долю секунды до того, как замок щёлкнул, отрезая нас от остального мира.

Я оказался внутри.

Выручай-комната приняла облик, который я бы назвал «Собором Забытых Вещей». Это было гигантское пространство, уходящее ввысь, заставленное горами хлама, копившегося здесь веками. Сломанные мётлы, треснувшие котлы, книги с вырванными страницами, мебель, изъеденная жучками... Всё это создавало лабиринт теней и пыли.

Но самым страшным здесь был не беспорядок. Самым страшным была тишина. Она была плотной, ватной, мёртвой. Здесь не было привычного гудения замковой магии. Здесь пахло застоем.

Я взобрался на кучу старых мантий, чтобы иметь лучший обзор, и увидел его.

Малфой стоял в центре небольшой расчищенной площадки. Перед ним возвышался Он.

Исчезательный Шкаф.

Для человеческого глаза это был просто старый, обшарпанный предмет мебели, покрытый лаком, местами потрескавшимся. Но я видел его истинную суть, и от этого зрелища шерсть на моём загривке встала дыбом, превратив меня в колючий шар.

Шкаф не имел ауры. В том месте, где он стоял, в ткани мироздания зияла дыра. Это была абсолютная, холодная Пустота. Чёрная воронка, которая не отражала свет, а поглощала его. От шкафа несло не просто старой магией. От него пахло «Другим Местом». Местом, где царит злоба, где продают проклятые вещи, где тени имеют зубы.

Запах Горбина и Бэркса. Запах Лютного переулка. Но усиленный стократно. Это был туннель. И этот туннель вёл в темноту.

Малфой стоял перед шкафом, и его руки дрожали. Он снял с накрытой тканью клетки покров. Внутри сидела маленькая жёлтая канарейка. Её аура была крошечным, тёплым огоньком жизни — ярким, невинным, пульсирующим в ритме её быстрого сердцебиения.

— Ну же... пожалуйста... — прошептал Малфой. Его голос ломался. — В этот раз должно получиться.

Он открыл дверцу шкафа. Из чёрной утробы пахнуло таким могильным холодом, что я невольно попятился. Драко достал птицу. Канарейка пискнула, пытаясь вырваться, но он грубо сунул её внутрь и захлопнул дверцу.

«Что ты делаешь, идиот?» — подумал я, чувствуя нарастающую тошноту. — «Ты скармливаешь жизнь Бездне».

Малфой поднял палочку и начал шептать заклинания. Сложные, тягучие формулы. Я видел, как его серая магия вливается в шкаф, пытаясь «сшить» пространство, построить мост над бездной. Шкаф загудел. Это был низкий, инфразвуковой гул, от которого заболели зубы. Чернота внутри запульсировала, но это была не здоровая пульсация жизни, а судороги больного организма.

Прошла минута. Две. Малфой стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. По его виску катилась капля пота.

Затем гул стих.

— Harmonia Nectere Passus... — прошептал он в последний раз и, глубоко вздохнув, потянулся к ручке дверцы.

Он открыл шкаф.

Я вытянул шею, всматриваясь.

Клетка была там. Птица была там.

Но крошечный золотой огонёк её ауры исчез.

Канарейка лежала на дне клетки, лапками кверху. Она не была растерзана. На ней не было крови. Она выглядела целой. Но она была мертва. И смерть эта была неправильной.

Обычная смерть — это уход энергии. Когда мышь умирает, её искорка растворяется в мире, становясь частью чего-то большего. Здесь же было иначе. Искорку не выпустили. Её высосали. Уничтожили. Раздавили чудовищным давлением пространства, через которое её протащили.

Птица пахла не просто мертвечиной. Она пахла Пустотой.

Малфой издал звук, похожий на скулёж побитой собаки. Он не рассмеялся злодейским смехом, как это бывает в дешёвых пьесах. Он сполз по стенке шкафа на пол и закрыл лицо руками. Его плечи тряслись.

— Опять... мертва... — донеслось сквозь всхлипы. — Он убьёт меня... Он убьёт маму...

