Университет Хокинса (гет)

Вот честно, виноват спортивный отдел.

Университет Хокинса — это не только учебное заведение, но и спортивная школа, и спортивный отдел, как правило, отражает это в своих материалах. Выпускники, спонсоры и даже те, кого с университетом связывает лишь географическая близость, с завидным постоянством читают спортивную колонку «Дэйли Хокинс». Именно они — самые многочисленные читатели газеты, а не студенты или преподаватели.

Поэтому освещение спортивных событий ведется круглогодично. С началом каждого нового учебного года обновляются составы команд, проходят первые матчи и публикуются прогнозы на сезон, а значит, материалов нужно очень много.

За последние пару лет работы в газете Кэндис стала для Нэнси чем-то вроде подруги. Когда они обе еще были начинающими штатными авторами и пытались встать на ноги в редакции, где доминировали мужчины, Нэнси нашла в ней союзницу. На питчах они отстаивали идеи друг друга, помогали с первыми правками и делились источниками, если удавалось.

Теперь, когда Кэндис работала спортивным редактором, а Нэнси — главным, угодить мужчинам в штате было по-прежнему непросто. Так что они оставались союзницами.

Нэнси предупредила Кэндис о рисках перегрузки сотрудников в начале осеннего семестра. Год за годом в первые две недели каждый спортивный редактор стремился дать максимально плотное освещение: в итоге репортеры получали множество однотипных заданий: школа-аутсайдер против чемпиона, кто возьмет верх? Статьи выходили шаблонными и предсказуемыми; половину из них в конечном счете отправляли в корзину, даже не доведя до печати.

К слову о личном: Нэнси вообще не волновало, кто с кем играет. Нотр‑Дам с Орегоном? Небраска с Калифорнией? Да хоть черт знает кто против кого угодно. Теперь, когда она возглавила редакцию, она не позволит истории повториться. Они не станут нагружать спортивных репортеров просто ради галочки. Ограничатся главными событиями, как обычно в течение года. Не перегнут палку.

Но… перегнули.

В тот вечер Кэндис без предупреждения возникает на пороге дома Нэнси. Слезы, смешанные с тушью, стекают по ее лицу. Не спрашивая разрешения, она заходит внутрь, проталкивается мимо Нэнси, опускается на диван, снимает туфли, сворачивается калачиком и заливается слезами.

Нэнси устраивается на краю кофейного столика, развернувшись к Кэндис по диагонали. Она выбирает безопасное расстояние: достаточно близко, чтобы показать, что она рядом, но не настолько, чтобы перейти к объятиям. Они хоть и подруги, но не такие близкие.

Сквозь всхлипывания Кэндис, Нэнси с трудом улавливает нить рассказа. Постепенно она понимает: одна из спортивных журналисток — новенькая по имени Грейс, единственная девушка в отделе помимо Кэндис, — выдвинула идею материала о студенте-спортсмене, чтобы очеловечить спорт. Обычные репортажи сводятся к сухим цифрам и статистике. Грейс хотела вдохнуть в них жизнь, наделить характером. Взять развернутое интервью и показать, кто он за пределами поля.

Идея была безупречной. Постоянные читатели спортивного раздела наверняка оценили бы такой материал, ведь фанаты такие вещи обожают. А если с умом выбрать главного героя статьи, спортивный раздел мог бы привлечь и читателей из других рубрик. «Спортивный репортаж с налетом „Жизни и искусства“», — с гордостью рассказывала на прошлой неделе Кэндис. Идеально.

Но вышло иначе: Грейс свалилась с ужасной лихорадкой. Она позвонила Кэндис — голос звучал едва слышно, словно она при смерти, — и бесконечно извинялась. Кэндис ответила: «Найдем другого журналиста для интервью, без проблем».

Вот только «без проблем» не вышло. Брать материал никто больше не захотел. Весь остальной спортивный отдел состоял из мужчин, и каждый уже усомнился в решении Кэндис поместить эту «пустышку» в колонку.

— Да это просто прикол, — бросил Питер Нэнси после общего собрания.

Репортеры, словно по команде, выдали список оправданий: матч, мама, свидание — будто выучили их заранее.

Нэнси задается вопросом: может, к материалу отнеслись бы иначе, будь Кэндис мужчиной? Или Грейс? Или сама Нэнси? Но она старается не зацикливаться на этом, такие мысли делу не помогут.

— Я бы сама взялась, — говорит Кэндис сквозь слезы, — но мне нужно на тренировку футбольной команды: подтвердить несколько цитат о начале сезона с помощником менеджера. И все потому, что Джейк не записал интервью, будто компетентность теперь вообще никого не волнует! Так что я сейчас только и делаю, что разгребаю последствия. Конечно, можно попробовать перенести интервью, но меня тут же обвинят в непрофессионализме, а мне и так хватает упреков от коллег…

— Я сделаю, — не раздумывая отвечает Нэнси.

— Что?

— Не переноси интервью. Я возьму этот материал. Давно не писала ни одной статьи, будет даже весело. А история, как я уже говорила, отличная. Так что с удовольствием за нее возьмусь.

— Ты уверена? Ты же терпеть не можешь спорт.

Нэнси бросает на нее косой взгляд.

— Да это вообще не про спорт. Это про человека. Значит, завтра в девять утра? Не проблема.

Кэндис заметно расслабляется. Плечи опускаются, слезы стихают, и она глубоко, с облегчением вздыхает.

Нэнси тянется к сумке, достает ежедневник и записывает встречу на завтрашнее утро.

— Кто он, кстати?

— Не суперзвезда, он из команды по плаванию. И, похоже, очень располагающий к себе. Грейс собиралась раскрутить тему «героя из нашего городка»: он ведь вырос в Хокинсе, и все такое…

Карандаш выскальзывает из рук Нэнси и со стуком падает на пол.

— Он из Хокинса?

Черт… Черт, черт, черт, черт.

— О боже, точно! Я вечно забываю, что ты тут выросла.

Нэнси замирает, ждет, когда прозвучит имя. Оно уже крутится у нее в голове. Она знает, кто это, потому что ее жизнь, как всегда, какая-то космическая шутка.

— Ты знаешь Стива Харрингтона?

* * *

Как и почти все в школе, Нэнси знала Стива Харрингтона лишь со стороны. У нее было отчетливое ощущение, что за образом «короля Хокинса» скрыто нечто большее. Но она не была уверена: не хватается ли она за любую мелочь в надежде, что он окажется именно тем, кем она его вообразила? Она часто размышляла: знал ли его кто-нибудь по-настоящему? Возможно, Томми и Кэрол разглядели, что пряталось за этим фасадом? Или хоть кто-то?

Она и раньше влюблялась. В начале старшей школы даже встречалась с Кристофером Лэндоном около месяца, но потом рассталась с ним. И все же ничто не шло в сравнение с тем безграничным чувством, что она испытывала к Стиву. А ведь она понимала, как это глупо: каждая вторая старшеклассница сохла по нему. Она была лишь одной из многих. Он никогда не обращал на нее внимания. Тихая, на год младше, она сомневалась, что он вообще знает ее имя, даже после двух лет совместного классного часа.

Но был один момент. Всего один.

Шел предпоследний год ее обучения в старшей школе. И вдруг, совершенно не вовремя, она слегла с гриппом. А ведь ее иммунитет обычно был крепок как скала, она полностью на него полагалась. Так сильно она не болела с пятилетнего возраста. И, как водится, именно в день фотосессий для школьного альбома она проснулась совершенно разбитой, встать с постели не было сил. Ей досталось место среди тех «каких‑то шести учеников», которым назначили пересъемку неделей позже.

В тот вторник ее вызвали в кабинет прямо с урока английского. Она как раз отвечала на блиц-опрос, который обычно давал Мохон. Пять вопросов по роману «Убить пересмешника», настолько простых, что она засомневалась, верно ли их поняла. Лишь спустя минуту она наконец вышла из класса и направилась по коридору.

Она ожидала короткую очередь — ну, может, пять опоздавших, как она предполагала, — но увидела совсем другое. Как оказалось, из-за выездной игры во вторник вся баскетбольная команда пропустила съемку. Не сдержав громкого вздоха, она встала в конец очень длинной и шумной очереди, из которой было уже не выбраться.

Она не могла понять, как не заметила его. Возможно, она просто не думала, что окажется с ним рядом. Но вот он. Повернулся к ней, словно персонаж из фильма с Молли Ринквист — неожиданно, очаровательно и просто безупречно.

— Вот незадача, — сказал он, кивнув на очередь впереди.

— Ох, — вырвалось у нее. Сердце колотилось так, что, казалось, вот‑вот пробьет грудь. — Да что тут поделаешь… — Она пожала плечами, будто равнодушна, но нет. Все внутри сжалось и застряло в горле. «Я странно стою? — пронеслось в голове. — Определенно, я стою как‑то нелепо».

«Улыбнись, Нэнси, улыбнись», — подумала она. Но улыбка получилась кривой, она это точно знала: глаза широко раскрылись, а губы при этом едва дрогнули. Словно она пришелец, впервые пробующий вести себя по-человечески. Неубедительно, совсем. Стив не подал виду. Лишь ответил улыбкой — без тени искусственности, простой и теплой, что немного успокоило ее.

— Мы ведь у одного классного руководителя, да? — спросил он, полностью развернувшись к ней. — У миссис Симмонс?

Мягкость его голоса ничуть не уняла ее волнение. Он говорил плавно, неторопливо, мелодично, словно заранее выучил, что сказать. «Никто так уверенно не говорит… — подумала она. — И ни у кого нет такого чистого голоса».

В течение пяти минут, пока очередь продвигалась, он непринужденно болтал с ней: подшучивал над тем, как миссис Симмонс ни на секунду не умолкает во время утренних объявлений, объяснял, почему сам опоздал, спрашивал, была ли она вчера на баскетбольном матче. Время от времени он поглядывал через плечо и осторожно продвигался вперед, когда в очереди образовывались промежутки.

— Спорт — это не мое, — сказала Нэнси, пожав плечами.

— Не твое?! — Он театрально всплеснул руками, явно переигрывая ради смеха. Но Нэнси понимала: хоть он и дурачится, в его удивлении было зерно истины. Он сам участвовал почти везде, где только можно, и, честно говоря, в Хокинсе никто не понимал, как можно не любить спорт.

— Не знаю, — сказала она с извиняющейся улыбкой. — Так и не прониклась всей этой шумихой. Серьезно, почему смотреть, как парни кидают мяч, круче, чем наблюдать за тем, как кто-то… ну, не знаю… решает алгебраическое уравнение?

Он усмехнулся. Упер руки в бедра, голову склонил набок.

— Ты что, всерьез сравнила меня с этими матлетами?!

— Нет! — выпалила она. Секунда раздумий, и она поправилась. Приподняла одно плечо и поморщилась. — Ну… может, и сравнила.

Он рассмеялся — по-настоящему. Она сочла это величайшим событием своей жизни, на данный момент.

Он подошел к месту для съемки, сел на табурет и улыбнулся. Ни у кого она не видела такой улыбки. «На этом все», — подумала она. Она никогда больше его не увидит. И этого хватит. Она заставит себя принять это.

Но когда она закончила фотографироваться и вышла в коридор, он оттолкнулся от стены у двери кабинета и просиял.

— Завтра вечером будет еще одна игра, — сказал он, шагая с ней в ногу. — Может, мне удастся тебя переубедить, Уилер.

Он улыбнулся и направился к своему классу.

Это что, флирт? Неужели Стив Харрингтон с ней заигрывал? Конечно, нет. Но даже если и был крошечный шанс, разве это имело значение?

Лишь когда она села за парту рядом с Барб на уроке у мистера Мохона, до нее дошло. Он назвал ее Уилер.

* * *

В конце концов она не пошла на игру. Тогда она не видела в этом смысла. Тем вечером Барб по телефону в красках описала, что ее ждет, если она все-таки пойдет: несколько часов игры, которую она терпеть не может, в скуке и одиночестве. И ровным счетом ничего больше. Стив даже не вспомнит, что приглашал ее, не подойдет после матча. В итоге она просто вернется домой, так и не заговорив ни с кем за вечер.

Он окончил школу, год проработал в местном видеопрокате, а потом они оба одновременно поступили в университет. Он неизменно присутствовал где‑то на краю ее внимания. И даже сейчас она следит за новостями о плавательной команде, на случай, если вдруг мелькнет его имя.

Порой, спустя годы, она замечала, что снова думает о той игре, и невольно спрашивала себя: права ли была Барб? Честно говоря, она жалела, что не пошла тогда, хотя бы чтобы наконец все прояснить. Она могла бы обрести покой, если бы только знала наверняка: Стив никогда не думал о ней так, как она о нем. Даже в тот момент, как в фильме с Молли Рингуолд.

* * *

В 8:15, в день интервью, она все еще перерывает шкаф в поисках чего-нибудь подходящего. Совместить «я — профессиональный редактор» и «красотка» — задача со звездочкой.

В 8:45 она вылетает за дверь, попрощавшись с соседкой, и мчится по лестнице, на ходу размазывая помаду.

Она приходит в кафе на пять минут раньше, слава богу, и пытается хоть немного отдышаться. Его еще нет, по крайней мере, она его не видит, а у нее всегда был неплохой «радар» на него. Кофе, решает она, вот хорошее начало. Получив свою кружку, она направляется к столику: тот, что в углу, должен приглушить лишний шум, и все будет четко слышно на записи. Уже собирается сесть, как вдруг за спиной раздается его голос. Плавный, неспешный, мелодичный и безошибочно узнаваемый.

— Нэнси Уилер?

— Нэнси Уилер?

Спина Нэнси резко деревенеет, будто ее дернули за невидимые нити, как марионетку. Воздух вдруг застревает где-то в глубине горла.

Поставив кофе, она делает глубокий вдох. Не давая себе ни секунды на раздумья, лишь бы не сорваться в настоящую панику, она торопится.

Ну и как тут не запаниковать? Резко, почти рывком, она поворачивается на месте — и перед ней он: стоит в двух столиках от нее и словно сияет. Солнце падает через окна кафе под таким углом, что он весь окутан золотым утренним светом. Луч скользит по правой скуле, пронизывает волосы, превращает его карие глаза в бронзовые. «Как же это в его духе, — думает она, — явиться словно ангел. Прямиком из сна».

— Стив, — бормочет она, — привет!

Его улыбка такая широкая, что она чувствует ее каждой клеточкой, будто он направил на нее весь ток своего внимания.

— Боже, — говорит он, приближаясь к ней. — Привет.

Три шага — и он уже рядом. Прежде чем она успевает понять, что происходит, он обхватывает ее, его руки тут же ее касаются. Объятие быстрое, мимолетное, так он, наверное, здоровается с дальней тетей. Но даже оно кажется ей чрезмерным: слишком теплое, слишком личное для их единственного разговора. И от этого у нее кружится голова, словно у брошенного набок велосипеда, чьи колеса все еще вращаются. Она только что сравнила себя с велосипедом — она точно не в себе.

Он, кажется, удивлен, увидев ее. Что ж, это понятно. Он ведь не знает, что она подменяет Грейс. Вряд ли он вообще догадывается, что она работает в газете. Но она-то готовилась заново представляться парню, который едва ли помнил ее в лицо, а в итоге она удивлена тем, как все складывается, даже больше, чем он.

— Как дела? — спрашивает он, и вопрос не так прост, как кажется.

— Все в порядке, — кивает она, отвечая как положено. — Хорошо. Вечно занята, но… знаешь, колледж — он такой.

— Ты ведь главный редактор? В «Хокинс Дэйли»?

«Прости, — чуть не вырывается у нее. — Что?» Она открывает рот, но звука нет. Должно быть, он догадался, когда его попросили об интервью. Так ведь? Иначе никак. Наверное, он просмотрел выпуски газеты, смутно узнал ее имя и вот только что сложил два и два. Она никогда не была местной знаменитостью; ее имя было знакомо лишь сотрудникам редакции. И даже если он помнил ее со школы — а он, похоже, помнит?! — с чего бы ему знать, кем она работает?

— Да, — наконец выговаривает она. Голос звучит хрипло, надломлено. — Да, для меня это в новинку. Но, в общем, пока справляюсь.

— Ни секунды не сомневаюсь в этом.

Она повзрослела с тех пор, как окончила школу. Она знает это наверняка: та она, школьница, ни за что не произнесла бы то, что решается сказать сейчас.

— Как это понимать?

Без доли колебания — ее слова срываются, едва он замолкает. На миг его глаза широко распахиваются, затем взгляд становится пронзительнее. Уголок рта дергается в усмешке.

— Не верю, — он едва заметно качает головой, — что ты вообще можешь не справиться… Нэнси Уилер.

Между ними повисает тяжелая пауза, воздух словно застыл от ее замешательства. Она не знает, что сказать. Это комплимент? Как вообще реагировать?

Она еще думает, а он уже оглядывается через плечо.

— В общем, — говорит он, внимательно осматривая зал, будто выискивает кого-то. — Я опаздываю… у меня прямо сейчас встреча с одним человеком, но… — он замолкает. Их взгляды — как магниты: притягиваются и замирают. — Может, позже?.. Если ты еще будешь…

— Это я.

Она перебивает его. Он осекается на полуслове, слегка опустив подбородок. Брови мягко сходятся, в широко раскрытых глазах чистое недоумение, но какое‑то… трогательное.

— Прости, ты ведь имел в виду Сару, верно? — спрашивает она. — Ты встречаешься с Сарой? По поводу статьи?

Он коротко кивает, чуть наклоняя голову.

— Я ее подменяю.

— Так это ты будешь брать у меня интервью? — Он указывает на нее едва заметным жестом.

— Это проблема?

— Боже, надеюсь, что нет, — бормочет он.

Так тихо, что она могла бы и не расслышать, но в ней уже включился репортер: каждое слово схватывает на лету. И эти четыре слова вызывают у нее десятки вопросов, но главный: что такого она сказала или сделала за последние пять минут, что могло его расстроить? В ней вспыхивает надежда, но она отмахивается от нее, целиком погружаясь в работу.

Кивнув в сторону стола за спиной, она жестом предлагает ему сесть. Все дается легко: она знает, что делать, умеет задавать вопросы. Оказывается, слушать у нее выходит лучше, чем отвечать. И что с того, что это он? По большому счету, не так уж и важно. Ну, или почти не важно…. Не сейчас, когда история ждет завершения, когда перед ней стоит задача, поглощающая все ее внимание.

Роясь в сумке в поисках диктофона, Нэнси мельком смотрит на Стива. Он барабанит костяшками по столу, прикусив губу; нога нервно подрагивает.

— Раньше у тебя уже брали интервью?

Его взгляд скользит, пока не находит ее.

— Э‑э… нет. То есть время от времени я даю комментарии, но обычно отсылаю репортеров к другим пловцам. Они лучше управляются со всем этим… ну, со словами, чем я.

Она кивает, собираясь ответить, но он продолжает:

— Впрочем, собеседования у меня были. Так что… это вроде как похоже, да?

Он не нервничает — она всерьез сомневается, что Стив Харрингтон вообще способен на это чувство, — но явно чувствует себя не в своей стихии: неловко, непривычно, неуверенно. Это и мило, и до боли трогательно.

— Ну, отчасти, — говорит она, стараясь его ободрить. Ей отчаянно хочется протянуть руку, накрыть его ладонь своей, остановить нервное постукивание пальцев. Но она остается неподвижной. — Здесь можно чуть меньше притворяться — надеюсь, намного меньше, — и в чем-то говорить от себя. Но принцип тот же. Воспринимай это как разговор. Мы просто два человека, которые узнают друг друга.

