Университет Хокинса (гет)

— Нэнси Уилер?

Спина Нэнси резко деревенеет, будто ее дернули за невидимые нити, как марионетку. Воздух вдруг застревает где-то в глубине горла.

Поставив кофе, она делает глубокий вдох. Не давая себе ни секунды на раздумья, лишь бы не сорваться в настоящую панику, она торопится.

Ну и как тут не запаниковать? Резко, почти рывком, она поворачивается на месте — и перед ней он: стоит в двух столиках от нее и словно сияет. Солнце падает через окна кафе под таким углом, что он весь окутан золотым утренним светом. Луч скользит по правой скуле, пронизывает волосы, превращает его карие глаза в бронзовые. «Как же это в его духе, — думает она, — явиться словно ангел. Прямиком из сна».

— Стив, — бормочет она, — привет!

Его улыбка такая широкая, что она чувствует ее каждой клеточкой, будто он направил на нее весь ток своего внимания.

— Боже, — говорит он, приближаясь к ней. — Привет.

Три шага — и он уже рядом. Прежде чем она успевает понять, что происходит, он обхватывает ее, его руки тут же ее касаются. Объятие быстрое, мимолетное, так он, наверное, здоровается с дальней тетей. Но даже оно кажется ей чрезмерным: слишком теплое, слишком личное для их единственного разговора. И от этого у нее кружится голова, словно у брошенного набок велосипеда, чьи колеса все еще вращаются. Она только что сравнила себя с велосипедом — она точно не в себе.

Он, кажется, удивлен, увидев ее. Что ж, это понятно. Он ведь не знает, что она подменяет Грейс. Вряд ли он вообще догадывается, что она работает в газете. Но она-то готовилась заново представляться парню, который едва ли помнил ее в лицо, а в итоге она удивлена тем, как все складывается, даже больше, чем он.

— Как дела? — спрашивает он, и вопрос не так прост, как кажется.

— Все в порядке, — кивает она, отвечая как положено. — Хорошо. Вечно занята, но… знаешь, колледж — он такой.

— Ты ведь главный редактор? В «Хокинс Дэйли»?

«Прости, — чуть не вырывается у нее. — Что?» Она открывает рот, но звука нет. Должно быть, он догадался, когда его попросили об интервью. Так ведь? Иначе никак. Наверное, он просмотрел выпуски газеты, смутно узнал ее имя и вот только что сложил два и два. Она никогда не была местной знаменитостью; ее имя было знакомо лишь сотрудникам редакции. И даже если он помнил ее со школы — а он, похоже, помнит?! — с чего бы ему знать, кем она работает?

— Да, — наконец выговаривает она. Голос звучит хрипло, надломлено. — Да, для меня это в новинку. Но, в общем, пока справляюсь.

— Ни секунды не сомневаюсь в этом.

Она повзрослела с тех пор, как окончила школу. Она знает это наверняка: та она, школьница, ни за что не произнесла бы то, что решается сказать сейчас.

— Как это понимать?

Без доли колебания — ее слова срываются, едва он замолкает. На миг его глаза широко распахиваются, затем взгляд становится пронзительнее. Уголок рта дергается в усмешке.

— Не верю, — он едва заметно качает головой, — что ты вообще можешь не справиться… Нэнси Уилер.

Между ними повисает тяжелая пауза, воздух словно застыл от ее замешательства. Она не знает, что сказать. Это комплимент? Как вообще реагировать?

Она еще думает, а он уже оглядывается через плечо.

— В общем, — говорит он, внимательно осматривая зал, будто выискивает кого-то. — Я опаздываю… у меня прямо сейчас встреча с одним человеком, но… — он замолкает. Их взгляды — как магниты: притягиваются и замирают. — Может, позже?.. Если ты еще будешь…

— Это я.

Она перебивает его. Он осекается на полуслове, слегка опустив подбородок. Брови мягко сходятся, в широко раскрытых глазах чистое недоумение, но какое‑то… трогательное.

— Прости, ты ведь имел в виду Сару, верно? — спрашивает она. — Ты встречаешься с Сарой? По поводу статьи?

Он коротко кивает, чуть наклоняя голову.

— Я ее подменяю.

— Так это ты будешь брать у меня интервью? — Он указывает на нее едва заметным жестом.