Его аура сжалась, почернела, стала похожа на гниющий фрукт. В ней было столько отчаяния, что мне на секунду — всего на долю секунды — стало его жаль. Он был всего лишь глупым котёнком, который решил поиграть с гремучей змеёй и теперь обнаружил, что яд уже в его крови.

Но жалость — это роскошь, которую я не мог себе позволить. Гармония Моей Хозяйки была важнее слез Пожирателя-неудачника.

Гарри был прав. Тысячу раз прав. Это не просто школьная шалость. Этот мальчишка пытается починить мост для монстров. И если у него получится, если птица вернётся живой... тогда в этот замок войдёт Смерть.

Малфой резко вскочил. Его лицо было мокрым от слёз и перекошенным от ярости.

— Reparo! — крикнул он, тыча палочкой в шкаф, словно тот был виноват. Потом швырнул какую-то книгу в стену. — Чёртов шкаф! Чёртов Боргин!

Он схватил свою мантию и, не оглядываясь на мёртвую птицу, бросился к выходу. Дверь комнаты распахнулась перед ним, и он вылетел в коридор, оставляя за собой шлейф паники.

Дверь начала медленно закрываться.

Сейчас.

Я спрыгнул со своего укрытия. Приземление было мягким, но внутри меня всё звенело от напряжения. Я подбежал к открытому шкафу.

Вблизи запах Бездны был невыносим. Хотелось чихать, шипеть и бежать отсюда прочь. Но я должен был получить доказательство. Слова — удел людей. Котам нужны факты.

Я запрыгнул на полку шкафа. Мёртвая канарейка лежала передо мной, маленькая и жалкая. Её перья потускнели, потеряв свой солнечный оттенок. Я осторожно, стараясь не касаться самого тельца (инстинкт вопил: «Зараза!»), прикусил одно из длинных маховых перьев крыла.

Оно было ледяным на вкус. Не холодным, как снег, а холодным, как отсутствие тепла. Вкус пепла и пыли.

Я дёрнул головой. Перо поддалось легко.

Зажав улику в зубах, я развернулся и совершил самый быстрый прыжок в своей жизни. Щель между дверью и косяком сужалась. Я пролетел сквозь неё пушистой торпедой, едва не прищемив хвост.

Дверь исчезла, снова став глухой каменной стеной.

Я остался один в коридоре седьмого этажа. Тишина вернулась, но теперь она казалась зловещей. Во рту у меня был вкус смерти, а в зубах — доказательство предательства.

Я сплюнул перо на пол, чтобы перевести дух. Оно лежало на камне — чёрное (хотя при жизни птицы было жёлтым, магия перехода исказила саму суть материи), матовое, поглощающее свет факелов.

«Ну что ж, Гарри Поттер», — подумал я, глядя на свою добычу. — «Ты хотел знать, что делает Хорек? Он строит катафалк. И теперь мне предстоит объяснить это твоей подруге».

Я снова подхватил перо. Вкус был отвратительным, но я стерплю. Ради Гермионы я бы съел даже флоббер-червя.

Нужно спешить. Ночь была ещё темна, но мне казалось, что над замком уже начало всходить чёрное солнце.

Я побежал вниз по лестнице, и моя тень на стене казалась огромной, похожей на тень льва. Миссия перешла в новую фазу. Игры кончились.

Путь до башни Гриффиндора занял у меня меньше времени, чем обычно. Я избегал патрулей, срезал углы через тайные ходы за гобеленами, о которых знали только я и близнецы Уизли (хотя их знания были неполными).

Когда я добрался до портрета Полной Дамы, она спала, тихонько похрапывая в своей нарисованной раме.

— Пароль? — пробормотала она, не открывая глаз, когда я поскрёбся о полотно.

Я издал специфический звук, имитирующий скрип петель. Дама знала меня. Она знала, что я не болтаю попусту.

— Ах, это ты, милый... Заходи, только тихо, — портрет отъехал в сторону.

В гостиной догорал камин. Угли светились тусклым багровым светом, напоминая глаза дракона в темноте. Большинство студентов уже разошлись по спальням.

Но я знал, где искать Мою Хозяйку.