— Разговор?

Она кивает. До чего же странно видеть его таким. Прежде он всегда казался непоколебимо уверенным. Она изо всех сил пытается уловить каждую крупицу его нового облика.

— Да. Просто… пообщаемся.

Она наконец раскладывает заметки, ставит диктофон в центр стола, чуть ближе к его месту.

— Готов? — спрашивает она, палец замирает над кнопкой записи.

— Насколько это вообще возможно.

Она нажимает кнопку, и лента начинает тихо шуршать.

— Так, начну с простых протокольных вопросов, хорошо? — Она понимает: это интервью нужно провести иначе, не так, как с другими собеседниками.

Он кивает. Ей кажется — или он правда слегка откидывается на стуле, чуть расслабляет позу?

— Пожалуйста, назови и продиктуй свое имя для записи, — просит она.

В его взгляде читается что-то между «ты всерьез?» и «все это серьезно». Пальцы прекращают выстукивать ритм.

— Стив Харрингтон, — говорит он, наклоняясь к диктофону в центре стола и не сводя с нее глаз. — С-Т-И-В. Х-А-Р-Р-И-Н-Г-Т-О-Н. — Он откидывается назад. — Так пойдет?

От его взгляда у нее перехватывает дыхание, но она продолжает.

— М-м. На каком ты курсе? И специальность?

— Третьекурсник, — говорит он. —Ну, третий год учусь. Бизнес.

Она кивает, торопливо черкает в блокноте: НЕ четверокурсник.

— А ты?

Она поднимает на него глаза. Он совершенно серьезен: голова чуть наклонена, взгляд прикован к ней.

— Тоже третьекурсница, — отвечает она. — Журналистика. Плюс английская литература.

— А почему журналистика?

Она моргает. Он усмехается.

— Ты же понимаешь, что это я беру интервью у тебя, так ведь?

— Ты же сказала, это разговор, — отвечает он, складывая руки на столе. — И признай: отстойный вышел бы разговор, если бы я только о себе и говорил.

Он подается вперед, опираясь на локти. Он заметно раскованнее, чем пять минут назад, и она невольно задумывается: что изменилось? Должно быть, это ее заслуга, думает она… надеется. И от этой мысли в груди порхает рой бабочек, каких она не ощущала с семнадцати лет, когда стояла в очереди за фото в выпускной альбом.

— Что ж… Это справедливо, наверное.

— Отлично, тогда я буду задавать каждый второй вопрос.

— Нет, нет, — она качает головой, — не каждый второй. Мне еще статью писать. — Она тычет карандашом в список вопросов, пересчитывая их. — Ладно, за каждые два ответа ты получаешь право задать один. Один. По рукам?

— По рукам, — говорит он, и она готова поклясться: его глаза буквально сияют. Он будто ненастоящий.

Она выдумала его, думает она. Выдумала всю эту ситуацию.

— Итак, — говорит она, стараясь вернуться к прежнему, привычному ритму интервью. — Почему плавание?

Он усмехается, будто она перехватила его вопрос.

— Думаю, дело именно в ритме, — говорит он, словно мысли ее читает. — В других видах спорта сплошной хаос. А в плавании все на мне, понимаешь? Я просто ныряю и плыву на износ, и точка.

— В школе ты занимался несколькими видами спорта, верно? Плавание, легкая атлетика, баскетбол. — Ей показалось или он резко вдохнул? — Почему в итоге выбрал плавание, а не что-то еще?

Ей нравится наблюдать, как люди ищут ответы в глубинах памяти. Будто смотришь, как человек открывает себя на твоих глазах. И она — часть этого процесса. Она ловит момент, когда у него щелкает в голове и губы его трогает легкая улыбка.

— Короткий ответ: потому что у меня чертовски хорошо получается. Не хочу звучать как придурок… Стой, черт, можно тут так сказать?

— Пожалуй, лучше не стоит.

— Ладно, тогда… Не хочу звучать слишком самоуверенно… — Он бросает на нее взгляд. Она кивает с одобрительной, искренней улыбкой. — Но тут у меня реально выходит лучше, чем где-либо еще, понимаешь? И это единственный спорт, который я сам выбрал. Все прочее… Отец занимался — я следом, друзья в команде — я с ними. Или так само складывалось. А плавание — мое. Еще с десяти лет.

— А как ты вообще начал плавать? — искренне интересуется она.

— Мой вопрос, Уилер.

Она закатывает глаза, но улыбается.

— Давай уж.

— Почему журналистика? Почему именно пишешь?

— По-моему, это уже два вопроса.

— Выбирай любой.

Она тихо вздыхает.

— Ну, я всегда говорю: все из-за любви к историям, рассказывать их, слушать, читать. И это правда. Но, если честно, главное: мне безумно интересно, как живут другие. Не знаю… Так легко почувствовать себя одиноким. Но когда пишешь, читаешь или занимаешься журналистикой, понимаешь: у всех нас похожие истории. Мы не одиноки.

— А еще потому, что у тебя чертовски хорошо получается.

— И потому, что выходит чертовски хорошо.

— Хорошо, — он удовлетворенно кивает. — Валяй!

— Как ты пришел в плавание?

— Даже не знаю, стоит ли тебе об этом рассказывать, — говорит он, морща нос. А его улыбка так прекрасна, что ее сердце глухо отдается в груди. — На самом деле я вообще не умел плавать до десяти лет.

— Ты не умел плавать?

— Ну, мог по-собачьи плескаться и не тонуть, но дальше — полный ступор. А как-то раз на дне рождения у одного пацана… Уже и не вспомню, у кого именно… Была вечеринка у бассейна. А я плавать не умел. Но ловко делал вид, что все в порядке: держался у бортика, да околачивался где придется. А домой пришел… Ревущий. Умолял родителей: «Научите меня плавать!»

— И что, согласились?

— Записали на занятия, и я в два счета все освоил. Но знаешь… Самое приятное — почувствовать, что я вообще на что-то способен! Так что я продолжил, и в итоге меня взяли в команду. И вот я здесь.

— Вот ты и здесь, — говорит она с улыбкой.

В ее блокноте еще полно вопросов, да и новые рождаются прямо на ходу. Некоторые вряд ли даже подойдут для статьи, но ей просто интересно. Напряжение спадает. Они оба склонились над столом: локти почти соприкасаются по обе стороны от диктофона.Ей приходится прерваться, сначала перевернуть кассету, потом заменить ее на запасную из сумки.

— Ты врешь, — она фыркает, вставляя новую кассету.

— Это правда! Клянусь.

— Ну уж извини, но ты ведь не всерьез ждешь, что я поверю? Ты не только нянчился с детьми в школе, но еще и за моим младшим братом присматривал? Думаю, я бы наверняка об этом знала.

— Ладно, ладно, не совсем за ним, — сдается он. — Но… ты ведь знаешь Дастина Хендерсона?

Она замирает — на секунду. Прищуривается.

— Да.

— Так вот… Наши мамы познакомились много лет назад. То ли на каком-то собрании в начальной школе, то ли в родительском комитете, не суть. И до сих пор общаются, раз в неделю встречаются за ланчем. А миссис Хендерсон, ты же в курсе, ужасно опекает Дастина. Ему даже дома одному нельзя было оставаться, пока в старшую школу не перешел. Вот ей и нужен был кто-то присмотреть за ним, когда она в отъезде. И… — он указывает на себя.

Как ни странно, это звучит правдоподобно… но она все еще не до конца верит ему.

— Ладно, — тянет она. — Значит, Майк просто… болтался поблизости?

— Да-да, всегда где-то рядом. И остальные пятеро тоже. Короче, только мама Дастина выезжала со двора, они уже неслись на великах. Хотя чего удивляться: эти ребята не расставались ни на минуту.

— О, я знаю. Казалось, у меня было семеро младших братьев и сестер вместо двоих.

— Честно? — Он подается вперед, будто делится секретом, несмотря на жужжащий между ними диктофон, и понижает голос до шепота. — Я им вроде как завидовал.

— Да! Ну то есть… — она обрывает себя, качает головой и улыбается, сама себе не веря. — Знакомо. Тогда я чувствовала себя глупо из‑за этой зависти, но они реально счастливчики. Ну, если честно, у меня всего две школьные подруги, с которыми я до сих пор общаюсь. Одна из них звонит, в общем, раз в полгода.

— Именно! — Он придвигается еще ближе к столу. — Из всех одноклассников у меня остался только один по‑настоящему близкий человек, а мы даже не были знакомы, пока учились! Так что представить, что кто-то дружит с одними и теми же людьми со средней школы… Ну, не знаю, это вообще за гранью.

Странно слышать, как он говорит об этом, словно не он дружил почти со всеми в школе, словно не он сам был королем Хокинса. И, быть может, думает Нэнси, он вовсе и не был. Возможно, за этим фасадом скрывалось куда больше. А вдруг она все это время была права насчет него?

Быть может, Стив Харрингтон — эта непостижимая мощь его прошлого — оказался именно таким, каким она мечтала его видеть.

Как поистине ужасно.

— Не могу поверить, что они уже выпускники, — произносит он.

— Так странно. Я проверила… — она замолкает, быстро считая в уме, — четыре из шести сочинений. Но Майк говорит, что ни за что не даст мне прочитать свое, так что, наверное, точнее сказать, четыре из пяти.

— Он все еще планирует сюда поступать?

Она и раньше ему верила, а теперь окончательно убедилась. Стив Харрингтон, похоже, в курсе всех мелочей из жизни ее брата. Она мысленно отмечает: при встрече надо будет спросить Майка, почему он ни разу не упомянул при ней Стива.

— Да, думаю, они все планируют. Кроме Уилла. Он, как и Джонатан, пытается поступить в Нью‑Йоркский университет. Но у него точно проблем не возникнет.

Когда она вновь смотрит на него, его брови слегка опущены. Между ними залегла легкая впадинка, а на лбу уже проступает морщинка.

— Как дела у Джонатана? — спрашивает он, чуть отклоняясь назад — или ей только кажется?

Ее удивило, что он помнит ее. Потрясло, что он в курсе дел ее брата. Но все это оказалось мелочью, ее мир буквально перевернулся, стоило ему упомянуть Джонатана.

— А, ну... вроде неплохо. В Нью-Йорке у него все складывается хорошо. Работает в небольшом музыкальном издании... и, в общем, ему там нравится.

— Наверное, тяжело… — говорит он. — Быть так далеко друг от друга.

Ее мир снова теряет опору.

— О нет! Нет. Мы… он и я… Мы расстались больше двух лет назад. Сразу после школы.

— Черт, извини. Я не был уверен.

— Ничего, все нормально. Расставание вышло… в общем, хорошим. Ну, то есть сначала был полный бардак, но в итоге все сложилось к лучшему. Для нас обоих.

— Сколько вы были вместе?

Он снова чуть подается к столу; она невольно повторяет за ним.

— Примерно год.

— А после кто-то появился?

Его глаза вблизи такие теплые. Расплавленная бронза.

— Нет, — отвечает она с самокритичной улыбкой. — Думаю, мне нужно было время для себя.

Он кивает и невольно проводит рукой по волосам.

— А как насчет тебя? Уверена, статус студента-спортсмена в знакомствах играет на руку.

— Не мешает, — усмехается он. — Но, знаешь, у меня вроде как и не было настоящих отношений.

Как же странно слышать это от него… И журналистское чутье тут же перехватывает инициативу.

— Как так? — спрашивает она. — Уверена, за тобой девчонки табуном ходили. В школе уж точно.

— Может, я просто жду ту самую, — говорит он, не разрывая зрительного контакта.

В голове будто короткое замыкание, все заготовленные реплики рассыпаются, тонут в хаосе. Пока они болтали, она даже забыла, как чертовски ловко он всегда флиртовал. Как играючи внушал каждой, что она для него больше, чем просто особенная. Из памяти словно стерлось то нелепое чувство, что она испытала после их единственного разговора.

— Кстати, вопрос можно и тебе задать, — говорит он, врезаясь прямо в ее мысли.

— О чем это ты?

— Да как, черт возьми, ты все еще одна?! В школе каждый второй парень готов был на любую глупость, лишь бы Нэнси Уилер согласилась пойти с ним на свидание!

Ее полное имя слетает с его губ — и сердце пропускает удар. Она как камешек, брошенный в воду.

— Да ну, не было такого, — недоверчиво отмахивается она.

— Еще как было! Ладно, давай, — настаивает он, — сколько парней звали тебя на бал в старшей школе?

Она колеблется. Он приподнимает брови.

— Пять.

Он вскидывает руки и победно восклицает:

— Вот именно!

— Ладно, но я и близко не была как ты.

Он на миг теряется, брови сами сходятся.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает он.

— Меня, конечно, знали. И даже неплохо ко мне относились. Но… если я заходила в комнату, никто этого не замечал. Была я там? Нет? Всем было все равно.

Пауза затягивается. Он всматривается в ее глаза, будто пытаясь найти ответ, и черты его лица смягчаются. Он глубоко вздыхает, покачивая головой.

— Кто-то замечал.

Точно удар в затылок. В шестнадцать ее бы уже скрутило в спазме. Сейчас ей двадцать, и она не позволяет себе расклеиться. Но под его взглядом, под этой безупречной нежной улыбкой, дрожь все же прорывается наружу.

Спасаясь от накатывающего чувства, она отводит взгляд и замечает часы над дверью.

— Господи, уже полдень.

Он едва заметно закатывает глаза; она ловит этот миг. А затем и он смотрит на часы.

— Черт, уже полдень?

— Я же только что сказала.

— Думал, ты врешь, — говорит он и резко вскакивает, машинально проводит рукой по волосам и отодвигает стул на место. — Прости, у меня тренировка через полчаса. Но да, подожди…

Он явно не в себе, хаотично тычет пальцем в ее раскрытый блокнот.

— Можешь оторвать?

Она бросает на него неуверенный взгляд, но все же выдергивает край листа и дает ему ручку.

Наклонившись над столом, он торопливо нацарапывает что‑то на бумаге. В это время она встает и убирает диктофон с блокнотом в сумку.

— Вот, возьми, это мой номер, — говорит он, выпрямляясь, и протягивая ей клочок и ручку. — Звони, если появятся вопросы, по статье или нет. Или просто так, хорошо?

— Хорошо.

Второй раз за день — и вообще в жизни — Стив обнимает ее. А потом стремительно исчезает за дверью, на ходу крикнув:

— До скорого, Уилер!

Она остается у стола, застывшая, с клочком бумаги, где написан номер Стива Харрингтона. И вдруг понимает: есть чувства, которые так просто не рассеиваются.

Нэнси твердо намерена закончить черновик за три часа. Затем у нее будет неделя, чтобы довести текст до четкости и убедительности. Так она всегда работает, по принципу, которому ее научил профессор еще на первом курсе: накатай паршивый черновик — быстро, — а потом правь. В любой другой день это был бы отличный совет.

Час спустя она наконец добирается до отдела новостей — сотрудники метко окрестили его «Подвалом». По пути она съела булочку с сыром и выпить вторую за день чашку кофе. Отдел почти пуст, так что она садится за один из допотопных компьютеров у дальней стены, чтобы начать писать.

Казалось бы, ничего сложного, но она, как ни старается, не может найти нужных слов, чтобы рассказать о Стиве другим. Собственно, ее работа — превращать жизнь, мысли и людей в текст, и все же сейчас она совершенно растеряна.

И вот Нэнси сидит так два часа подряд — в наушниках, прослушивая записи интервью, руки застыли над клавиатурой. И ничего.

«Напиши хоть что-нибудь, — мысленно умоляет она. — Что угодно».

Паршивый черновик.

Глубоко вдохнув, она пытается взять себя в руки. А потом, не думая, пишет.

«Стив Харрингтон начал плавать в десять лет», — печатает она и чуть не вскрикивает. Вглядывается в слова на экране и без тени сомнения признает: это худшее предложение, которое она когда-либо писала. Скучно, бездарно и просто не то.

— Черт, черт, черт, черт, черт! — Она роняет голову, и та глухо ударяется о стол.

— Ты там в порядке?

Нэнси вздрагивает и вскакивает со стула: рядом — Кэндис!

— Прости, — усмехается она, и в голосе ни капли раскаяния. — Ну, как прошло интервью?

— Хорошо, — отвечает Нэнси. Слов, похоже, не подобрать, но начало положено. Она мысленно прокручивает утро: его кривая улыбка, эти его чертовы волосы и то особое ощущение, когда он обнимает ее. — Он вспомнил меня со школы. Вот уж не ожидала.

— Ну и слава богу, — произносит Кэндис. — Я, честно говоря, боялась, что все пойдет наперекосяк, поскольку вы знакомы, и все такое… Мне бы потом было ужасно стыдно до конца дней.

— Да ладно, не о чем переживать.

«Преуменьшение года», — думает она.

— Он и вправду так хорош, как расписывала Грейс? — спрашивает Кэндис с явной насмешкой, и Нэнси теряется в догадках: это в адрес Грейс или Стива?

Поскольку Нэнси никогда не умела врать, она говорит первое, что приходит в голову:

— Лучше.

— Серьезно? Тогда жду не дождусь, когда прочитаю! К пятнице успеешь сдать? Надо подготовить к понедельнику.

Не дожидаясь ответа, Кэндис дважды бьет ладонью по столу и уходит — эффектный жест, который Нэнси мысленно решает взять на вооружение.

Еще полчаса она сидит, не отрывая взгляда от единственной написанной фразы, снова и снова перематывая записи. Трижды ловит себя на том, что забывает обо всем, погружаясь в свои мысли, и просто слушает, купаясь в теплом, уже таком знакомом звучании его голоса. На четвертый раз замечает, как смеется над тем, что сама сказала, и тут же понимает: лишь чуть больше времени, и она сможет все это описать. Вот как это бывает. Наверное.

Следующий час она проводит, согласовывая материалы с несколькими редакторами колонок, которые снуют по Подвалу и обсуждают статьи, готовящиеся к выходу на этой неделе. Как только все улажено, время близится к пяти, и ей почти приходится бежать, чтобы успеть домой до семейного ужина.

Входная дверь со щелчком открывается, и Нэнси бросает:

— Я дома!

В ответ из коридора доносится что-то неразборчивое.

— Роб, ты сегодня идешь на семейный ужин? — говорит она и направляется в гостиную, роясь в сумке в поисках помады. — Мне столько нужно тебе рассказать! Ты просто не поверишь, какой у меня был день…

Она сворачивает за угол, сразу за небольшой прихожей, и, кажется, почти не замечает, что вокруг, хотя стоило бы. Когда Нэнси наконец поднимает глаза, в руке у нее помада, а до дивана в гостиной всего полтора метра. Она привычно ищет Робин взглядом.

Но вместо нее на диване сидит Стив Харрингтон.

Он откинулся на спинку, заложив руки за голову, а ноги забросил на деревянный кофейный столик — тот, что они прошлой весной купили за десять долларов на блошином рынке. И держится так расслабленно, будто он здесь почти свой.

Глаза ее широко распахиваются. «Ошарашена» — единственное слово, которое приходит на ум. Ощущение спиралью поднимается по телу: от замерших ступней — к бьющемуся сердцу — к комку в горле. Едва он распознает ее лицо, его беспечный взгляд тут же тускнеет, а сам он выпрямляется по-военному — спина прямая, руки плотно прижаты к бокам.