— Это проблема?

— Боже, надеюсь, что нет, — бормочет он.

Так тихо, что она могла бы и не расслышать, но в ней уже включился репортер: каждое слово схватывает на лету. И эти четыре слова вызывают у нее десятки вопросов, но главный: что такого она сказала или сделала за последние пять минут, что могло его расстроить? В ней вспыхивает надежда, но она отмахивается от нее, целиком погружаясь в работу.

Кивнув в сторону стола за спиной, она жестом предлагает ему сесть. Все дается легко: она знает, что делать, умеет задавать вопросы. Оказывается, слушать у нее выходит лучше, чем отвечать. И что с того, что это он? По большому счету, не так уж и важно. Ну, или почти не важно…. Не сейчас, когда история ждет завершения, когда перед ней стоит задача, поглощающая все ее внимание.

Роясь в сумке в поисках диктофона, Нэнси мельком смотрит на Стива. Он барабанит костяшками по столу, прикусив губу; нога нервно подрагивает.

— Раньше у тебя уже брали интервью?

Его взгляд скользит, пока не находит ее.

— Э‑э… нет. То есть время от времени я даю комментарии, но обычно отсылаю репортеров к другим пловцам. Они лучше управляются со всем этим… ну, со словами, чем я.

Она кивает, собираясь ответить, но он продолжает:

— Впрочем, собеседования у меня были. Так что… это вроде как похоже, да?

Он не нервничает — она всерьез сомневается, что Стив Харрингтон вообще способен на это чувство, — но явно чувствует себя не в своей стихии: неловко, непривычно, неуверенно. Это и мило, и до боли трогательно.

— Ну, отчасти, — говорит она, стараясь его ободрить. Ей отчаянно хочется протянуть руку, накрыть его ладонь своей, остановить нервное постукивание пальцев. Но она остается неподвижной. — Здесь можно чуть меньше притворяться — надеюсь, намного меньше, — и в чем-то говорить от себя. Но принцип тот же. Воспринимай это как разговор. Мы просто два человека, которые узнают друг друга.

— Разговор?

Она кивает. До чего же странно видеть его таким. Прежде он всегда казался непоколебимо уверенным. Она изо всех сил пытается уловить каждую крупицу его нового облика.

— Да. Просто… пообщаемся.

Она наконец раскладывает заметки, ставит диктофон в центр стола, чуть ближе к его месту.

— Готов? — спрашивает она, палец замирает над кнопкой записи.

— Насколько это вообще возможно.

Она нажимает кнопку, и лента начинает тихо шуршать.

— Так, начну с простых протокольных вопросов, хорошо? — Она понимает: это интервью нужно провести иначе, не так, как с другими собеседниками.

Он кивает. Ей кажется — или он правда слегка откидывается на стуле, чуть расслабляет позу?

— Пожалуйста, назови и продиктуй свое имя для записи, — просит она.

В его взгляде читается что-то между «ты всерьез?» и «все это серьезно». Пальцы прекращают выстукивать ритм.

— Стив Харрингтон, — говорит он, наклоняясь к диктофону в центре стола и не сводя с нее глаз. — С-Т-И-В. Х-А-Р-Р-И-Н-Г-Т-О-Н. — Он откидывается назад. — Так пойдет?

От его взгляда у нее перехватывает дыхание, но она продолжает.

— М-м. На каком ты курсе? И специальность?

— Третьекурсник, — говорит он. —Ну, третий год учусь. Бизнес.

Она кивает, торопливо черкает в блокноте: НЕ четверокурсник.

— А ты?

Она поднимает на него глаза. Он совершенно серьезен: голова чуть наклонена, взгляд прикован к ней.

— Тоже третьекурсница, — отвечает она. — Журналистика. Плюс английская литература.

— А почему журналистика?

Она моргает. Он усмехается.

— Ты же понимаешь, что это я беру интервью у тебя, так ведь?

— Ты же сказала, это разговор, — отвечает он, складывая руки на столе. — И признай: отстойный вышел бы разговор, если бы я только о себе и говорил.

Он подается вперед, опираясь на локти. Он заметно раскованнее, чем пять минут назад, и она невольно задумывается: что изменилось? Должно быть, это ее заслуга, думает она… надеется. И от этой мысли в груди порхает рой бабочек, каких она не ощущала с семнадцати лет, когда стояла в очереди за фото в выпускной альбом.

