Университет Хокинса (гет)

Вот честно, виноват спортивный отдел.

Университет Хокинса не просто учебное заведение, но еще и спортивная школа, и спортивный отдел постоянно это подчеркивает. Выпускники, спонсоры и даже те, кто просто живет неподалеку, следят за спортивной колонкой «Дэйли Хокинс» из номера в номер. Именно они — основная аудитория газеты, а вовсе не студенты и не преподаватели.

Поэтому освещение спортивных событий не прекращается ни на день. Каждый новый учебный год приносит обновленные составы команд, первые матчи и прогнозы на сезон, а с ними и огромный объем необходимых материалов.

За пару лет работы в газете Кэндис становится для Нэнси кем-то вроде подруги. А начинали они вместе как молодые авторы, пробиваясь в редакции, где всем заправляют мужчины. Нэнси быстро понимает, что может на нее положиться. На питчах они отстаивают идеи друг друга, помогают с первыми правками и обмениваются источниками, когда получается.

Теперь, когда Кэндис возглавляет спортивный отдел, а Нэнси — редакцию, угодить этим ребятам по-прежнему та еще задачка. Поэтому их союз остается в силе.

Нэнси предупреждает Кэндис о рисках перегрузки сотрудников в начале осеннего семестра. Год за годом в первые две недели спортивные редакторы словно поддаются порыву дать как можно более плотное освещение и в результате заваливают репортеров однотипными заданиями: школа-аутсайдер против чемпиона, кто одержит верх? Статьи получаются шаблонными и скучными, и половину из них в итоге отправляют в корзину, так и не доведя до печати.

К слову о личном: да Нэнси, честно говоря, вообще все равно, какие команды играют. Хоть Нотр‑Дам против Орегона, хоть Небраска против Калифорнии, да хоть черт знает кто против кого угодно! Теперь, когда она возглавляет редакцию, она твердо решает не допустить повторения истории. Они не станут перегружать спортивных репортеров ради галочки. Будут освещать только главные события, как и в остальное время года. Не перегнут палку.

Но… все-таки перегибают.

В тот вечер Кэндис без предупреждения появляется на пороге ее дома. По лицу текут слезы, тушь размазана. Кэндис проходит внутрь, проталкивается мимо Нэнси, устраивается на диване, снимает туфли, сворачивается калачиком и наконец дает волю рыданиям. Нэнси присаживается на краешек кофейного столика, наискосок от нее, на почтительном расстоянии. Близко, но не слишком: чтобы и поддержать, и не лезть с объятиями. Они хоть и подруги, но не до такой степени.

Сквозь прерывистые всхлипывания Нэнси едва улавливает суть рассказа. Постепенно до нее доходит: новенькая в спортивном отделе, Грейс, единственная девушка помимо Кэндис, предложила сделать материал о студенте-спортсмене, чтобы очеловечить спорт, оживить сухие цифры и статистику обычных репортажей. Грейс хотела показать его за пределами поля: взять развернутое интервью и дать увидеть настоящего человека.

Концепция безупречна. Те, кто уже читает спортивный раздел, наверняка оценят такое, они же фанаты до мозга костей. А если грамотно выбрать спортсмена, материал может привлечь читателей даже из других рубрик. На прошлой неделе Кэндис с гордостью хвасталась: «Статья о спорте с налетом „Жизни и искусства“». Идеально.

Но судьба сыграла злую шутку: Грейс подхватывает ужасную лихорадку. Она звонит Кэндис, голос такой слабый, будто вот-вот оборвется, и снова, в десятый раз, извиняется. Кэндис заверяет ее: «Подыщем замену для интервью, без проблем».

Но... проблема. Как всегда, ничего так легко не дается. Никто больше не хочет браться за этот материал. Остальной спортивный отдел сплошь мужчины, и все настроены скептически насчет решения Кэндис публиковать «очередную пустышку» для колонки.

— Да это просто прикол, — замечает Питер после общего собрания.

Репортеры один за другим сыплют отговорками: кому-то нужно освещать баскетбольный матч, у кого-то мама слегла, надо ухаживать, а кто-то спешит на свидание.

Нэнси задается вопросом: может, к материалу отнеслись бы иначе, будь Кэндис мужчиной? Или Грейс? Или сама Нэнси? Но она отмахивается от этих мыслей, с таким подходом ничего не добьешься.

— Хотела бы сама, — говорит Кэндис сквозь слезы, — но мне нужно на тренировку футбольной команды. Надо выудить хоть какие-то фразы про старт сезона у помощника менеджера. И все из-за того, что Джейк не записал интервью! Будто компетентность теперь вообще никого не волнует! Так что я сейчас только и делаю, что разгребаю последствия. Можно, конечно, попытаться перенести интервью, но меня тут же обвинят в непрофессионализме. А мне и так хватает упреков от коллег…

— Я возьмусь, — тут же предлагает Нэнси.

— Что?

— Да не надо ничего переносить, я все беру на себя. Давно не писала ни одной статьи, будет даже весело. И, как я уже говорила, история отличная! Так что я с радостью этим займусь.

— Ты уверена? Ты же терпеть не можешь спорт.

Нэнси смотрит на нее искоса.

— Да это вообще не про спорт. Это история о человеке, его жизни. Завтра в девять утра, да? Без проблем.

Кэндис заметно расслабляется. Плечи опускаются, слезы стихают, и она глубоко, с облегчением вздыхает.

Нэнси тянется к сумке, вытаскивает ежедневник и быстро записывает на утро завтрашнюю встречу.

— А кто он вообще?

— Не какая-то суперзвезда, просто из команды по плаванию. И, похоже, очень приятный в общении. Грейс планировала сделать акцент на теме «героя из нашего городка»: он ведь вырос в Хокинсе, и все такое…

Карандаш выскальзывает из рук Нэнси и со стуком падает на пол.

— Он из Хокинса?

О нет… Черт, черт, черт!

— О боже, точно! Я вечно забываю, что ты тут выросла.

Нэнси замирает, ждет, когда прозвучит имя. Оно эхом отдается у нее в голове. Она уже знает, кто это. Ну конечно, ее жизнь — одна большая космическая шутка.

— Ты знаешь Стива Харрингтона?

* * *

Как и большинство ее школьных знакомых, Нэнси знала Стива Харрингтона лишь со стороны. Ей отчетливо казалось, что за образом «короля Хокинса» скрывается куда больше, чем можно было увидеть снаружи. Но, может, она просто цеплялась за соломинки, надеясь, что он окажется тем, кем она его себе придумала? Она часто задавалась вопросом: знал ли его кто-нибудь по-настоящему? Может, Томми и Кэрол догадывались, что скрывается за фасадом… Или вообще хоть кто-то?

Нэнси и раньше влюблялась. В начале старшей школы даже встречалась с Кристофером Лэндоном около месяца, но потом сама с ним рассталась. Однако ничто не могло сравниться с тем, что она чувствовала к Стиву. Это казалось немного глупым: каждая вторая старшеклассница сходила по нему с ума. Она была всего лишь одной из многих. Он никогда не обращал на нее внимания. Тихая, на год младше, она сомневалась, что он вообще знал ее имя, даже после двух лет общего классного часа.

Но был один момент. Всего один.

Шел предпоследний год ее обучения в старшей школе — и вот, как на зло, она слегла с гриппом. Ее иммунитет обычно был крепок как скала, на него всегда можно было положиться. Так сильно она не болела с самого детства, лет с пяти, пожалуй. И как нарочно, именно в день фотосессий для школьного альбома она проснулась настолько разбитой, что не могла подняться с кровати. В итоге Нэнси досталось место среди тех примерно шести учеников, которым назначили пересъемку через неделю.

В тот вторник ее вызвали в кабинет прямо с урока английского. Она как раз заканчивала обычный утренний блиц‑опрос Мохона: пять вопросов по роману «Убить пересмешника», настолько простых, что она даже засомневалась, правильно ли их поняла. Из-за этого она покинула класс лишь через минуту и направилась по коридору.

Она ожидала короткую очередь — ну, человек пять опоздавших максимум, как ей казалось, — но реальность оказалась другой. Выяснилось, что вся баскетбольная команда из-за выездной игры на прошлой неделе пропустила съемку. Нэнси шумно вздохнула и пристроилась в конец этой бесконечной шумной очереди, из которой уже никуда не деться.

И как она его не заметила? Наверное, просто не могла представить, что окажется рядом с ним. Но вот он. Повернулся к ней — прямо герой из фильма с Молли Ринквист: неожиданно, но так очаровательно… А сам до невозможности идеальный.

— Вот так удача, — сказал он, кивнув на очередь.

— Ох, — вырвалось у Нэнси. Сердце билось так часто, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. — Да уж, что поделать, — она пожала плечами, изображая полнейшее равнодушие, которого на деле и в помине не было. Все внутри будто сжалось и застряло где-то в горле. «Я что, странно стою? — мелькнуло в голове. — Точно, нелепо. Просто ужасно».

Улыбнись, Нэнси, улыбнись, мысленно приказала она себе. Но улыбка вышла какая-то кривая, и Нэнси отчетливо это чувствовала: глаза распахнулись слишком широко, а губы лишь слегка дрогнули. Словно она пришелец, впервые пробующий вести себя по-человечески. Совсем неубедительно. Стив, однако, не подал виду. Он просто улыбнулся в ответ, так тепло и искренне, без малейшей фальши, что на миг это отвлекло ее от собственной неловкости.

— Мы ведь у одного классного руководителя, да? — спросил он, полностью развернувшись к ней. — У миссис Симмонс?

Но мягкость его голоса, вопреки ожиданиям, совсем не успокаивала. Он говорил так плавно, неторопливо и мелодично, словно заранее отрепетировал каждое слово. «Никто не говорит с такой уверенностью, — подумала Нэнси, — и ни у кого голос не звучит так чисто». За те пять минут, пока очередь продвигалась, он непринужденно болтал с ней: подшучивал над миссис Симмонс, не умолкавшей ни на секунду во время утренних объявлений, объяснял, почему сам опоздал, спрашивал, была ли она вчера на баскетбольном матче. Он то и дело бросал взгляд через плечо, а заметив просвет в очереди, тут же двигался спиной вперед.

— Спорт не совсем мое, — сказала Нэнси, пожимая плечами.

— Не твое?! — Стив всплеснул руками в притворном ужасе, явно переигрывая ради смеха. Но она видела: хоть он и дурачится, удивление у него настоящее. Он сам играл чуть ли не во все, и, честно говоря, в Хокинсе никто не понимал, как можно не любить спорт.

— Не знаю, — сказала она с извиняющейся улыбкой. — Просто так и не прониклась всей этой шумихой. Ну честно, что в этом такого смотреть, как парни гоняют мяч? Разве это интереснее, чем, скажем… ну, не знаю… кто-то решает уравнение по алгебре?

Стив усмехнулся. Упер руки в бедра, голову склонил набок.

— Ты что, всерьез сравнила меня с этими матлетами?!

— Нет! — выпалила Нэнси. Помедлив, слегка повела плечом и поморщилась. — Ну… может, и сравнила.

Стив рассмеялся — искренне, по‑настоящему. Это стало величайшим событием в ее жизни на тот момент.

Он подошел к месту для съемки, сел на табурет и улыбнулся — так, как не улыбался никто другой. «На этом все», — подумала Нэнси. Больше она никогда его не увидит. Но этого хватит. Она заставит себя это принять.

Но когда она закончила фотографироваться и вышла в коридор, Стив с ухмылкой оттолкнулся от стены у двери кабинета.

— Завтра вечером будет еще одна игра, — сказал он, подстраиваясь под ее шаг. — Может, мне все-таки удастся тебя переубедить, Уилер.

Он улыбнулся и тут же направился к своему классу.

Это что, флирт? Неужели Стив Харрингтон с ней заигрывал? Да нет, конечно. А даже если и так, ну и что с того?

Она даже не сразу сообразила. Только когда уже сидела за партой рядом с Барб на уроке мистера Мохона, до нее вдруг дошло: он назвал ее Уилер.

* * *

В итоге она не пошла на игру. Просто не видела в этом особого смысла. Тем вечером Барб по телефону убедила ее: если она придет на игру, которую терпеть не может, то просто просидит там несколько часов, скучая в одиночестве. И ничего больше. Стив вряд ли даже вспомнит, что приглашал ее, и не подойдет после матча. Так что она просто вернется домой, так и не поговорив ни с кем за весь вечер.

Он окончил школу, год проработал в местном видеопрокате, а затем они одновременно поступили в университет. Все это время Стив так или иначе присутствовал рядом, не в центре внимания, а где-то на заднем плане. И даже сейчас Нэнси изредка проверяла новости о пловцах, на случай, вдруг мелькнет его имя.

Порой спустя годы она вдруг ловила себя на мыслях о той игре: права ли была Барб? Честно говоря, Нэнси жалела, что не пошла тогда. Просто чтобы узнать наверняка и наконец отпустить эту историю: Стив никогда не думал о ней так, как она о нем. Даже в тот их единственный миг, похожий на кадр из фильма с Молли Рингуолд.

* * *

В 8:15, в день интервью, она все еще перерывает шкаф в поисках чего-нибудь подходящего. Совместить образ «я — профессиональный редактор» и «красотка» — задача со звездочкой.

В 8:45 она выскакивает за дверь, бросив соседке «пока», и мчится вниз по лестнице, на ходу размазывая помаду.

Нэнси приходит в кафе на пять минут раньше, слава богу, и пытается хоть немного отдышаться. Его еще нет, по крайней мере, она его не видит, а у нее всегда был неплохой «радар» на него. Кофе, решает она, вот хорошее начало. Получив свою кружку, направляется к столику: тот, что в углу, должен заглушить лишний шум, чтобы потом можно было легко разобрать каждое слово на записи. Уже собирается сесть, как вдруг за спиной раздается его голос. Плавный, неспешный, мелодичный и безошибочно узнаваемый.

— Нэнси Уилер?

— Нэнси Уилер?

Спина резко деревенеет, будто ее дернули за невидимые нити, как марионетку. Воздух вдруг застревает где-то в глубине горла.

Поставив кофе, Нэнси делает глубокий вдох. Чтобы не дать себе времени на раздумья и не поддаться настоящей панике, она быстро поворачивается на каблуках. Ага, «не паниковать», как же… И вот он — стоит всего в двух столиках от нее и словно сияет. Солнце падает через окна кафе под таким углом, что он весь окутан золотым утренним светом. Луч скользит по правой скуле, играет в волосах, делает его карие глаза бронзовыми. «Как же это в его духе, — думает Нэнси, — явиться словно ангел. Прямиком из сна».

— Стив, — бормочет она, — привет!

Его улыбка такая широкая, что она чувствует ее каждой клеточкой, будто он направил на нее весь ток своего внимания.

— Боже, — говорит Стив, приближаясь к ней. — Привет.