— Привет?.. — роняет она, и в голосе больше вопроса, чем приветствия. Она все еще держит в руке помаду. Сердце колотится так, что не понять: то ли от волнения, то ли от шока, то ли от страха. Наверное, от всего этого разом.

— Привет, — произносит он, медленно растягивая звук, пока тот не растворяется в воздухе между ними. Он растерян не меньше: взгляд беспокойно скользит по комнате, руки машинально взъерошивают волосы, брови сведены к переносице. И это еще больше сбивает Нэнси с толку, ведь это именно он вломился в ее квартиру.

— Прости? — запинается она, подходя на два шага ближе. — Что ты здесь делаешь? Как ты сюда вообще попал?

— Ты соседка Робин? — спрашивает он. Вопрос словно не отвечает на ее слова, но в то же время отвечает. Он знает Робин по имени.

Нэнси полностью сбита с толку. Они молча смотрят друг на друга. Три тяжелых удара сердца.

— Эй, Робин? — окликает она, не отводя взгляда от Стива. — Не подойдешь сюда?

— Что случилось? — отзывается Робин и выходит из спальни в конце коридора с тюбиком туши в руке. — О, ну да, Стив здесь.

— Стив здесь, — словно эхо, повторяет Нэнси, все еще пытаясь осознать эту будничность.

— Да, мы собираемся перекусить. Прости, не сказала, что он придет… Думала, ты до вечера будешь в редакции после интервью. Кстати, как прошло?

— Она брала интервью у меня.

— Вау, ничего себе! Ты брала интервью у Стива? Почему раньше не сказала?

Нэнси никогда не верила в существование параллельных миров, но сейчас это единственное, что может объяснить происходящее. Это просто другая реальность.

— Я… — бормочет Нэнси, все еще пытаясь осмыслить происходящее. — Я и не знала, что вы знакомы.

— Не знала? — фыркает Робин. На лице ее смесь насмешки и недоумения.

— Откуда мне было знать?

— С каким еще «Стивом из школы», по-твоему, я все это время зависала?

— С… другим? — мямлит она.

Робин хохочет от души, явно наслаждаясь замешательством Нэнси.

— Ты знаешь других Стивов из Хокинса?

— Ну… нет. Но имя-то распространенное! Могла и не вспомнить кого-нибудь.

— Ну, и где же твоя хватка, Нэнс? Или ты уже не репортер?

— Мне ты тоже никогда не говорила, что Нэнси твоя соседка, — вставляет Стив. Робин смотрит на него, прищурив глаза.

— Ну да, потому что ты никого из школы не помнишь, король Стив…

— Хватит так меня называть!

— Он даже имени моего не знал, пока мы не стали работать вместе…

— Сколько раз мне нужно извиниться? Да я же тысячу раз уже…

Она игнорирует его.

— Какой смысл был рассказывать тебе про Нэнси? Ты бы все равно не понял, кто она.

— Я бы… — он резко обрывает себя, бросив взгляд на Нэнси, и запускает пальцы в волосы. — Неважно, так почему ты никогда не пыталась нас познакомить?

Нэнси наблюдает за ними, и ее захлестывает смятение. Они так очевидно близки. Их общение пронизано почти родственным ритмом: шутки‑намеки, понятные лишь им двоим, многолетнее переплетение общей истории. А она три года даже не подозревала, что он, очевидно, был огромной частью жизни Робин.

В памяти проносятся все те обрывочные фразы, которые Робин когда-то говорила о Стиве: «Он мой лучший друг, кроме тебя, конечно. Придурок, да, но это даже забавно, так что все в порядке. И в главном он на высоте. Он бы тебе понравился».

Он бы тебе понравился.

Если бы она только знала.

— Я пыталась, — говорит Робин, вскидывая руки. — Не меньше полусотни раз. Но вы, ребята, буквально никогда не совпадали по расписанию. Да и в чем вообще проблема? Вы ведь друг друга знаете, по всей видимости, но за три года никто из вас так и не сложил два и два. Так что если кого-то винить, то уж не меня.

— Да нет никакой проблемы, — отвечает Нэнси. — Просто странно.

— Да, — соглашается Стив, энергично кивая. — Странно.

— То есть сначала Майк, теперь Робин, — произносит она, впервые за все время, пока Робин в комнате, глядя прямо на него. — Кого еще ты знаешь? Может, учил плавать мою младшую сестру? Играл в гольф с моим папой?

Он усмехается сквозь сжатые губы.

— В ракетбол, если уж быть точным.

Она фыркает, закатив глаза.

— Очень смешно.

— Я же говорил, — он тычет большим пальцем в Робин. — Один человек со школьных времен.

— И что? С чего бы мне догадаться, что этот «один» — еще и одна из моих подруг?

— Одна из подруг?! — переспрашивает он, вновь указывая на Робин.

— Ага, — кивает Нэнси. Он широко улыбается, так сияюще и гордо, что ее сердце тут же начинает биться чаще.

Робин скользит взглядом с него на нее. Едва заметная, чуть кривая усмешка приподнимает ее губу.

— Так, — произносит она, — пойдешь с нами поужинать, Нэнс? Поговорим, какие вы оба безнадежные тугодумы.

Нэнси закатывает глаза, но продолжает улыбаться. И что странно — рядом со Стивом она словно не может перестать.

— Сегодня не смогу. Семейный ужин.

— Прекрасно! Тогда мы просто присоединимся.

Улыбка Нэнси гаснет.

— О, нет. Вряд ли это уместно. Это, в общем… семейное.

— Пустяки, я с тобой почти каждые выходные мотаюсь, — отмахивается Робин. — Да и у Майка всегда полсотни друзей.

— Да брось, у него буквально пятеро друзей, — замечает Нэнси и шумно втягивает воздух. — Сначала надо уточнить у мамы.

— Хорошо, тогда позвони ей.

Робин буравит ее взглядом. Нэнси не сомневается: та только и ждет ее возражений, чтобы тут же дать отпор. Но зачем Робин так настаивает, она не может понять.

— Я позвоню, — отвечает Нэнси с вымученной улыбкой и бросает взгляд на Стива. Он, засунув руки в карманы, изучает потолок.

Она идет к кухонному телефону, но Робин уже тут как тут — выхватывает трубку.

— Я сама наберу, — бросает она, торопливо вводя номер Уилеров.

— Что ты делаешь? — цедит Нэнси.

— Стараюсь быть хорошей подругой.

Нэнси даже не успевает понять, что, черт возьми, это значит, как Робин придвигается и прижимает ухо к телефону.

— Алло, — раздается в трубке голос ее мамы.

— Здравствуйте, миссис Уилер!

— Привет, Робин, — голос Карен мгновенно теплеет. Она искренне любит Робин. Скорее всего, потому что та всегда старается произвести хорошее впечатление, будто стремится любой ценой заслужить родительскую любовь.

— Привет, мам, — вздыхает Нэнси, зажмурив глаза.

— Привет, солнышко. Все хорошо? Ты ведь придешь на ужин? Дастин, Лукас и Уилл уже тут.

— О, конечно, все в порядке.

— Дастин уже там, — шепчет Робин Стиву, но голос раздается куда громче, чем ей кажется.

— Я тут подумала, можно ли, чтобы Робин и… — Нэнси косится на Стива, не зная, как его обозначить. Не может же она просто сказать его имя, родители с ним даже не знакомы. «Парень из школы» звучит слишком размыто. Но и другом его пока не назовешь, да? — И еще один… человек придут сегодня на ужин?

— Разумеется, еды хватит на всех. К тому же Холли сегодня остается у подруги, так что беспокоиться не о чем.

— Замечательно! Мы будем через пятнадцать минут, миссис Уилер, — отвечает Робин и вешает трубку на рычаг. — Смотри‑ка, — усмехается она, глядя на Нэнси. — Да какие там проблемы! Сейчас возьму сумку, и двинемся.

Оставшись наедине со Стивом, Нэнси не совсем понимает, куда себя деть. «Не застревать на кухне — уже неплохо», — думает она и возвращается в гостиную.

— Так… — произносит она. — Значит, ты знаком с Робин?

— Клянусь, — поспешно оправдывается он, — она ни разу о тебе не упоминала. Я бы запомнил.

— Все в порядке, Стив, — говорит Нэнси, склонив голову набок. — Я не совсем уж наивная. Можешь не притворяться, что знал меня до сегодняшнего дня. Меня это не ранит.

Слова звучат резче, чем она планировала, с оттенком жалости к себе. Но отступать некуда. Стив словно гравитация — его притяжение слишком мощно, чтобы устоять. И ей нужно напомнить себе, даже если придется сказать это вслух, глядя ему в глаза, что для него все это ничего не значит. Не так, как для нее. Она уже по уши в этом.

— Притворяться… — запинается он, но фразу обрывает появление Робин: она входит в комнату, крутя ключи на пальце.

— Поехали! — командует она, бросая ключи Нэнси. — Ты за рулем.

Нэнси глядит на ключи, едва успев их поймать.

— У меня своя машина.

— Знаю, просто захотелось так сделать. Отдай.

Нэнси швыряет ключи обратно, выходит следом за ней, а Стив молча придерживает для них дверь.

Большая часть поездки проходит спокойно. Сердце колотится, и, если бы не руль, она, наверное, не находила бы себе места. Но внешне она в порядке. Стив без возражений устраивается на заднем сиденье, и Нэнси мысленно благодарит его. Она никогда не понимала, зачем люди все время норовят сесть рядом с ней, пока она ведет машину, особенно те, с кем она едва знакома. Это неловко для всех. Да и не так уж это важно.

Робин заводит разговор, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Ну вы помните того парня из курса по истории кино, которого я терпеть не могу?

— Харлорд, — одновременно отзываются Нэнси и Стив. Их взгляды на миг пересекаются в зеркале заднего вида. Нэнси вздрагивает и торопливо отворачивается к дороге, но по-прежнему чувствует: он не сводит с нее глаз. Его взгляд вновь и вновь находит ее — и так до самого конца рассказа Робин, до последнего мига поездки.

Меньше чем через десять минут они уже у дома Уилеров.

— Мы приехали! — объявляет Нэнси, открывая входную дверь и придерживая ее, пока Робин и Стив проходят следом.

Тед негромко бормочет приветствие, вяло машет рукой из своего кресла, не отрывая глаз от вечерних новостей.

Стив окидывает взглядом комнату: фотографии на стенах, каминная полка с семейными снимками, лестница, уходящая наверх, стол, куда Нэнси кладет сумку и ключи. В его взгляде сквозит что-то теплое, но она не может понять, что именно. «Нежность…» —проносится мысль, но тут же гаснет. Скорее всего, это просто потакание собственным чувствам.

Нэнси раздумывает, как лучше представить его родителям, но не успевает принять решение, из кухни доносится голос матери. Она кивает остальным, зовет их за собой и идет в коридор.

Как обычно, ее мама перегружена делами: на плече — полотенце, на плите кипят три кастрюли, а в руках — сразу две ложки. И все же ей каким-то образом удается выглядеть не иначе как воплощением грации.

— Привет, малышка, — произносит она, наклоняясь, чтобы поцеловать Нэнси в лоб.

— Здравствуйте, миссис Уилер, — говорит Робин, слегка махнув рукой. Карен в ответ обнимает ее, и улыбка Робин становится еще ярче. Нэнси лишь закатывает глаза.

— Липучка, — беззвучно произносит она, глядя на Робин поверх плеча матери.

Стив намеренно держится у дверного косяка, осторожно сохраняя дистанцию, хотя, возможно, так лишь кажется. Встретив взгляд Нэнси, он улыбается по-настоящему искренне, и ее сердце пропускает удар. А когда она поворачивается к маме и Робин, они уже наблюдают за ними.

— Мама, это Стив Харрингтон, — представляет Нэнси, кивая в его сторону. — Он… он близкий друг Робин. Учился на год старше нас в школе.

— Здравствуйте, миссис Уилер, — говорит он, протягивая руку. Очарователен, как всегда. — Спасибо, что позволили мне поужинать с вами.

— Приятно познакомиться, Стив, — говорит она, вытирая руки о полотенце, перекинутое через плечо, и лишь после этого протягивает ему ладонь. — Харрингтон, ты сказала? — спрашивает она Нэнси. Та кивает. Затем обращается к Стиву: — Почему это имя кажется знакомым?

— Сын Линды и Скотта? — предполагает он.

Она качает головой, прищурившись.

— Ах! — восклицает она, слегка хлопнув себя по лбу, словно только сейчас осознала, как могла такое забыть. — Так ты няня Клаудии!

И конечно, даже мама Нэнси обо всем этом знала. Предсказуемо. Так и тянет пару раз удариться о стену. Хоть как‑то расчистить эту паутину в голове, чтобы наконец мыслить трезво, особенно когда дело касается Стива.

— Был, — с улыбкой поправляет он, добродушно подшучивая над собой. У Нэнси так никогда не получалось. — Но сейчас уже нет. Дастин, наверное, убил бы меня, если бы я кому-то сказал, что у него до сих пор есть няня.

— Знаешь, мальчишки тебя боготворили. Они то и дело забегали сюда, без остановки тараторя о Стиве Харрингтоне.

— Не сказал бы, что боготворили, — поправляет он, чуть качнув головой и непринужденно опершись на кухонный стол. Теперь он, кажется, расслабился. — Скорее любили, уважали… пытались быть похожими, да. Но чтоб боготворили — такого не было.

Карен Уилер внезапно смеется — звонко и резко, и для Нэнси это словно гвоздь в крышку ее воображаемого гроба.

Это точно влюбленность, и притом опасная.

Ничего нового, в общем-то, тут нет. Новизна лишь в том, что теперь все всерьез. Раньше это было просто мимолетное «он милый и вроде ничего». А теперь — твердое убеждение: «он и вправду милый и хороший, он ладит с моими друзьями, и даже маму мою может рассмешить без особых усилий». И — о боже! — он ей нравится.

«Это наверняка закончится катастрофой», — думает она.

— Уже почти все, — говорит Карен. — Мальчики сейчас в подвале, спускайтесь к ним, если хотите, пока я все приготовлю. Минут десять, не больше.

— Чем могу помочь?

Этот вопрос уже вертится у Нэнси на языке. Она всегда задает его в воскресные семейные ужины, на праздниках и вечеринках, когда мама по обыкновению одна на кухне. Но сегодня его произносит не она.

Стив.

Ее сердце, наверное, уже в сотый раз за день делает кульбит. Она, честно говоря, должна бы уже перестать так удивляться ему, но это бессмысленно. Он снова и снова делает что-то трогательное, и каждый раз она не может остаться равнодушной.

— О нет, — говорит ее мама, мягко положив руку на плечо Стива. — Как мило с твоей стороны, спасибо. Но не стоит, спускайтесь вниз. Я позову, как только все будет готово.

Втроем они уже идут к двери, когда Карен говорит:

— Эй, Нэнс, — и манит ее согнутым пальцем.

Робин замирает в дверях, но Нэнси машет ей:

— Иди, я сейчас.

Когда Нэнси подходит к ней, мама переходит на шепот:

— Он славный.

С едва слышным стоном Нэнси выходит и догоняет Робин и Стива у лестницы, ведущей в подвал.

Четверо ребят играют внизу за небольшим столом. Дастин сидит спиной к лестнице, поэтому не видит вошедших. Остальные замечают их, но, как обычно, не реагируют, продолжают свою замысловатую карточную игру с криками и спорами. Уилл, как всегда, первым поднимает глаза.

— Привет, Нэнс. Привет, Роб… — говорит он, машинально махнув рукой, но жест замирает на полпути. — Стив?

— Стив? — переспрашивает Дастин, вопросительно глядя на Уилла.

Лукас указывает в сторону лестницы:

— Стив.

— Стив?!

— Привет, Хендерсон.

Дастин вскакивает, отодвигая стул, и разворачивается к Нэнси:

— Какого хрена тут делает Стив?!

— О, я тоже рад тебя видеть.

— Твоя мама послала его за тобой, — говорит Робин, подходит и ерошит ему волосы, а потом плюхается на диван у стены. Стив идет за ней.

— Не могла она, — говорит Дастин, переводя взгляд с Робин на Нэнси, которая по-прежнему стоит у стола. — Правда же?

Нэнси лишь пожимает плечами. Дастин стонет, но все же вместе с Лукасом пересаживается на диван. Их разговор сразу оживляется: руки машут, а голоса становятся громче. Нэнси опускается на освободившееся место Дастина за столом.

— С каких это пор ты дружишь со Стивом Харрингтоном? — спрашивает Майк почти шепотом, непривычно сдержанно.

— А ты с каких? — выдает она в ответ.

Он задумывается на долю секунды.

— Справедливо.

— Я брала у него интервью сегодня утром… — поясняет она, — для газеты. Мы разговорились. А потом… не знаю, кажется, Робин дружит с ним уже не первый год.

— Да, — говорит Майк, косо взглянув на нее. — Погоди, ты не знала?

— А ты знал?

— Это общеизвестный факт, Нэнси.

— Ладно, придурок. Я до этого утра даже не подозревала, что ты с ним знаком.

Майк удивленно вскидывает брови и тут же пожимает плечами.

— Кстати, почему ты никогда не упоминал, что знаешь его?

— Не знаю. Тема просто не поднималась, — говорит Майк, и к концу фразы голос его невольно срывается на более высокий тон.

— А еще он велел нам не говорить тебе о нем, — небрежно роняет Уилл с другого конца стола.

— Что? Почему? — спрашивает Нэнси, наверное, слишком резко — оба слегка отстраняются.

— Не знаю, — отвечает Майк, пожимая плечами и шурша разбросанными по столу картами. — Наверное, просто не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что он нянчился с детьми.

Она кивает, на мгновение становится легче, но растерянность не проходит. Весь день она словно пытается восстановить то, что знала о своей реальности. Но деталей не хватает настолько, что картинка никак не складывается. А Нэнси терпеть не может, когда что-то остается неясным.

Ей приходит в голову мысль.

— Он велел вам не говорить… именно мне? Или вообще никому?

Мальчики переглядываются — и без слов между ними проносится целый разговор. Уилл кивает на Нэнси. Майк стонет и выпаливает:

— Он сказал — и это дословная цитата, ясно? — если хоть один из вас, мелкие паршивцы, проболтается Нэнси, вы так и не созреете.

— Именно так он и сказал, — смеется Уилл.

Значит, он действительно ее знал… Не притворился, будто вспомнил, просто чтобы избавиться от неловкости. Он помнил ее по-настоящему. Надо же.

Ее захлестывает волна чувств, и она понятия не имеет, что с этим делать.

— Ужин! — раздается сверху, прерывая ее попытки добиться от Майка объяснений.

Ужин приятный, хоть и довольно спокойный, у Уилеров за столом всегда так. В основном тихо, лишь слышно, как все жуют. Мальчишки время от времени перекидываются парой фраз, Робин то и дело хвалит лазанью, а Стив каждый раз подхватывает ее слова.

Тед расспрашивает Стива об учебе, о плавании, интересуется: «Почему не футбол? Что планируешь после выпуска? Как твой отец поживает?» Стив отвечает с такой тактичностью, какой Нэнси, честно, от него не ожидала. Ее отец нечасто поддерживает разговор за ужином, а если начинает говорить, она не знает, как реагировать. Стив, похоже, знает.

