Обет, данный ветру (гет)

Янча пришёл в себя не сразу. Сначала пришла боль — тупая, тяжёлая как молот в висках и острая, прожигающая игла в боку. Потом запахи: горьковатая гарь от костра и… кровь. Застарелая, впитавшаяся в бинты.

Но раньше, чем эти ощущения сложились в мысль, его накрыло другим — леденящее, противоестественное чувство обнажённости. Воздух. Холодный, ничем не смягчённый, свободно касался его носа, скул, губ и подбородка. Янча инстинктивно попытался втянуть голову в плечи и прикрыть лицо, но привычной плотной ткани, непроницаемого барьера между ним и миром, не было.

Паника, острая и слепая, ударила в виски. Маска. Где маска?!

И только сквозь этот шок начали пробиваться другие сигналы. Где-то снаружи щебетали птицы. И... тепло. Точечное, живое. На его запястье. Чужие пальцы. Её пальцы. Они едва ощутимо касались кожи, ловя пульс.

Мысль оформилась не сразу, пробиваясь сквозь хаос: «Жива. Она… держит. И… она сняла её. Она видела».

Воспоминания нахлынули обрывками: скала, свист, блеск отравленного клинка, её крик. Его падение. Тьма. И теперь — эта невыносимая, двойная уязвимость. Его неприкрытое лицо. Её кожа на его коже. Великая Жрица Асдаля… и он. Вынужденный телохранитель, лишённый даже своей тени.

Инстинкт выживания, глубже долга и этого нового стыда, скомандовал: проверить обстановку. Янча попытался пошевелить головой, приоткрыть веки — и мир поплыл, закружился, отозвавшись новой волной тошноты. Слабый, почти невольный стон вырвался из горла.

Пальцы на его запястье мгновенно сжались. Он услышал прерывистый вздох, шорох ткани.

— Янча? — голос Тани прозвучал прямо над ним, тихо, хрипло от недавнего сна.

Янча заставил глаза открыться. Зрение плыло, собирая её лицо из разрозненных пятен: тень ресниц, линия скулы, тёмные распахнутые глаза, в которых ещё плавали обрывки сна, но уже вспыхивало… облегчение. Чистое, ослепительное. «Жив».

«Воды…» — мысль, слабая и обрывочная, всё, на что он был способен, прорвалась к ней. Просьба о самом простом, чтобы отвлечься от этого невыносимого чувства обнажённости.

Таня вздрогнула словно от толчка, и её лицо ожило, сменившись привычной сосредоточенностью. Тонкие девичьи пальцы, чуть дёрнувшись, соскользнули с его запястья — кожа под ними внезапно утратила тепло.

— Сейчас. Потерпи немного. — Янча услышал звук наливаемой воды. — Мы в пещере, в укрытии. Ты жив.

Её руки осторожно приподняли его голову, поднесли край прохладной металлической чашки к его губам.

— Пей. Маленькими глотками.

Он послушно сделал первый глоток, и тут же её речь полилась быстро, сбивчиво, словно она боялась, что если замолчит, ему снова станет плохо.

— На клинке был яд… ты потерял сознание. Я всё обработала, дала противоядие. У тебя была сильная лихорадка, но сейчас… сейчас вроде отступает.

Таня говорила, строя мост между его беспамятством и этой реальностью, а Янча пил, покорно глотая, и не мог отвести взгляд от её лица. Во взгляде Тани, под слоем усталости и грязи, он читал беспристрастный анализ его состояния: пульс, цвет кожи, глубина дыхания. Лекарь. Страж. Но за этим расчётом — тень того дикого облегчения, что мелькнуло в её глазах минуту назад. Что-то ещё… что-то, не вписывавшееся в долг Жрицы и стражника.

Напившись, Янча слабо мотнул головой, давая знак — хватит. Таня убрала чашку и вытерла ему подбородок краем какой-то тряпицы.

Янча собрал все крохи сил и послал ей в голову мысль. Не слово. Не благодарность. Просто образ: её руку, держащую чашку с водой. И чувство, которое он сам не мог назвать, но которое было тихим, тёплым и безоговорочным признанием её действий.

Таня замерла, будто невидимая струна коснулась её самой. Она приняла этот образ, этот скупой, немой поток признательности — и вдруг смутилась. Уголки её губ, потрескавшиеся и перепачканные сажей, дрогнули в едва уловимой, почти робкой улыбке. Щёки залились лёгким, живым румянцем. Взгляд, прежде такой собранный и отстранённый, на миг потеплел, смягчился, встретившись с его.

И тут же, словно испугавшись этой внезапной теплоты, она резко опустила глаза, отвернулась и принялась суетливо ставить чашку на камень.

— Теперь нужно обработать раны, — проговорила она чуть сбивчиво, уже глядя куда-то в сторону. — Лежи спокойно, а я пока всё подготовлю.

Янча хотел отказаться, сделать это сам — такая беспомощность казалась унизительной. Но одна лишь мысль о том, чтобы поднять руку, отозвалась в ране на боку ослепляющей вспышкой. Он лишь коротко, почти невесомо кивнул, сдаваясь. Сдаваясь ей. И пока она сидела отвернувшись, его взгляд, всё ещё затуманенный, метнулся к входу в пещеру. Луч солнечного света касался каменного пола, где лениво кружились пылинки. Там же, на полу, выделялся круг из плоских камней. Внутри него лежал ровный слой холодной золы и несколько крупных, совершенно побелевших углей. Ни малейшего отблеска тепла, ни признака недавнего огня. Очаг не тлел, а значит, огонь погас не час и не два назад. Скорее всего, сутки назад, если не больше. Янча прикрыл глаза, не в силах удерживать веки открытыми. Волна слабости накатила снова, но теперь это была не тёмная бездна, а тяжёлая, знакомая горечь — они проспали. Потеряли время. И это осознание было больнее, чем ноющие раны.

Янча наблюдал, как Таня взяла плоский камень и аккуратно сгребла в сторону холодный пепел и белесую золу, очистив середину очага. Затем уложила на ощищенное место сухой мох, сверху — щепки, а поверх них — несколько тонких сухих веточек. Щелчок огнива, пара искр — и мох с хрустящим шипением вспыхнул жёлтым язычком. Она склонилась, осторожно раздувая крошечное пламя, пока оно не перекинулось на щепки, а затем и на ветки. Маленький, но уже уверенный огонь ожил, осветив её сосредоточенное лицо. Затем Таня вытащила из груды обломков волокуш две самые длинные и толстые жерди. Сломать она их не могла, но можно было использовать и так. Она просто положила их одним концом прямо в разгорающийся огонь, а другой оставила на камнях снаружи круга. Только тогда, убедившись, что огонь устойчив, она поставила на плоский камень у самого жара металлическую чашку с водой — подогреть. Холодный компресс для бессознательного — одно, а для живого, чувствующего тела — лишний шок.

Пока вода грелась, Таня принялась за перевязку порезов на его предплечьях. Когда она размотала бинт на правом плече, Янча почувствовал, как воздух коснулся воспалённой царапины — прохладно и немного жаляще. Её движения были осторожными, уверенными и быстрыми, а пальцы, наносящие пахучую мазь — удивительно нежными.

Теперь левое предплечье — там, где оставил след отравленный клинок. Янча затаил дыхание, невольно напрягаясь. Он помнил жгучую нить огня, вплетавшуюся в боль. Но когда Таня сняла пропитанную мазью повязку, её лицо не исказилось от тревоги. Наоборот, в её глазах мелькнуло что-то вроде холодного удовлетворения.

— Заживает, — просто сказала она, больше думая вслух, чем обращаясь к нему. Её взгляд был прикован к ране. — Воспаление сходит. И эти красные нити под кожей бледнеют... Хорошо.