Три шага — и он уже рядом. Не успевает Нэнси опомниться, как он обхватывает ее, на миг касается и тут же отпускает. Объятие быстрое, мимолетное, так, наверное, он здоровается с дальней тетей. Но даже оно кажется ей чересчур эмоциональным: слишком теплое и личное для их единственного разговора. И от этого у нее кружится голова, словно у брошенного набок велосипеда, чьи колеса все еще вращаются. Она только что сравнила себя с велосипедом, она точно не в себе.

Стив явно удивлен, увидев ее, и это, в общем-то, понятно. Скорее всего, он не знает, что она подменяет Грейс, да и вообще наверняка даже не в курсе, что она работает в газете. А она-то готовилась заново представиться парню, который вряд ли ее вспомнит, а в итоге оказалась застигнутой врасплох даже больше него.

— Как дела? — спрашивает он, и вопрос задан не просто так.

— Все в порядке, — кивает Нэнси, отвечая как принято. — Хорошо. Вечно занята, конечно. Ну, сам понимаешь… колледж, он такой.

— Ты же главный редактор? В «Хокинс Дэйли»?

«Прости, — чуть не срывается с губ. — Что?» Она застывает с приоткрытым ртом, но не издает ни звука. Должно быть, Стив догадался, что именно она главный редактор после того, как его позвали дать интервью. Так ведь? Иначе и быть не может. Навел справки о газете, кое-как вспомнил ее имя и вот теперь сложил два и два. Она ведь вовсе не местная знаменитость. Никто просто так не скажет, кто возглавляет газету, если только не работает там. А даже если Стив и помнит ее со школы — а так, похоже, и есть — с какой стати, все равно, ему ни с того ни с сего знать о ее должности?

— Да, — наконец произносит Нэнси, голос звучит хрипло, надломлено. — Да, это для меня в новинку. Но вроде пока справляюсь.

— Ни секунды в этом не сомневаюсь.

Она повзрослела со школы. И знает это наверняка: прежняя она, школьница, ни за что не решилась бы произнести того, что скажет сейчас.

— Как это понимать?

Без доли колебания, ее слова срываются, едва он замолкает. На миг его глаза широко распахиваются, затем взгляд задерживается на ней, становится внимательнее. Уголок рта едва заметно подрагивает в усмешке.

— Не верю, — Стив слегка качает головой, — что ты вообще можешь не справиться, Нэнси Уилер.

Между ними повисает тяжелая пауза, воздух словно застыл от ее замешательства. Она понятия не имеет, что сказать. Это комплимент? Как вообще реагировать?

Она еще пытается найти слова, а он уже оглядывается через плечо.

— В общем, — говорит Стив, быстро оглядывая зал, будто кого-то выискивает. — Я опаздываю… у меня прямо сейчас встреча с одним человеком, но… — он замолкает. Их взгляды — как магниты: притягиваются и замирают. — Может, позже?.. Если ты еще будешь…

— Это я, — она обрывает его на полуслове.

Он осекается, слегка опустив подбородок. В широко раскрытых глазах читается чистое, почти детское недоумение, а лоб мягко нахмурен.

— Прости, ты ведь имел в виду Сару, верно? — спрашивает Нэнси. — Ты встречаешься с Сарой? По поводу статьи?

Стив коротко кивает, чуть наклоняя голову влево.

— Я ее подменяю.

— Это ты будешь брать у меня интервью? — произносит он, едва заметно указывая на нее.

— Это проблема?

— Боже, надеюсь, что нет, — бормочет он так тихо, что она могла бы и не расслышать. Но в тот же миг в ней просыпается репортер, и она улавливает все вокруг: интонации, паузы, малейшие звуки. Четыре слова вызывают у нее десятки вопросов, но главный: что такого она сказала или сделала за последние пять минут, что могло его расстроить? Где-то внутри вспыхивает надежда, но она отмахивается от нее, полностью переключаясь на рабочий лад.

Кивком пригласив его сесть, Нэнси устраивается напротив. Все идет легко: она знает свое дело. Умеет задавать вопросы. Как она не раз убеждалась, слушать у нее получается гораздо лучше, чем отвечать. И, в сущности, неважно, что перед ней именно он. Во всяком случае, пока есть история, которую нужно раскрыть, задача, требующая всей ее сосредоточенности.

Роясь в сумке в поисках диктофона, Нэнси мельком смотрит на Стива. Он барабанит костяшками по столу, прикусив губу; нога нервно подрагивает.

— Раньше у тебя уже брали интервью?

Его взгляд скользит по сторонам, пока не останавливается на ней.

— М‑м… нет. То есть я иногда комментирую события, но обычно отсылаю репортеров к другим пловцам. У них лучше получается с… э-э… со словами, чем у меня.

Нэнси кивает, собирается ответить, но он продолжает:

— Хотя собеседования у меня были. Так что… это вроде похоже, да?

Он не нервничает — она всерьез сомневается, что Стив Харрингтон вообще способен на подобное, — но держится как-то неуверенно, неловко, будто все вокруг для него в новинку. Это одновременно мило и до боли трогательно.

— Ну, отчасти, — соглашается Нэнси, стараясь его подбодрить. Ей так и хочется успокоить его: протянуть руку, накрыть его ладонь своей, унять нервное постукивание пальцев. Но она остается неподвижной. — Здесь можно чуть меньше притворяться, надеюсь, намного меньше, и где-то говорить о личном. Но принцип тот же. Воспринимай это как разговор. Мы просто два человека, которые узнают друг друга.

— Разговор?

Она кивает. До чего же странно видеть его таким. Прежде он всегда казался непоколебимо уверенным. Она изо всех сил пытается запомнить каждую крупицу его нового облика.

— Да. Просто… поболтаем.

Нэнси наконец раскладывает заметки перед собой и ставит диктофон в центр стола, чуть ближе к его месту.

— Готов? — спрашивает она, палец зависает над кнопкой записи.

— Насколько это вообще возможно.

Она нажимает кнопку, и лента начинает тихо шуршать.

— Так, начну со стандартных вводных вопросов, хорошо? — Нэнси чувствует: это интервью нужно провести иначе, не так, как с другими собеседниками.

Стив кивает. Ей кажется, или он правда чуть откидывается на стуле и расслабляет плечи?

— Пожалуйста, назови и продиктуй свое имя для записи, — просит Нэнси.

В его взгляде читается что-то между «ты всерьез?» и «это правда важно». Пальцы замирают, переставая выстукивать ритм.

— Стив Харрингтон, — произносит он, наклоняясь к диктофону в центре стола и не сводя с нее глаз. — С-Т-И-В. Х-А-Р-Р-И-Н-Г-Т-О-Н. — Он откидывается назад. — Так пойдет?

От его взгляда у нее перехватывает дыхание, но она берет себя в руки и продолжает.

— Угу. На каком ты курсе? И специальность?

— Третьекурсник, — говорит он. — Ну, третий год учусь. Бизнес.

Нэнси кивает, торопливо строчит в блокноте: НЕ четверокурсник.

— А ты?

Она поднимает на него глаза. Стив совершенно серьезен: голова чуть наклонена, взгляд прикован к ней.

— Тоже третьекурсница, — отвечает Нэнси. — Журналистика. Плюс английская литература.

— А почему журналистика?

Она моргает. Он усмехается.

— Ты же понимаешь, что это я беру интервью у тебя, так ведь?

— Ты же сказала, это разговор, — замечает он, складывая руки на столе. — И признай, отстойный вышел бы разговор, если бы я только о себе и говорил.

Стив подается вперед, опираясь на локти, и выглядит гораздо раскованнее, чем пять минут назад, отчего она невольно задумывается: что изменилось? Должно быть, это ее заслуга, думает Нэнси… надеется. И от этой мысли внутри порхают бабочки, каких она не ощущала с семнадцати лет, когда стояла в очереди для фотографии для школьного альбома.

— Что ж… Это справедливо, наверное.

— Отлично, тогда я буду задавать каждый второй вопрос.

— Нет, нет, — Нэнси качает головой, — не каждый второй. Мне еще статью писать. — Она тычет карандашом в список вопросов, пересчитывая их. — Ладно, за каждые два ответа ты получаешь право задать один. Один. По рукам?

— По рукам, — соглашается Стив, и она готова поклясться: его глаза буквально сияют. Он будто ненастоящий.

Она выдумала его, думает она. Выдумала всю эту ситуацию.

— Итак, — начинает Нэнси, стараясь вернуть прежний, привычный ритм интервью. — Почему плавание?

Стив усмехается, будто она перехватила его вопрос.

— Думаю, дело именно в ритме, — отвечает он, словно мысли ее читает. — В других видах спорта сплошная неразбериха. А в плавании все в моих руках, понимаешь? Я просто ныряю и выкладываюсь на все сто, и точка.

— В школе ты занимался несколькими видами спорта, верно? Плавание, легкая атлетика, баскетбол. — Нэнси замечает, как он коротко и резко вдыхает. — Почему в итоге выбрал плавание, а не что-то еще?

Ей нравится наблюдать, как люди отыскивают ответы где-то в дальних уголках памяти. Словно видишь, как человек узнает что-то новое о себе прямо здесь и сейчас. И она — часть этого процесса. Нэнси ловит момент, когда он находит нужную мысль, и уголок его губ трогает легкая улыбка.

— Короткий ответ: потому что у меня чертовски хорошо получается. Не хочу звучать как придурок… Стой, черт, тут можно так сказать?

— Пожалуй, лучше не стоит.

— Ладно, тогда… Не хочу звучать слишком самоуверенно… — Стив бросает на нее взгляд, и она кивает, улыбаясь по‑настоящему искренне. — Но тут у меня реально выходит лучше, чем в других видах спорта, понимаешь? И это единственное, что я сам выбрал. Все остальное… Отец занимался — я следом, друзья в команде — я с ними. Или так само складывалось. А плавание — мое. Еще с десяти лет.

— А как так вышло, что ты увлекся плаванием? — с любопытством спрашивает она.

— Мой вопрос, Уилер.

Она закатывает глаза, но не может сдержать улыбку.

— Давай уж.

— Почему журналистика? Почему решила писать?

— По-моему, это уже два вопроса.

— Выбирай любой.

Она коротко вздыхает.

— Ну, я всегда говорю: все из-за любви к историям, рассказывать их, слушать, читать. И это правда. Но, если честно, главное: мне безумно интересно, как живут другие. Не знаю… Так легко почувствовать себя одиноким. Но когда пишешь, читаешь или занимаешься журналистикой, понимаешь: у всех нас похожие истории. Мы не одиноки.

— А еще потому, что у тебя чертовски хорошо получается.

— И потому, что выходит чертовски хорошо.

— Ладно, — он удовлетворенно кивает. — Валяй!

— Что привело тебя в плавание?

— Даже не уверен, стоит ли тебе об этом рассказывать, — делится Стив, морща нос. А его улыбка так прекрасна, что сердце Нэнси глухо ухает в груди. — На самом деле я вообще не умел плавать до десяти лет.

— Как так, не умел?

— Ну, мог по-собачьи плескаться и не тонуть, но дальше все, ступор. А как-то раз на дне рождения у одного пацана… уже и не вспомню, у кого именно… Была вечеринка у бассейна. А я плавать не умел. Но ловко делал вид, что все в порядке: держался у бортика, да околачивался где придется. А домой пришел… ревущий. Умолял родителей: «Научите меня плавать!»

— И что, согласились?

— Записали на занятия, и я в два счета все освоил. Но знаешь… Самое приятное — почувствовать, что я вообще на что-то способен! Так что я продолжил, и в итоге меня взяли в команду. И вот я здесь.

— Вот ты и здесь, — повторяет Нэнси с улыбкой.

В ее блокноте еще полно вопросов, да и новые возникают прямо на ходу. Некоторые вряд ли даже подойдут для статьи, но ей просто интересно. Напряжение спадает. Они оба склонились над столом: локти почти соприкасаются по обе стороны от диктофона. Ей приходится прерваться, сначала перевернуть кассету, а потом заменить ее на запасную из сумки.

— Ты врешь, — фыркает Нэнси, вставляя новую кассету.

— Это правда! Клянусь.

— Уж извини, но ты ведь не всерьез ждешь, что я поверю? В старших классах ты не только нянчился с детьми, но еще и за моим младшим братом присматривал? Да я бы точно об этом знала!

— Ладно, ладно, не совсем за ним, — сдается Стив. — Но… ты ведь знаешь Дастина Хендерсона?

Она замирает — на секунду. Прищуривается.

— Да.

— Так вот… Наши мамы познакомились много лет назад. То ли на каком-то собрании в начальной школе, то ли в родительском комитете, как-то так. И до сих пор иногда встречаются за ланчем. А миссис Хендерсон, ты же в курсе, ужасно опекает Дастина. Ему даже дома одному нельзя было оставаться, пока он в старшую школу не перешел. Вот ей и нужен был кто-то присмотреть за ним, когда она в отъезде. И… — Стив указывает на себя.

Странно, но звучит правдоподобно… хотя она все еще не до конца ему верит.

— Ладно, — тянет Нэнси. — Значит, Майк просто… крутился поблизости?

— Да-да, всегда где-то рядом. И остальные пятеро тоже. Стоило маме Дастина выехать со двора, как они уже неслись на великах. Хотя чего удивляться, эти ребята всегда были не разлей вода.

— О, я знаю. Казалось, у меня было семеро младших братьев и сестер вместо двоих.

— Честно? — Стив придвигается вперед, будто делится секретом, несмотря на жужжащий между ними диктофон, и понижает голос до шепота. — Я им вроде как завидовал.

— Да! Ну то есть… — она обрывает себя, качает головой и улыбается, словно не веря своим словам. — Знакомо. Тогда я так глупо себя чувствовала из-за этой зависти, но они реально счастливчики. Ну, если честно, у меня всего две школьные подруги, с которыми я до сих пор общаюсь. И одна из них звонит всего раз в полгода.

— Именно! — Он наклоняется еще ближе к столу. — Из всех одноклассников у меня остался только один настоящий близкий человек, а мы даже не были знакомы, пока учились! Так что сама идея, что кто-то дружит с одной и той же компанией еще со средней школы… Ну, не знаю, это вообще за гранью.

Странно слышать, как он говорит об этом, словно не он дружил почти со всеми в школе, словно и не он был королем Хокинса. А может, думает Нэнси, этот образ был лишь частью правды, и за ним скрывалось что-то большее. Выходит, она была права насчет него с самого начала.

Быть может, Стив Харрингтон — та загадочная сила, которой он казался — был именно таким, каким она мечтала его видеть.

Как поистине ужасно.

— Не могу поверить, что они уже выпускники, — произносит он.

— Так странно. Я проверила… — Нэнси замолкает, быстро считая в уме. — Четыре из шести сочинений. Но Майк говорит, что ни за что не даст прочитать свое, так что, пожалуй, точнее сказать, четыре из пяти.

— Он все еще собирается сюда поступать?