Она осознает: у него настоящий дар общаться с людьми. Дело не в обаянии и не в умении очаровывать — Стив легко находит подход к каждому, с кем бы ни разговаривал. Он умеет расположить к себе, и это поражает ее до глубины души, ведь в школьные годы он был совершенно другим.

К тому времени, как все поели и мальчики спустились вниз, чтобы вернуться к своей игре, ее отец уже откинулся на стуле, сложив руки на животе. Он хохочет от всего сердца, увлеченно рассказывая Стиву один забавный случай из своей студенческой жизни в бизнес‑колледже.

Нэнси и Робин застывают в изумлении. Робин, прикрыв рот рукой, шепчет, что он «будто ожил». И Нэнси приходится прятать смех за кашлем, уткнувшись в салфетку.

Карен встает, чтобы убрать со стола оставленные тарелки. Не желая перебивать мужа, она тихо спрашивает:

— Нэнс, поможешь мне на кухне?

Раньше Нэнси вечно задавалась вопросом: «А как же Майк?» — но теперь это позади. Сейчас ей особенно нужен любой повод убраться отсюда ко всем чертям, пока отец не стал еще страннее. Иначе ее просто разорвет от всего этого безумия. Робин без возражений идет за ней.

Миссис Уилер наотрез отказывается от помощи, так что Робин, убрав остатки еды, направляется в подвал. Нэнси с мамой продолжают мыть посуду.

Спустя минуту Нэнси чувствует чье-то присутствие в дверном проеме. Она оглядывается через плечо, и, честно говоря, нечему удивляться — пора бы уже привыкнуть, что он всегда так! — но она все равно удивляется: на пороге кухни стоит Стив со стопкой тарелок. И снова это теплое чувство.

— Давайте я вам помогу, миссис Уилер? — предлагает он, ставя тарелки на стол с легким стуком.

Всего лишь вежливый жест… или хотя бы должен быть им. Нэнси это понимает. Но за все эти годы — сотни ужинов с Майком и отцом — никто другой ни разу не вызвался помочь по доброй воле.

— О, дорогой, — отзывается Карен, — тебе не нужно ничего делать.

— Это самое малое, что я могу сделать, — отвечает он и, не дожидаясь возражений, вклинивается прямо между Нэнси и ее матерью, принимая тарелку у нее из рук. — Правда, идите. Мы с Нэнс тут сами управимся.

Нэнс.

Она вдруг понимает: если сейчас попытается шагнуть, то словно прилипнет к полу.

Он не отпускает тарелку, пока ее мама, слегка поколебавшись, не разжимает пальцы. Шутливым жестом он словно отгоняет ее прочь. С недоверчивой улыбкой и сдавленным смешком Карен наконец сдается: выпускает тарелку из рук и отходит в сторону.

— Знай, Стив, тебе тут всегда рады. Можешь приходить в любое время.

— Вы меня искушаете, миссис Уилер. Пожалуй, я и вправду могу воспользоваться вашим приглашением.

На прощание она целует Нэнси в щеку и шепотом говорит:

— Спокойной ночи.

— Да, спокойной, мам, — отвечает Нэнси через плечо. Ее взгляд прикован к матери. Отступая, та указывает на Стива и беззвучно, одними губами произносит что-то, отчего щеки Нэнси мгновенно вспыхивают румянцем.

«Он мне нравится».

Она резко отворачивается, лицо горит, и поэтому она не замечает, как мама на миг замирает в дверном проеме. На лице Карен расцветает довольная улыбка. Лишь после этого она уходит.

— Тебе не обязательно было это делать, — говорит Нэнси. В первую очередь потому, что это кажется удачным способом начать разговор.

— Но я хотел, — отвечает Стив, пожимая плечами.

Они смотрят друг на друга неотрывно, один давящий миг. Потом Нэнси отводит глаза. Сегодня ее сердце никак не найдет покоя; она больше не может этого вынести. А этот взгляд… уже больше, чем она в силах терпеть.

Они продолжают работу в тишине. Лишь мерный шум воды из-под крана и приглушенный гул телевизора из дальнего коридора наполняют кухню. Он подает ей тарелку — она вытирает. И так снова и снова.

Все это так по-домашнему, что Нэнси сама не замечает, как воображает: вот какова, наверное, семейная жизнь с ним. Мысль безумная, на полшага дальше здравого смысла, но она уже здесь, в голове, и тут уж ничего не попишешь. Это было бы совсем не так, как у ее родителей, думает она. Наоборот, это пугающе похоже на все, о чем она когда-либо мечтала. Мысль одновременно страшная и до нелепости глупая. Нэнси хочет прогнать ее, но она продолжает возвращаться, с каждой тарелкой, которую Стив передает ей.

— Значит, твой отец скучает по колледжу, — тихо говорит он.

Ее смех разрывает тишину.

И тут происходит самая странная вещь: Нэнси осознает, что не готова отпустить этот вечер. Сама мысль высадить его через час у подъезда вызывает у нее легкую тревогу. Ей так важно, чтобы он остался с ней, рядом. И как можно дольше. Конечно, это абсурд. И потому она ничего не говорит. Но руки сами замедляются: каждая тарелка будто требует чуть больше времени. Словно неторопливые движения могут растянуть вечер до бесконечности.

Они продолжают мыть посуду, пока не остается ни одной грязной тарелки, а затем расставляют все по шкафам, пока не остается ничего, что можно было бы убрать. Немного помедлив, она спускается в подвал за Робин, и вместе они едут домой.

А сердце все это время будто комом стоит в горле.

Впервые они встречаются, когда она направляется на лекцию по американской литературе в северную часть кампуса. Он возвращается с тренировки: волосы еще влажные, спортивная сумка, вид идеально небрежный — так и отвлекает от мыслей. Она замечает его первой. Вполне логично, при такой внешности его трудно не выделить из толпы. Она машет ему сдержанно, с легкой робостью.

Он смотрит на нее с противоположного конца тротуара почти безучастно, будто не сразу узнает. Но вот в его голове что-то щелкает, он несколько раз моргает, и его лицо озаряется улыбкой. Он ускоряет шаг, направляясь к ней. Он сворачивает с пути и идет с ней рядом, сопровождая до самой аудитории, хотя явно шел в другую сторону. Она не подает виду.

На следующий день они пересекаются дважды.

В первый раз она забегает в гастроном у библиотеки за сэндвичем, перед тем как вернуться в подвал. А он уже там: стоит в очереди на два человека впереди, заказывает сэндвич с ветчиной и сыром на пшеничном хлебе.

Их взгляды встречаются в ту же секунду.

— Ты что, следишь за мной, Уилер? — спрашивает он через головы людей между ними, подшучивая, но глаз не отводит.

— Могу задать тебе тот же вопрос.

Он морщится и прищелкивает языком.

— Но я первый спросил!

Она, конечно же, игриво закатывает глаза. Пока расплачивается, он то и дело поглядывает на нее. Она не понимает, что это значит и как на это реагировать.

Он остается рядом, пока она ждет свой сэндвич, хотя его собственный уже в руках. И несмотря на ее настойчивые возражения — а их было немало — оплачивает ее заказ. Они садятся за один стол. Нэнси отмечает про себя: это просто излишняя вежливость. Скорее всего, так. В конце концов, странно было бы садиться порознь, да? Они ведь друзья. Или, во всяком случае, уже на пути к этому: медленно, но верно сближаются. А друзья — или вроде того, или почти друзья — обычно обедают вместе. Ничего необычного. Вот и все.

По сути, они только и делают, что обмениваются историями о Робин, но разговор идет непринужденно, и для Нэнси это настоящее открытие. Она никогда не думала, что со Стивом может быть так просто. Особенно теперь, когда ее чувство становится все глубже и глубже.

Весь остаток дня она изо всех сил старается не думать, как собираются морщинки в уголках его глаз, когда он улыбается. Но тщетно.

Когда она возвращается домой тем вечером, он и Робин уже устроились в гостиной, смотрят «Возвращение джедая». Нэнси садится рядом со Стивом на диван и не встает, пока он не уходит. Все это время она и сама не понимает, дышит ли как надо.

На следующий день она замечает его: он входит в аудиторию в конце коридора, а она как раз выходит из своей. Потом едва не сталкивается с ним, возвращаясь со встречи с редактором новостной рубрики. А чуть позже видит его в овощном отделе супермаркета.

Она берет немного продуктов: хлеб, молоко, вино и сахарные хлопья для Робин. Робин пообещала, что сама позаботится об ужине, но в это не очень-то верится. Наверняка снова закажет доставку, уже в третий раз на неделе. Но Нэнси не до готовки, так что она закрывает на это глаза.

Она перебирает бананы, пытаясь найти идеальную связку — чуть зеленую, но еще не перезревшую. А он просто здесь: стоит спиной, складывает яблоки в пакет. И она… удивлена? Но будто уже ждала его.

Еще на прошлой неделе ей казалось, что у нее неплохой «радар» на него, что со старшей школы она безошибочно чувствует его присутствие. Но теперь она поняла: либо они никогда не пересекались, либо она была гораздо более невнимательной, чем могла предположить.

Три года они делили один кампус, причем довольно небольшой. Сложно поверить, что они ни разу не пересеклись: ни в коридоре, ни в библиотеке на одном этаже, ни в очереди за кофе. А если учесть, что все это время он крепко дружил с ее лучшей подругой, такое совпадение просто немыслимо.

Она была слепа.

Теперь она словно сама везде его находит. В груди будто срабатывает тревожный звонок и не умолкает, пока ее взгляд не находит его привычную фигуру. Все, что раньше существовало лишь как смутное ощущение, теперь обострилось до невыносимого предела.

— Да что за хрень вообще? — бормочет она.

Сквозь овощные прилавки ее взгляд скользит по широким плечам, по прямой линии спины, задерживается на легком напряжении мышц под рукавом футболки. Он всегда был в хорошей форме, но время превратило его в мужчину. В мужчину с почти скульптурными очертаниями, от которого ее тело перестает слушаться, даже когда он просто выбирает яблоки в местном магазине.

Она знала, что он привлекателен, еще со школьных лет. Видела его снимки в газетах, наблюдала со стороны, как он взрослеет. Но теперь все иначе: словно ток пробегает, острое, почти осязаемое воздействие, от которого у нее голова идет кругом. «Тело пловца, — смутно осознает она. — Ширина плеч, плотная собранность мышц». Ее взгляд задерживается, как раз когда он начинает поворачивать голову через плечо… почти к ней.

Она спешит прочь — иначе не назвать это позорное торопливое бегство: голова опущена, корзина плотно прижата к ребрам, — не сказав ни слова.

Через два ряда она берет бутылку розового вина, которое просила Робин. И вдруг ее накрывает волна вины. Она оборачивается, собираясь с духом, чтобы заговорить, но он уже рядом. Стоит всего в нескольких шагах, внимательно разглядывая бутылку белого вина.

Они давно перестали удивляться тому, что их пути так часто пересекаются. Поэтому, увидев ее, он лишь улыбается, едва качнув головой — словно говоря: «Опять ты, да?» — и протягивает ей бутылку.

— Как думаешь, хорошее вино?

Она пожимает плечами с показной небрежностью — ни намека на то, что у нее перехватывает дыхание просто от того, что он стоит рядом.

— Сколько стоит?

— М-м… — тянет он, приглядываясь к полке. — Шестнадцать долларов.

— Для кого это?

Он смотрит прямо на нее и так широко улыбается, что вокруг глаз собираются морщинки.

— Просто для друзей.

— А-а, ну конечно. — Она протягивает руку мимо него и хватает пино-гриджо — то самое, что они с Робин всегда берут на еженедельные киновечера. — Всего шесть долларов. В нашем возрасте никто и не разберет, в чем разница. А если кто-то разберет, что ж, не уверена, что с такими людьми стоит дружить.

Он тихо смеется, берет у нее бутылку и сравнивает обе.

— Впрочем, — торопливо, сбивчиво добавляет она, пытаясь заполнить паузу, — если ты хочешь произвести впечатление, тогда, конечно, история совсем другая. В этом случае без пробки не обойтись.

— И сколько же ты тратишь, чтобы кого-то впечатлить? — спрашивает он, не отводя взгляда. По его тону ясно, что вопрос не праздный.

Ее сердце замирает. Чуть-чуть. Где-то внутри.

— Даже не знаю… — бормочет она, глядя на ряды винных полок, только бы не смотреть на него. — Думаю, зависит от того, как сильно тебе хочется произвести впечатление. И заметят ли, сколько ты вложил, понимаешь?

Он ненадолго задумывается, затем ставит обе бутылки на место, тянется и снимает с верхней полки вино за шестьдесят долларов.

— Идеально, — говорит он.

Ее сердце падает, словно с двадцатиэтажной высоты. Летит вниз, разбивается, сгорает.

Впрочем, она никогда всерьез не верила, что между ними что-то возможно. Та доброта, те легкие намеки на флирт, которые она порой замечала в его поведении, были просто частью его натуры. Конечно, во время интервью он сказал, что свободен, но это не повод думать, что он намерен оставаться один навсегда. Или что в его жизни сейчас нет никого значимого.

И все же где-то внутри остается привкус неловкости, ее неловкости.

— Что готовишь? — спрашивает она, заглядывая в его корзину, доверху набитую продуктами. Это просто способ отвлечься. Для нее или для него — она и сама не знает.

— Боюсь, это секретная информация.

«Боже, он идиот», — думает она. Но, черт, он ей нравится.

Сердце снова екает.

— А что ты готовишь? — спрашивает он, с нарочито серьезным видом разглядывая ее скудную корзину. — Вино с хлопьями на ужин?

— Еще тост, — шутит она, выставив локоть в его сторону.

Он усмехается, но тут же подхватывает игру.

— Тревожно, Уилер.

Она качает головой.

— Жизненно, Харрингтон.

Он замирает, удивленно вскидывая брови.

— Харрингтон? — озадаченно переспрашивает он.

— Твое имя, — отвечает она дерзко, изо всех сил стараясь не покраснеть. — Так ведь?

Может, это игра света или неудачный ракурс… Или ее слабости обманывают ее. Может, она ошибается. Но она почти готова поклясться, что он оглядывает ее с ног до головы.

— И не поспоришь.

От его улыбки что‑то сдавливает в груди, и сердце замирает.

Она чувствует себя до нелепости глупой, широкая улыбка расцветает сама собой, щеки пылают. И вот она уже снова та самая школьница: все три года взросления, вся ее независимость — будто испарились…

Время словно останавливается на несколько секунд. Она опускает глаза, стараясь выбросить его из головы, сдержать нахлынувшее чувство, лишь бы не погрузиться еще глубже. В душе она надеется: даже глядя на нее, он не подозревает, что с ней делает. Наконец когда она решается посмотреть на него, его внимание по‑прежнему приковано к ней.

— Я… я, пожалуй, пойду, — говорит он. Улыбка его едва заметна, но теплая.

Она может только кивнуть в ответ.

— Увидимся позже, Нэнс, — произносит он и, повернувшись, отходит. Сделав несколько шагов, он бросает взгляд назад. На расстоянии ей кажется, будто к ней возвращается самообладание, и она отвечает ему легким взмахом руки.

Вернувшись домой через двадцать минут, она снова берется за статью. Чистой воды бред. За двое суток она написала всего два слова — «это отстой» — и больше ничего.

Номер его телефона засунут под стаканчик для карандашей. Время от времени потолочный вентилятор гоняет воздух, и бумажка шелестит, снова отвлекая ее от письма (или от тщетных попыток начать, в которых она застряла).

Она не станет ему звонить. Ни за что.

Правда в том, что этот обрывок ей уже даже не нужен. За последние дни она столько раз разглядывала этот номер, что теперь десять цифр будто выгравированы в памяти. И если бы она все же решилась набрать его номер — чего, конечно, не случится, — ей не понадобился бы этот небрежно исписанный клочок бумаги, чтобы вспомнить последовательность цифр.

И все же она не в силах заставить себя выбросить его.

Все равно ей даже незачем ему звонить. У нее нет ни одного стоящего вопроса. Ни единого. В статье нет ничего, что требовало бы его срочного участия. Да и статьи, по сути, еще не существует. Нэнси просто не может написать ни строчки. Вдруг еще один разговор с ним даст ей глоток вдохновения? Поможет привести мысли в порядок? Но, наверное, это просто предлог, чтобы услышать его голос и на полчаса отлынить от работы. Нет, она не станет ему звонить. Решение принято. Ничто не заставит ее передумать.

Бумажка снова шелестит под струей воздуха.

А может, просто поговорить минут пять? Она только уточнит, во сколько лет он начал плавать. Совершенно естественно. Вполне убедительный повод ему позвонить. Она снимает трубку с прикроватной тумбочки и медленно набирает номер, словно давая себе шанс отступить. И, скорее всего, она этим шансом воспользуется: сегодня она уже раз десять повторяла этот ритуал.

В тот миг, когда она готова нажать последнюю цифру, раздается щелчок открывающейся входной двери. Из глубины квартиры слышно, как Робин громко ее приветствует. Нэнси бросает трубку на рычаг — наполовину с облегчением, наполовину с раздражением. Но, подумав, она решает: это своего рода божественное вмешательство.

Ей вовсе не нужно снова превращаться в рыдающую дуру ради Стива Харрингтона. Только не снова. Все это она уже пережила в шестнадцать, причем тогда с куда более безопасного расстояния.

— Ты взяла яичные рулеты? — спрашивает Нэнси и, схватив блокнот с ручкой, торопится из комнаты.

Из кухни доносится голос Робин:

— Сегодня без доставки. Я же говорила, что позабочусь об ужине.

Нэнси заходит в гостиную и видит Робин у пустой кухонной стойки.

— Погоди, что? — в голосе Нэнси проскальзывает паника, которую она тщетно пытается скрыть. Она вдруг осознает: вселенная, кажется, в последнее время научилась только одному — плести против нее заговоры.

Входная дверь с грохотом распахивается, ударяется о стену и слегка отскакивает. В квартиру входит Стив. Он несет бумажные пакеты, прижав их к груди, и ногой захлопывает дверь.

— Привет, Нэнс, — бросает он на ходу, кивнув. Если бог существует, он явно решил, что это изощренный способ искупить прошлые грехи Нэнси.

— Привет, — отвечает она, надеясь, что звучит естественно. Будто для нее обычное дело, когда Стив Харрингтон так запросто заходит в их квартиру и зовет ее Нэнс. Хотя на ней лишь необъятная футболка с логотипом Хокинса (память о посвящении в первокурсники) и самые короткие пижамные шорты из всех, что у нее есть.

Она ведь его уже знает. Ладно, не совсем, но… Достаточно, чтобы, в общем-то, чувствовать себя с ним свободнее. Но не выходит. Она слегка одергивает шорты и машинально следует за ним на кухню, будто ее тянет невидимая нить.

Робин устраивается на кухонной стойке, закидывает в рот виноград прямо из пакета. И тут Нэнси осознает: так вот оно что.

— Ты не заставишь Стива готовить для нас! — говорит она Робин своим самым строгим тоном. Она дважды старшая сестра, так что этот тон отработан до совершенства. Да и с Робин, которая за эти годы стала ей почти сестрой, она использует его нередко.

— Он сам предложил! — выкрикивает Робин с полным ртом винограда, вскидывая руки.

— Роб, — настаивает Нэнси, намереваясь снова отчитать ее.

— Да, — говорит Стив, не глядя на нее. — Он и предложил.