— Что ж… Это справедливо, наверное.

— Отлично, тогда я буду задавать каждый второй вопрос.

— Нет, нет, — она качает головой, — не каждый второй. Мне еще статью писать. — Она тычет карандашом в список вопросов, пересчитывая их. — Ладно, за каждые два ответа ты получаешь право задать один. Один. По рукам?

— По рукам, — говорит он, и она готова поклясться: его глаза буквально сияют. Он будто ненастоящий.

Она выдумала его, думает она. Выдумала всю эту ситуацию.

— Итак, — говорит она, стараясь вернуться к прежнему, привычному ритму интервью. — Почему плавание?

Он усмехается, будто она перехватила его вопрос.

— Думаю, дело именно в ритме, — говорит он, словно мысли ее читает. — В других видах спорта сплошной хаос. А в плавании все на мне, понимаешь? Я просто ныряю и плыву на износ, и точка.

— В школе ты занимался несколькими видами спорта, верно? Плавание, легкая атлетика, баскетбол. — Ей показалось или он резко вдохнул? — Почему в итоге выбрал плавание, а не что-то еще?

Ей нравится наблюдать, как люди ищут ответы в глубинах памяти. Будто смотришь, как человек открывает себя на твоих глазах. И она — часть этого процесса. Она ловит момент, когда у него щелкает в голове и губы его трогает легкая улыбка.

— Короткий ответ: потому что у меня чертовски хорошо получается. Не хочу звучать как придурок… Стой, черт, можно тут так сказать?

— Пожалуй, лучше не стоит.

— Ладно, тогда… Не хочу звучать слишком самоуверенно… — Он бросает на нее взгляд. Она кивает с одобрительной, искренней улыбкой. — Но тут у меня реально выходит лучше, чем где-либо еще, понимаешь? И это единственный спорт, который я сам выбрал. Все прочее… Отец занимался — я следом, друзья в команде — я с ними. Или так само складывалось. А плавание — мое. Еще с десяти лет.

— А как ты вообще начал плавать? — искренне интересуется она.

— Мой вопрос, Уилер.

Она закатывает глаза, но улыбается.

— Давай уж.

— Почему журналистика? Почему именно пишешь?

— По-моему, это уже два вопроса.

— Выбирай любой.

Она тихо вздыхает.

— Ну, я всегда говорю: все из-за любви к историям, рассказывать их, слушать, читать. И это правда. Но, если честно, главное: мне безумно интересно, как живут другие. Не знаю… Так легко почувствовать себя одиноким. Но когда пишешь, читаешь или занимаешься журналистикой, понимаешь: у всех нас похожие истории. Мы не одиноки.

— А еще потому, что у тебя чертовски хорошо получается.

— И потому, что выходит чертовски хорошо.

— Хорошо, — он удовлетворенно кивает. — Валяй!

— Как ты пришел в плавание?

— Даже не знаю, стоит ли тебе об этом рассказывать, — говорит он, морща нос. А его улыбка так прекрасна, что ее сердце глухо отдается в груди. — На самом деле я вообще не умел плавать до десяти лет.

— Ты не умел плавать?

— Ну, мог по-собачьи плескаться и не тонуть, но дальше — полный ступор. А как-то раз на дне рождения у одного пацана… Уже и не вспомню, у кого именно… Была вечеринка у бассейна. А я плавать не умел. Но ловко делал вид, что все в порядке: держался у бортика, да околачивался где придется. А домой пришел… Ревущий. Умолял родителей: «Научите меня плавать!»

— И что, согласились?

— Записали на занятия, и я в два счета все освоил. Но знаешь… Самое приятное — почувствовать, что я вообще на что-то способен! Так что я продолжил, и в итоге меня взяли в команду. И вот я здесь.

— Вот ты и здесь, — говорит она с улыбкой.

В ее блокноте еще полно вопросов, да и новые рождаются прямо на ходу. Некоторые вряд ли даже подойдут для статьи, но ей просто интересно. Напряжение спадает. Они оба склонились над столом: локти почти соприкасаются по обе стороны от диктофона.Ей приходится прерваться, сначала перевернуть кассету, потом заменить ее на запасную из сумки.