Она и раньше ему верила, а сейчас видит картину целиком. Стив Харрингтон, похоже, осведомлен о жизни ее брата, раз знает даже мелкие детали, непринужденно вплетая их в разговор. Мысленно она отмечает: надо как-нибудь спросить Майка, почему он никогда не упоминал при ней Стива.

— Да, думаю, они все планируют. Кроме Уилла. Он, как и Джонатан, подает документы в Нью-Йоркский университет. Но у него точно все получится.

Когда их взгляды снова встречаются, она замечает, что его брови слегка сдвинуты к переносице. Между ними небольшая складка, на лбу еще одна, едва заметная.

— Как дела у Джонатана? — спрашивает Стив, чуть отклоняясь назад, или ей только кажется?

Ее удивляет, что он помнит ее, и даже шокирует, что он в курсе дел ее брата. Но все это мелочи. Он вдруг упоминает Джонатана, и мир будто переворачивается.

— А, ну... вроде неплохо. В Нью-Йорке у него все складывается хорошо. Работает в небольшом музыкальном издании... Ему там, кажется, нравится.

— Наверное, тяжело… — произносит Стив. — Быть так далеко друг от друга.

И опять ощущение, будто почва уходит из-под ног.

— О нет! Нет. Мы… он и я… Мы расстались больше двух лет назад. Сразу после школы.

— Черт, извини. Я не был уверен.

— Ничего, все нормально. Расставание было… ну, в целом хорошим. То есть сначала полный бардак, но в итоге все сложилось к лучшему. Для нас обоих.

— Сколько вы были вместе?

Он снова подается чуть ближе; она невольно наклоняется вслед за ним.

— Примерно год.

— А после кто-то появился?

Его глаза вблизи такие теплые. Расплавленная бронза.

— Нет, — отвечает Нэнси с самокритичной улыбкой. — Думаю, мне нужно было время для себя.

Стив кивает и рассеянно проводит рукой по волосам.

— А как насчет тебя? Уверена, статус студента-спортсмена в знакомствах играет на руку.

— Не мешает, — усмехается он. — Но, знаешь, у меня вроде как и не было настоящих отношений.

Как же странно слышать это от него… И Нэнси тут же, повинуясь журналистскому чутью, подхватывает нить разговора.

— Как так? — спрашивает она. — Уверена, за тобой девчонки толпами увиваются. В школе-то уж точно так и было.

— Может, я просто жду ту самую, — говорит он, не разрывая зрительного контакта.

В голове словно короткое замыкание, все заготовленные реплики ускользают, растворяясь в хаосе. Пока они болтали, Нэнси успела забыть, как виртуозно он всегда флиртовал. Как легко внушал каждой, что для него она — нечто особенное. Из памяти словно стерлось то нелепое чувство, что она испытала после их единственного разговора.

— Кстати, вопрос можно и тебе задать, — замечает Стив, врезаясь прямо в ее мысли.

— О чем это ты?

— Да как, черт возьми, ты все еще одна?! В школе каждый второй парень был готов на любую глупость, лишь бы Нэнси Уилер согласилась пойти с ним на свидание!

Ее полное имя, сорвавшееся с его губ, заставляет сердце пропустить удар. Она как камешек, брошенный в воду.

— Да ну, не было такого, — недоверчиво отмахивается она.

— Еще как было! Ладно, давай, — настаивает Стив, — сколько парней звали тебя на бал в старшей школе?

Она колеблется. Он приподнимает брови.

— Пять.

Он вскидывает руки, довольный ее ответом.

— Вот именно!

— Ладно, но я и близко не была как ты.

Его брови тут же озадаченно сдвигаются к переносице.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает он.

— Меня, конечно, знали. И даже неплохо ко мне относились. Но… если я заходила в комнату, никто этого не замечал. Была я там? Нет? Всем было все равно.

Пауза затягивается. Стив всматривается в нее, будто пытаясь найти ответ, и черты его лица смягчаются. Он глубоко вздыхает, покачивая головой.

— Кто-то замечал.

Словно внезапный толчок в грудь. В шестнадцать ее бы уже скрутило от этих слов. Сейчас ей двадцать, и она не позволяет себе расклеиться. Но под его взглядом, под этой безупречной нежной улыбкой, дрожь все же прорывается наружу.

Пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами — той самой давней симпатией, что так и не прошла, — Нэнси отворачивается. Ее взгляд скользит по залу и останавливается на часах над дверью.

— Господи, уже полдень.

Стив едва заметно закатывает глаза; она ловит этот миг. А затем и он смотрит на часы.

— Черт, уже полдень?

— Я же только что сказала.

— Думал, ты врешь, — говорит он и резко вскакивает, машинально проводит рукой по волосам и отодвигает стул на место. — Прости, у меня тренировка через полчаса. Но, э-э, погоди…

Он явно не в себе, хаотично тычет пальцем в ее раскрытый блокнот.

— Можешь оторвать?

Она смотрит на Стива, колеблется, но все же выдергивает край листа и протягивает ему вместе с ручкой.

Наклонившись над столом, он торопливо нацарапывает что‑то на бумаге. В это время Нэнси встает и убирает диктофон с блокнотом в сумку.

— Вот, возьми, это мой номер, — произносит Стив, выпрямляясь, и возвращает ей клочок и ручку. — Позвони, если будут еще вопросы, по статье или нет. Да и вообще, если что, сразу звони, хорошо?

— Хорошо.

Второй раз за день — и вообще в жизни — Стив обнимает ее. А потом стремительно исчезает за дверью, на ходу бросив:

— До скорого, Уилер!

Нэнси остается у стола, застывшая, с клочком бумаги, где написан номер Стива Харрингтона. И вдруг понимает: есть чувства, которые так просто не рассеиваются.

Нэнси твердо намерена закончить черновик за три часа. Затем у нее будет неделя, чтобы вычистить текст, убрать все лишнее и оставить только суть. Так она всегда работает, чему ее научил профессор еще на первом курсе: накидай сырой черновик, и быстро, а потом доведи до ума. Обычно это хороший совет. Но не в этот раз.

Час спустя она наконец добирается до отдела новостей — сотрудники метко окрестили его «Подвалом». По дороге она успевает перехватить слоеную булочку с сыром и выпить вторую за день чашку кофе. Отдел почти пуст, и Нэнси спокойно садится за один из громоздких старых компьютеров у дальней стены, чтобы поработать.

Казалось бы, ничего сложного, но она, как ни старается, не может найти нужных слов, чтобы рассказать читателям о Стиве. Брать кусочки жизни, мысли и истории людей и превращать их в текст — вот ее прямая работа, и все же сейчас она в полном тупике.

Так Нэнси и сидит два часа подряд: в наушниках, прослушивая записи интервью, руки замерли в готовности над клавиатурой. И ни строчки.

«Ну напиши хоть что-нибудь, — мысленно умоляет она. — Что угодно».

Паршивый черновик.

Глубоко вдохнув, она пытается взять себя в руки. А потом, не думая, пишет.

«Стив Харрингтон начал плавать в десять лет», — печатает и чуть не вскрикивает. Вглядывается в слова на экране и тут же понимает: это худшее предложение, которое она когда-либо писала. Скучно, бездарно и просто не то.

— Черт, черт, черт, черт, черт! — Она роняет голову, та глухо стукается о стол.

— Ты там в порядке?

Нэнси вздрагивает от неожиданности и вскакивает со стула: рядом сидит Кэндис!

— Прости, — усмехается она, и в голосе ни капли раскаяния. — Ну, как прошло интервью?

— Хорошо, — отвечает Нэнси. Слов не подобрать, но хоть что-то… Она мысленно прокручивает утро: его кривая улыбка, и эти его чертовы волосы, и то особое ощущение, когда его руки смыкаются за ее спиной. — Он вспомнил меня со школы. Вот уж не ожидала.

— Ну и слава богу, — произносит Кэндис. — Я, честно говоря, боялась, что все пойдет наперекосяк, поскольку вы знакомы, и все такое… Я бы потом ужасно себя корила, и это чувство преследовало бы меня до конца дней!

— Да ладно, не о чем переживать.

«Это еще мягко сказано», — думает Нэнси.

— Он и вправду так хорош, как расписывала Грейс? — спрашивает Кэндис с иронией, и Нэнси на миг теряется: над кем именно она подшучивает — над Грейс или над Стивом?

Поскольку Нэнси никогда не умела врать, она выдает первое, что приходит в голову:

— Лучше.

— Серьезно? Вот теперь точно не терпится прочитать! Принеси к пятнице, ладно? Чтобы выпустить в понедельник.

Не дожидаясь ответа, Кэндис дважды постукивает ладонью по столу и уходит. Такой вот эффектный жест, который Нэнси решает взять на заметку, пригодится в будущем.

Еще полчаса она сидит, уставившись на единственную написанную фразу, и без конца перематывает записи. Трижды ловит себя на том, что витает в облаках, и просто слушает его голос — теплый, уже такой знакомый, — купаясь в его звучании. На четвертый раз, рассмеявшись над тем, что сама сказала, она вдруг понимает: еще немного, и она сумеет передать это на бумаге. Вот так оно и бывает. Пожалуй.

Следующий час уходит на согласование материалов с парой редакторов, которые снуют по Подвалу и обсуждают статьи на эту неделю. Когда с этим покончено, время близится к пяти. Приходится почти бежать, чтобы успеть заскочить домой перед семейным ужином.

Входная дверь со щелчком открывается, и Нэнси зовет с порога:

— Я дома!

В ответ из коридора доносится что-то неразборчивое.

— Роб, ты сегодня идешь на семейный ужин? — бросает она на ходу, не переставая рыться в сумочке в поисках помады, и направляется в гостиную. — Мне столько нужно тебе рассказать! Ты просто не поверишь, какой у меня был день…

Нэнси сворачивает за угол, сразу за небольшой прихожей, и, кажется, почти не замечает, что происходит вокруг, хотя стоило бы. Когда наконец поднимает глаза, помада у нее в руке, а до дивана в гостиной каких-то полтора метра. Она привычно ищет взглядом Робин.

Но вместо нее на диване сидит Стив Харрингтон.

Он удобно расположился, откинувшись на спинку, заложил руки за голову, а ноги закинул на деревянный кофейный столик — тот самый, что они нашли прошлой весной на блошином рынке за десять долларов. И держится поразительно непринужденно, словно и правда здесь свой.

Глаза ее невольно расширяются. «Ошарашена» — единственное слово, что приходит на ум. Ощущение спиралью прокатывается по телу: от онемевших ступней — к бешено колотящемуся сердцу — к пересохшему горлу. Стив бросает небрежный взгляд, и едва до него доходит, кто перед ним, беспечность исчезает с его лица. Он резко выпрямляется и вскакивает по стойке «смирно»: спина прямая, руки плотно прижаты к бокам.

— Привет?.. — роняет Нэнси, и в голосе больше вопроса, чем приветствия. Она все еще держит в руке помаду. Сердце колотится так, что не понять: то ли от волнения, то ли от шока, то ли от страха. Наверное, от всего этого разом.

— Привет, — медленно произносит он, растягивая звук, пока тот не растворяется в воздухе между ними. Стив растерян не меньше: взгляд беспокойно скользит по комнате, руки машинально ерошат волосы, брови сведены к переносице. И это еще больше сбивает Нэнси с толку, ведь это именно он проник в ее квартиру без спроса.

— Прости? — спрашивает она, подходя на два шага. — Что ты здесь делаешь? Как ты сюда вообще попал?

— Ты соседка Робин? — отвечает он вопросом на вопрос. Его слова словно ничего не объясняют, но все же выдают: он знает Робин по имени.

Нэнси полностью сбита с толку. Они молча смотрят друг на друга. Три тяжелых удара сердца.

— Эй, Робин? — окликает она, не отводя взгляда от Стива. — Не подойдешь сюда?

— Что случилось? — отзывается Робин и выходит из спальни в конце коридора, держа в руке тюбик туши. — А, ну да, Стив здесь.

— Стив здесь, — словно эхо повторяет Нэнси, все еще пытаясь осознать невозмутимость ее тона.

— Да, мы собираемся перекусить. Прости, не сказала, что он придет… Думала, ты до вечера будешь в редакции после интервью. Кстати, как прошло?

— Она брала интервью у меня.

— Вау, ничего себе! Ты брала интервью у Стива? Почему раньше не сказала?

Нэнси никогда не верила в существование параллельных миров, но сейчас это единственное, что может объяснить происходящее. Это просто другая реальность.

— Я… — Нэнси на мгновение замирает, обдумывая услышанное. — Я и не знала, что вы знакомы.

— Не знала? — фыркает Робин, губы ее кривятся в усмешке, а брови удивленно приподняты.

— Откуда мне было знать?

— С каким еще «Стивом из старшей школы», по-твоему, я все это время зависала?

— С… другим? — неуверенно предполагает она.

Робин заливается смехом, явно наслаждаясь замешательством Нэнси.

— Ты знаешь других Стивов из Хокинса?

— Ну… нет. Но имя-то распространенное! Могла и не вспомнить кого-нибудь.

— Ну, и где же твоя хватка, Нэнс? Ты вроде как репортер, или что?

— Мне ты тоже никогда не говорила, что Нэнси твоя соседка, — вмешивается Стив. Робин смотрит на него, сузив глаза.

— Ну да, потому что ты никого из школы не помнишь, король Стив…

— Перестань меня так называть!

— Он даже имени моего не знал, пока мы не стали работать вместе…

— Сколько раз мне нужно извиниться? Да я же сто раз уже…

Она пропускает его слова мимо ушей.

— Какой был смысл рассказывать тебе про Нэнси? Ты бы все равно не понял, кто она.

— Я бы… — он резко обрывает себя, бросив взгляд на Нэнси, и запускает пальцы в волосы. — Неважно. Так почему ты никогда не пыталась нас познакомить?

Нэнси наблюдает за ними, и ее захлестывает смятение. Они так очевидно близки. В их взглядах и интонациях читается почти родственная связь: шутки, понятные только им, и отголоски давних событий в каждой фразе. А она три года даже не подозревала, что он, по-видимому, был огромной частью жизни Робин.

В памяти проносятся все те обрывочные фразы, которые Робин когда-то говорила о Стиве: «Он мой лучший друг, ну кроме тебя. Придурок, конечно, но в забавном ключе, так что все в порядке. И в главном он на высоте. Он бы тебе понравился».

Он бы тебе понравился.

Если бы она только знала.

— Я пыталась, — говорит Робин, вскидывая руки. — Раз пятьдесят, не меньше. Но у вас, ребята, вечно графики не совпадали. Да и в чем вообще проблема? Вы ведь друг друга знаете, по всей видимости, но за три года никто из вас так и не сложил два и два. Так что если кого-то и винить, то уж не меня.

— Да нет никакой проблемы, — отвечает Нэнси. — Просто странно.

— Да, — соглашается Стив, торопливо кивая. — Странно.

— То есть сначала Майк, теперь Робин, — впервые с прихода Робин она обращается прямо к нему. — Кого еще ты знаешь? Может, учил плавать мою младшую сестру? Ну, или еще что? Играл в гольф с моим папой?