Он перекидывает через плечо кухонное полотенце, подворачивает рукава рубашки. И вот уже его руки — уверенные и ловкие, словно он занимается этим всю жизнь — начинают нарезать шалот. Нэнси замирает, во рту у нее пересохло. Ей и в голову не приходило, что парни вообще знают, что такое шалот. И все же Стив выглядит настолько умелым, что это не укладывается в ее привычные представления о мужчинах. Черт возьми, это заводит!

— Сейчас вернусь, — с задором произносит Робин, соскочив со стойки, и стремительно скрывается в своей комнате. Нэнси стоит, словно пригвожденная к месту, в голове пусто. Тихо-тихо прокашливается.

— Секретная информация, да? — произносит она, пытаясь вернуть себе уверенность. Она забирается на кухонную стойку — туда, где только что сидела Робин.

— Ну, — говорит он, — Робин готовит отвратительно. Ты и так по уши в делах. И Робин сама попросила. А еще я же видел твою корзину. Ужас, Нэнси. Правда.

Он наливает ей вино и ставит бокал рядом на стойку. Это пино-гриджо — бутылка за шестьдесят долларов, и в тот же миг ее сердце начинает биться как у скаковой лошади.

Нэнси знает наверняка: Стив будет держаться своего амплуа любой ценой. То, что он выложил круглую сумму за вино, для нее пустой звук. Но это значит одно: он не пытается впечатлить этим кого-то еще. И в этот момент для нее это важнее, чем, пожалуй, должно быть.

— Знаешь, ты ведь вовсе не обязан это делать, — говорит она, широким жестом охватывая плиту, бокал вина и аккуратно разложенные перед ним продукты.

— Ты постоянно это повторяешь. — Он делает паузу, чтобы посмотреть на нее. Его взгляд теплый и мягкий, такой знакомый, словно поношенный свитер. — Просто… позволь мне сделать для тебя что-то хорошее, ладно? Поверь, мне правда хочется.

— Я…

— Кто хочет глянуть «Сияние» сегодня вечером? Или только я? — говорит Робин, врываясь в комнату, и Нэнси замолкает на полуслове. Возможно, это и к лучшему.

Она воспринимает это как сигнал, что пора уходить. Садится за маленьким столиком у кухни, надевает наушники, раскладывает кучу заметок. Опустив подбородок на ладони и уперев локти в стол, она погружается в мысли. Думает, думает и думает… Прокручивает в голове каждое слово интервью. Лишь однажды прерывается, чтобы негромко сказать «спасибо», когда Стив ставит перед ней миску с пастой. Такой аппетитной пасты она в этой квартире еще не видела.

Может, все из-за того, что он всего в трех шагах от нее, но теперь писать почти невозможно. Сложнее, чем когда-либо. Целый час она смотрит на единственное предложение в блокноте, не в силах оторвать взгляд. Снова и снова возвращается мыслями к той фразе на кухне: «Позволь мне сделать для тебя что‑то хорошее».

Для тебя.

Эти слова звучат как эхо, на повторе, растворяясь в ней.

Пусть она и цепляется за соломинки, но столько лет, почти всю сознательную жизнь, она была жалкой в его глазах. Теперь она почти смиряется с тем, как ужасно это выглядит со стороны.

Примерно через час Робин резко садится на стул напротив, вырывая ее из мыслей.

— Как статья?

— А сама как думаешь? — отвечает Нэнси.

— Все та же фраза?

— Та же самая.

— Плохо дело, — бросает Робин, оборачиваясь к Стиву, который неспешно приближается к ним.

— Не может быть, — говорит он, склонившись к плечу Нэнси. Она поднимает блокнот, на миг зажмуривается: «Стив Харрингтон начал плавать в десять лет».

Он хватает лист за нижний край и внимательно всматривается в него несколько секунд.

— Точно. Так и есть, — говорит он. Нэнси стонет и швыряет бумаги на стол.

— Все без толку, — вздыхает она, устремив взгляд в потолок. Затем поворачивается к Стиву. — Клянусь, я умею писать.

— О, конечно умеешь.

Он отвечает мгновенно, не задумываясь, и это только усиливает ее любопытство: почему? В его голосе ни тени сомнения, только вежливый, словно заученный ответ. Рефлекторная реакция.

— Слушай, сделай перерыв, Нэнс, — говорит Робин. — Ты уже двое суток над этим сидишь. Дай мозгу отдохнуть, перезагрузиться.

— День остался. Один-единственный. А сдать нечего. Одна жалкая фраза, которую и пятиклассник напишет.

Она замечает, как Робин изо всех сил сдерживает смех, и благодарна ей хотя бы за это. Она и сама на пределе: еще секунда — и закричит на все вокруг.

— Не уверен, что поможет, — говорит Стив, — но завтра у меня тренировка. Можешь прийти посмотреть, если хочешь. Вдруг что-то вдохновит?

— Знаешь… да. Думаю, приду.

— Хорошо, — улыбается он. — Отлично. Здорово!

Он записывает детали, прощается и уходит. И как только дверь за ним щелкает, Робин резко оборачивается к Нэнси.

— Так ты была в него влюблена?!

— Что? — почти вскрикивает Нэнси.

Робин не сводит с нее взгляда. Не сдается — стоит в прихожей, скрестив руки, прищурившись, с кривой усмешкой.

— Стив. Еще в школе. Вот почему ты так дергалась, когда он заявился сюда в воскресенье вечером! И утром перед интервью — тоже! И только что.

Нэнси протискивается мимо нее и идет на кухню. Бежать, бежать, бежать. Она никогда не делала тайны из того, кто ей нравится. Но раньше у нее не было подруги, которая дружила бы с этим парнем. Она понятия не имеет, как себя вести в этой игре, кроме как…

— Что? Нет. Нет, конечно нет!

Робин не отстает: идет на кухню и тычет в нее пальцем — без намека на шутку.

— О боже, Нэнси Уилер! Так ты все еще в него влюблена?

Нэнси резко оборачивается к ней и замирает посреди тесной кухни.

— С чего, черт возьми, ты так решила?

Робин пожимает плечами и прислоняется к дверному косяку. Руки скрещены на груди, она смотрит так пристально, будто видит Нэнси насквозь.

— Уж поверь, мы дружим три года. Я знаю, когда ты врешь.

— Я едва его знаю.

Робин приподнимает бровь. Нэнси чувствует, как жар приливает к лицу, горячий, пылающий румянец. Она не уверена: стыд это или… что-то другое. А провокационная улыбка Робин только подливает масла в огонь.

— Ладно, ладно, — выдыхает Нэнси, опустив плечи. — Он мне нравился. В старшей школе. Ну что, понятно? Довольна?

— Еще как! Но, Нэнс… Понимаю, почему он тебе сейчас нравится, честно. Но в школе он был еще тем типом. Серьезно, просто полный придурок! А ты… Да ты же сама Нэнси Уилер! — Она широко разводит руки, будто обрисовывая ее образ. — Золотое дитя. Настоящая любимица Америки!

— Во-первых, с чего вдруг «любимица Америки»?

— Ну ладно, любимица Хокинса.

— Во-вторых, я вообще не говорила, что он мне сейчас нравится.

— Угу.

— И в-третьих… даже не знаю. В нем было что-то такое… Как будто за этой маской скрывалось куда больше, чем он позволял увидеть.

Робин на мгновение задумывается и, кажется, понимает о чем речь.

— А сейчас? — не унимается она. — Это «что-то» все еще при нем?

— Не знаю… — растерянно выдыхает Нэнси, не в силах подобрать слова.

— Слушай, он теперь совсем другой, — замечает Робин. — Лучше. Добрее. И уж точно забавнее. Если повторишь это в суде, я буду все отрицать, но… Стив правда один из самых классных людей, кого я знаю.

— Ладно.

— Просто к слову, ты могла бы найти и кого-то похуже.

— Я в курсе, Робин.

— Да и он мог бы найти кого-то и того хуже. Гораздо хуже. Гораздо.

— Робин, ну пожалуйста. Не раздувай из этого целую историю. Это просто мимолетная блажь. Пройдет, вот увидишь. Просто… дай мне, не знаю, неделю привыкнуть, что он рядом. Или как-то так.

Робин кивает, будто слушает, но смотрит пустым взглядом в стену, поверх головы Нэнси, явно думая о чем-то другом.

— Подожди-ка минутку, — бормочет Робин себе под нос. Затем резко встает, говорит: — Надо позвонить, — и уходит в свою комнату, не добавив больше ни слова.

Нэнси остается одна в гостиной. Пять минут она сидит не шевелясь, не в силах выбросить его образ из головы. Его голос будто эхом отдается где-то внутри.

Нэнси никогда особо не увлекалась спортом. Но на следующий день она, сама не веря в происходящее, одна шагает в университетский спорткомплекс. Он находится в дальнем конце кампуса, она никогда туда не заходит без повода, кроме как по редакторским делам. Раньше она приходила сюда только с кем-нибудь. Теперь — одна, и поэтому чувствует себя не в своей тарелке.

С каждым шагом, как она приближается, сердце отзывается в груди, бьется чуть быстрее. Она чуть не струсила, почти развернулась обратно. Но в итоге, переодевшись и взяв себя в руки, она решается прийти на последний час его тренировки. Не было смысла сидеть на трибунах три часа кряду, наблюдая, как он нарезает круги в воде.

Когда она заходит в зал бассейна, там почти никого нет. Звуки воды отдаются эхом — глухие и гулкие. На трибунах всего несколько девушек и игроков со скамейки запасных; лица их смутно знакомы.

Не зная, куда присесть, она приближается к девушкам и садится в третьем ряду, оставляя между собой и ними заметное расстояние.

Она быстро находит его в бассейне. Хотя не уверена: то ли сама так внимательна, то ли он действительно бросается в глаза — плавает без шапочки. Он в середине круга. Сначала кажется, будто это просто разминка. Но другие пловцы бьются в панике: их гребки судорожны, скорость зашкаливает. Стив уже почти на полбассейна впереди, но его движения — четкие, выверенные. Кажется, для него это не сложнее, чем пройтись по коридору.

Ей не раз говорили, что он отличный пловец. Он и сам не раз об этом упоминал. И она не думала, что он врет, просто не представляла, что это значит. Теперь она видит: «отличный пловец» — это когда опережаешь остальных на полсотни метров.

Он касается стенки, руки вытянуты вперед, и тут же выныривает. Очки срываются мгновенно, и она наблюдает, как он упирает локти в край бортика. И, как ни странно, хотя он только что выиграл нечто вроде состязания, а она тут всего-то пять минут, ну максимум, он смотрит прямо на нее, широко ухмыляясь, и машет.

Тренер присаживается перед ним на корточки, отвлекая от нее. Широко жестикулирует и что-то говорит, голос отдается эхом, но слов не разобрать.

Когда тренер поднимается, она ждет, что Стив вернется к заплывами и отработает те последние полчаса, ради которых она здесь. Но он не возвращается в бассейн. Вместо этого он рывком выбирается из воды: ладони вжимаются в бетонный бортик, бицепсы дрожат от напряжения, а по плечам и спине струится непрерывный поток. Медленно выпрямляясь, он плавно поднимает руки над головой, и Нэнси отчетливо ахает.

Последние остатки приличия просто испаряются. Это за гранью. Он до абсурда, до дрожи притягателен, она чувствует, как язык будто разбухает во рту. Широкие плечи, мощные руки, мускулистые ноги. И пресс — настоящий. Ну, он спортсмен, это логично. Но вживую она еще не видела такого… чтобы пресс вот так четко прорисовывался. А потом он резко проводит руками сквозь волосы, стряхивая влагу, и она торопливо заставляет себя перевести взгляд на потолок.

Абсурд.

Через мгновение она опускает глаза к блокноту и выводит бессмысленные строки: список покупок, домашнее задание на вторник, обрывки песни «Like a Prayer». Все это не унимает ее учащенный пульс, и она резко перечеркивает написанное.

Она ждет: вот он уйдет в душ, переоденется и вернется — уже в одежде — чтобы наконец поговорить с ней. Но, как водится… слышит шаги — и вот он уже садится на нижний ряд трибун, весь мокрый, капли еще не успели скатиться, поворачивается к ней и смотрит снизу вверх.

— Привет, — говорит он, уперев локти в колени.

— Привет, — отвечает она, отодвигая в сторону хаотичные записи.

Она старается не обращать внимания на то, что на нем только крошечные, до неприличия тесные шорты. С этого ракурса перед ней — почти сплошная обнаженная кожа. Чтобы не пялиться, она заставляет себя смотреть ему в глаза, и одного этого достаточно, чтобы ее щеки запылали.

— Ну что, — говорит он, наклоняясь к ней и приподнимая брови. Либо он не осознает ее внутренней борьбы, либо ему все равно. — Вдохновение появилось?

— Можно честно? — спрашивает она после короткой паузы.

Он кивает.

— Ни капли.

На его лице вспыхивает намек на улыбку, которая перерастает в смех, и вот уже Нэнси подхватывает, смеясь вместе с ним.

— Но попробовать стоило, — говорит она, пожимая плечами, и поднимается. Он делает то же самое.

Она спускается на ступеньку — теперь она чуть выше него, на дюйм-другой. От этого нового ракурса по ее рукам тут же бегут мурашки, но она не позволяет себе задуматься почему.

— Думаю, мне пора домой, попробую продраться через черновик, — произносит она, поправляя сумку на плече. — Пообещай, что не возненавидишь меня, если выйдет ужасно.

Она поднимает взгляд, готовая улыбнуться, и ждет его шутливого ответа. Но его глаза… Широко распахнуты. И в них мелькает что-то… почти паника. Но в этом нет никакого смысла.

— Ты голодна? — неожиданно спрашивает он.

— Что?

— Просто… — начинает он, взъерошивая волосы рукой. — Я умираю с голода. Еще даже не ужинал.

— А… — произносит она растерянно.

— А ты?

— Я?

— Поужинала?

— А… — говорит она. — Нет.

— А хочешь?

— Поужинать?

— Со мной?

Если бы на месте Стива был кто-то другой, она бы, наверное, подумала, что он зовет ее на свидание. Но это же Стив — так что такая мысль не сразу приходит ей в голову. Сначала возникают другие, более очевидные объяснения. И только потом, словно мимолетно, с ноткой грусти, возникает та самая мысль, от которой в животе будто порхают бабочки. Она мгновенно подавляет ее, не позволяя себе зацикливаться.

Она делает шаг к последней ступеньке, и в тот же миг его рука, словно сама собой, взлетает вверх, предлагая помощь.

— Конечно, — отвечает она, принимая его руку, чтобы спуститься, лишь кончиками пальцев касаясь его ладони. — Да, хочу.

Она убеждает себя, что чувства, вызванные теплым прикосновением, не имеют значения.

Она ждет, что он отвезет ее в один из шумных ресторанов возле кампуса. Но он проезжает мимо всех мест, которые казались ей очевидным выбором. Они едут дальше, за границы привычной студенческой территории, в настоящую часть Хокинса, куда ее сокурсники обычно не заглядывают.

Наконец он подъезжает к знакомой закусочной: на двери висит табличка «Открыто», внутри — синие виниловые сиденья, а меню ей и смотреть не надо.

Когда они усаживаются за угловой столик, их обволакивает мягкая тишина. Здесь все так же уютно, как ей запомнилось. Всего несколько столиков заняты: пожилая пара держится за руки, семья, две школьницы, чьи негромкие смешки тонут в молочных коктейлях. В груди что-то сжимается от чувства узнавания.

— Знаешь, мы тут бывали почти каждую пятницу, — говорит она непринужденно, устраиваясь на сиденье и подхватывая меню, которое уже ждало ее на столе. — То есть я и Барб.

Он отрывает взгляд от страниц и всматривается в ее лицо.

— Брехня.

Она замирает, широко раскрыв глаза. Но видит его насмешливую улыбку, ни капли злобы в ней, и это ее успокаивает.

— Я бывал тут каждую пятницу. С Томми и Кэрол. После игр. Это было единственное место, где не толпилась вся футбольная команда.

— Мы с Барб всегда уходили где-то к семи.

— А мы всегда приезжали намного позже семи.

— Ну еще бы.

Он откидывается на спинку сиденья и смотрит ей прямо в глаза. Она старается не отводить взгляд, хотя в животе вспыхивает огонь от волнения.

— Что? — спрашивает она.

— Просто… — он качает головой. — Типа мы чертову кучу раз были на грани встречи. Типа годами кружили вокруг друг друга, или что-то вроде этого.

— Или что-то вроде.

— Кто-то назвал бы это судьбой.

«Какого черта?» — проносится у нее в голове. Она отмахивается, словно от шутки, которую не до конца поняла.

— Другие назвали бы это совпадением, — отвечает она. Звучит неплохо. Да и что тут скажешь о судьбе и Стиве Харрингтоне, чтобы не звучать как ванильная открытка?

Он замолкает и опирается локтем на стол.

— А ты бы как это назвала?

— Невезением? — тихо предполагает она.

— Точно.

— Впрочем… Наверное, это даже не то слово, — говорит она и вновь опускает взгляд в меню, лишь бы чем-то себя занять. — То есть… не сказать, что мы были совсем незнакомы. Так что, в каком-то смысле, сами виноваты.

— Я тебя помнил, знаешь? Еще со школы.

Ей до сих пор непривычно, как он смотрит на нее прямо, без тени смущения, когда говорит. Как и почти все, что он делает, если честно. По-настоящему она так и не привыкла к нему.

Но — и это более истинная, мучительная правда — она уже окончательно и бесповоротно привыкла к мысли, что он рядом: на ее кухне, в ее гостиной, в подвале ее родителей, в ее мыслях. Она не представляет, какой хаос наступил бы, если бы он вдруг исчез.

Он не тот, на кого она вправе рассчитывать. Но при этом он словно уже стал частью ее мира.

— Знаю, — отвечает она. — Вернее, сначала не знала. Но потом поняла.

Он медленно кивает.

— Думаешь, существует вселенная, где мы подружились еще в школе?

Она размышляет. Пытается вообразить, что должно было случиться, чтобы Стив Харрингтон вообще удостоил ее вниманием, когда ей было шестнадцать. Потом до нее доходит, какой катастрофой это могло обернуться. За последние три года она сильно изменилась — отчасти благодаря Джонатану, но в основном благодаря самой себе, черт возьми. И все же она не уверена, что тогда у нее хватило бы сил дружить со Стивом, не позволяя чувствам вмешиваться. Она бы только и спотыкалась о собственную влюбленность. Тогда она держалась куда менее непринужденно, чем сейчас. Что, в принципе, многое объясняет.

— Может быть, — отвечает она. — А может, и нет. Но, наверное, даже к лучшему, что этого так и не случилось.

— Для меня — однозначно. Ты бы наверняка меня возненавидела в старших классах.

Ее это ошарашивает. Дальше от правды просто некуда. Она пытается найти нужные слова, не выдавая себя.

— Я не ненавидела тебя, — наконец произносит она.

— Но вряд ли я тебе так уж нравился. Да и никому, в общем-то, — он пожимает плечами. — Во всяком случае, не тем, чье мнение для меня что-то значило. Тогда я был просто надоедливым пацаном с модной прической и богатыми родителями. А друзья у меня были отстойные. Если честно, я тогда даже сам себе не нравился.

Сердце колотится. Слова рвутся наружу, но она не решается их произнести.

Именно в этот момент к их столику подходит официант, парень школьного возраста, смутно напоминающий Уилла. Такой же высокий, нескладный и тихий. Они заказывают чизбургеры и шоколадные коктейли. За те десять минут, что они обсуждают Робин — тему, ставшую для них своего рода спасательным кругом, — им приносят еду.