Я прокрался к двери, ведущей в спальни девочек. Лестница, которая обычно превращалась в горку, если по ней пытался подняться мальчик, пропустила меня беспрепятственно. Магия замка знала: я — джентльмен, но я — кот, и для меня нет закрытых дверей.

Дверь в спальню шестого курса была приоткрыта. Внутри пахло лавандой (растением, а не девицей, слава Мерлину), старыми книгами и сном.

Гермиона не спала.

Она сидела на своей кровати, задернув полог лишь наполовину. На коленях у неё лежал толстый том «Продвинутой рунологии», а рядом светился огонёк на кончике волшебной палочки — «Lumos», приглушённый до минимума, чтобы не разбудить соседок.

Её золотая аура была тусклой, подёрнутой дымкой усталости и сомнений. Она читала, но я видел, что её мысли были далеко. Она думала о Гарри. О его словах. О его страхе.

«Хорошо», — решил я. — «Почва подготовлена. Пора сеять семена истины».

Я запрыгнул на кровать. Матрас мягко прогнулся под моим весом.

Гермиона вздрогнула и оторвалась от книги.

— Живоглот? — прошептала она, щурясь от света. — Ты где пропадал? Я уже начала волноваться.

Вместо ответа я подошёл к ней вплотную. Я не стал мурлыкать. Не стал тереться головой. Я был серьёзен, как министр магии на похоронах.

Я разжал челюсти и уронил ей на открытую страницу книги свою ношу.

Чёрное, мёртвое перо.

Оно легло на схему руны Эйваз — руны трансформации и смерти. Символично.

Гермиона удивлённо посмотрела на перо, потом на меня.

— Что это? — она сморщила нос. — Фу, Живоглот, где ты это подобрал? Это грязно!

Она потянулась рукой, чтобы смахнуть «мусор» на пол.

Я зашипел. Громко, резко. Ударил лапой (без когтей, но ощутимо) по её руке, останавливая движение.

«Не смей выбрасывать! Смотри! Смотри глубже, ведьма!»

Она отдёрнула руку, глядя на меня с испугом.

— Ты чего? Ты никогда не шипишь на меня...

Я снова ткнул носом в перо, а потом посмотрел ей прямо в глаза. Мой взгляд говорил: «Это не мусор. Это улика. Включи свой знаменитый мозг».

Гермиона, наконец, присмотрелась. Она была умной девочкой. Она заметила неестественную матовость пера. Заметила, как свет её палочки словно вязнет в его черноте, не давая отблесков.

Она медленно, осторожно навела на него палочку.

— Revelio, — прошептала она.

Ничего не произошло. Перо осталось чёрным. Но воздух вокруг него слегка дрогнул, и пахнуло тем самым холодом, который я принёс с седьмого этажа.

Лицо Гермионы изменилось. Сонливость слетела с неё мгновенно. Золото её ауры вспыхнуло тревогой.

— Это не просто птичье перо... — пробормотала она. — Specialis Revelio!

Над пером поднялся слабый, призрачный дымок. Он был зеленовато-серым. Гермиона ахнула и отшатнулась.

— Следы пространственной магии... искажённой... и некротическая энтропия... — она подняла на меня глаза, полные ужаса. — Живоглот... где ты это взял? Это же тёмная магия. Очень тёмная.

Я сел, обернул хвост вокруг лап и издал короткий, утвердительный мяв. «Я взял это у Хорька».

Она смотрела на перо, и я видел, как в её голове складывается пазл. Гарри. Его навязчивая идея. Его уверенность. Исчезновение Малфоя с карты. И теперь — это перо, принесённое мной из ночной вылазки.

— Гарри был прав, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Мерлин... Гарри был прав.

Я удовлетворённо прикрыл глаза. Первый шаг сделан. Стена неверия рухнула. Теперь оставалось только объединить их усилия.

Гермиона схватила перо (теперь уже осторожно, с помощью магии, наколдовав платок) и захлопнула книгу.

— Мне нужно к нему, — сказала она решительно, спуская ноги с кровати. — Прямо сейчас.

Я спрыгнул на пол и направился к двери, высоко подняв хвост.

«Следуй за мной, Хозяйка. Идём будить Избранного. У нас есть работа».