Янча повернул голову, насколько позволяла слабость, чтобы самому увидеть. Там, где он в последний сознательный миг после боя ощущал жгучую нить яда, теперь была лишь бледно-лиловая полоска, окружённая здоровым розовым краем. От неё под кожей расходились едва заметные, поблёкшие прожилки — призраки тех самых «нитей», что несли отравление вглубь. Признак сильного яда… и признак того, что его действие остановлено. Тело боролось и побеждало. Но что-то помогло ему в этой борьбе — её руки, её невозмутимая сосредоточенность, её… что она сделала?

Янча выдохнул, и напряжение, которого сам не замечал, спало, а его взгляд снова вернулся к лицу Тани. Она уже накладывала свежую порцию мази, её брови были слегка сведены в сосредоточенной складке.

— И ещё кое-что, — сказала Таня, вытирая руки о тряпицу и нащупывая за поясом небольшой роговый флакон. — Это противоядие. Надо повторить.

Янча напрягся, увидев в её руке незнакомый сосуд. Его взгляд, мгновенно прояснившийся, стал жёстким, оценивающим.

«Откуда?» — требовательно прозвучал мысленный вопрос.

— У воина Белой горы. У того, что ранил тебя кинжалом, — коротко ответила она, ловя его недоверие. — Я дала тебе эту настойку, когда ты был без сознания. И судя по тому, что жар спал, а красные нити на коже поблёкли, она работает.

Янча молча посмотрел на флакон, потом на Таню. Не как на жрицу, а как на человека, который уже принял за него решение. И медленно, недоверчиво кивнул.

Таня откупорила флакон и поднесла к его лицу. Янча принюхался. Запах был горьким, травяным, с металлическим отзвуком — не яд, но и не мёд. Логика её слов билась в такт с пульсацией боли в висках: враги такого уровня не стали бы носить при себе ложное противоядие. Риск был. Но она уже рискнула за него. И выиграла эту битву.

Янча снова коротко кивнул. Разрешал.

Таня придвинулась, осторожно приподняла его голову и влила в рот немного мутной жидкости. Вкус ударил по нёбу — невыносимо горький, вяжущий, с привкусом гари и старой крови. Янча сглотнул, стиснув зубы так, что скулы отчетливо проступили. Он резко отвернулся, на миг зажмурившись, чтобы справиться с рвотным позывом и не выдать всю силу отвращения.

Таня заметила. Заметила это напряжение, эту мгновенную борьбу. Не сказав ни слова, она протянула ему сморщенный золотистый абрикос, видимо, приготовленный заранее.

— Вот, — просто сказала она. — Перебьёт горечь.

Он взглянул на сухофрукт, потом на неё. В её глазах не было ни жалости, ни насмешки. Было просто понимание. Приняв это как часть лечения, он кивнул и приоткрвл рот. Таня вложила абрикос, и Янча раздавил его зубами. Сладость, кислинка и густой медовый вкус медленно, но верно смыли с языка тошнотворную горечь. Он выдохнул, и его плечи чуть расслабились.

— Спасибо, — хрипло выдавил он, и тут же осёкся, поняв, что за долгое время впервые нарушил обет молчания, данный Тагону. Таня вздрогнула от звука его голоса, но, собравшись, лишь кивнула, убирая флакон, и её взгляд снова стал деловым.

Таня не расскажет — это будет их секретом. В этом Янча был уверен, и его мгновенно перестало пугать, что он заговорил. Наоборот, он был отчасти по-мальчишески счастлив, что за долгие годы его голос первой услышала именно она.

Танин взгляд упал на его бок и на повязку, пропитанную запекшейся кровью и сукровицей.

— Нужно сесть. Иначе не размотать, — констатировала она, глядя прямо ему в глаза. Не просила. Говорила о неизбежном.

Янча стиснул зубы и попытался приподняться на локтях. Мышцы рёбер и живота взвыли белым огнём. Руки, ослабленные ядом и потерей крови, дрогнули и подкосились. Он начал падать назад, и в этот миг она подхватила его под мышками, ловко, с силой, которой он не ожидал от её хрупких плеч.

— Медленно, — прошептала она у него над ухом, её дыхание коснулось щеки. — Опирайся на меня.

Он сделал ещё одну попытку, и на этот раз получилось — мучительный, пропитанный болью подъём, в котором их усилия слились. Янча сидел, согнувшись, опираясь ладонями о попону позади себя, а её плечо оставалось твёрдой опорой под его подмышкой. Он тяжело дышал, и каждый вдох отдавался жгучим растяжением в ране. Мир плыл перед глазами от слабости, но он держался. Потому что она сказала «нужно».

Таня взяла с камня чашку с тёплой водой, смочила в ней последний чистый лоскут от его рубахи и осторожно, промокающими движениями, начала отмачивать края бинта на его боку. Тёплая влага размягчала корки, её пальцы аккуратно отделяли ткань от кожи, и он чувствовал не боль, а странное, почти интимное облегчение. Он видел, как она, склонившись, впивается взглядом в свою работу, как кончик её языка появляется между губ в моменты особого сосредоточения. Он видел капли пота на её висках. Он видел всё — и не мог отвести взгляд. Он был полностью в её власти, и в этом не было страха. Было только оглушительное, тяжёлое принятие.

И когда Таня наконец сняла старую повязку, и её взгляд скользнул по свежим, уродливым, но чистым швам, что она сама наложила, на лице отразилось удовлетворение.

— И здесь заживает, — просто сказала она, и это прозвучало как высшая похвала.

И только когда новая повязка была туго затянута, а Янча с помощью Тани, снова обессиленный, лежал на подстилке, он позволил сознанию поплыть.

— Теперь тебе надо поесть, — заявила Таня, откладывая грязные бинты в сторону. — Телу нужны силы бороться с ядом и заживлять раны.

Она ненадолго отвернулась, а в следующую секунду Янча увидел, что Таня держит на большом зелёном листе полоску вяленого мяса, кусочек сыра и грубую лепёшку. Оторвав небольшой кусочек мяса, она протянула его Янче.

Он нахмурился. Мысль о том, чтобы есть из её рук, была даже унизительнее, чем пить. Он попытался поднять свою руку — пальцы дрогнули, слабо сжались в кулак, но поднять её к губам не хватило ни сил, ни координации. Боль в боку при любом движении туловища была слишком ясным предупреждением.

— Не упрямься, — сказала Таня ровно, без раздражения. Её рука с едой не дрогнула. — Это не просьба. Если не будешь есть, не встанешь. Ты же сам понимаешь.

Янча понимал. Каждый потерянный час увеличивал шансы, что их найдут не те, кого бы он хотел видеть. Но понимание не смывало горького привкуса беспомощности. Их взгляды встретились. В глазах Тани не было ни насмешки, ни даже жалости — только непреклонная решимость и усталая практичность. Она не играла в Жрицу, приказывающую стражнику. Она была человеком, который тащил другого человека из ямы и не собирался сдаваться.

Стиснув зубы, Янча коротко кивнул. Капитуляция. Он позволил ей поднести кусок мяса к своим губам, взял его, медленно прожевал и проглотил. Потом — крошечный кусочек сыра и размоченной в воде лепёшки. Каждый глоток давался с трудом, требуя концентрации. Он съел совсем немного — желудок, долго бывший пустым, сжался и взбунтовался. Янча снова мотнул головой, на этот раз с выражением отвращения и усталости.

— Хорошо, — Таня отложила еду. — Для первого раза достаточно.

Она дала ему попить чистой воды, а потом, убедившись, что он лежит с закрытыми глазами (даже если не спит), собралась.

— Я осмотрюсь вокруг, — тихо сказала она больше себе, чем ему. — Нужны ветки для костра. И я хочу набрать трав для чая. Ночью холодно.