Это становится поводом сменить тему.

— Итак, статья, — говорит Стив, подцепляя ломтик картошки и нацеливая его на нее.

— Боже, нет! — восклицает она, хватаясь за волосы. — Нет. Мы не можем это обсуждать.

— Нэнс, — смеется он.

— Что?

Он смотрит на нее какое-то время, словно пытается понять, что именно хочет спросить. Или, может быть, разгадать ее саму.

— У тебя есть мысли, почему это настолько трудно?

Она смотрит на него и цепенеет. Это до пугающего меткий вопрос, и она уже знает ответ: «Потому что не знаю, как писать о тебе, не вплетая свои чувства в текст».

— Наверное, я просто очень не хочу все это угробить.

Это не ложь. Но и не вся правда. Правда слишком велика.

— Нэнси, — говорит он, наклоняя голову. — Да брось.

— Что?

— Ты не угробишь.

— Откуда тебе знать?

— Потому что я знаю тебя.

Время будто замирает на миг. И впервые она позволяет себе эту роскошь — подумать: может, Стив видит ее не как соседку подруги, не просто как знакомую, даже не как «почти подругу»… А как-то иначе. Как кого-то… важного. Возможно, он мог бы…

Она стала старше — он тоже. Она куда увереннее и ярче, чем в шестнадцать. Волосы стали чуть длиннее, пастельных тонов в ее одежде почти не осталось, и к тому же она возглавляет газету. И если Робин сказала правду, возможно, он тоже повзрослел. А вдруг нынешний Стив смог бы однажды разглядеть ее и полюбить такой, какая она теперь?

Он смотрит на нее, и видно, что тоже погружен в мысли. Она пытается сдержать надежду, но мысль уже проникла внутрь, пульсирует, разливается теплом.

Он еще не улыбнулся, но она чувствует: вот-вот. В его взгляде — свет, ощутимое приближение радости. Сердце ее стучит быстрее, сбиваясь с ритма. Видеть улыбку в его глазах, словно наконец-то увидеть его настоящего, и это почти сдвигает ее мир с привычной орбиты.

И в этот миг что-то щелкает в ее голове.

— Мне нужно идти, — говорит она.

— Сейчас?

— Сейчас.

Она поднимается, торопливо запихивает в рот последний кусок бургера, берет сумку и перекидывает ее через плечо.

Он вглядывается в ее лицо, и вдруг понимает. Хотя она и сама не знает, как ему это удается.

— Вдохновение? — спрашивает он.

— Или что-то вроде.

— Я тебя подвезу.

Он поднимается, достает кошелек и роется в нем. Счет едва превышает тридцать долларов, но он оставляет на столе сотню. Она хочет возразить, но видит его лицо: он словно ждет ее сопротивления.

— Знаю, что мог бы этого не делать, — говорит он, убирая кошелек. — Но все равно делаю.

— Спасибо, — выдыхает она. — Есть ручка?

Он усмехается и на ходу прихватывает одну со стойки.

— Бумага? — спрашивает она, усаживаясь на пассажирское сиденье.

Он протягивает ей два чека и трогается с места. Пока он ведет машину, она торопливо строчит фразы, предложения, целые абзацы, используя колени вместо стола.

Всего несколько минут, от силы десять, но, когда он останавливает машину у ее дома, оба чека исписаны с обеих сторон мельчайшим почерком. Ее распирает от нетерпения: скорее бы подняться наверх, выплеснуть весь этот поток мыслей на лист побольше. В этой суматохе она наклоняется и целует его в щеку.

— Спасибо. Увидимся позже, Харрингтон.

Она бросается к дому и не видит, как он смотрит ей вслед. Не слышит, как он бормочет себе под нос:

— Вот черт…

Два часа уходит на черновик, еще один — на правку. И вот, когда груз словно падает с плеч, она тут же проваливается в сон за столом, уткнувшись головой в сложенные руки.

Где-то посреди ночи она все же перебирается в постель, так и не сняв джинсы. А утром, едва проснувшись, чувствует прилив новых сил.

Она варит кофе с молоком, жарит тост с маслом и отправляется в редакцию, задолго до того, как проснется Робин.

Устроившись за компьютером в углу, она набирает текст, попутно внося небольшие правки. В три часа дня появляется Кэндис, и Нэнси передает ей распечатанную копию. Вместе они идут в кабинет Нэнси. Она опирается на край стола и следит за выражением лица Кэндис, пока та читает. Лицо неподвижно, только складка между бровей, и Нэнси совершенно не представляет, как все это понимать.

Дочитав, Кэндис откладывает листы на стол слева от Нэнси. Потом поднимает взгляд, смотрит на нее и широко улыбается. Нэнси никогда не видела ее такой сияющей.

— Это просто офигенно, Нэнс, — говорит Кэндис, не отрывая рук от страниц. — Ты гений, настоящий мастер. Это и весело, и волнующе, и до чего же прекрасно! И знаешь что? Это слишком круто для студенческой газеты. Девчонки накинутся, как голодные! Парни тоже — все захотят быть таким, как он, ну ты поняла… Серьезно, гарантирую, тираж удвоится. Сейчас передам в отдел верстки: в воскресенье напечатаем, в понедельник выйдет. Питер просто с катушек слетит!

И она уходит с финальной версией текста.

Два дня почти полная тишина.

Ни слова от Стива — она и сама молчит. Сорок восемь часов без звонков, без встреч, без намека на него. И ей почти кажется, что половина прошлой недели не более чем выдумка. Но в воскресенье вечером, вернувшись домой после семейного ужина, она находит записку, прилепленную к холодильнику:

«Не вздумай слишком скучать по мне, Уилер. P. S. — скажи маме, что я загляну на воскресный ужин на следующей неделе. А то она подумает, что я нарочно не прихожу».

Она на пределе. Она гордится тем, что написала, пожалуй, даже сильнее, чем любым другим своим масштабным расследованием. Но ее не перестает мучить мысль: а что скажут другие? Не отберут ли у нее журналистскую корочку за такую легкую, воздушную статью? Не назовут ли продажной? А то и шлюхой…

Она видит десятки вариантов развития событий, и ни к одному из них она толком не готова.

Чтобы не накручивать себя, она валится на пол с пол-литровым ведерком мороженого. На экране — повторы «Лодки любви». Она смотрит, пока не уснет.

Проснувшись, она понимает, что статья уже вышла. И первая ее мысль:

Черт.

Стив Харрингтон — легенда Хокинса

Ныряем в его мир: капитан команды пловцов и студент университета Хокинса

Нэнси Уилер

Главный редактор

 

Знаете, как улыбается Стив Харрингтон? Сначала глазами.

Издали не разглядеть — только вблизи. Я осознала это за столиком кафе: между нами всего расстояние вытянутой руки. Стив часто улыбается, но для меня это не новость. Меня не видно, но я — тот самый голос, что ведет этот рассказ, — знала его еще подростком. Ему было всего семнадцать.

Для школы Хокинса Стив стал легендой: король выпускного, капитан команды пловцов, баскетбольная звезда и мечта всех девчонок. Как вы уже поняли, я тоже была среди них.

Тогда я знала его лишь издали, как и большинство. Как нашего директора, Тома Круза или Папу Римского, если уж на то пошло. Он излучал энергию — яркую, блестящую, искрящуюся. Казалось, он жил где-то над нами, в своем мире. Все, что я знала о нем, строилось на сплетнях, домыслах и моих фантазиях. В общем, доверять этому не стоило.

Стив пришел на интервью в кафе на Пятой улице минута в минуту, а то и раньше. Я еще не успела сориентироваться, и, быть может, в том подростковом оцепенении могла просто пройти мимо него.

В знак приветствия мы обнялись. Неожиданно? Да. Но мне не показалось это странным.

Есть в Стиве что-то до боли знакомое… Он — ну прямо обаятельный «парень из соседнего дома»: растрепанные волосы, теплый взгляд. Да и ростом он в самый раз — не настолько высокий, чтобы рядом с ним ты чувствовал себя маленьким. На нем синяя рубашка с закатанными до локтей рукавами и старые «Ливайсы», наверное, еще с 1986 года. На запястье — серебряные часы, те самые, что он носит со школы. Удивительно, но за все время разговора он ни разу не опустил взгляд на циферблат, хотя большинство собеседников невольно косятся на запястье.

Я начала с нескольких простых вопросов, он наверняка их предвидел и, возможно, заранее подготовил. Вопросы, на которые я уже знала ответы: часть из них я нашла в своих записях, а часть — в сходстве наших детских лет: они пришлись на одно время и прошли неподалеку друг от друга.

Стив Харрингтон начал плавать в десять лет. Сначала это был лишь социальный маневр — попытка скрыть растерянность на вечеринках у бассейна, где он чувствовал себя чужим, не в своей стихии. Но со временем плавание стало чем‑то большим — способом обрести внутреннюю опору.

Когда Стив говорит о плавании, его голос полон уверенности. Не пугающей, не подавляющей, а осознанной. Он точно знает, на что способен. При этом без труда признает, в чем не силен: в красноречии и точных науках, в бытовых делах (вроде стирки) и в обращении с фотоаппаратом.

И справедливости ради: он не ограничивается плаванием. Виртуозно паркуется параллельно, легко справляется с детьми, знает толк в вине и без проблем находит общий язык с родителями.

— Не хочу звучать как придурок, — сказал Стив, покачивая головой, словно зная, что все равно выглядит именно так. — Но тут у меня реально выходит лучше, чем где-либо еще… Это единственный спорт, который я сам выбрал.

Возможно, это звучит дерзко, но не без оснований. Стив действительно хороший пловец — даже выдающийся. Я это видела. Через несколько дней после интервью он пригласил меня на тренировку команды. И хотя я не вправе судить о спорте (сама никогда не увлекалась), но отлично понимаю, что такое настоящая скорость. Стив держит десятиметровую фору на протяжении всего заплыва. Кажется, он плывет в отдельной гонке. Но это не так. Просто он настолько хорош.

По ходу разговора мы тратим немало времени на «наверстывание». Я использую это слово с оговоркой, ведь оно подразумевает, что у нас уже было общее прошлое, на которое можно опираться. Но его не было.

До этой недели я разговаривала со Стивом Харрингтоном лишь однажды. Мы стояли в очереди на съемку для школьного альбома, я тогда была в предпоследнем классе, а он уже заканчивал школу. Это был обычный вежливый, ни к чему не обязывающий разговор из тех, что сами собой завязываются в очереди на съемку для школьного альбома, в шеренге на выпускном, в туристической группе или в застрявшем лифте. Но Стив сумел придать ему искренность. Если бы кто-то подслушал тот разговор — или нашу беседу в прошлую субботу, если уж на то пошло, — он мог бы, честно говоря, принять нас за давних друзей.

На самом деле мы знали друг друга, как помнят ребенка, с которым когда-то ходили в воскресную школу, или учителя естествознания: лишь по имени и лицу, и по прошлому соседству.

Как он сам говорит, после школы он чувствовал себя потерянным.

У него были настоящие желания и те, что он полагал «правильными». Они существовали в его сознании как два отдельных мира, и он терзался, не мог решить: попытаться их соединить или выбрать что‑то одно. Чтобы наконец найти свой путь, он взял годовой перерыв перед колледжем.

— Мне повезло, — признался он. — Без отсрочки я бы просто не знал, что делать. Для спортивных стипендий это вообще редкость, так что я особо и не рассчитывал, но мне нужно было время, чтобы навести порядок в голове. И сработало.

Удивительно, что он говорит об этом так прямо. Отсрочка поступления никак не вяжется с идеальным образом его жизни, который сложился о нем в школе. Его откровенность, похоже, еще один кусочек к тем крохам, что я знала о нем.

— Как тебе это удалось? — спросила я, в основном из собственного любопытства. — Ну, как ты навел порядок в голове?

Каждый раз, отвечая на мои вопросы, он наклонялся ближе, будто пускал меня в тайную часть своей жизни, которой не делился ни с кем. Наверное, у него талант: он умеет заставить человека почувствовать себя особенным. И всякий раз, когда мы разговаривали, он словно выделял меня среди остальных. Еще с той очереди за фото для ежегодника.

— Слушай, — тихо сказал он. — Все, что нам твердят про старшую школу, — полная брехня. Мне нужно было оттуда вырваться, понимаешь? Познакомиться с новыми людьми, увидеть, как живут другие, чтобы осознать: я жил не своей жизнью.

— Ну что, порядок в голове наведен? — спросила я чуть позже.

— Да нет, конечно! — ответил он. — Иногда приходится маме звонить, без нее не разберу, что значат эти значки на стиральной машине.

— Их никак не разгадать, — согласилась я. — Кто бы мог подумать, что треугольник — это отбеливатель?

Честно говоря, мы проговорили о стирке дольше, чем стоило бы. Я вижу в этом признак нашего взросления: мы явно изменились с последнего разговора, раз уж можем десять минут всерьез обсуждать цвета, отбеливатель и кондиционер.

Разговор плавно тек дальше, и мы находили новые точки соприкосновения. Ну, знаете, как в долгих беседах, которые сами собой складываются, вот как эта. И вот что выяснилось: в детстве ходили в одну церковь, винных знатоков терпеть не можем, а мороженое с пеканом — наше все!

— Одно время я работал в магазине мороженого, — небрежно обронил он. — Ты удивишься, но его почти никто не заказывал.

Я рассмеялась, наверное, громче, чем следовало.

— О, поверь, я не удивлена. Никому это мороженое не нравится. Моя соседка вечно шутит, что у меня вкус как у восьмидесятилетней.

— Есть у меня человек, который твердит то же самое! — ответил он.

(Прим. автора: Позже выяснилось, что мы говорили об одном и том же человеке. Но тогда, конечно, ни мне, ни ему не пришло в голову сложить два и два).

Я все‑таки постаралась вернуться к своим вопросам.

— Ну и как у тебя с графиком тренировок?

— Полный ад, — ответил он, не переставая улыбаться. — Ни одного свободного дня. Четыре дня в бассейне, три — в зале. Обычно два-три часа плаваю, час-два занимаюсь силовыми. А еще почти каждое утро бегаю, но скорее от переизбытка энергии, чем ради тренировки.

Наверняка он за неделю тренируется больше, чем я за последние шесть месяцев.

— Выматывает? — спросила я. Просто звучит как что-то очень утомительное!

— Меня нет. Для меня это способ выпустить пар.

— А когда не плаваешь, чем занимаешься?

— Ем. Сплю. Зависаю с двумя друзьями. Порой делаю вид, будто учусь, лишь бы почувствовать, что занят чем-то «умным». А по факту, все еще разбираюсь, как все устроено.

— У тебя есть ритуал перед соревнованиями?

— Не сказал бы. Разве что напрыгиваю целую кучу разножек перед тем, как в воду зайти. Но это, скорее, обычная разминка.

— А талисманы на удачу?

— Не припомню. Но может, еще отыщу.

— Самый преданный болельщик?

— Боже… — сказал он, уткнувшись лицом в ладони. — Дастин Хендерсон. И ведь приходит на все мои соревнования.

Дастин — этот «малыш», хотя ему уже восемнадцать, он выпускник. Стив присматривал за ним, еще когда сам был школьником. И вот что интересно: Дастин — лучший друг моего младшего брата. Очередное странное совпадение, на котором нам со Стивом пришлось ненадолго задержаться.

Поскольку мы выросли в одном маленьком городке при университете, эти совпадения, пожалуй, не столь удивительны. Но я все снова и снова ловлю себя на мысли о его вопросе, заданном буквально пару дней назад. А именно: есть ли нечто вроде судьбы, что тянет нас друг к другу? Как вышло, что мы всегда были так близки — и все же так далеки? Ответов у меня нет.

После этого небольшого отступления именно он жестом указал на мой список вопросов.

— Клянусь, обычно я веду себя очень профессионально, — сказала я ему.

Он кивнул, но, кажется, лишь бы потешить мое самолюбие. Все мое профессиональное самообладание, с которым я вошла в кафе, растаяло, как только он улыбнулся. Впрочем, может, так и лучше.

— Что бы ты предпочел: никогда больше не плавать — или (по какой-то необъяснимой причине это его любимый фильм) — никогда, ни разу больше в жизни, не пересматривать «Рискованный бизнес»?

— Не могу ответить, это невозможно. — Он замолчал, затем вздохнул. — Ладно, пусть будет «никогда больше не плавать». Не пиши об этом. Буду выглядеть обманщиком.

(Прим. автора: Стив, прости!)

— Где ты видишь себя через пять лет?

— После выпуска я хочу запустить программу спорта для молодежи в [досуговом] центре, — признался он с легким смущением. — Когда есть время, я участвую в их детских программах. Уже обсудил с директором подобный проект, и похоже, идея ей понравилась. Так, что, надеюсь, все сложится. Или хотя бы что-то похожее. Думаю, в целом мало что изменится. Друзья, надеюсь, останутся со мной. А еще, может, женюсь.

Он только что заявил, что — совершенно — свободен, так что его слова о женитьбе прозвучали неожиданно.

— Разве для этого сначала не нужны отношения? — заметила я, хотя в другой ситуации это могло бы прозвучать обидно. Но я ведь тоже была совершенно свободна, так что, полагаю, Стив уловил мое искреннее любопытство.

Его смех, легкий и воздушный, разлился по кафе.

— Я работаю над этим, — признался он, быстро подмигнул — да-да, именно подмигнул! — и улыбнулся так мягко и тепло, что, клянусь, девушка за соседним столиком едва не подавилась кофе.

Кому бы ни выпало счастье стать его женой через пять лет, ей повезет. В этом даже сомнений нет.

Под конец наш разговор сделался тягучим, как мед, мягкий, медленный поток слов о жизни, потерянных возможностях и причудливых совпадениях. И все это время Стив смотрел на меня, не отрываясь, твердо, без тени страха. Признаюсь, я даже не догадывалась, что так еще умеют. Это был медленный, почти невесомый танец — нежный вальс: взгляды скользили друг по другу, слова текли в мягком ритме, и во всем этом ощущалась незамысловатая грация.

Когда мы наконец взглянули на часы — разговор все лился своим чередом — оказалось, что прошло уже три часа! Стив чуть не опоздал на трехчасовую тренировку по плаванию. Он поспешил из кафе на Пятой улице, а я так и осталась сидеть — оглушенная, потрясенная, и еще… было что-то, чего не выразить словами.

За пять минут я торопливо записала целый ворох заметок, лишь бы не забыть, каким он был настоящим. Он был так близко, на расстоянии вытянутой руки, достаточно, чтобы ощутить тепло его присутствия. Я видела его улыбку, слышала его смех, чувствовала его дыхание.

Вот что я поняла про школьные влюбленности: они быстро рассеиваются, стоит лишь сказать себе, что он точно не такой, каким ты его себе вообразила. Когда между вами ничего не происходит, где-то внутри ты почти надеешься, что он ужасный человек. Что он отвратительный, от него плохо пахнет, и он никогда даже не задумывался о благотворительности. Ты убеждаешь себя: он эгоистичен, бездушен и зол. После школы ты чувствуешь облегчение: повезло, что все позади, и ты идешь дальше.

Ты забываешь его, но иногда он неожиданно возникает в памяти. Ты встречаешься с другими, но невольно сравниваешь их с ним. Тебе кажется, что ваши пути разошлись навсегда, но в глубине души еще живет надежда, что когда-нибудь они пересекутся снова.