Стив натянуто усмехается.

— В ракетбол, если уж быть точным.

Она фыркает, закатив глаза.

— Ну да, очень забавно.

— Я же говорил, — он тычет пальцем в сторону Робин. — Один человек со школьных времен.

— И что с того? Да как я должна была догадаться, что это еще и одна из моих подруг?

— Одна из твоих подруг?! — переспрашивает он, опять указывая на Робин.

— Ага, — кивает Нэнси. Он улыбается, так сияюще и гордо, что ее сердце начинает биться чаще.

Робин поглядывает то на него, то на нее. Легкая ироничная усмешка изгибает ее губы.

— Так, — говорит Робин, — пойдешь с нами поужинать, Нэнс? Можем поговорить о том, какие вы оба безнадежные тугодумы.

Нэнси закатывает глаза, но все равно улыбается. И, странное дело, стоит Стиву оказаться рядом, улыбка не сходит с ее лица.

— Сегодня не смогу. Семейный ужин.

— Отлично! Тогда мы просто присоединимся.

Улыбка Нэнси гаснет.

— О, нет. Вряд ли это уместно. Это, в общем… семейное.

— Пустяки, да я же почти каждые выходные там с тобой, — небрежно отмахивается Робин. — И у Майка всегда полсотни друзей собирается.

— Да брось, у него только пятеро друзей, — возражает Нэнси и шумно втягивает воздух. — Сначала нужно у мамы спросить.

— Ладно, тогда просто позвони ей.

Робин сверлит ее взглядом. Нэнси понимает: Робин только и ждет ее возражений, чтобы тут же осадить. Но зачем Робин так настаивает, она не может понять.

— Я позвоню, — отвечает Нэнси с вымученной улыбкой и бросает взгляд на Стива. Засунув руки в карманы, он изучает потолок.

Не успевает она дойти до телефона на кухне, как Робин выхватывает трубку прямо у нее из-под носа.

— Я сама наберу, — бросает она, торопливо вводя номер Уилеров.

— Что ты делаешь? — сквозь зубы спрашивает Нэнси.

— Просто стараюсь быть хорошей подругой.

Нэнси даже не успевает понять, что, черт возьми, это значит, как Робин втискивается рядом с ней у телефона.

— Алло, — слышится в трубке голос мамы.

— Здравствуйте, миссис Уилер!

— Привет, Робин, — голос Карен сразу теплеет. Она обожает Робин и, похоже, именно потому, что та всякий раз старается понравиться родителям.

— Привет, мам, — вздыхает Нэнси, зажмурив глаза.

— Привет, солнышко. Все хорошо? Ты ведь придешь на ужин? Дастин, Лукас и Уилл уже тут.

— Да-да, все в порядке.

— Дастин уже там, — шепчет Робин Стиву, но голос раздается куда громче, чем ей кажется.

— Я тут просто подумала… можно ли, чтобы Робин и… — Нэнси косится на Стива, не совсем понимая, как его обозначить. Нельзя же просто назвать его имя, будто родители с ним знакомы, а «парень из школы» звучит слишком расплывчато. Но и другом он ей пока не стал, верно? — И, э-э, еще один… друг придет сегодня на ужин?

— Конечно, еды хватит на всех. Тем более Холли сегодня у подруги, так что все в порядке.

— Замечательно! Мы будем через пятнадцать минут, миссис Уилер, — говорит Робин в трубку и вешает ее на рычаг. — Смотри‑ка, — усмехается она, глядя на Нэнси. — Да какие уж тут проблемы! Сейчас возьму сумку, и двинемся.

Оставшись наедине со Стивом, Нэнси теряется, не совсем понимая, куда себя деть. «Не застревать на кухне — уже неплохо», — мелькает у нее мысль, и Нэнси возвращается в гостиную.

— Так… — начинает она нерешительно. — Значит, ты знаком с Робин?

— Клянусь, — поспешно оправдывается он, — она ни разу о тебе не упоминала. Я бы запомнил.

— Все в порядке, Стив, — говорит Нэнси, склонив голову набок. — Я не совсем уж наивная. Так что, знаешь, не стоит делать вид, будто помнил меня до этой встречи. Меня это не ранит.

Слова вырываются резче, чем она рассчитывала, с ноткой жалости к себе. Но она не собирается отступать. Стив действует на нее, как гравитация: его притяжение ощущается слишком остро, чтобы сопротивляться. И ей нужно напомнить себе, даже если придется произнести это вслух, глядя ему в глаза, что для него все это не имеет такого значения. Не так, как для нее. Она увязла сильнее, чем предполагала.

— Делать вид… — запинается он, но фразу обрывает появление Робин: она входит в комнату, крутя ключи на пальце.

— Поехали! — командует она, бросая их Нэнси. — Ты за рулем.

Едва успев поймать ключи, Нэнси смотрит на них.

— У меня своя машина.

— Знаю, просто захотелось так сделать. Отдай.

Нэнси швыряет ключи обратно, выходит следом за ней, а Стив молча придерживает для них дверь.

Большую часть пути дорога проходит спокойно. Сердце бешено колотится, и, если бы не руль, Нэнси, наверное, не находила бы себе места. Но внешне она не подает виду. Стив без возражений устраивается на заднем сиденье, и Нэнси мысленно благодарит его. Она никогда не понимала, зачем люди так упорно норовят сесть вперед, когда она ведет машину, особенно те, с кем она едва знакома. Это неловко для всех, да не так уж и важно.

Робин начинает рассказ, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Ну вы помните того парня из курса по истории кино, которого я на дух не выношу?

— Харлорд, — почти одновременно отзываются Нэнси и Стив. Их взгляды на миг пересекаются в зеркале заднего вида. Нэнси вздрагивает, резко отворачивается к дороге, но по-прежнему чувствует, что он не сводит с нее глаз. Его взгляд то и дело возвращается к ней — и так до конца истории Робин, до самого конца поездки.

Меньше чем через десять минут они уже у дома Уилеров.

— Вот и мы! — громко говорит Нэнси, открывая входную дверь и придерживая ее, пока Робин и Стив проходят внутрь.

Тед бормочет что-то в знак приветствия, вяло машет рукой из своего кресла, не отрывая глаз от вечерних новостей.

Стив медленно осматривает комнату: фотографии на стенах, каминную полку с семейными снимками, лестницу, ведущую наверх, стол, на который Нэнси кладет сумку и ключи. В его взгляде мелькает что-то теплое, но она не может понять, что именно. «Нежность…» — вспыхивает мысль и тут же гаснет. Наверное, она просто выдает желаемое за действительное.

Она еще раздумывает, как лучше представить его родителям, но не успевает принять решение, из кухни доносится голос матери. Нэнси кивает остальным, жестом зовет их за собой и направляется в коридор.

Как обычно, мама вся в заботах: на плече висит полотенце, на плите кипят три кастрюли, а в руках у нее сразу две ложки. И все же она каким-то чудом умудряется выглядеть воплощением грации.

— Привет, малышка, — произносит она, наклоняясь, чтобы поцеловать Нэнси в лоб.

— Здравствуйте, миссис Уилер, — говорит Робин, слегка махнув рукой. Карен тут же обнимает ее, и улыбка Робин становится еще ярче. Нэнси лишь закатывает глаза.

— Липучка, — произносит она одними губами, глядя на Робин поверх плеча матери.

Стив стоит у дверного косяка чуть поодаль, словно нарочно держит дистанцию, хотя, возможно, ей это только кажется. Встретив взгляд Нэнси, он улыбается так искренне, что ее сердце пропускает удар. Когда она поворачивается к маме и Робин, те уже внимательно наблюдают за ними.

— Мама, это Стив Харрингтон, — представляет Нэнси, кивая в его сторону. — Он… он близкий друг Робин. В школе учился на год старше нас.

— Здравствуйте, миссис Уилер, — произносит он, протягивая руку. Он, как всегда, очарователен. — Спасибо, что пустили поужинать вот так, без приглашения.

— Приятно познакомиться, Стив, — отвечает она, вытирая руки о полотенце, перекинутое через плечо, и лишь после этого протягивает ему ладонь. — Харрингтон, ты сказала? — уточняет она у Нэнси. Та кивает. Затем, обращаясь к Стиву: — Почему фамилия звучит так знакомо?

— Сын Линды и Скотта? — предполагает он.

Она качает головой, прищурившись.

— Ах! — произносит она, хлопнув себя по лбу, будто слегка посмеиваясь над собственной забывчивостью. — Так ты няня Клаудии!

И конечно, даже мама Нэнси обо всем этом знала. Предсказуемо. Так и хочется пару раз стукнуться о стену. Хоть как-то прочистить голову, чтобы наконец мыслить трезво, особенно когда дело касается Стива.

— Был, — с улыбкой поправляет он, добродушно подшучивая над собой. У Нэнси так никогда не получалось. — Но сейчас уже нет. Дастин, наверное, убил бы меня, если бы я кому-то сказал, что у него до сих пор есть няня.

— Знаешь, мальчишки тебя боготворили. Они то и дело забегали сюда, без остановки тараторя о Стиве Харрингтоне.

— Не сказал бы, что боготворили, — поправляет он, чуть качнув головой и непринужденно опершись на кухонный стол. Теперь Стив, кажется, расслабился. — Скорее любили, уважали… пытались быть похожими, да. Но чтоб боготворили, такого не было.

Карен Уилер внезапно смеется, звонко и неожиданно, и для Нэнси это словно гвоздь в крышку ее воображаемого гроба.

Это точно влюбленность, и притом опасная.

Ничего нового, в общем-то, тут нет. Новизна лишь в том, что теперь все всерьез. Раньше это было мимолетным «он милый и вроде ничего». А теперь — твердое убеждение: «он и вправду милый и хороший, он ладит с моими друзьями, и даже маму мою может рассмешить без особых усилий». И — о боже! — он ей действительно нравится.

«Это наверняка закончится катастрофой», — мелькает у нее мысль.

— Уже почти все, — говорит Карен. — Мальчики сейчас в подвале, спускайтесь к ним, если хотите, пока я все приготовлю. Минут десять, не больше.

— Чем могу помочь?

Этот вопрос уже вертится у Нэнси на языке. Она всегда задает его по воскресеньям за семейным ужином, на праздниках и вечеринках, когда мама, как обычно, одна на кухне. Но сегодня его произносит не она.

А Стив.

Ее сердце, наверное, уже в сотый раз за день делает кульбит. Она, честно говоря, должна бы уже перестать так удивляться, но это бессмысленно. Он снова и снова делает что-то неожиданное и трогательное, и каждый раз она не может остаться равнодушной.

— О нет, — отвечает Карен, мягко положив руку на плечо Стива. — Это так мило с твоей стороны, спасибо. Но не стоит, спускайтесь вниз. Я позову, как только все будет готово.

Они втроем уже подходят к двери, когда Карен окликает:

— Эй, Нэнс, — и подзывает ее, поманив рукой.

Робин замирает в дверях, но Нэнси машет ей:

— Иди, я сейчас.

Нэнси останавливается перед мамой, и та, понизив голос, шепчет:

— Он славный.

Нэнси едва сдерживает вздох и спешит к лестнице, ведущей в подвал, где ее ждут Робин и Стив.

Внизу за небольшим столом играют четверо ребят. Дастин сидит спиной к лестнице и не замечает вошедших. Остальные, как обычно, едва ли обращают на них внимание, продолжают увлеченно играть в какую-то замысловатую карточную игру, споря и перекрикивая друг друга. Уилл, по привычке, первым поднимает взгляд.

— Привет, Нэнс. Привет, Роб… — машинально бросает он, взмахнув рукой, но жест замирает на полпути. — Стив?

— Стив? — удивленно переспрашивает Дастин, переводя взгляд на Уилла. Лукас коротко кивает в сторону лестницы:

— Стив.

— Стив?!

— Привет, Хендерсон.

Дастин вскакивает, с шумом отодвигая стул, и разворачивается к Нэнси:

— Какого хрена тут делает Стив?!

— О, я тоже рад тебя видеть.

— Твоя мама прислала его за тобой, — говорит Робин, подходит и ерошит ему волосы, а потом плюхается на диван у стены. Стив молча идет за ней.

— Да не могла она, — недоверчиво бросает Дастин, переводя взгляд с Робин на Нэнси, которая по-прежнему стоит у стола. — Правда же?

Нэнси лишь пожимает плечами. Дастин вздыхает, но все равно пересаживается на диван к Лукасу. Вскоре они уже оживленно болтают, размахивая руками и перебивая друг друга. Нэнси садится на освободившееся место Дастина за столом.

— С каких это пор ты дружишь со Стивом Харрингтоном? — спрашивает Майк вполголоса, непривычно сдержанно.

— А ты с каких? — тут же отвечает она.

Он на мгновение задумывается.

— Справедливо.

— Я брала у него интервью сегодня утром… — поясняет она, — для газеты. Мы разговорились. А потом… не знаю, кажется, Робин дружит с ним уже не первый год.

— Да, — говорит Майк, бросив на нее короткий взгляд. — Погоди, ты не знала?

— А ты знал?

— Это общеизвестный факт, Нэнси.

— Ладно, придурок. До этого утра я даже не подозревала, что ты с ним знаком.

Майк смотрит на нее, приподняв брови, и пожимает плечами.

— Кстати, почему ты никогда не упоминал, что знаешь его?

— Не знаю. Просто речь об этом не заходила, — говорит Майк, и голос его чуть срывается к концу фразы.

— А еще он велел нам не говорить тебе о нем, — небрежно роняет Уилл с другого конца стола.

— Что? Почему? — спрашивает Нэнси слишком резко, и оба едва заметно отстраняются.

— Не знаю, — отвечает Майк, слегка передернув плечами и шурша разбросанными по столу картами. — Наверное, просто не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что он нянчился с детьми.

Она кивает, отчасти успокоившись, но растерянность не отпускает. Весь день она будто заново собирает картину мира. Но кусочков головоломки не хватает, слишком многое остается непонятным. А Нэнси терпеть не может чего-то не понимать.

И тут у нее возникает вопрос.

— Он велел вам не говорить… именно мне? Или вообще никому?

Мальчики переглядываются, и без слов между ними проносится целый разговор. Уилл кивает на Нэнси. Майк стонет, а затем выпаливает:

— Он сказал — и это дословная цитата, ясно? — если хоть один из вас, мелкие засранцы, проболтается Нэнси, вы никогда не повзрослеете.

— Именно так он и сказал, — смеется Уилл.

Значит, он действительно ее знал… Не притворился, будто вспомнил, просто чтобы избавиться от неловкости. Он помнил ее по-настоящему. Надо же.

Ее вдруг переполняют противоречивые чувства, и она не знает, как с ними справиться.

— Ужин! — раздается сверху. Все, расспросам конец, а она так и не успела вытянуть из Майка всего, что хотела знать.