Она не стала ждать ответа. Сев на камень у входа, Таня подобрала с земли боевой нож Янчи — тот самый, что помогал ей рубить ветки для волокуш. Подол её дорожного платья, и без того потрепанного, не стоил сожаления. Она проткнула плотную ткань у края, сделала короткий надрез, а затем, уперев ногу, с силой дёрнула руками вверх. Ткань с треском поддалась, отдав ей длинную, хоть и кривую, но прочную ленту. Осталось лишь связать концы, и получится примитивная, но смертоносная праща — навык, доведённый до автоматизма в далёком Йарке. Подходящий камень подберёт уже снаружи. Взгляд Тани стал другим — не лекаря, а охотницы. Оценивающим, острым, отстранённым.

Бросив последний взгляд на его неподвижную фигуру и на чёрную маску, так и оставшуюся лежать рядом с ним, Таня бесшумно вышла из пещеры в ослепительный дневной свет. Её первоочередные цели были просты: еда, травы, ветки. Всё для того, чтобы поддерживать хрупкую жизнь в каменной ловушке. Всё для того, чтобы Янча поскорее поправился. Вопрос «как она выглядит» даже не приходил ей в голову.

* * *

Таня вернулась к пещере, когда солнце уже двинулось к зубчатым гребням на западе. В одной руке она несла подбитую камнем горную куропатку, в другой — охапку сухих веток. Из-за пояса торчали пучки знакомых трав, пахнувших мятой и горьковатой полынью. Сложив ношу у входа, Таня первым делом наклонилась над Янчей. Он спал, дыхание стало ровнее и глубже, без того страшного хрипа. Лоб под её ладонью был лишь слегка тёплым — жар отступал. Облегчённо выдохнув, она занялась делами.

Сначала сходила к ручью, наполнила кожаный мешок свежей ледяной водой. Потом, выбравшись на склон, собрала ещё охапку сушняка — хватит на ночь. Вернувшись, быстро и ловко ощипала куропатку, выпотрошила её, натёрла мякоть размятыми травами и, насадив на очищенный прут, подвесила над аккуратно сложенным костром. Огонь разжигать не стала — не время. Вместо этого поставила на плоский камень у входа металлическую чашку, засыпала туда горсть сушёных листьев и ягод, залила водой из мешка. Пусть пока настоится под лучами — потом подогреет на огне и будет травяной чай.

Янча проснулся уже в сумерках, когда первые звёзды зажигались в узкой полоске неба над расщелиной. Его разбудил запах жареного мяса и тёплого травяного настоя. Тихое потрескивание веток в маленьком, бережливом костре, который Таня развела, лишь убедившись, что свет не выбьется наружу, успокаивал слух и нервы.

— Воды, — хрипло попросил он, и она тут же была рядом с чашкой.

Напившись, Янча позволил Тане помочь ему сесть, оперевшись спиной о холодную стену пещеры. Движение отозвалось болевой вспышкой в боку, но уже не такой ослепляющей. Теперь это была знакомая, ясная боль, с которой можно было договариваться.

Ужин был скупым и молчаливым.

Таня отломила кусочек тёплой, сочной грудки куропатки и протянула Янче. Он попытался сам взять еду, но рука дрогнула, и кусок упал на попону. В глазах мелькнула ярость — на себя, на слабость, на эту проклятую рану.

Таня ничего не сказала. Просто подобрала мясо, стряхнула пару ворсинок и снова протянула Янче. Её взгляд был спокоен и непреклонен. Это не было подачкой. Это был приказ выжить.

Стиснув зубы, Янча взял мясо у неё из рук и начал жевать, не глядя ей в лицо. Каждый глоток давался с трудом, но он глотал. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием веток, его голос прозвучал неожиданно глухо:

— Лунь?

Таня вздрогнула, не ожидая вопроса. Она отломила кусок лепёшки для себя, но так и замерла, не донеся до рта.

— Её больше нет, — сказала она ровно, глядя в огонь. — Пришлось отпустить. Она мучилась… А тех воинов… — Таня сглотнула. — Я провела для них обряд упокоения души. Закрыла глаза, накрыла лица, прошептала слова для реки забвения. Как меня учили в Йарке. И как… как положено в Асдале.

Она умолкла, ожидая осуждения или непонимания — смешивать обряды было неправильно.

Янча не ответил сразу. Прожевал, сглотнул.

— Ты всё сделала правильно, — наконец отозвался он, и в его тоне не было ничего кроме констатации. — Для кобылы. И для них.

Он помолчал, будто собираясь с мыслями.

— До деревни — два дня пути. Мубек наверняка уже доставил жрецов и обоз. Когда мы не появимся к сроку, он поймёт, что что-то не так, и отправится с отрядом по обратному маршруту. Если погода не подведёт — нас найдут. Надо продержаться до этого.

Таня замерла, впитывая эти слова. Это не было утешением. Это было стратегией. И в этой сухой констатации была крупица надежды, твёрдая, как камень под боком.

— Значит… мы тут не умрём? — она сама удивилась, как детски-наивно прозвучал этот шёпот.

Янча посмотрел на неё — первый раз за вечер прямо, не отводя глаз. Его взгляд был усталым, но ясным.

— Не сегодня, — сказал он просто.

После Таня протянула ему уже знакомый роговой флакон с противоядием. Янча сморщился от вкуса, но сглотнул, заглушив рвотный позыв. На этот раз она дала ему запить тёплым травяным чаем — горьковатым и согревающим. Но Янча выпил его с удовольствием, и тепло разлилось по измождённому телу, на время отогнав внутренний озноб.

Но после последнего глотка чая в теле, наконец-то согревшемся и получившем немного влаги, возник новый, настойчивый и неудобный позыв. Тело, долго бывшее без сознания, напоминало о себе. Янча замер, его взгляд, острый даже в полумраке, метнулся к темноте в глубине пещеры, потом к её силуэту у костра.

«Наружу», — мысль коснулась её сознания, короткая и неумолимая, как приказ.

Таня вздрогнула, оторвавшись от созерцания огня.

— Зачем?

Она непонимающе уставилась на него. Взгляд скользнул по лицу — сжатые челюсти, резкая тень под скулой, вздувшиеся вены на висках. Его руки вцепиись в край попоны так, что побелели костяшки пальцев. И вдруг осознание накрыло её волной жара, мгновенно сменившейся ледяным смущением. Он же… всё это время… Мысль оборвалась, неловкая и очевидная.

— Можно здесь, в конце пешеры... Там темно… — попыталась она предложить, но голос уже звучал неуверенно.

«Нет». В этом единственном слоге, прорвавшемся сквозь его железную выдержку, была такая яростная, почти животная категоричность, что она физически почувствовала её удар. Глаза Янча в темноте горели — не от лихорадки, а от непоколебимого, унизительного стыда. Воин, телохранитель, чья жизнь была службой и дисциплиной, не мог допустить такого даже здесь, даже умирая. Это был последний бастион его достоинства.

Она поняла. Не просто поняла — прочла в этом взгляде всё: воспитание, кодекс воина, немое отчаяние. Кивнула, не говоря ни слова.

— Хорошо. Но медленно. Опирайся на меня.

Подъём был мучительным. Казалось, каждый мускул в его теле кричал, протестуя против этого безумия. Янча обвил её плечи тяжёлой, дрожащей рукой, Таня же, подставив своё хрупкое плечо под его тяжесть, буквально приняла на себя половину его веса.

Они двигались к входу мелкими, спотыкающимися шажками, как двое стариков. Он тяжело дышал, и каждый вдох сопровождался болью. Таня молчала, вся её воля была направлена на то, чтобы удержать его, не дать рухнуть.

У выхода он остановился, упёршись ладонью в камень.

— Дальше… один, — прохрипел он.