Ты смиряешься с реальностью.

Втайне все равно мечтаешь о несбывшемся.

И вот какая штука: Стив, к моему вечному разочарованию, невероятный человек. От него пахнет дорогим древесным одеколоном, с легким оттенком хлорки. Он вкладывает в досуговый центр Хокинса не только деньги, но и время. Когда друзья на пределе, он готовит им ужин, моет посуду, придерживает двери для незнакомцев, а порой оставляет чаевые больше самого чека. В темноте он провожает до машины, оставляет записки на холодильнике. И он улыбается. Сначала глазами.

Вот что я поняла о Стиве Харрингтоне: он абсолютно не такой, каким я его представляла.

Он лучше.

 

Нэнси Уилер, главный редактор «Хокинс Дейли» и студентка третьего курса факультета журналистики (Хокинс, Индиана).

Нэнси просыпается в понедельник утром с пульсирующей болью в висках. В голове только и вертятся ругательства. Сначала ей кажется, что это похмелье, а ведь вчера она выпила только пять банок диетической колы и съела ведерко фисташкового мороженого. Не сказать, что ночь была бурной… Но все внутри словно расплавилось, и ей отчаянно хочется, чтобы земля поглотила ее целиком.

Робин все еще спит, когда Нэнси наконец выкарабкивается из постели, толком не проснувшись. Ее ведет лишь одна мысль, будто невидимая сила, толкающая ее через квартиру. Она даже не смотрит на часы, просто хватает ключи, напяливает ближайшие кроссовки и выходит за дверь. Движется на автопилоте. Ни плана. Ни мыслей. Вообще никаких.

Головная боль притихла, оставив лишь легкое пульсирование в затылке. Нэнси идет по кампусу, вокруг серость и тишина. Предрассветная дымка окутывает все бледно-сиреневым светом. Где‑то щебечут птицы, из открытого окна общежития доносится музыка. Все это было бы прекрасно, если бы она не чувствовала себя так плохо.

С громким, протяжным скрипом она рывком открывает первый попавшийся газетный ящик. Не глядя хватает из стопки верхний экземпляр и наконец смотрит.

Вот он — на первой полосе: заголовок и подпись над сгибом.

Стив Харрингтон — легенда Хокинса

Нэнси Уилер, главный редактор

Фотография разрезана сгибом, но глаза его видны, они в верхней части кадра. Он улыбается, хотя остальное скрыто: даже саму улыбку не разглядеть. Зато она видит морщинки у его глаз — они выше линии сгиба — и сразу понимает.

«Идеально», — думает она. Фотографы постарались на славу. Вслух она этого не скажет, но фотоотдел — ее любимый. Она доверяет им безоговорочно и, как видно, не зря. Одним черно‑белым снимком они оживили ее текст.

Ей кажется, будто ее сейчас вывернет на этот газетный ящик.

Ближайшая скамейка ледяная на ощупь. Холод буквально пронзает, и только сейчас она вдруг понимает, что вышла из дома в пижаме. Словно одержимая. Она робко надеется, что никто из знакомых не пройдет мимо. Если кто‑то увидит ее в таком виде, точно забеспокоится. Она ведь никогда не выходит из дома без туши, на занятия всегда надевает лоферы, у нее три ежедневника. Нэнси — образец собранности. А сейчас она совсем на себя не похожа.

Она садится и разворачивает газету. Снимок прекрасен. Фотограф сделал его еще до того, как она узнала, что они связались со Стивом. Он сидит по-турецки на трамплине; за спиной переливается вода бассейна. На нем толстовка с надписью «Хокинс» и джинсы, он смотрит прямо в объектив. И улыбается так, как только он умеет. Все просто. И в этом совершенство.

Ей нужна минута, чтобы унять волнение. Она закрывает глаза, медленно дышит и только потом наконец погружается в чтение. Она перечитывает второй раз и третий… Раз за разом, пока первые лучи солнца не пробиваются сквозь листву, а на территории кампуса постепенно не начинают появляться люди.

Она гордится этой статьей и теперь может в этом признаться. Наверное, это ее самая любимая работа из всех, что она написала. Хотя, конечно, это не серьезные новости, не расследование и уж точно не прорыв. И даже до первоклассной журналистики не дотягивает. Зато в ней звучит ее голос — на первой полосе, и это, черт возьми, над сгибом! Да, ее имя и прежде мелькало под громкими заголовками. Но сейчас все по-другому. Впервые она раскрыла себя по-настоящему, хотя текст целиком построен вокруг Стива.

И понимает: кто-то обязательно осудит. Возможно, на ее столе уже ждут письма с упреками: «Вот что бывает, когда женщине доверяют руководство!» Она не обманывает себя, ее беспокоит: вдруг через год это лишит ее шанса найти новую работу? Если ситуация выйдет из-под контроля, как предсказывает Кэндис, ее тут же объявят автором светской хроники, мастером громких заголовков или даже фанатиком. Тогда ее уже вряд ли будут воспринимать всерьез. Но это не самое страшное. Она с этим справится.

Больше всего ее тревожит мысль о Стиве.

Конечно, она боится, что призналась всему миру, и ему в том числе, в своей школьной влюбленности. Но это мелочи на фоне двух других опасений.

Первое: а вдруг он не одобрит то, что она написала? А вдруг и вовсе отвергнет? Может, он назовет ее бездарной — хотя она сама в это не верит, — а скорее решит, что она изрезала его прежний образ тупым ножом.

А главное, ее уже не особо волнует, знает ли он о ее школьной симпатии. Но терзает другое: теперь не скрыть: ее чувства к нему живые, глубокие, настойчивые. Не тень прошлого, а реальность: здесь и сейчас... и завтра. Вот что страшнее всего.

Она призналась — почти дословно, если умеешь читать между строк и соединить точки, — что он превзошел все ее фантазии. Сначала написала от руки, потом напечатала, и вот оно опубликовано. Теперь ее признание держат в руках сотни людей.

Да разве он сможет воспринять это как дружеское послание?

Четыре ночи назад, пока она писала, казалось таким естественным сказать это. Она даже не сомневалась. Но в субботу утром, после того как сдала материал и провела ночь с этой мыслью, она осознала. Нет, это не ложь и не преувеличение. Все правда. До последнего слова. Но именно в этом и проблема. Замысел был скромным: просто попытка очеловечить спортивный материал, а текст превратился в серьезное признание в любви, ее признание.

Она не из тех, кто выставляет чувства напоказ. Когда они с Джонатаном встречались, ей даже держать его за руку при родителях было неловко, а о поцелуях на людях и речи не шло. Она то и дело задавалась вопросом: «Как мы выглядим со стороны? Понимают ли люди, что мы вместе?» Сама не могла сказать точно. Они шли рядом по школьным коридорам, но между ними — ни касания, ни объятия. И все-таки она любила его. Джонатан навсегда останется для нее точкой отсчета, ее первой любовью. Но то, что она испытывает сейчас, совсем иное.

Она никогда не скучала по нему всего через час разлуки. Не выдумывала глупых предлогов ему позвонить. И уж точно не писала ему любовных писем.

А если честно… ведь это оно и есть? Любовное письмо. Она сама не замечала, сколько подлинных чувств спрятала между строк. А может, замечала, но не хотела признавать, ведь все звучало так хорошо… Но теперь, после публикации, она наконец видит все как есть.

Она напугана, но в самой глубине страха тлеет крошечный огонек надежды. Она помнит, как он смотрел на нее в закусочной, как говорил о судьбе, как признался, что знает ее по-настоящему. Его взгляд прикован к ней. И это неизменное напряжение… словно груз между ними — безымянный и неопределимый, но оттого не менее ощутимый.

Она все это чувствует. А он? Уверенности нет. Ей хочется верить, что она не выставила себя на посмешище, но как узнать наверняка? Остается ждать, что он ответит, а это сущий кошмар. И все же выхода нет. Она сказала свое — теперь слово за ним.

Медленно она поднимается со скамейки и идет домой.

Когда она возвращается, Робин уже ушла. Видимо, сегодня один из тех редких дней, когда она решает пойти на пару к восьми. Нэнси присаживается за кухонный стол, ест йогурт в тишине, пока это не становится невыносимым. Тогда она заставляет себя подняться, переодеться и выйти из квартиры.

В кампусе она пытается читать. Берется за эссе по нарративной нон-фикшн, которое нужно сдать во вторник. Пробует набросать список покупок на следующую неделю. Но что бы она ни делала, мысли снова и снова сходятся в одной точке: Стив.

Туннельное зрение — не фигура речи. Оно реально, и ей обычно не по себе в таком состоянии, если только речь не о срочном проекте или истории, которую нужно завершить. Когда есть четкие границы: начало и конец.

А Стив… вне границ вообще. Он просто существует — несокрушимая призма в ее сознании.

Она заставляет себя пойти на оба занятия и повсюду, куда бы ни направилась, ждет встречи с ним. На прошлой неделе они сталкивались каждый день, он вдруг оказывался в самых неожиданных уголках ее маленького мира. Но сегодня — ни одной встречи. Ни единой. Ей как-то неспокойно, внутри пустота.

И она не может не думать: это намеренно? Он избегает ее?

По пути домой она все еще ждет, что он вот-вот появится из-за угла. А открыв дверь, на миг замирает, вдруг раздастся его голос из гостиной? Но в квартире только Робин.

— Да ты издеваешься? — первое, что вырывается у Робин, едва Нэнси захлопывает и запирает дверь.

— Что, прости?

Робин растянулась на полу гостиной, упершись локтями в кофейный столик. На нем целая стопка газет. Нэнси даже не успела сосчитать, но штук десять, не меньше, все сегодняшние «Хокинс Дейли». В руке у Робин еще один номер, развернутый на первой странице. Она поднимает глаза только тогда, когда Нэнси встает прямо перед ней.

— Как ты это делаешь? Только что валялась на кухне без сил, клялась, что ни строчки больше не напишешь, а теперь вот это! Ты же безумно талантлива, Нэнс! Сама-то понимаешь? О боже, представляешь, каким он теперь станет? Просто невыносимый! Ну так что он сказал?

Нэнси едва осознает, что ее спрашивают. Когда до нее доходит, она все равно не может понять, что именно Робин имеет в виду.

— Что?

Робин склоняет голову набок.

— Ну что Стив сказал о твоем рассказе?

— А… Нет. От него ни слова. — Одно лишь это признание вслух — и сердце уходит в пятки.

Робин замирает с пустым взглядом, затем быстро смотрит в сторону, сдвигая брови в глубокой сосредоточенности.

— Наверное, у него сегодня тренировка затянулась. Или как-то так, — осторожно произносит она. — Уверена, он просто еще не успел прочитать.

— Ну да, — отвечает Нэнси, механически растягивая губы. Щеки будто не ее — их тянет вверх чужая сила.

— Нэнс, — говорит Робин. — Да не мог он просто взять и промолчать. Я его знаю. Даже если он не ответит взаимностью… что заставило бы меня усомниться в собственном интеллекте, а я пока к этому не готова… Но, в общем, даже если вдруг не ответит, он бы все равно нашел слова благодарности за то, как ты о нем написала. Мама его приучила: манеры — это важно.

— М-м, утешительно. Спасибо.

— Ты игнорируешь мои слова: любой, у кого есть глаза, увидит, как он к тебе относится.

Нэнси со стоном разворачивается и направляется на кухню.

— Робин, пожалуйста. Не надо этого. Наверное, я просто зашла слишком далеко.

— Нэнс.

— Что, Робин? — Она глубоко вдыхает и выдыхает. Пальцы впиваются в край столешницы. — Если бы он действительно хотел что-то сказать, он бы уже дал о себе знать. Мой номер у него есть. И адрес, в конце концов! Я все неправильно поняла. Ничего страшного. Я справлюсь. Ладно? Пожалуйста… просто давай закроем тему.

Робин открывает рот, будто хочет что-то сказать, но так и не произносит ни слова.

— Мне в редакцию пора, ладно? Зашла только перекусить.

Вздохнув, Робин нехотя кивает. Уже в дверях она бросает через плечо:

— Захватила по дороге еды, холодильник забит.

Нэнси рыщет по кухне, но в глубине души все ждет: вот сейчас скрипнет дверь, и донесется его мягкий, чуть приглушенный голос. Даже сейчас надеется. Но он так и не приходит.

Она возвращается в Подвал, а небо над ней быстро темнеет. И в этот миг что-то жизненно важное в ней ломается — последняя искра надежды наконец угасает.

«Пусть так, — думает она, — он не испытывает того же. Ничего страшного. Он никогда этого не чувствовал». Она знала это лет пять: ее чувства останутся без ответа. Раньше это ее не трогало. Но почему сейчас так больно? Она не может этого понять.

Совещание по презентации занимает всего полчаса. Но домой она не идет, остается в кабинете. Вторник не день финальной верстки, и большую часть работы она уже завершила, так что просто перечитывает тексты, которые Фред одобрил для дизайнеров.

Она на середине статьи о студенческом общежитии, когда за дверью раздается резкий хлопок. «Наверняка новенький», — мелькает мысль. Эти ребята еще не научились закрывать массивную металлическую дверь без грохота. На мгновение голоса становятся громче, видимо, кто-то здоровается. Потом все снова сливается в привычный гул разговоров. Нэнси едва возвращается к чтению, раздается стук в дверь.

Не успевает она и слова произнести, Фред уже в кабинете.

— Эй, Нэнси? Не выйдешь на секунду?

— В чем дело? — спрашивает она, но Фред тут же разворачивается и уходит в общий зал. Ей приходится встать и выяснить все самой.

Один шаг за пределы своей зоны комфорта — и она уже знает.

Он первым притягивает ее взгляд, словно по инстинкту. Так выходило всегда, сколько она его знала, если честно. А может, он из тех, кто всегда оказывается в центре внимания? Наверное, не она одна его замечает. Да и вряд ли тут есть что-то особенное. А может, все-таки дело только в нем?

Стив, растрепанный и словно не в себе, стоит в центре редакции. В одной руке держит скомканный выпуск сегодняшней газеты, другой нервно теребит волосы. Взгляд мечется по сторонам.

— Стив…

Слово застревает в горле, выходит каким-то сдавленным, почти со всхлипом.

Его широко раскрытые глаза находят ее.

— Ты написала это всерьез? — голос твердый, без намека на вежливость. Ни «привет», ни «как дела». Только взгляд требует ответа. Грудь вздымается, словно он только что пробежал кросс.

Ей до боли хочется заплакать; глубокий вдох, и она берет себя в руки.

— Знаешь, прости, — говорит она, удивляясь собственному спокойствию. Таким голосом она извиняется перед печатником за просроченный материал, разговаривает на собеседованиях, на питчах отклоняет сырые идеи или отвечает на жалобы читателей. — В статье только то, что было на записи, — продолжает она. — И материал уже опубликован. Так что, если у тебя есть претензии, я готова их обсудить, но изменить что-либо уже невозможно.

— Что? — Он резко мотает головой. — Нет, нет, Нэнс, ты не поняла… Ты правда была в меня влюблена?

В голосе — смущенное недоверие, почти изумление. Глаза широко распахнуты. Он замер, ждет ответа, лишь изредка моргает.

Ее желудок будто поднялся к горлу, словно она целиком вареное яйцо проглотила, черт возьми. В комнате не меньше десяти человек — все, строго говоря, ее подчиненные. Они не сводят с нее глаз, почти как Стив. И тут она отчетливо понимает: все происходит на публике. Написать такое в статье — одно. А сказать это вслух, здесь и сейчас, под всеми этими взглядами… совсем не то же самое.

— Может, найдем другое место? — тихо говорит она, дожидаясь его одобрения.

Но он лишь спрашивает:

— Почему ты не пришла? — Его рука невольно взлетает к волосам, нервно их взъерошивает.

— Что?

— Если ты и правда была в меня влюблена в школе… — Он медленно приближается, каждое слово — с новым осторожным шагом. — Почему не пришла?

Когда он замолкает, между ними остается буквально шаг. Глаза такие… умоляющие, полные надежды, думает она. Она цепенеет, наконец понимая, что именно он имеет в виду.

— Ты не пришла, Нэнс, — голос его едва слышен. — Я приглашал тебя на игру… звал на свидание. Ну да, способ был дурацкий, конечно, но я старался. А потом ты не пришла… Ну, я и подумал, что ты, наверно, не хочешь иметь со мной ничего общего. И вот теперь, знаешь, все пытаюсь разобраться… Что вообще пошло не так?

— Ты был серьезен.

В ее голосе больше осознания, чем вопроса.

— Если честно, сам не пойму, каким я был половину времени. Но вот насчет тебя… у меня был план, понимаешь?

— План?

— План.

Она замирает в ожидании.

— Я… боже, я… — Он качает головой, резко ведет ладонью от лба к губам, и ей чудится тень улыбки в уголке его рта. — Я ведь хотел подойти к тебе сразу после победы — а мы, кстати, выиграли! — и сделать вид, что случайно: «А ты все же пришла!» Ну, и дальше в том же духе, понимаешь? — Он переводит дух, не отрывая от нее любопытного, настойчивого взгляда. — Ты бы, пожалуй, поздравила меня и, наверно, смутилась бы. А потом… я собирался сделать шаг. После матча была вечеринка, но я бы сказал тебе, что не пойду. И ты бы спросила: «Почему?» Тебя всегда разбирало любопытство, Уилер. Ты вечно искала новые истории.

Он снова замолкает, глядя на нее с тихой задумчивостью. Она стоит как вкопанная, словно ледяная статуя. В голове только одна мысль: «Что за немыслимый, нескончаемый бред?»

— А потом… — говорит он со вздохом, — я бы признался, что умираю с голода. Посмотрел бы на тебя и сделал бы вид, будто эта мысль только что пришла мне в голову, хотя я выстраивал все это неделями. И… ну, спросил бы: «Слушай, а давай поужинаем вместе?»

Ее сердце подскакивает к горлу. Она хватает воздух рваными вдохами.

— Я знал: ты можешь заколебаться, даже отказать. Но все-таки надеялся, а вдруг согласишься? Вдруг любопытство пересилит? И тогда я повез бы тебя в закусочную. И мы бы проговорили там часа три — ну, это же мы! — и ты бы поняла: я вовсе не такой ужасный. Или заносчивый. Или глупый. А потом я отвез бы тебя обратно на школьную парковку, проводил до машины. И вот… я бы наконец собрался с духом, чтобы поцеловать. Ну, если бы почувствовал, что ты, возможно, тоже хочешь.

Она смотрит пустым взглядом. Он не отводит глаз. Тишина. Она ждет, что он добавит что-то, но он молчит.

Он не был серьезен. Эта мысль настолько укоренилась, что стала для нее правдой. Барб окончательно убедила ее: это было в его духе — флиртовать и играть с девушками просто ради забавы. Но это никогда не становилось чем-то настоящим. Уж точно не с такой, как Нэнси — замкнутой, порой ледяной, всегда настороженной. Это могло быть только игрой.

— Я думала, ты не всерьез, — повторяет она.

— Нэнс… — в его взгляде мягкость и искренняя доброта. — Я был так очевиден.

— По крайней мере, не для меня.

Она сама не понимает, почему это почти злит ее. Хочется то ли ударить по стене, то ли закричать в подушку. По какой-то причине она винит Майка. Потом Робин. Потом, быть может, Барб. Но в глубине души — лишь себя. Господи, как же она винит себя! За то, что не доверилась инстинктам. За то, что не позволила себе ту наивную, слепую надежду, какая бывает лишь в шестнадцать лет.