Ужин приятный, хоть и довольно спокойный, у Уилеров за столом всегда так. В основном тихо, лишь слышно, как все жуют. Мальчишки время от времени перекидываются парой фраз, Робин то и дело хвалит лазанью, а Стив каждый раз подхватывает ее слова.

Тед расспрашивает Стива об учебе, о плавании, интересуется: «А почему не футбол? Что планируешь после выпуска? Как твой отец поживает?» Стив отвечает с такой тактичностью, какой Нэнси, честно, от него не ожидала. Ее отец редко поддерживает разговор за ужином. А если вдруг начинает говорить, она теряется, не знает, как реагировать. Стив, похоже, знает.

Она осознает: у него настоящий дар общаться с людьми. И дело не в обаянии или умении очаровывать. Стив словно интуитивно находит подход к каждому, с кем бы ни говорил. Он умеет расположить к себе, и это поражает ее до глубины души, ведь в школьные годы он был совершенно другим.

К тому времени, как все поели и мальчики спустились вниз, чтобы вернуться к своей игре, ее отец уже откинулся на стуле, сложив руки на животе. Он смеется от души, увлеченно рассказывая Стиву один забавный случай из своих студенческих лет в бизнес‑колледже.

Нэнси и Робин застывают в изумлении. Робин, прикрыв рот рукой, шепотом говорит: «Он будто ожил». И Нэнси приходится прятать смех за кашлем, уткнувшись в салфетку.

Карен встает, чтобы убрать со стола оставленные тарелки. Не желая перебивать мужа, она тихо спрашивает:

— Нэнс, поможешь мне на кухне?

Раньше Нэнси всегда задавалась вопросом «А как же Майк?», но теперь это в прошлом. Сейчас ей особенно нужен любой предлог, чтобы убраться отсюда ко всем чертям, пока отец не станет еще более странным. Прежде чем она взорвется от всего этого безумия. Робин без возражений идет за ней.

Когда они убирают остатки еды, Робин предлагает еще помочь, но миссис Уилер вежливо, но твердо отказывается. Робин направляется в подвал, а Нэнси с мамой остаются мыть посуду.

Спустя минуту Нэнси чувствует чье-то присутствие в дверном проеме. Она оглядывается через плечо и, хоть за день уже пару раз подмечала, что это в его духе, все равно невольно удивляется. Стив как раз переступает порог кухни, держа в руках стопку грязных тарелок.

— Могу я чем-нибудь помочь, миссис Уилер? — спрашивает он, ставя тарелки на стол с тихим стуком.

Всего лишь формальность, наверное. Или хотя бы должна быть ею. Нэнси это понимает. Но за все эти годы — сотни ужинов с Майком и отцом — никто другой ни разу не вызвался помочь по доброй воле.

— О, дорогой, — отзывается Карен, — тебе не нужно ничего делать.

— Это самое малое, что я могу сделать, — отвечает он и, не дожидаясь возражений, втискивается прямо между Нэнси и ее матерью, принимая тарелку у нее из рук. — Правда, идите. Мы с Нэнс тут сами справимся.

Нэнс.

Она вдруг осознает: если сейчас попытается сделать шаг, то словно примерзнет к месту.

Он не отпускает тарелку, пока ее мама, поколебавшись мгновение, не разжимает пальцы. Шутливо машет рукой, словно отгоняя ее. С недоверчивой улыбкой и прерывистым смешком Карен наконец сдается: выпускает тарелку из рук и отходит в сторону.

— Знай, Стив, тебе тут всегда рады. Можешь приходить в любое время.

— Вы меня искушаете, миссис Уилер. Пожалуй, я и вправду могу воспользоваться вашим приглашением.

На прощание она целует Нэнси в щеку и тихо шепчет:

— Спокойной ночи.

— Да, спокойной, мам, — отвечает Нэнси через плечо, не отрывая взгляда от матери. Отступая, та указывает на Стива и беззвучно, одними губами произносит что-то, отчего щеки Нэнси тут же вспыхивают румянцем.

«А он мне нравится».

Она отворачивается, заливаясь краской, и не видит, как мама замирает в дверном проеме с широкой довольной улыбкой на лице и лишь после этого уходит.

— Тебе не обязательно было это делать, — говорит Нэнси. В первую очередь потому, что это кажется удачным способом начать разговор.

— Но я хотел, — отвечает Стив, пожимая плечами.

Они смотрят друг на друга неотрывно — один давящий миг. Потом Нэнси отводит глаза. Сегодня ее сердце никак не найдет покоя, и она чувствует: еще немного и она не выдержит. А зрительный контакт? Это уже слишком.

Они продолжают работу в тишине. Лишь мерный шум воды из-под крана и приглушенный гул телевизора из дальнего коридора наполняют кухню. Он подает ей тарелку — она вытирает. И так снова, и снова, и снова…

Все это так по-домашнему, что Нэнси сама не замечает, как воображает: вот какова, наверное, семейная жизнь с ним. Мысль безумная, на полшага дальше здравого смысла, но она уже здесь, в голове, и тут уж ничего не попишешь. «Это было бы совсем не так, как у моих родителей, — думает она. — Наоборот, это пугающе похоже на всё, о чём я когда‑либо мечтала». Мысль одновременно страшная и до нелепости глупая. Нэнси хочет прогнать ее, но та продолжает возвращаться, с каждой тарелкой, которую Стив передает ей.

— Значит, твой отец скучает по колледжу, — говорит он приглушенно.

Ее смех прерывает тишину.

И тут происходит самая странная вещь: Нэнси вдруг осознает, что не готова отпустить этот вечер. Сама мысль высадить его через час у подъезда огорчает ее. Ей так хочется, чтобы он остался с ней, рядом. И как можно дольше. Конечно, это абсурд. И потому она ничего не говорит. Но руки сами замедляются: каждая тарелка будто требует чуть больше времени. Словно неторопливые движения могут растянуть вечер до бесконечности.

Они продолжают мыть посуду, пока не остается ни одной грязной тарелки, а затем расставляют все по шкафам, пока не остается ничего, что можно было бы убрать. Немного помедлив, она спускается в подвал за Робин, и вместе они едут домой.

А сердце все это время будто комом стоит в горле.

Впервые они встречаются, когда она направляется на лекцию по американской литературе в северную часть кампуса. Он возвращается с тренировки: волосы еще влажные, спортивная сумка, вид идеально небрежный — так и отвлекает от мыслей. Она замечает его первой. Вполне логично, при такой внешности его трудно не выделить из толпы. Она машет ему сдержанно, с легкой робостью.

Он смотрит на нее с противоположного конца тротуара почти безучастно, будто не сразу узнает. Но вот в его голове что-то щелкает, он несколько раз моргает, и его лицо озаряется улыбкой. Он ускоряет шаг, направляясь к ней. Он сворачивает с пути и идет с ней рядом, сопровождая до самой аудитории, хотя явно шел в другую сторону. Она не подает виду.

На следующий день они пересекаются дважды.

В первый раз она забегает в гастроном у библиотеки за сэндвичем, перед тем как вернуться в подвал. А он уже там: стоит в очереди на два человека впереди, заказывает сэндвич с ветчиной и сыром на пшеничном хлебе.

Их взгляды встречаются в ту же секунду.

— Ты что, следишь за мной, Уилер? — спрашивает он через головы людей между ними, подшучивая, но глаз не отводит.

— Могу задать тебе тот же вопрос.

Он морщится и прищелкивает языком.

— Но я первый спросил!

Она, конечно же, игриво закатывает глаза. Пока расплачивается, он то и дело поглядывает на нее. Она не понимает, что это значит и как на это реагировать.

Он остается рядом, пока она ждет свой сэндвич, хотя его собственный уже в руках. И несмотря на ее настойчивые возражения — а их было немало — оплачивает ее заказ. Они садятся за один стол. Нэнси отмечает про себя: это просто излишняя вежливость. Скорее всего, так. В конце концов, странно было бы садиться порознь, да? Они ведь друзья. Или, во всяком случае, уже на пути к этому: медленно, но верно сближаются. А друзья — или вроде того, или почти друзья — обычно обедают вместе. Ничего необычного. Вот и все.

По сути, они только и делают, что обмениваются историями о Робин, но разговор идет непринужденно, и для Нэнси это настоящее открытие. Она никогда не думала, что со Стивом может быть так просто. Особенно теперь, когда ее чувство становится все глубже и глубже.

Весь остаток дня она изо всех сил старается не думать, как собираются морщинки в уголках его глаз, когда он улыбается. Но тщетно.

Когда она возвращается домой тем вечером, он и Робин уже устроились в гостиной, смотрят «Возвращение джедая». Нэнси садится рядом со Стивом на диван и не встает, пока он не уходит. Все это время она и сама не понимает, дышит ли как надо.

На следующий день она замечает его: он входит в аудиторию в конце коридора, а она как раз выходит из своей. Потом едва не сталкивается с ним, возвращаясь со встречи с редактором новостной рубрики. А чуть позже видит его в овощном отделе супермаркета.

Она берет немного продуктов: хлеб, молоко, вино и сахарные хлопья для Робин. Робин пообещала, что сама позаботится об ужине, но в это не очень-то верится. Наверняка снова закажет доставку, уже в третий раз на неделе. Но Нэнси не до готовки, так что она закрывает на это глаза.

Она перебирает бананы, пытаясь найти идеальную связку, чуть зеленую, но еще не перезревшую. А он просто здесь: стоит спиной, складывает яблоки в пакет. И она… удивлена? Но будто уже ждала его.

Еще на прошлой неделе ей казалось, что у нее неплохой «радар» на него, что со старшей школы она безошибочно чувствует его присутствие. Но теперь она поняла: либо они никогда не пересекались, либо она была гораздо более невнимательной, чем могла предположить.

Три года они делили один кампус, причем довольно небольшой. Сложно поверить, что они ни разу не пересеклись: ни в коридоре, ни в библиотеке на одном этаже, ни в очереди за кофе. А если учесть, что все это время он крепко дружил с ее лучшей подругой, такое совпадение просто немыслимо.

Она была слепа.

Теперь она словно сама везде его находит. В груди будто срабатывает тревожный звонок и не умолкает, пока ее взгляд не находит его привычную фигуру. Все, что раньше существовало лишь как смутное ощущение, теперь обострилось до невыносимого предела.

— Да что за хрень вообще? — бормочет она.

Сквозь овощные прилавки ее взгляд скользит по широким плечам, по прямой линии спины, задерживается на легком напряжении мышц под рукавом футболки. Он всегда был в хорошей форме, но время превратило его в мужчину. В мужчину с почти скульптурными очертаниями, от которого ее тело перестает слушаться, даже когда он просто выбирает яблоки в местном магазине.

Она знала, что он привлекателен, еще со школьных лет. Видела его снимки в газетах, наблюдала со стороны, как он взрослеет. Но теперь все иначе: словно ток пробегает, острое, почти осязаемое воздействие, от которого у нее голова идет кругом. «Тело пловца, — смутно осознает она. — Ширина плеч, плотная собранность мышц». Ее взгляд задерживается, как раз когда он начинает поворачивать голову через плечо… почти к ней.

Она спешит прочь — иначе не назвать это позорное торопливое бегство: голова опущена, корзина плотно прижата к ребрам, — не сказав ни слова.

Через два ряда она берет бутылку розового вина, которое просила Робин. И вдруг ее накрывает волна вины. Она оборачивается, собираясь с духом, чтобы заговорить, но он уже рядом. Стоит всего в нескольких шагах, внимательно разглядывая бутылку белого вина.

Они давно перестали удивляться тому, что их пути так часто пересекаются. Поэтому, увидев ее, он лишь улыбается, едва качнув головой — словно говоря: «Опять ты, да?» — и протягивает ей бутылку.

— Как думаешь, хорошее вино?

Она пожимает плечами с показной небрежностью, ни намека на то, что у нее перехватывает дыхание просто от того, что он стоит рядом.

— Сколько стоит?

— М-м… — тянет он, приглядываясь к полке. — Шестнадцать долларов.

— Для кого это?

Он смотрит прямо на нее и так широко улыбается, что вокруг глаз собираются морщинки.

— Просто для друзей.

— А-а, ну конечно. — Она протягивает руку мимо него и хватает пино-гриджо, то самое, что они с Робин всегда берут на еженедельные киновечера. — Всего шесть долларов. В нашем возрасте никто и не разберет, в чем разница. А если кто-то разберет, что ж, не уверена, что с такими людьми стоит дружить.

Он тихо смеется, берет у нее бутылку и сравнивает обе.

— Впрочем, — торопливо, сбивчиво добавляет она, пытаясь заполнить паузу, — если ты хочешь произвести впечатление, тогда, конечно, история совсем другая. В этом случае без пробки не обойтись.

— И сколько же ты тратишь, чтобы кого-то впечатлить? — спрашивает он, не отводя взгляда. По его тону ясно, что вопрос не праздный.

Ее сердце замирает. Чуть-чуть. Где-то внутри.

— Даже не знаю… — бормочет она, глядя на ряды винных полок, только бы не смотреть на него. — Думаю, зависит от того, как сильно тебе хочется произвести впечатление. И заметят ли, сколько ты вложил, понимаешь?

Он ненадолго задумывается, затем ставит обе бутылки на место, тянется и снимает с верхней полки вино за шестьдесят долларов.

— Идеально, — говорит он.

Ее сердце падает, словно с двадцатиэтажной высоты. Летит вниз, разбивается, сгорает.

Впрочем, она никогда всерьез не верила, что между ними что-то возможно. Та доброта, те легкие намеки на флирт, которые она порой замечала в его поведении, были просто частью его натуры. Конечно, во время интервью он сказал, что свободен, но это не повод думать, что он намерен оставаться один навсегда. Или что в его жизни сейчас нет никого значимого.

И все же где-то внутри остается привкус неловкости, ее неловкости.

— Что готовишь? — спрашивает она, заглядывая в его корзину, доверху набитую продуктами. Это просто способ отвлечься. Для нее или для него, она и сама не знает.

— Боюсь, это секретная информация.

«Боже, он идиот», — думает она. Но, черт, он ей нравится.

Сердце снова екает.

— А что ты готовишь? — спрашивает он, с нарочито серьезным видом разглядывая ее скудную корзину. — Вино с хлопьями на ужин?

— Еще тост, — шутит она, выставив локоть в его сторону.

Он усмехается, но тут же подхватывает игру.

— Тревожно, Уилер.

Она качает головой.

— Жизненно, Харрингтон.

Он замирает, удивленно вскидывая брови.

— Харрингтон? — озадаченно переспрашивает он.

— Твое имя, — отвечает она дерзко, изо всех сил стараясь не покраснеть. — Так ведь?

Может, это игра света или неудачный ракурс… Или ее слабости обманывают ее. Может, она ошибается. Но она почти готова поклясться, что он оглядывает ее с ног до головы.

— И не поспоришь.

От его улыбки что‑то сдавливает в груди, и сердце замирает.