Когда Янча появился снова, по его побледневшему лицу Таня поняла, что это стоило ему последних сил. Он сделал шаг к ней, и ноги подкосились. Таня успела подхватить его под плечо, не дав упасть, и почти на себе втащила обратно в пещеру, к подстилке. Но он не рухнул. В последний миг, когда ноги уже не слушались, Янча опустился на колено и выставил вперёд руки, упёрся ладонями в мех и, стиснув зубы от боли в боку, медленно, сдавленно кряхтя, опустил тело на здоровый бок — осторожно, бережно, стараясь не дёрнуть свежие швы. Веки его уже смыкались, сознание уплывало в тёмную, бездонную пучину истощения, но он уложил себя сам. Чтобы не обрушить на неё свой вес. Чтобы не повредить её работу иглой и нитью.

Таня накрыла его плащом, поправила. Его дыхание быстро стало глубоким и ровным — не сном выздоравливающего, а беспамятством полного упадка. Сердце сжалось от тревоги, но вместе с ней пришло и странное, щемящее уважение. Даже сейчас, подумала она, глядя на его заострившееся, беспомощное в забытьи лицо. Даже на краю он думает не о себе. Сначала — о долге. Потом — о швах. И только потом — о падении.

Когда последние угольки в костре начали тускнеть, Таня взяла свой плащ и накрыла им Янчу поверх его собственного, а затем легла рядом, спиной к его здоровому боку, ища тепла. Скоро в пещере воцарилась почти абсолютная тьма, нарушаемая лишь слабым светом звёзд в проёме входа.

* * *

День тянулся за днём, сливаясь в монотонное, тягучее подобие жизни, отмеряемое сменой повязок, приёмом противоядия и тихим бормотаньем ручья за стеной скалы.

Каждое утро Таня просыпалась первой. Огонь не разжигала — берегла скудный запас дров на вечерний холод. Вместо этого она раскладывала на плоском камне сухой паёк, добытый на плато: полоски вяленого мяса, твёрдый сыр, сморщенные ягоды и грубые лепёшки. Иногда — куски поджаренной на углях с вечера дичи, ещё тёплые, завёрнутые в листья.

Янча приходил в себя медленнее, но уже без той звенящей слабости. Боль в боку превратилась из острого ножа в тупую, постоянную ломоту — знак, что плоть срасталась. Он уже мог сидеть почти без помощи, а главное — руки стали слушаться. Пальцы, хоть и слабые, уже не дрожали так отчаянно. Он брал еду сам, медленно, сосредоточенно разжёвывая, глотал. Таня сидела рядом, наблюдая, готовая подхватить упавший кусок или подать ему чашку с водой или травяным чаем, который она заваривала в его металлической кружке на разогретых камнях очага. И Янча принимал это — его упрямое сопротивление помощи таяло с каждым часом, когда силы по капле возвращались в тело.

После еды — перевязка. Янча уже мог помочь, приподнимаясь на локте, когда она осторожно промывала рану на боку тёплой водой (её она подогревала на плоском камне у самого входа, на солнце). Швы, грубые и неровные, держались крепко, края раны розовели, а воспалённая царапина от яда побледнела, оставив после себя лишь лиловый след. Таня каждый раз выдыхала с тихим облегчением, нанося свежую порцию мази.

Потом она собирала снятые бинты и шла к ручью. Возвращалась с чистыми, ещё влажными, и развешивала сушиться на палках у входа, где их трепал ветер. В эти минуты Янча, оставшийся в пещере, следил за её фигурой — сосредоточенной, ловкой, абсолютно в своей стихии.

На следующее утро после трапезы Таня молча поставила перед ним чашку с водой и положила рядом размятый конец веточки ишпы и щепотку золы на листе.

— Попробуй сам, — сказала она просто, без давления.

Он кивнул, взял веточку дрожащими, но уже послушными пальцами. Движения были неуклюжими, золы то было слишком много, то она вовсе осыпалась. Но он терпеливо, с сосредоточенным видом воина, осваивающего новый вид оружия, водил шершавыми волокнами по зубам. Горьковатый привкус золы и свежесть травы. Он сполоснул рот, выплюнул воду в пустую миску. Получилось плохо. Но получилось самостоятельно.

— Спасибо, — не глядя, скупо поблагодарил он.

— Теперь я, — ответила она, и в уголке её рта дрогнула тень улыбки. И этот простой обмен — «я позволил тебе помочь себе, теперь ты позволь мне» — стёр последние острые грани стыда. Это был не ритуал Жрицы и стражника. Это был ритуал двоих людей, делящих одну чашу, одну пещеру, одну борьбу за жизнь.

И он наблюдал. Всё больше. Не как страж за подопечной. Не как воин за Жрицей. Он наблюдал как мужчина за женщиной. Замечал, как она, сосредоточившись, высовывает кончик языка между губ. Как откидывает со лба непослушную прядь. Как её плечи напрягаются, когда она тащит охапку дров. В её движениях не было ни капли жеманства или слабости — только усталая, отточенная практичность. И от этого она становилась для него только реальнее. Только ближе.

Таня чувствовала на себе этот взгляд. Он был тяжёлым, тёплым, неотступным. Сначала она старалась не замечать, потом — отмахивалась, занятая делами. Но он был всегда — тихий, внимательный, растворяющий последние остатки дистанции, что когда-то лежала между его маской и её статусом Великой Жрицы.

На утро четвёртого дня, раскладывая на камне очередную порцию вяленого мяса и сыра, Таня поймала себя на мысли: пора. Просто пора. Её дорожное платье было крепким, но теперь оно представляло собой жалкое зрелище — пропитанное потом, пылью, его кровью и сажей от костра. Его же старая рубаха была давно изрезана на бинты и лоскуты. Чистая, запасная, которую она нашла в его свёртке, лежала рядом с ним, свёрнутая в аккуратный валик — надевать её пока не было ни нужды, ни смысла. А она сама… она чувствовала себя грязной, пропахшей страхом и кровью, травами, дымом и тяжёлым трудом. У неё не было зеркала, но достаточно было провести рукой по волосам, чтобы ощутить слипшиеся, грубые от пота и пыли пряди.

После завтрака, пока Янча сидел, прислонившись к стене, и с тем же неослабевающим вниманием следил, как она собирает грязные бинты, Таня объявила, не оборачиваясь:

— Я схожу к ручью. Вещи постирать. И умыться.

Он ничего не ответил. Только кивнул, когда она, уже на выходе, мельком встретилась с ним взглядом.

У ручья время словно растянулось. День выдался солнечным, даже жарким, и лёгкий ветерок лишь приятно холодил кожу. Первым делом она сняла с себя платье, а затем — тонкую нижнюю сорочку, оставшись совсем нагой на свежем воздухе, ощущая на коже одновременно ласковое солнце и легкие порывы тёплого ветра. Оглядевшись, она подобрала с земли уже знакомую, раздвоенную ветку. Размотав свёрток грязных бинтов, она каждый крепко привязала к ветке и воткнула её в дно у самого берега, где течение было быстрым. Вода тут же подхватила серо-бурые ленты, закрутила их, принялась вымывать старую грязь. Теперь Тане не нужно было тратить силы — ручей сделает всё сам.

Пока бинты отмокали, она занялась собой. Взяла платье, протёрла особо грязные места на груди и подоле горстями мелкого песка и плоским камнем, а затем прополоскала в ледяной воде, выкручивая тяжёлую ткань до онемения пальцев. Потом распустила волосы и, наклонившись над потоком, пропустила через длинные тёмные пряди струю за струёй, смывая пыль и запах страха, пока кожа головы не заломило от холода. Ощущение чистоты было почти болезненным, таким острым и желанным.