— Ты врешь, — она фыркает, вставляя новую кассету.

— Это правда! Клянусь.

— Ну уж извини, но ты ведь не всерьез ждешь, что я поверю? Ты не только нянчился с детьми в школе, но еще и за моим младшим братом присматривал? Думаю, я бы наверняка об этом знала.

— Ладно, ладно, не совсем за ним, — сдается он. — Но… ты ведь знаешь Дастина Хендерсона?

Она замирает — на секунду. Прищуривается.

— Да.

— Так вот… Наши мамы познакомились много лет назад. То ли на каком-то собрании в начальной школе, то ли в родительском комитете, не суть. И до сих пор общаются, раз в неделю встречаются за ланчем. А миссис Хендерсон, ты же в курсе, ужасно опекает Дастина. Ему даже дома одному нельзя было оставаться, пока в старшую школу не перешел. Вот ей и нужен был кто-то присмотреть за ним, когда она в отъезде. И… — он указывает на себя.

Как ни странно, это звучит правдоподобно… но она все еще не до конца верит ему.

— Ладно, — тянет она. — Значит, Майк просто… болтался поблизости?

— Да-да, всегда где-то рядом. И остальные пятеро тоже. Короче, только мама Дастина выезжала со двора, они уже неслись на великах. Хотя чего удивляться: эти ребята не расставались ни на минуту.

— О, я знаю. Казалось, у меня было семеро младших братьев и сестер вместо двоих.

— Честно? — Он подается вперед, будто делится секретом, несмотря на жужжащий между ними диктофон, и понижает голос до шепота. — Я им вроде как завидовал.

— Да! Ну то есть… — она обрывает себя, качает головой и улыбается, сама себе не веря. — Знакомо. Тогда я чувствовала себя глупо из‑за этой зависти, но они реально счастливчики. Ну, если честно, у меня всего две школьные подруги, с которыми я до сих пор общаюсь. Одна из них звонит, в общем, раз в полгода.

— Именно! — Он придвигается еще ближе к столу. — Из всех одноклассников у меня остался только один по‑настоящему близкий человек, а мы даже не были знакомы, пока учились! Так что представить, что кто-то дружит с одними и теми же людьми со средней школы… Ну, не знаю, это вообще за гранью.

Странно слышать, как он говорит об этом, словно не он дружил почти со всеми в школе, словно не он сам был королем Хокинса. И, быть может, думает Нэнси, он вовсе и не был. Возможно, за этим фасадом скрывалось куда больше. А вдруг она все это время была права насчет него?

Быть может, Стив Харрингтон — эта непостижимая мощь его прошлого — оказался именно таким, каким она мечтала его видеть.

Как поистине ужасно.

— Не могу поверить, что они уже выпускники, — произносит он.

— Так странно. Я проверила… — она замолкает, быстро считая в уме, — четыре из шести сочинений. Но Майк говорит, что ни за что не даст мне прочитать свое, так что, наверное, точнее сказать, четыре из пяти.

— Он все еще планирует сюда поступать?

Она и раньше ему верила, а теперь окончательно убедилась. Стив Харрингтон, похоже, в курсе всех мелочей из жизни ее брата. Она мысленно отмечает: при встрече надо будет спросить Майка, почему он ни разу не упомянул при ней Стива.

— Да, думаю, они все планируют. Кроме Уилла. Он, как и Джонатан, пытается поступить в Нью‑Йоркский университет. Но у него точно проблем не возникнет.

Когда она вновь смотрит на него, его брови слегка опущены. Между ними залегла легкая впадинка, а на лбу уже проступает морщинка.

— Как дела у Джонатана? — спрашивает он, чуть отклоняясь назад — или ей только кажется?

Ее удивило, что он помнит ее. Потрясло, что он в курсе дел ее брата. Но все это оказалось мелочью, ее мир буквально перевернулся, стоило ему упомянуть Джонатана.

— А, ну... вроде неплохо. В Нью-Йорке у него все складывается хорошо. Работает в небольшом музыкальном издании... и, в общем, ему там нравится.

— Наверное, тяжело… — говорит он. — Быть так далеко друг от друга.

Ее мир снова теряет опору.