Она чувствует себя до нелепости глупой, широкая улыбка расцветает сама собой, щеки пылают. И вот она уже снова та самая школьница: все три года взросления, вся ее независимость — будто испарились…

Время словно останавливается на несколько секунд. Она опускает глаза, стараясь выбросить его из головы, сдержать нахлынувшее чувство, лишь бы не погрузиться еще глубже. В душе она надеется: даже глядя на нее, он не подозревает, что с ней делает. Наконец когда она решается посмотреть на него, его внимание по‑прежнему приковано к ней.

— Я… я, пожалуй, пойду, — говорит он. Улыбка его едва заметна, но теплая.

Она может только кивнуть в ответ.

— Увидимся позже, Нэнс, — произносит он и, повернувшись, отходит. Сделав несколько шагов, он бросает взгляд назад. На расстоянии ей кажется, будто к ней возвращается самообладание, и она отвечает ему легким взмахом руки.

Вернувшись домой через двадцать минут, она снова берется за статью. Чистой воды бред. За двое суток она написала всего два слова — «это отстой» — и больше ничего.

Номер его телефона засунут под стаканчик для карандашей. Время от времени потолочный вентилятор гоняет воздух, и бумажка шелестит, снова отвлекая ее от письма (или от тщетных попыток начать, в которых она застряла).

Она не станет ему звонить. Ни за что.

Правда в том, что этот обрывок ей уже даже не нужен. За последние дни она столько раз разглядывала этот номер, что теперь десять цифр будто выгравированы в памяти. И если бы она все же решилась набрать его номер — чего, конечно, не случится, — ей не понадобился бы этот небрежно исписанный клочок бумаги, чтобы вспомнить последовательность цифр.

И все же она не в силах заставить себя выбросить его.

Все равно ей даже незачем ему звонить. У нее нет ни одного стоящего вопроса. Ни единого. В статье нет ничего, что требовало бы его срочного участия. Да и статьи, по сути, еще не существует. Нэнси просто не может написать ни строчки. Вдруг еще один разговор с ним даст ей глоток вдохновения? Поможет привести мысли в порядок? Но, наверное, это просто предлог, чтобы услышать его голос и на полчаса отлынить от работы. Нет, она не станет ему звонить. Решение принято. Ничто не заставит ее передумать.

Бумажка снова шелестит под струей воздуха.

А может, просто поговорить минут пять? Она только уточнит, во сколько лет он начал плавать. Совершенно естественно. Вполне убедительный повод ему позвонить. Она снимает трубку с прикроватной тумбочки и медленно набирает номер, словно давая себе шанс отступить. И, скорее всего, она этим шансом воспользуется: сегодня она уже раз десять повторяла этот ритуал.

В тот миг, когда она готова нажать последнюю цифру, раздается щелчок открывающейся входной двери. Из глубины квартиры слышно, как Робин громко ее приветствует. Нэнси бросает трубку на рычаг — наполовину с облегчением, наполовину с раздражением. Но, подумав, она решает: это своего рода божественное вмешательство.

Ей вовсе не нужно снова превращаться в рыдающую дуру ради Стива Харрингтона. Только не снова. Все это она уже пережила в шестнадцать, причем тогда с куда более безопасного расстояния.

— Ты взяла яичные рулеты? — спрашивает Нэнси и, схватив блокнот с ручкой, торопится из комнаты.

Из кухни доносится голос Робин:

— Сегодня без доставки. Я же говорила, что позабочусь об ужине.

Нэнси заходит в гостиную и видит Робин у пустой кухонной стойки.

— Погоди, что? — в голосе Нэнси проскальзывает паника, которую она тщетно пытается скрыть. Она вдруг осознает: вселенная, кажется, в последнее время научилась только одному — плести против нее заговоры.

Входная дверь с грохотом распахивается, ударяется о стену и слегка отскакивает. В квартиру входит Стив. Он несет бумажные пакеты, прижав их к груди, и ногой захлопывает дверь.

— Привет, Нэнс, — бросает он на ходу, кивнув. Если бог существует, он явно решил, что это изощренный способ искупить прошлые грехи Нэнси.

— Привет, — отвечает она, надеясь, что звучит естественно. Будто для нее обычное дело, когда Стив Харрингтон так запросто заходит в их квартиру и зовет ее Нэнс. Хотя на ней лишь необъятная футболка с логотипом Хокинса (память о посвящении в первокурсники) и самые короткие пижамные шорты из всех, что у нее есть.

Она ведь его уже знает. Ладно, не совсем, но… Достаточно, чтобы, в общем-то, чувствовать себя с ним свободнее. Но не выходит. Она слегка одергивает шорты и машинально следует за ним на кухню, будто ее тянет невидимая нить.

Робин устраивается на кухонной стойке, закидывает в рот виноград прямо из пакета. И тут Нэнси осознает: так вот оно что.

— Ты не заставишь Стива готовить для нас! — говорит она Робин своим самым строгим тоном. Она дважды старшая сестра, так что этот тон отработан до совершенства. Да и с Робин, которая за эти годы стала ей почти сестрой, она использует его нередко.

— Он сам предложил! — выкрикивает Робин с полным ртом винограда, вскидывая руки.

— Роб, — настаивает Нэнси, намереваясь снова отчитать ее.

— Да, — говорит Стив, не глядя на нее. — Он и предложил.

Он перекидывает через плечо кухонное полотенце, подворачивает рукава рубашки. И вот уже его руки — уверенные и ловкие, словно он занимается этим всю жизнь — начинают нарезать шалот. Нэнси замирает, во рту у нее пересохло. Ей и в голову не приходило, что парни вообще знают, что такое шалот. И все же Стив выглядит настолько умелым, что это не укладывается в ее привычные представления о мужчинах. Черт возьми, это заводит!

— Сейчас вернусь, — с задором произносит Робин, соскочив со стойки, и стремительно скрывается в своей комнате. Нэнси стоит, словно пригвожденная к месту, в голове пусто. Тихо-тихо прокашливается.

— Секретная информация, да? — произносит она, пытаясь вернуть себе уверенность. Она забирается на кухонную стойку, туда, где только что сидела Робин.

— Ну, — говорит он, — Робин готовит отвратительно. Ты и так по уши в делах. И Робин сама попросила. А еще я видел твою корзину. Ужас, Нэнси. Правда.

Он наливает ей вино и ставит бокал рядом на стойку. Это пино-гриджо — бутылка за шестьдесят долларов, и в тот же миг ее сердце начинает биться как у скаковой лошади.

Нэнси знает наверняка: Стив будет держаться своего амплуа любой ценой. То, что он выложил круглую сумму за вино, для нее пустой звук. Но это значит одно: он не пытается впечатлить этим кого-то еще. И в этот момент для нее это важнее, чем, пожалуй, должно быть.

— Знаешь, ты ведь вовсе не обязан это делать, — говорит она, широким жестом охватывая плиту, бокал вина и аккуратно разложенные перед ним продукты.

— Ты постоянно это повторяешь. — Он делает паузу, чтобы посмотреть на нее. Его взгляд теплый и мягкий, такой знакомый, словно поношенный свитер. — Просто… позволь мне сделать для тебя что-то хорошее, ладно? Поверь, мне правда хочется.

— Я…

— Кто хочет глянуть «Сияние» сегодня вечером? Или только я? — говорит Робин, врываясь в комнату, и Нэнси замолкает на полуслове. Возможно, это и к лучшему.

Она воспринимает это как сигнал, что пора уходить. Садится за маленьким столиком у кухни, надевает наушники, раскладывает кучу заметок. Опустив подбородок на ладони и уперев локти в стол, она погружается в мысли. Думает, думает и думает… Прокручивает в голове каждое слово интервью. Лишь однажды прерывается, чтобы негромко сказать «спасибо», когда Стив ставит перед ней миску с пастой. Такой аппетитной пасты она в этой квартире еще не видела.

Может, все из-за того, что он всего в трех шагах от нее, но теперь писать почти невозможно. Сложнее, чем когда-либо. Целый час она смотрит на единственное предложение в блокноте, не в силах оторвать взгляд. Снова и снова возвращается мыслями к той фразе на кухне: «Позволь мне сделать для тебя что‑то хорошее».

Для тебя.

Эти слова звучат как эхо, на повторе, растворяясь в ней.

Пусть она и цепляется за соломинки, но столько лет, почти всю сознательную жизнь, она была жалкой в его глазах. Теперь она почти смиряется с тем, как ужасно это выглядит со стороны.

Примерно через час Робин резко садится на стул напротив, вырывая ее из мыслей.

— Как статья?

— А сама как думаешь? — отвечает Нэнси.

— Все та же фраза?

— Та же самая.

— Плохо дело, — бросает Робин, оборачиваясь к Стиву, который неспешно приближается к ним.

— Не может быть, — говорит он, склонившись к плечу Нэнси. Она поднимает блокнот, на миг зажмуривается: «Стив Харрингтон начал плавать в десять лет».

Он хватает лист за нижний край и внимательно всматривается в него несколько секунд.

— Точно. Так и есть, — говорит он. Нэнси стонет и швыряет бумаги на стол.

— Все без толку, — вздыхает она, устремив взгляд в потолок. Затем поворачивается к Стиву. — Клянусь, я умею писать.

— О, конечно умеешь.

Он отвечает мгновенно, не задумываясь, и это только усиливает ее любопытство: почему? В его голосе ни тени сомнения, только вежливый, словно заученный ответ. Рефлекторная реакция.

— Слушай, сделай перерыв, Нэнс, — говорит Робин. — Ты уже двое суток над этим сидишь. Дай мозгу отдохнуть, перезагрузиться.

— День остался. Один-единственный. А сдать нечего. Одна жалкая фраза, которую и пятиклассник напишет.

Она замечает, как Робин изо всех сил сдерживает смех, и благодарна ей хотя бы за это. Она и сама на пределе: еще секунда и закричит на все вокруг.

— Не уверен, что поможет, — говорит Стив, — но завтра у меня тренировка. Можешь прийти посмотреть, если хочешь. Вдруг что-то вдохновит?

— Знаешь… да. Думаю, приду.

— Хорошо, — улыбается он. — Отлично. Здорово!

Он записывает детали, прощается и уходит. И как только дверь за ним щелкает, Робин резко оборачивается к Нэнси.

— Так ты была в него влюблена?!

— Что? — почти вскрикивает Нэнси.

Робин не сводит с нее взгляда. Не сдается, стоит в прихожей, скрестив руки, прищурившись, с кривой усмешкой.

— В Стива. Еще в школе. Вот почему ты так дергалась, когда он заявился сюда в воскресенье вечером! И утром перед интервью — тоже! И только что.

Нэнси протискивается мимо нее и идет на кухню. Бежать, бежать, бежать. Она никогда не делала тайны из того, кто ей нравится. Но раньше у нее не было подруги, которая дружила бы с этим парнем. Она понятия не имеет, как себя вести в этой игре, кроме как…

— Что? Нет. Нет, конечно нет!

Робин не отстает: идет на кухню и тычет в нее пальцем — без намека на шутку.

— О боже, Нэнси Уилер! Так ты все еще в него влюблена?

Нэнси резко оборачивается к ней и замирает посреди тесной кухни.

— С чего, черт возьми, ты так решила?

Робин пожимает плечами и прислоняется к дверному косяку. Руки скрещены на груди, она смотрит так пристально, будто видит Нэнси насквозь.

— Уж поверь, мы дружим три года. Я знаю, когда ты врешь.

— Я едва его знаю.

Робин приподнимает бровь. Нэнси чувствует, как жар приливает к лицу, горячий, пылающий румянец. Она не уверена: стыд это или… что-то другое. А провокационная улыбка Робин только подливает масла в огонь.

— Ладно, ладно, — выдыхает Нэнси, опустив плечи. — Он мне нравился. В старшей школе. Ну что, понятно? Довольна?

— Еще как! Но, Нэнс… Понимаю, почему он тебе сейчас нравится, честно. Но в школе он был весь из себя. Да нет, серьезно, просто редкостный гад. А ты… Да ты же сама Нэнси Уилер! — Она широко разводит руки, будто обрисовывая ее образ. — Золотое дитя. Настоящая любимица Америки!

— Во-первых, с чего вдруг «любимица Америки»?

— Ну ладно, любимица Хокинса.

— Во-вторых, я вообще не говорила, что он мне сейчас нравится.

— Угу.

— И в-третьих… даже не знаю. В нем было что-то такое… Как будто за этой маской скрывалось куда больше, чем он позволял увидеть.

Робин на мгновение задумывается и, кажется, понимает о чем речь.

— А сейчас? — не унимается она. — Это «что-то» все еще при нем?

— Не знаю… — растерянно выдыхает Нэнси, не в силах подобрать слова.

— Слушай, он теперь совсем другой, — замечает Робин. — Лучше. Добрее. И уж точно забавнее. Если повторишь это в суде, я буду все отрицать, но… Стив правда один из самых классных людей, кого я знаю.

— Ладно.

— Просто к слову, ты могла бы найти и кого-то похуже.

— Я в курсе, Робин.

— Да и он мог бы найти кого-то и того хуже. Гораздо хуже. Гораздо.

— Робин, ну пожалуйста. Не раздувай из этого целую историю. Это просто мимолетная блажь. Пройдет, вот увидишь. Просто… дай мне, не знаю, неделю привыкнуть, что он рядом. Или как-то так.

Робин кивает, будто слушает, но смотрит пустым взглядом в стену, поверх головы Нэнси, явно думая о чем-то другом.

— Подожди-ка минутку, — бормочет Робин себе под нос. Затем резко встает, говорит: — Надо позвонить, — и уходит в свою комнату, не добавив больше ни слова.

Нэнси остается одна в гостиной. Пять минут она сидит не шевелясь, не в силах выбросить его образ из головы. Его голос будто эхом отдается где-то внутри.

Нэнси никогда особо не увлекалась спортом. Но на следующий день она, сама не веря в происходящее, одна шагает в университетский спорткомплекс. Он находится в дальнем конце кампуса, она никогда туда не заходит без повода, кроме как по редакторским делам. Раньше она приходила сюда только с кем-нибудь. Теперь — одна, и поэтому чувствует себя не в своей тарелке.

С каждым шагом, как она приближается, сердце отзывается в груди, бьется чуть быстрее. Она чуть не струсила, почти развернулась обратно. Но в итоге, переодевшись и взяв себя в руки, она решается прийти на последний час его тренировки. Не было смысла сидеть на трибунах три часа кряду, наблюдая, как он нарезает круги в воде.

Когда она заходит в зал бассейна, там почти никого нет. Звуки воды отдаются эхом — глухие и гулкие. На трибунах всего несколько девушек и игроков со скамейки запасных; лица их смутно знакомы.

Не зная, куда присесть, она приближается к девушкам и садится в третьем ряду, оставляя между собой и ними заметное расстояние.

Она быстро находит его в бассейне. Хотя не уверена: то ли сама так внимательна, то ли он действительно бросается в глаза — плавает без шапочки. Он в середине круга. Сначала кажется, будто это просто разминка. Но другие пловцы бьются в панике: их гребки судорожны, скорость зашкаливает. Стив уже почти на полбассейна впереди, но его движения четкие, выверенные. Кажется, для него это не сложнее, чем пройтись по коридору.