Затем она взяла с собой тряпицу — ту самую, что использовала для компрессов, — смочила её и протёрла лицо, шею, плечи, грудь, живот, спину. Кожа под ледяными прикосновениями гудела, покрываясь мурашками, но вместе с грязью с неё словно сходил слой усталости и тяжёлых воспоминаний. Быстро сполоснув сорочку и отжав её так, что ткань затрещала, она надела её на влажное тело. Холодная, но чистая.

К тому времени, как Таня закончила, вода уже сделала своё дело — бинты были почти чистыми, лишь кое-где остались разводы. Таня вытащила ветку и сняла их. А после крепко отжала и, не тратя времени на сворачивание, просто свернула влажным комком. Взяла под мышку почти сухое платье и почти бегом, стуча зубами от холода, двинулась обратно к пещере.

У входа нашла длинную, сухую ветвь и вдела её в узкую щель между скалами, поперёк ветра. На эту импровизированную вешалку она и развесила своё платье, а бинты разложила на плоском, нагретом солнцем камне рядом — пусть досыхают.

Вернувшись внутрь, она замерла у входа на мгновение, подставив лицо солнцу, пробивавшемуся сквозь расщелину. Вода стекала с её волос тяжёлыми каплями на плечи, тонкая, влажная ткань сорочки прилипла к телу, очерчивая хрупкие, усталые линии. Она пахла холодным камнем, лесной травой и простой, сбивающей с толку чистотой — ничем из того мира, где пахло кровью, пылью и его болью.

Янча сидел там же, в полумраке у стены. Не отрывал от неё взгляда. Она стояла, залитая светом, и в лучах, игравших в каплях на её ресницах и влажных прядях, казалась неземной — сияющей, хрупкой, бесконечно далёкой от мира цепей, ран и его чёрной маски, валявшейся в углу. Она была самой жизнью, которую ему было приказано защищать, но к которой он сам не имел права прикасаться. И от этого созерцания в груди сжалось что-то острое и запретное, сорвавшееся с цепи дисциплины и долга.

Таня поймала его взгляд. Что-то в его лице — не в выражении, а в самой неподвижности, в напряжении скул — заставило её слегка смутиться. Влажная сорочка леденила кожу, от мокрых волос по спине пробежала дрожь. Чтобы скрыть и смущение, и озноб, она сделала шаг к камню, где лежал её подбитый мехом плащ, накинула его на плечи и плотно закуталась, пряча под грубой тканью и очертания тела, и внезапную робость. И только тогда, чувствуя себя немного защищённее, подошла к месту, где лежали бинты. Её голос прозвучал нарочито ровно:

— Пора сменить повязки.

Он молча кивнул. Таня опустилась рядом на корточки, её пальцы потянулись к бинту на левой руке. Она развязала старый бинт, привычно обследовала края раны. Потянулась за баночкой с мазью, и в тот миг, когда она наклонилась чуть ниже, прядь её влажных, пахнущих ручьём и холодным камнем волос соскользнула с плеча и упала на его обнажённую грудь чуть ниже ключицы.

Прохладное, невесомое прикосновение. Аромат чистоты, чужой, женской, бесконечно далёкой от крови, пыли и боли этой пещеры. Что-то в груди у Янчи резко и горячо перехватило. Он замер, не дыша, чувствуя, как это прикосновение прожигает кожу, будто раскалённым металлом, оставляя след куда глубже любой раны. Все эти дни её близость, её заботы, её немого вызова его одиночеству — всё это накопилось где-то под рёбрами тяжёлым, горячим комом. И теперь этот ком сорвался с места, затопив сознание слепой, неостановимой волной. Что-то в нём, годами закованное в железо, с грохотом сорвалось с цепи.

Его рука стремительно взметнулась вверх и впилась в её затылок, в густые, влажные волосы, с силой, не оставляющей сомнений в намерении. Он резко потянул её вниз.

Их губы встретились.

Это не было нежностью. Это был голод. Голод затворника, годами смотрящего на пиршество сквозь решётку. В этом поцелуе не было вопроса, не было просьбы. Была только захлёстывающая, ослепляющая жажда. Он чувствовал её неожиданный, горячий вздох на своих губах, её мгновенную, инстинктивную ответную жажду. Вкус дыма от костра и сладость лесных ягод смешались с солоноватым привкусом кожи. Её пальцы впились в его плечо не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться и не упасть.

Мир сжался до этого поцелуя, до жара её тела под грубым плащом, до её запаха, пьянящего, как самый крепкий хмель.

А потом он отпустил её. Так же резко, как и схватил. Отстранился, его собственная грудь тяжело вздымалась, дыхание срывалось на хрип. Глаза в полумраке горели диким, почти безумным огнём — смесью ярости на себя, животного желания и леденящего ужаса от содеянного. Тишина в пещере стала оглушительной, звенящей от эха их тяжёлого дыхания.

— Уходи, — вслух прохрипел он, и его голос, хриплый и низкий, звучал не как просьба, а как настоящая, смертельная угроза.

Таня вздрогнула от его голоса, такого незнакомого доселе, отшатнулась и поднялась на ноги. Её пальцы дрожали, касаясь собственных слегка припухших губ. В распахнутых глазах читался шок, замешательство, но не гнев. Не сказав ни слова, она развернулась и вышла из пещеры, оставив его одного с бьющимся сердцем, пахнущими лесными ягодами губами и грузом невозможного проступка, который уже нельзя отменить.

Она вышла, и тишина в пещере стала оглушительной, звенящей от эха его собственного тяжёлого дыхания. Янча сидел, прижавшись затылком к холодному камню, пытаясь совладать с дрожью, которая шла не от слабости, а от внутреннего жара. Идиот. Безумец. Он посмотрел на развязанные бинты, свисающие с предплечья. Её прерванная работа. Мысль о том, чтобы ждать, когда она вернётся и будет снова склоняться над ним, была невыносима. Действие. Нужно действие, чтобы заглушить этот хаос внутри.

Стиснув зубы, Янча потянулся к баночке с мазью и свёртку чистых бинтов, которые она приготовила. Сначала — предплечье. С ним он, казалось, мог справиться. Он размотал бинт, откупорил баночку и зачерпнул мазь. Без труда намазал порез на левой руке. Маленькая победа. Но когда он попытался обернуть бинт вокруг предплечья одной рукой, ткань выскользнула и упала ему на колени. Но он упрямо продолжал пытаться хоть что-то сделать сам, потому что это было хоть каким-то наказанием, хоть какой-то попыткой восстановить контроль над своим беспомощным телом.

Тень в проёме пещеры шевельнулась. Он не услышал её шагов — она всегда двигалась тихо. Он лишь почувствовал её присутствие, поднял голову и увидел её, стоящую у входа. Она смотрела на его беспомощные попытки, и на лице не было ни гнева, ни насмешки. Была лишь усталая, почти профессиональная собранность.

Она молча подошла, опустилась на корточки и вынула из ослабевших пальцев бинт. Её движения были точными и быстрыми. Сначала она аккуратно поправила им же нанесённую мазь на предплечье, затем чистой тряпицей убрала излишки с кожи вокруг и, ловко обернув тканью руку, завязала крепкий узел. Она посмотрела на его напряжённую спину, на резкую линию плеча, и медленно сделала глубокий вдох. Затем сгребла с лица влажные пряди и голосом, в котором всё ещё слышалась лёгкая дрожь, но уже вернулась привычная деловитость, сказала:

— Тебе нельзя так двигаться, — сказала она ровным, безразличным тоном, в котором не было ни капли упрёка за недавнее, ни намёка на пережитое. — Теперь бок. Сиди смирно.

Янча вздрогнул будто от удара. Медленно повернулся к ней, не поднимая глаз. Стыд был написан на его лице жёсткими, чёткими мазками. Но он повиновался — сел, опираясь ладонями за спину, пока она разматывала бинт. Его движения были осторожными, но уже подконтрольными — не та беспомощная тяжесть, что была день назад.