Она поднимает глаза, Стив тепло смотрит на нее. В его взгляде твердость, уверенность, покой. И постепенно напряжение в ее груди тает.

— Я так хотел вскружить тебе голову, Уилер, — говорит он тише обычного, на грани шепота. От этих слов ее пробирает дрожь, руки покрываются мурашками.

Слова идут из глубины, из скрытого, до сих пор не задействованного уголка ее сознания, помеченного: «Слишком дерзко. Не для Нэнси Уилер». Она едва успевает осознать, что произносит, слова вырываются сами:

— Ну так сделай это.

Его взгляд становится пронзительнее, губы напрягаются, будто сдерживая улыбку. Он явно горд собой, и от этого ее лицо заливает румянец. «Усмешка, — мелькает у нее в мыслях. — Настоящая, живая усмешка». Он обводит глазами комнату — пятнадцать репортеров и редакторов пристально наблюдают за ними.

— Ты правда уверена? — спрашивает он, вновь встречаясь с ней взглядом.

— Возвращайтесь к работе, — бросает она, глядя только на Стива. Все тут же расходятся.

— Может, пройдемся? — спрашивает Стив.

Ей даже не нужно думать над ответом.

— Фред, подмени меня, — командует она и, ничуть не смущаясь, бежит в кабинет, хватает сумку со стула. Стул продолжает крутиться за ее спиной. — Увидимся завтра, — бросает она через плечо и направляется за Стивом к выходу из редакции.

Он ведет ее: вверх по лестнице, потом на улицу, то и дело поглядывая назад, словно проверяя, следует ли она за ним. «Будто может быть иначе», — думает она.

Они идут молча, пару минут, не больше. Между ними едва ли шаг. Где-то вдали стрекочут сверчки, осень дышит холодом.

А затем — ожидание. Напряжение между ними, как резинка, которую все тянут и тянут. В груди гудит ровный ритм, отдаваясь в ребрах. Она на краю пропасти. Уже видит падение, чувствует, как оно приближается. Оно неизбежно, вопрос лишь в том, когда и как, а не если. Наверное, это должно пугать. Но только будоражит.

— Можно рассказать тебе секрет? — внезапно спрашивает Стив.

Она бросает на него взгляд: он смотрит вперед, руки глубоко в карманах, но тут же встречается с ней глазами. Она молчит. Может, все написано у нее на лице, а может, ему и не нужны слова.

— Ты — единственная причина, почему я согласился на интервью, — признается он.

На миг смысл ускользает от нее. Потом она понимает — или ей так только кажется.

— О чем ты? — спрашивает она, с трудом заставляя себя шагать дальше.

Он взъерошивает волосы рукой, поднимает взгляд к ночному небу, идет, шаркая кроссовками по тротуару. Она знает его достаточно хорошо, чтобы понять: он нервничает.

— Я знал, что ты выбилась в главные редакторы, — продолжает он. — И когда Сара вышла на связь, я подумал: ну, вот он, шанс. Может, она увидит статью… и вспомнит меня по школе. А может, знаешь… может, позвонит или еще что. Или захочет обсудить. Может, этого как раз и хватит.

Она замирает — он еще говорит. Он поворачивается посмотреть на нее, слегка растерянный: она уже остановилась. Между ними лишь несколько шагов, но взгляды встречаются и застывают, и ни один из них не отводит глаз.

— Вспомню тебя? — спрашивает она, и слова слетают с губ, как дыхание. — Как будто я могла забыть.

— Что ты хочешь этим сказать? — Глаза его сияют, и она чувствует: ее горят точно так же.

Она приподнимает брови, будто испытывая его, поддразнивая, делая вид, что ей все равно.

— Ты читал, что я написала, — говорит она. — Полагаю, ты можешь рискнуть и догадаться.

— Тогда предполагай, что я идиот, — отвечает он и приближается на шаг. — Объясни мне попроще.

Он не облегчает ей задачу, но его открытая, широкая улыбка вдруг придает ей смелости.

Она смотрит на тротуар, едва заметно улыбаясь, и качает головой. Как подобрать слова? Как сказать это вслух, чтобы передать все, что она чувствует? Она сомневается, что это возможно.

— Ты… — она запинается, не зная, как продолжить. Невозможно. Она вздыхает, глядя в небо. Да к черту! — Поцелуй уже меня, Харрингтон.

Он не медлит, мгновенно оказывается рядом, словно только и ждал ее слов, чтобы сократить оставшееся между ними расстояние. Ее сердце сходит с ума, бьется, бьется, бьется. Он смотрит на нее сверху вниз, она поднимает взгляд к его лицу. Мир пульсирует вокруг них, стягивая все к этому мгновению. Пальцы его ласково очерчивают линию ее лба, убирая непослушный завиток. Затем, едва касаясь, словно перышко, его ладонь мягко обхватывает ее щеку; большой палец нежно тянет нижнюю губу. Вблизи его глаза сияют золотом.

Ее веки смыкаются — и вот он уже здесь: губы соприкасаются. Так нежно. Без пыла, без напора. Но внутри нее целый мир чувств, и каким‑то образом, через легкое прикосновение его руки к ее лицу, она ощущает: он переживает то же — и так же глубоко. Просто. Кратко. Идеально. И ни один первый поцелуй прежде не пробуждал в ней желания удержать кого‑то навсегда.

И все же…

Кончики ее пальцев так сильно впиваются в его предплечья, что, кажется, могут оставить синяки.

Когда они отстраняются, их взгляды тут же встречаются.

— Я мечтал об этом всю неделю, — едва слышно шепчет он, не отрываясь от ее губ, и снова целует, растягивая мгновение. — Впрочем… годами.

— Я тоже, — отвечает она, голос дрожит от трепета и безмерной надежды.

Он бережно берет ее ладонь, проводит большим пальцем по тыльной стороне.

— Пойдем, — говорит он, увлекая ее за собой. — Знаешь, я кое-кому пообещал, что вскружу ей голову.

Она едва скрывает улыбку, шагая рядом.

— О?

Он тихо хмыкает, сжимая ее ладонь.

— Обещал? Придется соответствовать.

На ее лице расцветает улыбка — сдержать ее невозможно.

— Вот как… — тянет она, легонько покачивая их соединенные руки. — Так это и есть… твое «вскружить голову»?

— Смотря… Ну, хоть немного выходит?

— М-м, данных недостаточно, — отвечает она, пожимая плечами. — Ну что ж, видимо, придется продолжать в том же духе.

— Видимо, да.

Она вдруг ловит себя на мысли: его улыбка достойна научного исследования. Как ему это удается? Стоит ей увидеть его улыбку, и в животе все скручивается и кружится.

Если бы сердце не билось в этом упорном ритме, она, возможно, смогла бы обрести покой в ночной тишине. Но от этого предвкушения, от того, как он рисует круги пальцем на ее ладони, как его взгляд то и дело возвращается к ней, — все это лишает ее равновесия.

Дорога кажется короткой — или это лишь иллюзия? Пошарив в сумке, она находит ключи и открывает дверь в подъезд. В новой обстановке его рука скользит с ее ладони на поясницу, они подходят к лифту, слышно их дыхание, и что-то меняется. Прежнее напряжение, эта плотная, тягучая атмосфера, вновь здесь, но теперь оно смутное и нетерпеливое. И ей до дрожи хочется ощутить его руки на своем теле — на всем без остатка, если уж быть точной.

Они молча поднимаются по лестнице, в словах нет нужды. Она словно зачарована тем, как пульсирует кровь, как гулко стучат сердца. Сейчас весь ее мир сужается до ощущений тела, до дыхания, до тепла кожи. Но тут…

— Подожди, — говорит она, заставляя их замереть у самой двери. Затем разворачивается к нему, а его рука плавно опускается на ее бедро, поддерживая. — Как ты нашел редакцию? Никто не знает, где она находится.

Он морщится, другой рукой тянется к своему затылку.

— Сначала я пришел сюда, к тебе домой, но тебя не оказалось. Зато была Робин. Пришлось ее подкупить, чтобы объяснила, как туда добраться.

Она сдерживает улыбку, прикусив губу.

— Сколько она с тебя содрала?

Он закрывает глаза, вздыхая.

— Пятьдесят.

— Пятьдесят?

— Что тут скажешь… Я и правда в отчаянии.

Он обнимает ее за талию, то сжимая, то слегка притягивая к себе. Это словно пытка. И по этой самодовольной, наглой ухмылке она понимает: он точно знает, что с ней делает. Раньше ей казалось, что школьная влюбленность — это невыносимо. Но то, что она чувствует к нему сейчас, даже словами не описать.

— Что, все так плохо?

— О, хуже, намного хуже. Если бы ты только знала, Нэнс…

Не разобрать, кто потянулся первым, но в путанице рук они снова прижимаются друг к другу. На этот раз иначе: с неистовой силой, словно все эти годы сдерживаемая потребность вырвалась наружу. Ладонь ложится на ее шею, слегка отклоняя голову назад, и их губы встречаются. Он подталкивает ее назад, придерживая за бедро, и вот уже ее спина касается входной двери.

Он закрывает ее собой, ладони упираются в дверь по обе стороны от ее головы. Она в его объятиях, словно в клетке. Он такой надежный, уверенный, несомненно реальный… Но ей все равно нужно ощутить его всего, убедиться, что это не сон. Он правда здесь — целует ее, гладит талию под свитером. Ее руки сами находят его плечи, широкие, как у спортсмена, рельеф мышц, привыкших к сопротивлению воды. Ладони скользят ниже, к напряженным бицепсам. Из ее горла вырывается стон, когда его пальцы едва задевают край бюстгальтера.

Он отвечает низким, вибрирующим выдохом и в одно движение поднимает ее — легко, как будто иначе и быть не может. Она инстинктивно обвивает его талию ногами и ритмично подается к нему бедрами. Он стонет, не прерывая поцелуя, и все сильнее вдавливает ее в дверь.

Его губы медленно скользят по ее шее, и в голове мелькает: «Будет ли всегда так?.. Конечно, да, — отвечает она сама себе. — Ведь это он. Ведь это я».

— Ты мне так нравишься, — шепчет он, едва касаясь зубами ее кожи.

— И ты мне… так сильно… — вторит она, и это полустон, полувздох. Она бы покраснела до корней волос, если бы у нее хватило времени и спокойствия это осознать.

Ее вдруг осеняет.

— Робин здесь, — бормочет она на коротком вдохе, прежде чем его губы снова коснутся ее. — Стив.

Он отстраняется и окидывает взглядом коридор.

— В подъезде? Забавно, не вижу ее.

Этого хватает, чтобы отпустить тормоза, и она целует его с новой силой. Пальцы путаются в его волосах, он сжимает ее ягодицы. Она уверена: их звуки непристойны, и она не в силах их сдержать. Если бы семидесятилетняя соседка еще не легла спать в одиннадцать вечера, та бы насторожилась, но сейчас ей все равно. Потому что рядом — он, Стив, и этот момент она ждала всю юность, всю взрослую жизнь…

За дверью — внезапный грохот, что-то рушится, и тут же сдавленный возглас, довольно похожий на «охренеть…»

Они застывают, чуть отстраняются, а руки все так же крепко держат друг друга. Тяжелое, учащенное дыхание сплетается в один ритм.

— По-твоему, это звучало как?.. — спрашивает Стив, не открывая глаз. Его волосы все так же безупречно взъерошены — так и тянет поцеловать его снова.

— Да, — отвечает она вместо этого.

— Да чтоб тебя… — бормочет он. Она размыкает объятие, позволяя ногам соскользнуть с его талии, коротко хлопает его по груди и выуживает из сумки ключи. Пока она возится с замком, его губы продолжают ласкать ее шею. — Нам правда нужно заходить сейчас? — шепотом выдыхает он у самого уха.

Ее пробирает дрожь, но она держит себя в руках. Она поворачивается к нему; пальцы крепко сжимают дверную ручку.

— Ну уж нет. Я не стану разбираться с ней в одиночку. Отвечай за свои поступки, Харрингтон.

— Да я как раз и пытаюсь… ну, если ты все же позволишь. — Он снова тянется к ней, но она отстраняется с едва уловимой кривой усмешкой.

— Как скажешь… — бросает она и резко толкает дверь за спиной, затягивая его в квартиру.

Робин сидит на диване по-турецки и с видом увлеченного читателя листает переплетенный «Справочник AP» Нэнси.

— О, — она поднимает глаза, изображая изумление. — А, вот и вы. Нэнси. Стив… Харрингтон. Нэнси Уилер. Как вы вдвоем сегодня?

— Робин.

— Да я не хотела мешать! Честно, возвращайтесь туда. Ну идите уже.

— Чтобы ты снова могла за нами подглядывать?

— Я подумала, нас грабят! Перепугалась за себя. И вот представьте мой ужас: гляжу в глазок — а там Стив язык тебе в рот запихивает. Кстати, какой изысканный жест, придурок. Чисто мелодрама.

— Эй!

— О, так вы, выходит, все-таки поговорили? — невозмутимо спрашивает она, пропуская мимо ушей его возглас.

— Отвали.

— Ого, да ладно! Извини… разве я не могу за вас порадоваться?

— Можешь. Только порадуйся в другом месте, — бурчит Стив, но уже направляется на кухню.

— Прости, — беззвучно произносит Робин, глядя на Нэнси, занявшую место рядом на диване.

— Все в порядке, — отвечает Нэнси. В этот момент в гостиную заходит Стив: в одной руке бутылка вина, в другой — три кружки. — У нас полно времени.

Он наливает ей бокал, смотрит сверху с ухмылкой. Это будто обещание. И будто что-то еще — нелепо даже пытаться подобрать слова.

Примерно полчаса они сидят на полу в гостиной и болтают. Их колени то и дело соприкасаются, руки случайно встречаются, а когда Стив смеется, его рука невольно ложится ей на бедро. Робин зевает во весь рот — долго, почти театрально, — извиняется и говорит, что идет спать. На пороге она подмигивает Нэнси, так, чтобы Стив не заметил.

В коридоре раздается щелчок двери ее спальни. Секунда тишины, и Стив сбивчиво начинает:

— Слушай, я понимаю, что раньше уже много чего наговорил, но я все это обдумал и теперь хочу четко все прояснить. Давай убедимся, что мы на одной волне, потому что… ну, ты знаешь, мы годами словно кружили друг вокруг друга, но никогда не говорили, что думаем на самом деле, да? Так вот…

— Стив?

— Ты мне безумно нравишься, Нэнс. Годы уже… Да с самой первой встречи, если честно. И знаешь, это чувство… оно какое-то нелепо большое, не помещается в одно маленькое слово, понимаешь?

Она целует его, большим пальцем проводит по его щеке. Он не может оторвать от нее взгляда: в его глазах светится трепетное восхищение.

— И ты мне безумно нравишься, Стив. Нелепо больше, чем это слово.

— Значит, это другое слово? — он спрашивает не торопясь, нежным, почти смущенным тоном. Она точно знает, о чем он спрашивает — и что на самом деле говорит.

— Пожалуй.

Они смотрят друг другу в глаза, и будто касаются души.

 

Они так и не произносят это слово, ни в ту ночь, ни на следующий день. Не звучит оно и через неделю, когда он впервые ложится с ней в постель. И еще через неделю в ее первую ночевку у него. Не произносят его и тогда, когда она вручает ему ключ от квартиры. Оба молчат, пока он оформляет ее статью в рамку, а затем они вместе вешают ее на стену в его доме. Даже когда она представляет его родителям, слово так и остается невысказанным.

— Это Стив.

— Да, мы уже знакомы, дорогая.

— Мой парень.

Мать взвизгивает так пронзительно, что отец едва не вываливается из кресла. И все же слово так и не звучит, даже когда она знакомится с его родителями.

— Так это та самая Нэнси, о которой ты без умолку болтал в школе?

Во всем остальном они движутся стремительно. Уже через месяц он почти живет у нее. Несмотря на бесконечные поздние вечера, она всегда приходит на его тренировки по плаванию и утренние старты. Не хочет снова ничего упустить. А он, несмотря на ранние подъемы, неизменно ждет ее в офисе каждую ночь верстки, даже если работа затягивается до часу ночи. К тому времени он уже дремлет в кресле у ее стола, и ей остается лишь коснуться губами его лба и слегка потрясти за плечо, чтобы разбудить.

Они — опора друг для друга, связанные словно по воле звезд.

В итоге это выходит почти случайно.

Через два месяца после публикации статьи, когда близится День благодарения, а впереди экзаменационная сессия и каникулы, она просыпается, а вторая половина кровати пуста. Просыпаться одной — редкость, но случается. Будильник показывает 8:30, значит, Стив уже в спортзале, наверное, почти закончил.

Она наливает себе кофе — он уже готов, кружка ждет на своем месте — и, потянувшись за молоком, замечает на холодильнике записку. Почерк — его, резкий и угловатый.

«Нэнс,

Доброе утро, солнышко! Только не говори, что читаешь это до рассвета. Пришлось бежать на тренировку. Я знаю, ты ведь говорила… но будить тебя выше моих сил. Извини! (Ну почти) Тебе надо выспаться. Серьезно! Береги свой гениальный мозг. Буду дома через пару часов. СПИ!!!!

Люблю тебя — Стив».

В первый момент она даже не замечает. Записка — торопливые, почти неразборчивые строки, явно набросанные наспех, без раздумий. Но при повторном чтении взгляд цепляется. Два месяца они не произносили этого вслух, но оно таилось между ними. Невидимая пауза в конце каждого «до встречи», в начале каждого «привет». Она ловит себя на том, что едва сдерживается, слова так и просятся наружу, когда он касается губами того самого места на шее. Чувствует, как он сам не дает словам вырваться, каждый раз, когда теряет власть над телом в момент близости. Они не произносили этого. Только спотыкались, кружили, обходили стороной — но оно было. Заполняло и мгновения, и пространства.

Люблю тебя.

Она все еще сжимает записку в руках, когда он появляется в дверях.

— Привет, — говорит он, бросая сумку на пол. Подходит, касается губами ее лба — легкий, почти невесомый поцелуй. — Ты хорошо спала?

Не дожидаясь ответа, открывает холодильник за ее спиной. Находит молоко, наливает в ее нетронутую чашку. Добавляет ложку сахара, размешивает и протягивает ей.

— Боже, я люблю тебя, — слова вырываются у нее прежде, чем она успевает подумать. Честно говоря, она не собиралась этого говорить, но, кажется, его записка сняла все запреты. Он расплывается в улыбке, прислоняется к столешнице. А она, не давая ему ответить, продолжает: — Спала нормально.

Он скептически приподнимает бровь.

— Ладно, хорошо, я спала замечательно. Но я серьезно: буди меня, когда уходишь.

— Даже не мечтай, Нэнс, — отвечает он, уже направляясь к кофеварке.

Они оба понимают, что произошло. Хоть он и спорит, но умом ей почти не уступает, по крайней мере, обычно. Оба отчетливо чувствуют вес сказанного. По его улыбке — светлой, всезнающей — она угадывает: он прекрасно осознает, что написал этим утром. Наверное, даже спланировал.

Но они оставляют это позади. С этого мгновения слова больше не повисают в воздухе — они звучат, обретают плоть. Все получается само собой.

Возможно, любовь жила между ними всегда. Возможно, она всегда будет.