— О нет! Нет. Мы… он и я… Мы расстались больше двух лет назад. Сразу после школы.

— Черт, извини. Я не был уверен.

— Ничего, все нормально. Расставание вышло… в общем, хорошим. Ну, то есть сначала был полный бардак, но в итоге все сложилось к лучшему. Для нас обоих.

— Сколько вы были вместе?

Он снова чуть подается к столу; она невольно повторяет за ним.

— Примерно год.

— А после кто-то появился?

Его глаза вблизи такие теплые. Расплавленная бронза.

— Нет, — отвечает она с самокритичной улыбкой. — Думаю, мне нужно было время для себя.

Он кивает и невольно проводит рукой по волосам.

— А как насчет тебя? Уверена, статус студента-спортсмена в знакомствах играет на руку.

— Не мешает, — усмехается он. — Но, знаешь, у меня вроде как и не было настоящих отношений.

Как же странно слышать это от него… И журналистское чутье тут же перехватывает инициативу.

— Как так? — спрашивает она. — Уверена, за тобой девчонки табуном ходили. В школе уж точно.

— Может, я просто жду ту самую, — говорит он, не разрывая зрительного контакта.

В голове будто короткое замыкание, все заготовленные реплики рассыпаются, тонут в хаосе. Пока они болтали, она даже забыла, как чертовски ловко он всегда флиртовал. Как играючи внушал каждой, что она для него больше, чем просто особенная. Из памяти словно стерлось то нелепое чувство, что она испытала после их единственного разговора.

— Кстати, вопрос можно и тебе задать, — говорит он, врезаясь прямо в ее мысли.

— О чем это ты?

— Да как, черт возьми, ты все еще одна?! В школе каждый второй парень готов был на любую глупость, лишь бы Нэнси Уилер согласилась пойти с ним на свидание!

Ее полное имя слетает с его губ — и сердце пропускает удар. Она как камешек, брошенный в воду.

— Да ну, не было такого, — недоверчиво отмахивается она.

— Еще как было! Ладно, давай, — настаивает он, — сколько парней звали тебя на бал в старшей школе?

Она колеблется. Он приподнимает брови.

— Пять.

Он вскидывает руки и победно восклицает:

— Вот именно!

— Ладно, но я и близко не была как ты.

Он на миг теряется, брови сами сходятся.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает он.

— Меня, конечно, знали. И даже неплохо ко мне относились. Но… если я заходила в комнату, никто этого не замечал. Была я там? Нет? Всем было все равно.

Пауза затягивается. Он всматривается в ее глаза, будто пытаясь найти ответ, и черты его лица смягчаются. Он глубоко вздыхает, покачивая головой.

— Кто-то замечал.

Точно удар в затылок. В шестнадцать ее бы уже скрутило в спазме. Сейчас ей двадцать, и она не позволяет себе расклеиться. Но под его взглядом, под этой безупречной нежной улыбкой, дрожь все же прорывается наружу.

Спасаясь от накатывающего чувства, она отводит взгляд и замечает часы над дверью.

— Господи, уже полдень.

Он едва заметно закатывает глаза; она ловит этот миг. А затем и он смотрит на часы.

— Черт, уже полдень?

— Я же только что сказала.

— Думал, ты врешь, — говорит он и резко вскакивает, машинально проводит рукой по волосам и отодвигает стул на место. — Прости, у меня тренировка через полчаса. Но да, подожди…

Он явно не в себе, хаотично тычет пальцем в ее раскрытый блокнот.

— Можешь оторвать?

Она бросает на него неуверенный взгляд, но все же выдергивает край листа и дает ему ручку.

Наклонившись над столом, он торопливо нацарапывает что‑то на бумаге. В это время она встает и убирает диктофон с блокнотом в сумку.

— Вот, возьми, это мой номер, — говорит он, выпрямляясь, и протягивая ей клочок и ручку. — Звони, если появятся вопросы, по статье или нет. Или просто так, хорошо?

— Хорошо.

Второй раз за день — и вообще в жизни — Стив обнимает ее. А потом стремительно исчезает за дверью, на ходу крикнув:

— До скорого, Уилер!

Она остается у стола, застывшая, с клочком бумаги, где написан номер Стива Харрингтона. И вдруг понимает: есть чувства, которые так просто не рассеиваются.