Ей не раз говорили, что он отличный пловец. Он и сам не раз об этом упоминал. И она не думала, что он врет, просто не представляла, что это значит. Теперь она видит: «отличный пловец» — это когда опережаешь остальных на полсотни метров.

Он касается стенки, руки вытянуты вперед, и тут же выныривает. Очки срываются мгновенно, и она наблюдает, как он упирает локти в край бортика. Как ни странно, он только что выиграл нечто вроде состязания, а она здесь от силы минут пять. И все же он смотрит прямо на нее, ухмыляясь, и машет.

Тренер присаживается перед ним на корточки, отвлекая от нее. Размашисто жестикулирует и что-то говорит, голос отдается эхом, но слов не разобрать.

Когда тренер поднимается, она ждет, что Стив вернется к заплывами и отработает те последние полчаса, ради которых она здесь. Но он не возвращается в бассейн. Вместо этого он рывком выбирается из воды: ладони вжимаются в бетонный бортик, бицепсы дрожат от напряжения, а по плечам и спине струится непрерывный поток. Медленно выпрямляясь, он плавно поднимает руки над головой, и Нэнси отчетливо ахает.

Последние остатки приличия просто испаряются. Это за гранью. Он до абсурда, до дрожи притягателен, она чувствует, как язык будто разбухает во рту. Широкие плечи, мощные руки, мускулистые ноги. И пресс — настоящий. Ну, он спортсмен, это логично. Но вживую она еще не видела такого… чтобы пресс вот так четко прорисовывался. А потом он резко проводит руками сквозь волосы, стряхивая влагу, и она торопливо заставляет себя перевести взгляд на потолок.

Абсурд.

Через мгновение она опускает глаза к блокноту и выводит бессмысленные строки: список покупок, домашнее задание на вторник, обрывки песни «Like a Prayer». Все это не унимает ее учащенный пульс, и она резко перечеркивает написанное.

Она ждет: вот он уйдет в душ, переоденется и вернется — уже в одежде — чтобы наконец поговорить с ней. Но, как водится… слышит шаги — и вот он уже садится на нижний ряд трибун, весь мокрый, капли еще не успели скатиться, поворачивается к ней и смотрит снизу вверх.

— Привет, — говорит он, уперев локти в колени.

— Привет, — отвечает она, отодвигая в сторону хаотичные записи.

Она старается не обращать внимания на то, что на нем только крошечные, до неприличия тесные шорты. С этого ракурса перед ней — почти сплошная обнаженная кожа. Чтобы не пялиться, она заставляет себя смотреть ему в глаза, и одного этого достаточно, чтобы ее щеки запылали.

— Ну что, — говорит он, наклоняясь к ней и приподнимая брови. Либо не осознает ее внутренней борьбы, либо ему все равно. — Вдохновение появилось?

— Можно честно? — спрашивает она после короткой паузы.

Он кивает.

— Ни капли.

На его лице вспыхивает намек на улыбку, которая перерастает в смех, и вот уже Нэнси подхватывает, смеясь вместе с ним.

— Но попробовать стоило, — говорит она, пожимая плечами, и поднимается. Он делает то же самое.

Она спускается на ступеньку — теперь она чуть выше него, на дюйм-другой. От этого нового ракурса по ее рукам тут же бегут мурашки, но она не позволяет себе задуматься почему.

— Думаю, мне пора домой, попробую продраться через черновик, — произносит она, поправляя сумку на плече. — Пообещай, что не возненавидишь меня, если выйдет ужасно.

Она поднимает взгляд, готовая улыбнуться, и ждет его шутливого ответа. Но его глаза… Широко распахнуты. И в них мелькает что-то… почти паника. Но в этом нет никакого смысла.

— Ты голодна? — неожиданно спрашивает он.

— Что?

— Просто… — начинает он, взъерошивая волосы рукой. — Я умираю с голода. Еще даже не ужинал.

— А… — произносит она растерянно.

— А ты?

— Я?

— Поужинала?

— А… — говорит она. — Нет.

— А хочешь?

— Поужинать?

— Со мной?

Если бы на месте Стива был кто-то другой, она бы, наверное, подумала, что он зовет ее на свидание. Но это же Стив, так что такая мысль не сразу приходит ей в голову. Сначала возникают другие, более очевидные объяснения. И только потом, словно мимолетно, с ноткой грусти, возникает та самая мысль, от которой в животе будто порхают бабочки. Она мгновенно подавляет ее, не позволяя себе зацикливаться.

Она делает шаг к последней ступеньке, и в тот же миг его рука, словно сама собой, взлетает вверх, предлагая помощь.

— Конечно, — отвечает Нэнси, принимая его руку, чтобы спуститься, лишь кончиками пальцев касаясь его ладони. — Да, хочу.

Она убеждает себя, что чувства, вызванные теплым прикосновением, не имеют значения.

Она ждет, что он отвезет ее в один из шумных ресторанов возле кампуса. Но он проезжает мимо всех мест, которые казались ей очевидным выбором. Они едут дальше, за границы привычной студенческой территории, в настоящую часть Хокинса, куда ее сокурсники обычно не заглядывают.

Наконец он подъезжает к знакомой закусочной: на двери висит табличка «Открыто», внутри — синие виниловые сиденья, а меню ей и смотреть не надо.

Когда они усаживаются за угловой столик, их обволакивает мягкая тишина. Здесь все так же уютно, как ей запомнилось. Всего несколько столиков заняты: пожилая пара держится за руки, семья, две школьницы, чьи негромкие смешки тонут в молочных коктейлях. В груди что-то сжимается от чувства узнавания.

— Знаешь, мы тут бывали почти каждую пятницу, — говорит она непринужденно, устраиваясь на сиденье и подхватывая меню, которое уже ждало ее на столе. — То есть я и Барб.

Он отрывает взгляд от страниц и всматривается в ее лицо.

— Брехня.

Она замирает, широко раскрыв глаза. Но видит его насмешливую улыбку, ни капли злобы в ней, и это ее успокаивает.

— Я бывал тут каждую пятницу. С Томми и Кэрол. После игр. Это было единственное место, где не толпилась вся футбольная команда.

— Мы с Барб всегда уходили где-то к семи.

— А мы всегда приезжали намного позже семи.

— Ну еще бы.

Он откидывается на спинку сиденья и смотрит ей прямо в глаза. Она старается не отводить взгляд, хотя в животе вспыхивает огонь от волнения.

— Что? — спрашивает она.

— Просто… — он качает головой. — Будто мы чертову кучу раз были на грани встречи. Будто годами кружили вокруг друг друга, или что-то вроде этого.

— Или что-то вроде.

— Кто-то назвал бы это судьбой.

«Какого черта?» — проносится у нее в голове. Она отмахивается, словно от шутки, которую не до конца поняла.

— Другие назвали бы это совпадением, — отвечает она. Звучит неплохо. Да и что тут скажешь о судьбе и Стиве Харрингтоне, чтобы не скатиться до ванильной открытки с сердечками?

Он замолкает и опирается локтем на стол.

— А ты бы как это назвала?

— Невезением? — тихо предполагает она.

— Точно.

— Впрочем… Наверное, это даже не то слово, — говорит она и вновь опускает взгляд в меню, лишь бы чем-то себя занять. — То есть… не сказать, что мы были совсем незнакомы. Так что, в каком-то смысле, сами виноваты.

— Я тебя помнил, знаешь? Еще со школы.

Ей до сих пор непривычно, как он смотрит на нее прямо, без тени смущения, когда говорит. Как и почти все, что он делает, если честно. По-настоящему она так и не привыкла к нему.

Но — и это более истинная, мучительная правда — она уже окончательно и бесповоротно привыкла к мысли, что он рядом: на ее кухне, в ее гостиной, в подвале ее родителей, в ее мыслях. Она не представляет, какой хаос наступил бы, если бы он вдруг исчез.

Он не тот, на кого она вправе рассчитывать. Но при этом он словно уже стал частью ее мира.

— Знаю, — отвечает она. — Вернее, сначала не знала. Но потом поняла.

Он медленно кивает.

— Думаешь, существует вселенная, где мы подружились еще в школе?

Она размышляет. Пытается вообразить, что должно было случиться, чтобы Стив Харрингтон вообще удостоил ее вниманием, когда ей было шестнадцать. Потом до нее доходит, какой катастрофой это могло обернуться. За последние три года она сильно изменилась — отчасти благодаря Джонатану, но в основном благодаря самой себе, черт возьми. И все же она не уверена, что тогда у нее хватило бы сил дружить со Стивом, не позволяя чувствам вмешиваться. Она бы только и спотыкалась о собственную влюбленность. Тогда она держалась куда менее непринужденно, чем сейчас. Что, в принципе, многое объясняет.

— Может быть, — отвечает она. — А может, и нет. Но, наверное, даже к лучшему, что этого так и не случилось.

— Для меня — однозначно. Ты бы наверняка возненавидела меня в старших классах.

Ее это ошарашивает. Дальше от правды просто некуда. Она пытается найти нужные слова, не выдавая себя.

— Я не ненавидела тебя, — наконец произносит она.

— Но вряд ли я тебе так уж нравился. Да и никому, в общем-то, — он пожимает плечами. — Во всяком случае, не тем, чье мнение для меня что-то значило. Тогда я был просто надоедливым пацаном с модной прической и богатыми родителями. А друзья у меня были отстойные. Если честно, я тогда даже сам себе не нравился.

Сердце колотится. Слова рвутся наружу, но она не решается их произнести.

Именно в этот момент к их столику подходит официант, парень школьного возраста, смутно напоминающий Уилла. Такой же высокий, нескладный и тихий. Они заказывают чизбургеры и шоколадные коктейли. За те десять минут, что они обсуждают Робин — тему, ставшую для них своего рода спасательным кругом, — им приносят еду.

Это становится поводом сменить тему.

— Итак, статья, — говорит Стив, подцепляя ломтик картошки и нацеливая его на нее.

— Боже, нет! — восклицает она, хватаясь за волосы. — Нет. Мы не можем это обсуждать.

— Нэнс, — смеется он.

— Что?

Он задумчиво изучает ее, словно пытается понять, что именно хочет спросить. Или, может быть, разгадать ее саму.

— У тебя есть мысли, почему это настолько трудно?

Она смотрит на него и цепенеет. Это до пугающего меткий вопрос, и она уже знает ответ: «Потому что не знаю, как писать о тебе, не вплетая свои чувства в текст».

— Наверное, я просто очень не хочу облажаться с этим.

Это не ложь. Но и не вся правда. Правда слишком велика.

— Нэнси, — говорит он, наклоняя голову. — Да брось.

— Что?

— Ты не облажаешься.

— Откуда тебе знать?

— Потому что я знаю тебя.

Время будто замирает на миг. И впервые она позволяет себе эту роскошь — подумать: может, Стив видит ее не как соседку подруги, не просто как знакомую, даже не как «почти подругу»… А как-то иначе. Как кого-то… важного. Возможно, он мог бы…

Она стала старше — он тоже. Она куда увереннее и ярче, чем в шестнадцать. Волосы стали чуть длиннее, пастельных тонов в ее одежде почти не осталось, и к тому же она возглавляет газету. И если Робин сказала правду, возможно, он тоже повзрослел. А вдруг нынешний Стив смог бы однажды разглядеть ее и полюбить такой, какая она теперь?

Он смотрит на нее, и видно, что тоже погружен в мысли. Она пытается сдержать надежду, но мысль уже проникла внутрь, пульсирует, разливается теплом.

Он еще не улыбнулся, но она чувствует: вот-вот. В его взгляде — свет, ощутимое приближение радости. Сердце ее стучит быстрее, сбиваясь с ритма. Видеть улыбку в его глазах, словно наконец-то увидеть его настоящего, и это почти сдвигает ее мир с привычной орбиты.

И в этот миг что-то щелкает в ее голове.

— Мне нужно идти, — говорит она.

— Сейчас?

— Сейчас.

Она поднимается, торопливо запихивает в рот последний кусок бургера, берет сумку и перекидывает ее через плечо.

Он вглядывается в ее лицо, и вдруг понимает. Хотя она и сама не знает, как ему это удается.

— Вдохновение? — спрашивает он.

— Или что-то вроде.

— Я тебя подвезу.

Он встает, достает кошелек и роется в нем. Счет едва превышает тридцать долларов, но он оставляет на столе сотню. Нэнси хочет возразить, но видит его лицо: он словно ждет ее сопротивления.

— Знаю, что мог бы этого не делать, — говорит он, убирая кошелек. — Но все равно делаю.

— Спасибо, — выдыхает она. — Есть ручка?

Он усмехается и на ходу прихватывает одну со стойки.

— Бумага? — спрашивает она, усаживаясь на пассажирское сиденье.

Он протягивает ей два чека и трогается с места. Пока он ведет машину, она торопливо строчит фразы, предложения, целые абзацы, используя колени вместо стола.

Всего несколько минут, от силы десять, но, когда он останавливает машину у ее дома, оба чека исписаны с обеих сторон мельчайшим почерком. Ее распирает от нетерпения: скорее бы подняться наверх, выплеснуть весь этот поток мыслей на лист побольше. В этой суматохе она наклоняется и целует его в щеку.

— Спасибо. Увидимся позже, Харрингтон.

Она бросается к дому и не видит, как он смотрит ей вслед. Не слышит, как он бормочет себе под нос:

— Вот черт…

Два часа уходит на черновик, еще один — на правку. И вот, когда груз словно падает с плеч, она тут же проваливается в сон за столом, уткнувшись головой в сложенные руки.

Где-то посреди ночи она все же перебирается в постель, так и не сняв джинсы. А утром, едва проснувшись, чувствует прилив новых сил.

Она варит кофе с молоком, жарит тост с маслом и отправляется в редакцию, задолго до того, как проснется Робин.

Устроившись за компьютером в углу, она набирает текст, попутно внося небольшие правки. В три часа дня появляется Кэндис, и Нэнси передает ей распечатанную копию. Вместе они идут в кабинет Нэнси. Она опирается на край стола и следит за выражением лица Кэндис, пока та читает. Лицо неподвижно, только складка между бровей, и Нэнси совершенно не представляет, как все это понимать.

Дочитав, Кэндис откладывает листы на стол слева от Нэнси. Потом поднимает взгляд, смотрит на нее и широко улыбается. Нэнси никогда не видела ее такой сияющей.

— Это просто офигенно, Нэнс, — говорит Кэндис, не отрывая рук от страниц. — Ты гений, настоящий мастер. Это и весело, и волнующе, и до чего же прекрасно! И знаешь что? Это слишком круто для студенческой газеты. Девчонки накинутся, как голодные! Парни тоже — все захотят быть таким, как он, ну ты поняла… Серьезно, гарантирую, тираж удвоится. Сейчас передам в отдел верстки: в воскресенье напечатаем, в понедельник выйдет. Питер просто с катушек слетит!