Таня сняла плащ, откинула его за спину. Теперь он только мешал бы. Её пальцы, холодные от воды, коснулись кожи у края старой повязки. Он вздрогнул, но не от боли. Она чувствовала, как под её прикосновением напрягаются мышцы живота, как учащённо бьётся сердце где-то под рёбрами. Молча принялась за работу: перевязала рану на плече, после размочила тёплой водой присохший бинт на боку и аккуратно отделила его от кожи. Рана выглядела лучше — края стянулись, швы держались крепко, лишь лёгкая розоватая влага проступала на поверхности. Она нанесла мазь, её пальцы скользили по горячей коже, ощущая каждый мускул, каждый старый шрам. И всё это время она чувствовала на себе его взгляд. Тяжёлый, пристальный, полный немой бури.

Когда она накладывала свежий бинт, ей пришлось обвить его вокруг торса. Чтобы провести бинт под спиной, она наклонилась низко, почти легла сверху, её грудь едва не коснулась его. В этот миг мир снова сузился до невыносимой близости: под ней — живая, дышащая плоть, пахнущая кожей, болью и им. Его дыхание стало прерывистым.

Её руки дрожали.

Лёгкая, почти неощутимая дрожь, которую она, казалось, с огромным усилием сдерживала. Её дыхание, когда она наклонялась ближе, чтобы лучше разглядеть швы, становилось чуть прерывистым, будто ей не хватало воздуха. Её взгляд, обычно такой прямой и твёрдый, теперь метался, избегая встречаться с его глазами, цеплялся за края раны, за складки бинта, за что угодно, только не за него самого.

Янча остро чувствовал это. И жалел о своём поступке уже в тысячный раз. Жалел так остро, что это было физически больно. Он готов был принять любой её гнев, любое ледяное слово, даже удар. Но это молчание, эта вымученная, хрупкая нормальность, сквозь которую так явно проступала её собственная смущённая дрожь — это было в тысячу раз хуже. Это означало, что поцелуй задел её не меньше, чем его. И что теперь им обоим придётся с этим жить в тесных стенах этой пещеры, делая вид, что ничего не произошло.

Она отстранилась, собирая использованные бинты. Её щёки горели.

— Готово, — прошептала она, не глядя на него.

И, не дожидаясь ответа, вышла из пещеры. Ей нужно было уйти. Далеко. Туда, где не пахнет его кожей, мазью и этим проклятым, висящим в воздухе стыдом. Охота была единственным оправданием, которое Янча принимал без вопросов.

Но сначала Таня подошла к Тени, который пасся неподалёку. Конь, почуяв её смятение, поднял голову и фыркнул. Таня прижалась лбом к его горячей, бархатистой шее, обвила руками могучую голову. И только здесь, в безопасности его простого, честного присутствия, она позволила себе то, чего не могла позволить себе в пещере. Слёзы, горячие и солёные, потекли по её щекам, впитываясь в тёмную шерсть. Она не рыдала, просто плакала тихо и безнадёжно, пока не осталось сил. Конь стоял неподвижно, лишь изредка поводя ухом, принимая её горе как часть пейзажа, как дождь или ветер.

Потом она вытерла лицо рукавом, глубоко вдохнула и ушла в лес — выслеживать добычу, рубить ветки, делать что угодно, лишь бы занять руки и голову.

* * *

Янча остался один. Тишина после её ухода была оглушающей, и в ней звенели только два слова: его «Уходи» и её «Готово», и отголоски её тихих шагов. Его собственный приказ теперь резал изнутри острее любого клинка. Он всё ещё чувствовал, как по телу блуждает жар там, где её пальцы оставили невидимые следы. Стыд был тяжёлым как камень на груди. Он не мог позволить себе эту слабость. Не с ней. Он должен был двигаться. Действовать. Хотя бы для видимости контроля.

Стиснув зубы, Янча поднялся. Каждое движение отзывалось тупой, разрывающей болью в боку, под повязками горели швы, и казалось, что грубо сшитая плоть вот-вот разойдётся. Но под слоем свежей, жгучей агонии оставалась знакомая основа — железный корсет мышц, годами тренированный держать удар. Это была не сила, а привычка. Привычка игнорировать боль ради цели.

Он вышел из пещеры, опираясь о стену. Утренний воздух был уже не таким колючим, солнце стояло высоко. Он замер на мгновение, позволив глазам привыкнуть к свету, и его взгляд мгновенно, по привычке, ощупал периметр. Ничего нового. Только следы её отчаянного труда — те самые борозды от волокуш, щепки, высохшие на камне бинты. Ком в горле встал снова. Она всё это сделала. Одна.

Не в силах оставаться на месте, он медленно прошёл к ручью. Боль в боку была постоянным жгучим спутником, напоминанием о пределах его возможностей. Никаких резких движений. Только контроль.

У ручья Янча внимательно осмотрел повязки на боку и плече. Сухо. Ни намёка на просачивание. Швы, грубые, но крепкие, держались. Она сделала это хорошо.

Он намочил в ледяной воде тряпицу и начал методично обтираться. Смывал пот, пыль, следы лихорадки и… её запах, что всё ещё стоял в ноздрях. Потом достал из свёртка свою бритву. Рука не дрогнула, когда острое лезвие скользнуло по щекам и подбородку, снимая колючую щетину, а вместе с ней — следы измождения и беспомощности. Кожа была бледной, но уже не мёртвенно-белой. Жив. Чист. Под контролем. Снаружи.

Он не стал даже наклоняться, чтобы окунуть голову в воду — намочить повязки было бы верхом глупости. Вместо этого смочил тряпицу ещё раз и провёл ею по волосам, снимая основную грязь и запах дыма. Этого было достаточно.

Затем, уже с холодной ясностью в голове, он медленно, превозмогая боль, поднялся по тропинке к месту вчерашней битвы. Нужно было оценить. Перед ним открывалось каменистое плато. Пятна крови уже почернели и слились с камнем. Тела, накрытые плащами, были уже облепленные горными воронами, которые с карканьем взлетели при его приближении. Лунь лежала чуть в стороне — неподвижная белая груда. Янча стиснул челюсти и отвернулся. Его Жрица сделала что должна была.

И тут его взгляд, натренированный годами, выхватил на западе, над зубчатым хребтом, медленно, но неотвратимо наползающую сизую, свинцовую стену. Горная гроза. Самая опасная вещь в скалах. Спускаться по узким тропам под ливнем, рискуя попасть под камнепад, и на одном коне — чистое самоубийство.

Мысль оформилась холодно и чётко: выход откладывается. Ещё на день. Может, на два.

Возвращаясь к пещере, он чувствовал не облегчение, а тяжёлую, отточенную как клинок ясность. Он был чист снаружи. Внутри же бушевала буря, но её предстояло загнать вглубь и заковать в молчание. Они застряли здесь. Вместе. И ему нужно было с этим жить. И охранять её. Даже от самого себя.

Его конь — Тень — тихо фыркнул в знак приветствия. Янча коротко потрепал его по шее.

— Спасибо, — тихо поблагодарил он. Конь ткнулся мордой, как будто подтверждая. «Охранял. Она — своя».

Таня уже была в пещере. От неё пахло дымом, лесом и… слегка поджаренным мясом. Две перепелки были насажены на палки, воткнутые в землю, нависая над тлеющими углями. Таня не обернулась, услышав его шаги. Но её плечи напряглись.

Янча остановился у входа, его взгляд скользнул по её спине, по влажным, уже почти высохшим волосам, собранным в беспорядочный пучок. Она упорно не поднимала глаз. Он заметил лёгкую припухлость век. И в груди снова болезненно сжалось.

Он молча прошёл к своему месту, сел, прислонившись к стене, и начал проверять сбрую Тени, которая лежала рядом. Действие. Знакомое. Успокаивающее.

Мысль, чёткая и без эмоций, легла в её сознание, нарушив молчание:

«Гроза. С запада. В горах это смертельно. Тронемся, когда закончится».

Таня вздрогнула, но не обернулась. Просто коротко кивнула, проверяя прутиком первую птицу.

— Значит, буря, — тихо сказала она, и было неясно, говорит ли она о тучах на горизонте, или о чём-то другом, что висело между ними в пещере.

Он лишь согласно кивнул в ответ, его пальцы продолжали перебирать пряжки на уздечке. И в этом кивке, возможно, она могла бы прочесть всё: и холодный расчёт воина, и тяжёлую ответственность, и то хрупкое, вынужденное перемирие, которое теперь было их единственным шансом не сойти с ума в этих четырёх стенах из камня.

Ужинали в полном молчании.

Таня ела, не поднимая глаз. Слова застревали где-то в горле, слишком опасные, слишком хрупкие.

Он снова нарушил молчание. Но уже не мысленно, а вслух. Голос был низким, хрипловатым с непривычки, но твёрдым.

— Я видел, — произнёс он, глядя не на неё, а на горящие ветки, — что ты сделала с телами. И с лошадью.

Таня замерла с сушеным абрикосом в пальцах. Не обернулась.

— Была необходимость, — коротко бросила она в сторону костра. И поле недолгого молчания добавила: — В первую же ночь, когда ты был без сознания, приходил волки.

Он резко поднял на неё взгляд, мгновенно осознав размер риска.

— Как? — односложно вырвалось у него.

Таня медленно подняла голову, встретив его пристальный взгляд. В её глазах не было гордости, только усталая откровенность.

— Я явила им образ Белой Волчицы. Они признали и ушли.

Янча молчал несколько долгих секунд, переваривая это. Эта хрупкая девчонка не просто дотащила его сюда, ухаживала за ним, совершила обряд упокоения душ над убитыми. Она одной силой воли отогнала стаю волков. Идеальное сочетание хрупкости и несгибаемой силы, которое он никогда не мог себе представить. Невероятная женщина.

— Ты... — он запнулся, не находя подходящих слов. Потом произнёс с той же скупой прямотой: — Я прошу прощения. За свой проступок. Это непростительно.

Таня махнула рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мошки.

— Забудь. Я уже забыла.

Но её голос дрогнул на последнем слове, выдавая ложь.

Тишина снова натянулась, густая и неловкая. Чтобы разорвать её, Таня, сама не зная зачем, выпалила первое, что пришло в голову, спрятавшись за деловитость:

— Вообще-то... ты не первый, кто... сделал это.

Она не уточняла, что именно. Не нужно было.

Янча замер.

— Не первый? — его голос прозвучал приглушённо, но в нём зазвучали ноты не только изумления, но и чего-то тёмного, ревнивого.

— Ынсом пытался, — тихо добавила она, и в её тоне прозвучала смесь тёплой ностальгии и старой, детской ярости. — В Йарке. Пришлось пригрозить, что прибью его, если не прекратит.

Уголок рта Янчи дёрнулся в едва уловимой, мгновенной усмешке. Это было так на неё похоже. Представил. Поверил сразу.

Таня заметила эту усмешку и нахмурилась, защищаясь.

— Чего? — буркнула она, но в голосе не было злости, только смущённая колючесть.

Янча лишь покачал головой, не в силах объяснить. Но напряжение в воздухе между ними чуть дрогнуло, сдвинулось. Они заговорили. Не о себе. Не о сегодня. О чём-то далёком и уже почти безопасном. О той дикой девчонке из Йарка, которая угрожала назойливому парню, но не смогла убежать от цепей асдальского воина.

Таня фыркнула — короткий, почти невольный звук, в котором смешались обида и неловкое согласие. И в этом звуке что-то надломленное между ними встало на место. Не исчезло. Но перестало резать так остро.

И тут, как будто сама природа решила поставить точку в их тяжёлом разговоре, снаружи грохнул первый, оглушительный раскат грома. Хлынул ливень. Стена воды отделила их пещеру от всего остального мира.

Таня вздрогнула и посмотрела на водяной занавес, и в её глазах отразилось что-то далёкое.

— Вот так же стеной ливня... всё и отрезало, — тихо произнесла она, больше думая вслух. — Мою реку, мой лес, мою жизнь... в Йарке.

Она замолчала. Признание, вырвавшееся наружу, повисло в воздухе.

Янча не ответил. Не мог. Какие слова? Он был частью той стены. Это его цепь сдёрнула её с коня. Это его руки возвели для неё барьер. Молчание в тот миг было единственным честным ответом — признанием её боли и его роли в ней.

Он лишь поднял взгляд и встретился с её глазами. И в этом взгляде не было оправданий. Было понимание. Тяжёлое, общее, как этот груз вины, что они теперь несли вместе.

А потом наступила ночь. И пришёл холод.

Не та прохлада горного вечера, а настоящий, пронизывающий холод, который срывался с ледяных вершин. Ветер завывал в расщелине как живой злой дух, задувая их жалкий, чахлый костёр до тлеющих угольков. Даже у стены пещеры гулял ледяной сквозняк.

Таня всё еще сидела у очага, кутаясь в свой плащ, и тряслась. Зубы стучали, несмотря на все попытки сдержаться. Она слышала, как Янча ворочается на своём ложе, слышала его прерывистое, слишком бодрое дыхание. Он тоже не спал.

Она не думала. Она просто встала и прошла по холодному камню пещеры, остановившись рядом с ним в темноте.

— Места хватит? — её голос прозвучал тихо и глухо из-за стука зубов.

Он не ответил. Не двинулся.

Она легла. Не лицом к нему. Спиной. Прижалась спиной к его боку, ища источник тепла, которого ей так отчаянно не хватало. Его тело было твёрдым, тёплым, живым. Янча замер. Всё его существо напряглось как тетива.

— Просто согреться, — прошептала Таня в темноту, и это было и правдой, и самой большой ложью, которую она когда-либо говорила.

Минута. Другая. Тишина, нарушаемая лишь воем ветра. Потом его рука, тяжёлая, тёплая, сильная, медленно легла ей на талию, не притягивая, просто утверждая свой вес, своё присутствие. Это был не вопрос. Это было признание. Признание её права быть здесь. Признание его невозможности её оттолкнуть.

Потом всё изменилось. Его рука скользнула выше талии, остановившись где-то на подреберье, и притянула хрупкое женское тело к могучей рельефной мужской груди. Таня замерла, а потом невольно вжалась в эту грудь всем телом. По спине разливалось тепло. Янча коснулся губами Таниной шеи чуть ниже уха — не поцелуй, а лёгкое прикосновение, от которого у неё мгновенно перехватило дыхание. Она внезапно ощутила себя такой маленькой, хрупкой и защищённой его большой ладонью, его широкой спиной и его горячими губами, касавшимися её кожи. Она подняла руку и положила поверх его, чуть сжав, но не отклоняя, а, наоборот, прижимая сильнее. Янча почувствовал биение её сердца, чуть учащенное.

Он мягко повернул её к себе, и их губы встретились. На этот раз не было ни голода, ни ярости. Поцелуй был неторопливым, чувственным, полным нежности, которую он раньше не позволял себе. Это была сладкая, мучительная радость открытия, каждое прикосновение — вопрос и ответ одновременно. Он целовал её висок, сомкнутые веки, скулы и губы, всё настойчивее, увереннее, с каждым мгновением всё глубже погружаясь в собственное безумие.

Она ответила ему всей полнотой того, что копилось все эти дни — страх, ярость, беспомощность, благодарность, желание быть не Жрицей, а просто женщиной. Её руки скользнули под его простую грубую рубаху, ощущая под ладонями горячую кожу, рельеф мышц и старые шрамы — карту его жизни, которую она уже успела прочесть. Она хотела этого. Хотела его. Не образ, не тень, а всего, без остатка. Того, что мелькало в его мыслях яркими, неконтролируемыми вспышками.

Её пальцы, смелея, потянулись ниже, к поясу его простых штанов, нащупывая завязки.

И тогда он остановил её. Рука накрыла её ладонь, не грубо, но с неумолимой силой, не давая идти дальше. Он отстранился от её губ, и их сбитое, горячее дыхание смешалось. Его лоб прижался к её.

«Нет», — твёрдо прозвучало в её голове, и в этом единственном слове была вся агония мира, вся борьба между желанием и долгом.

— Почему? — её шёпот был полон недоумение и протеста.

«Он почувствует».

— Кто?

«Сайя…»

В мысленном имени прозвучала не ненависть, а холодная, расчётливая осторожность.

«Почувствует на тебе мой запах. Взгляд. Изменение. И всё поймёт. Он как змея, которая чует тепло».

Она хотела кричать, что Сайя далеко, что она Великая Жрица Асдаля и ей позволено всё что она захочет. Но слова застряли в горле, потому что Янча был прав. Сайя с его острым, аналитическим умом, с его паутиной влияния и холодным интересом к ней… Он заметит малейшую перемену. И тогда эта тайна, этот хрупкий миг в горах станет оружием в его руках. Против неё. Против него.

— Но… — в её голосе прозвучала беспомощная обида.

«Тс-с-с», — мысленно перебил её Янча и снова поцеловал. Глубоко, отчаянно, как будто пытаясь напитаться этим моментом перед грядущими испытаниями. Затем его рука, та самая, что только что остановила её мгновение назад, двинулась вниз. Грубые, но умелые пальцы нашли путь сквозь тонкую ткань её нижней рубашки, минуя все преграды, и коснулись там, где всё пылало огнём, где пульсировало желание.

Таня вздрогнула, вскрикнув от неожиданности и нахлынувшего ощущения. Янча прижался к её губами, и его мысленный голос, низкий и хриплый от сдерживаемой страсти, прошелестел в самой глубине её сознания:

«Ты останешься невинной… для их законов. Для его проверок. Но эта ночь… эта ночь будет нашей. Только нашей».

И он доказал это. Доказал, что его руки, державшие меч и цепь, могут быть бесконечно терпеливыми и изобретательными. Что его молчание может стать языком, на котором говорят прикосновения, сдерживаемые стоны и ритм дыхания. Что он может довести её до края, где забывались имена, титулы, угрозы и холод. Где оставался только ветер за стенами пещеры, далёкий волчий вой и тихие, сдавленные звуки её наслаждения, которые он ловил и делил вместе с ней, не давая им вырваться наружу.

Он дал ей всё, кроме последнего шага. И в этой запретной, совершенной близости была такая горькая сладость и такая безумная опасность, что слёзы сами потекли по её щекам — не от горя, а от невыносимой остроты чувств, которое они не могли выразить и не могли сдержать.

А под утро, когда она спала глубоким, истощённым сном у его груди, Янча смотрел на потолок пещеры и понимал, что цена этой ночи будет высока. Но в тот миг, ощущая её вес на плече и её запах в крови, он был готов заплатить что угодно. Даже свою вечную, молчаливую верность. Он дал обет ветру. Обет молчания. Обет защищать эту тайну даже от неё самой. Ценой своей жизни, если потребуется. Потому что ветер унесёт слова, но тепло этой ночи останется с ним навсегда.

Он не знал, что у ветра есть глаза. И что эти глаза уже ищут их в горах.

Таня проснулась от резкого, тревожного фырканья Тени у входа. Она мгновенно пришла в себя, но не оторвалась от Янчи — её тело, научившееся за эти дни читать его, почувствовало, как он напрягся, ещё до того, как она услышала стук копыт.

Потом в проёме, залитом холодным утренним светом, появилась тень. Мубек. Увидев их — Янчу, бледного, в повязках, без маски, и её, прижавшуюся к нему в позе, не оставлявшей сомнений в близости — его глаза на миг дико расширились. Не от радости, а от шока. Шока от того, что они живы, и от того, в каком они виде.

За долю секунды его взгляд успел оценить всё: раны Янчи, отсутствие маски, его позу, защищающую её, пространство между ними, кричащее о пережитом вместе ужасе и… о чём-то ещё, более личном и опасном.

Но лицо Мубека уже спустя мгновение стало непроницаемым. Он поднял руку, командуя оставшимся снаружи товарищам оставаться на месте, а сам сделал несколько быстрых шагов вперёд.

— Великая Жрица! Янча! Слава всем богам, вы живы! — голос его звучал искренне, но в нём была сталь долга. Он опустился на одно колено перед Таней, прикладывая руку ко лбу в приветственном жесте, но его взгляд на миг встретился с глазами Янчи. И в этом взгляде было всё: «Я вижу. Я всё понимаю. Это безумие. Молчи».

Пока он говорил, его рука, опускаясь после жеста, незаметно скользнула по полу, подобрала чёрную маску, валявшуюся рядом.

— Вас ищут от Асдаля до самых перевалов, — быстро доложил Мубек, поднимаясь. В движении его плащ, тяжёлый и тёплый, слетел с плеч, и он, не замедляясь, набросил его на плечи Тани, всё ещё сидевшей на подстилке в тонкой сорочке. Жест был быстрым, но в нём читалась отточенная забота старшего товарища — скрыть её уязвимость, её «неприличный» для Жрицы вид. — Тагон в ярости. Сайя беспокоится. Мы нашли следы боя на плато. Лунь… — его голос дрогнул, он кивнул в сторону каменной насыпи: — Мы думали, вы погибли.

Потом его взгляд снова упал на Янчу, и в нём промелькнуло что-то почти отеческое и усталое.

— Ты выглядишь ужасно, брат, — тихо сказал он и вложил маску в его ослабевшую, но готовую принять руку. В его фразе было не приказание, а предупреждение и просьба. Пока не поздно. Пока мы ещё можем что-то скрыть.

Янча медленно, словно через силу, кивнул. Пальцы сжали ненавистный клочок ткани. Движение было мучительным — не физически, а внутренне. Он снова надевал не просто маску. Он надевал стену. Молчание. Долг. Возвращение в клетку, из которой только что, на одно дыхание, сумел вырваться.

И пока он это делал, Мубек отвернулся, отдавая приказы своим людям разбить лагерь, принести лекарства и еды. Но его последний, быстрый взгляд был для Тани. В нём не было осуждения. Была тяжёлая, обречённая ясность. Он видел пропасть, в которую они все сейчас шагнут. И понимал, что должен вести себя так, будто не видит её.

А Таня, всё ещё сидя на подстилке, смотрела, как чёрная ткань скрывает знакомые теперь черты лица Янчи, и чувствовала, как что-то внутри замирает и холодеет. Под плащом Мубека её тело, ещё хранившее тепло ночи, вдруг покрылось мурашками. Воздух в пещере, пахнувший дымом и их близостью, теперь выветривался, замещаясь запахом чужих лошадей, металла и долга. Передышка кончилась. Ладони, что всего час назад касались его кожи, теперь сжимались в кулаки под грубой шерстью чужого плаща. Тот хрупкий, выстраданный миг, когда они были просто двумя людьми против горы и смерти, растаял, как дым от их костра. Реальность, с Тагоном, Сайей и безжалостными законами Асдаля, только что вошла в пещеру. И дверь за ней захлопнулась.