И она уходит с финальной версией текста.

Два дня почти полная тишина.

Ни слова от Стива — она и сама молчит. Сорок восемь часов без звонков, без встреч, без намека на него. И ей почти кажется, что половина прошлой недели не более чем выдумка. Но в воскресенье вечером, вернувшись домой после семейного ужина, она находит записку, прилепленную к холодильнику:

«Не вздумай слишком скучать по мне, Уилер. P. S. — скажи маме, что я загляну на воскресный ужин на следующей неделе. А то она подумает, что я нарочно не прихожу».

Она на пределе. Она гордится тем, что написала, пожалуй, даже сильнее, чем любым другим своим масштабным расследованием. Но ее не перестает мучить мысль: а что скажут другие? Не отберут ли у нее журналистскую корочку за такую легкую, воздушную статью? Не назовут ли продажной? А то и шлюхой…

Она видит десятки вариантов развития событий, и ни к одному из них она толком не готова.

Чтобы не накручивать себя, она валится на пол с пол-литровым ведерком мороженого. На экране — повторы «Лодки любви». Она смотрит, пока не уснет.

Проснувшись, она понимает, что статья уже вышла. И первая ее мысль:

Черт.

Стив Харрингтон — легенда Хокинса

Ныряем в его мир: капитан команды пловцов и студент университета Хокинса

Нэнси Уилер

Главный редактор

Знаете, как улыбается Стив Харрингтон? Сначала глазами.

Издали не разглядеть — только вблизи. Я осознала это за столиком кафе: между нами всего расстояние вытянутой руки. Стив часто улыбается, но для меня это не новость. Меня не видно, но я — тот самый голос, что ведет этот рассказ, — знала его еще подростком. Ему было всего семнадцать.

Для школы Хокинса Стив стал легендой: король выпускного, капитан команды пловцов, баскетбольная звезда и мечта всех девчонок. Как вы уже поняли, я тоже была среди них.

Тогда я знала его лишь издали, как и большинство. Как нашего директора, Тома Круза или Папу Римского, если уж на то пошло. Он излучал энергию: яркую, блестящую, искрящуюся. Казалось, он жил где-то над нами, в своем мире. Все, что я знала о нем, строилось на сплетнях, домыслах и моих фантазиях. В общем, доверять этому не стоило.

Стив пришел на интервью в кафе на Пятой улице минута в минуту, а то и раньше. Я еще не успела сориентироваться, и, быть может, в том подростковом оцепенении могла просто пройти мимо него.

В знак приветствия мы обнялись. Неожиданно? Да. Но мне не показалось это странным.

Есть в Стиве что-то до боли знакомое… Он — ну прямо обаятельный «парень из соседнего дома»: растрепанные волосы, теплый взгляд. Да и ростом он в самый раз — не настолько высокий, чтобы рядом с ним ты чувствовал себя маленьким. На нем синяя рубашка с закатанными до локтей рукавами и старые «Ливайсы», наверное, еще с 1986 года. На запястье — серебряные часы, те самые, что он носит со школы. Удивительно, но за все время разговора он ни разу не опустил взгляд на циферблат, хотя большинство собеседников невольно косятся на запястье.

Я начала с простых вопросов, которые он наверняка ожидал, а возможно, даже успел продумать ответы. Но я уже знала, что он скажет: часть выяснила по своим заметкам после изучения его биографии, часть подсказало само совпадение наших детских лет. Мы росли порознь, но почти рядом: в одно время, в соседних районах города.

Стив Харрингтон начал плавать в десять лет. Сначала это был лишь социальный маневр — попытка скрыть растерянность на вечеринках у бассейна, где он чувствовал себя чужим, не в своей стихии. Но со временем плавание стало чем‑то большим — способом обрести внутреннюю опору.

Когда Стив говорит о плавании, его голос полон уверенности. Не пугающей, не подавляющей, а осознанной. Он точно знает, на что способен. При этом без труда признает, в чем не силен: в красноречии и точных науках, в бытовых делах (вроде стирки) и в обращении с фотоаппаратом.

И справедливости ради: он не ограничивается плаванием. Виртуозно паркуется параллельно, легко справляется с детьми, знает толк в вине и без проблем находит общий язык с родителями.

— Не хочу звучать как придурок, — сказал Стив, покачивая головой, словно зная, что все равно выглядит именно так. — Но тут у меня реально выходит лучше, чем в других видах спорта… Это единственное, что я сам выбрал.

Возможно, это звучит дерзко, но не без оснований. Стив действительно хороший пловец — даже выдающийся. Я это видела. Через несколько дней после интервью он пригласил меня на тренировку команды. И хотя я не вправе судить о спорте (сама никогда не увлекалась), но отлично понимаю, что такое настоящая скорость. Стив держит десятиметровую фору на протяжении всего заплыва. Кажется, он плывет в отдельной гонке. Но это не так. Просто он настолько хорош.

По ходу разговора мы тратим немало времени на «наверстывание». Я использую это слово с оговоркой, ведь оно подразумевает, что у нас уже было общее прошлое, на которое можно опираться. Но его не было.

До этой недели я разговаривала со Стивом Харрингтоном лишь однажды. Мы стояли в очереди на съемку для школьного альбома, я тогда была в предпоследнем классе, а он уже заканчивал школу. Это был обычный вежливый, ни к чему не обязывающий разговор из тех, что сами собой завязываются в очереди на съемку для школьного альбома, в шеренге на выпускном, в туристической группе или в застрявшем лифте. Но Стив сумел придать ему искренность. Если бы кто-то подслушал тот разговор — или нашу беседу в прошлую субботу, если уж на то пошло, — он мог бы, честно говоря, принять нас за давних друзей.

На самом деле мы знали друг друга, как помнят ребенка, с которым когда-то ходили в воскресную школу, или учителя естествознания: лишь по имени и лицу, и по прошлому соседству.

Как он сам говорит, после школы он чувствовал себя потерянным.

У него были настоящие желания и те, что он полагал «правильными». Они существовали в его сознании как два отдельных мира, и он терзался, не мог решить: попытаться их соединить или выбрать что‑то одно. Чтобы наконец найти свой путь, он взял годовой перерыв перед колледжем.

— Мне повезло, — признался он. — Без отсрочки я бы просто не знал, что делать. Для спортивных стипендий это вообще редкость, так что я особо и не рассчитывал, но мне нужно было время, чтобы навести порядок в голове. И сработало.

Удивительно, что он говорит об этом так прямо. Отсрочка поступления никак не вяжется с идеальным образом его жизни, который сложился о нем в школе. Его откровенность, похоже, еще один кусочек к тем крохам, что я знала о нем.

— Как тебе это удалось? — спросила я, в основном из собственного любопытства. — Ну, как ты навел порядок в голове?

Каждый раз, отвечая на мои вопросы, он наклонялся ближе, будто пускал меня в тайную часть своей жизни, которой не делился ни с кем. Наверное, у него талант: он умеет заставить человека почувствовать себя особенным. И всякий раз, когда мы разговаривали, он словно выделял меня среди остальных. Еще с той очереди за фото для ежегодника.

— Слушай, — тихо сказал он. — Все, что нам твердят про старшую школу, — полная брехня. Мне нужно было оттуда вырваться, понимаешь? Познакомиться с новыми людьми, увидеть, как живут другие, чтобы осознать: я жил не своей жизнью.

— Ну что, порядок в голове наведен? — спросила я чуть позже.

— Да нет, конечно! — ответил он. — Иногда приходится маме звонить, без нее не разберу, что значат эти значки на стиральной машине.

— Их никак не разгадать, — согласилась я. — Кто бы мог подумать, что треугольник — это отбеливатель?

Честно говоря, мы проговорили о стирке дольше, чем стоило бы. Я вижу в этом признак нашего взросления: мы явно изменились с последнего разговора, раз уж можем десять минут всерьез обсуждать цвета, отбеливатель и кондиционер.

Разговор плавно тек дальше, и мы находили новые точки соприкосновения. Ну, знаете, как в долгих беседах, которые сами собой складываются, вот как эта. И вот что выяснилось: в детстве ходили в одну церковь, винных знатоков терпеть не можем, а мороженое с пеканом — наше все!

— Одно время я работал в магазине мороженого, — небрежно обронил он. — Ты удивишься, но его почти никто не заказывал.

Я рассмеялась, наверное, громче, чем следовало.

— О, поверь, я не удивлена. Никому это мороженое не нравится. Моя соседка вечно шутит, что у меня вкус как у восьмидесятилетней.

— Есть у меня человек, который твердит то же самое! — ответил он.

(Прим. автора: Позже выяснилось, что мы говорили об одном и том же человеке. Но тогда, конечно, ни мне, ни ему не пришло в голову сложить два и два).

Я все‑таки постаралась вернуться к своим вопросам.

— Ну и как у тебя с графиком тренировок?

— Полный ад, — ответил он, не переставая улыбаться. — Ни одного свободного дня. Четыре дня в бассейне, три — в зале. Обычно два-три часа плаваю, час-два занимаюсь силовыми. А еще почти каждое утро бегаю, но скорее от переизбытка энергии, чем ради тренировки.

Наверняка он за неделю тренируется больше, чем я за последние шесть месяцев.

— Выматывает? — спросила я. Просто звучит как что-то очень утомительное!

— Меня нет. Для меня это способ выпустить пар.

— А когда не плаваешь, чем занимаешься?

— Ем. Сплю. Зависаю с двумя друзьями. Порой делаю вид, будто учусь, лишь бы почувствовать, что занят чем-то «умным». А по факту, все еще разбираюсь, как все устроено.

— У тебя есть ритуал перед соревнованиями?

— Не сказал бы. Разве что напрыгиваю целую кучу разножек перед тем, как в воду зайти. Но это, скорее, обычная разминка.

— А талисманы на удачу?

— Не припомню. Но может, еще отыщу.

— Самый преданный болельщик?

— Боже… — сказал он, уткнувшись лицом в ладони. — Дастин Хендерсон. И ведь приходит на все мои соревнования.

Дастин — этот «малыш», хотя ему уже восемнадцать, он выпускник. Стив присматривал за ним, еще когда сам был школьником. И вот что интересно: Дастин — лучший друг моего младшего брата. Очередное странное совпадение, на котором нам со Стивом пришлось ненадолго задержаться.

Поскольку мы выросли в одном маленьком городке при университете, эти совпадения, пожалуй, не столь удивительны. Но я все снова и снова ловлю себя на мысли о его вопросе, заданном буквально пару дней назад. А именно: есть ли нечто вроде судьбы, что тянет нас друг к другу? Как вышло, что мы всегда были так близки — и все же так далеки? Ответов у меня нет.

После этого небольшого отступления именно он жестом указал на мой список вопросов.

— Клянусь, обычно я веду себя очень профессионально, — сказала я ему.

Он кивнул, но, кажется, лишь бы потешить мое самолюбие. Все мое профессиональное самообладание, с которым я вошла в кафе, растаяло, как только он улыбнулся. Впрочем, может, так и лучше.

— Что бы ты предпочел: никогда больше не плавать — или (по какой-то необъяснимой причине это его любимый фильм) — никогда, ни разу больше в жизни, не пересматривать «Рискованный бизнес»?

— Не могу ответить, это невозможно. — Он замолчал, затем вздохнул. — Ладно, пусть будет «никогда больше не плавать». Не пиши об этом. Буду выглядеть обманщиком.

(Прим. автора: Стив, прости!)

— Где ты видишь себя через пять лет?

— После выпуска я хочу запустить программу спорта для молодежи в [досуговом] центре, — признался он с легким смущением. — Когда есть время, я участвую в их детских программах. Уже обсудил с директором подобный проект, и похоже, идея ей понравилась. Так, что, надеюсь, все сложится. Или хотя бы что-то похожее. Думаю, в целом мало что изменится. Друзья, надеюсь, останутся со мной. А еще, может, женюсь.

Он только что заявил, что — совершенно — свободен, так что его слова о женитьбе прозвучали неожиданно.

— Разве для этого сначала не нужны отношения? — заметила я, хотя в другой ситуации это могло бы прозвучать обидно. Но я ведь тоже была совершенно свободна, так что, полагаю, Стив уловил мое искреннее любопытство.

Его смех, легкий и воздушный, разлился по кафе.

— Я работаю над этим, — признался он, быстро подмигнул — да-да, именно подмигнул! — и улыбнулся так мягко и тепло, что, клянусь, девушка за соседним столиком едва не подавилась кофе.

Кому бы ни выпало счастье стать его женой через пять лет, ей повезет. В этом даже сомнений нет.

Под конец наш разговор словно сделался тягучим, как мед, плавный, неторопливый поток слов о жизни, потерянных возможностях и причудливых совпадениях. И все это время Стив смотрел на меня, не отрываясь, твердо, без тени страха. Признаюсь, я даже не догадывалась, что так еще умеют. Это был медленный, почти невесомый танец — нежный вальс: взгляды скользили друг по другу, слова текли в мягком ритме, и во всем этом ощущалась незамысловатая грация.

Когда мы наконец взглянули на часы — разговор все лился своим чередом — оказалось, что прошло уже три часа! Стив чуть не опоздал на трехчасовую тренировку по плаванию. Он поспешил из кафе на Пятой улице, а я так и осталась сидеть — оглушенная, потрясенная, и еще… было что-то, чего не выразить словами.

За пять минут я торопливо записала целый ворох заметок, лишь бы не забыть, каким он был настоящим. Он был так близко, на расстоянии вытянутой руки, достаточно, чтобы ощутить тепло его присутствия. Я видела его улыбку, слышала его смех, чувствовала его дыхание.

Вот что я поняла про школьные влюбленности: они быстро рассеиваются, стоит лишь сказать себе, что он точно не такой, каким ты его себе вообразила. Когда между вами ничего не происходит, где-то внутри ты почти надеешься, что он ужасный человек. Что он отвратительный, от него плохо пахнет, и он никогда даже не задумывался о благотворительности. Ты убеждаешь себя: он эгоистичен, бездушен и зол. После школы ты чувствуешь облегчение: повезло, что все позади, и ты идешь дальше.

Ты забываешь его, но иногда он неожиданно возникает в памяти. Ты встречаешься с другими, но невольно сравниваешь их с ним. Тебе кажется, что ваши пути разошлись навсегда, но в глубине души еще живет надежда, что когда-нибудь они пересекутся снова.

Ты смиряешься с реальностью.

Втайне все равно мечтаешь о несбывшемся.

И вот какая штука: Стив, к моему вечному разочарованию, невероятный человек. От него пахнет дорогим древесным одеколоном, с легким оттенком хлорки. Он вкладывает в досуговый центр Хокинса не только деньги, но и время. Когда друзья на пределе, он готовит им ужин, моет посуду, придерживает двери для незнакомцев, а порой оставляет чаевые больше самого чека. В темноте он провожает до машины, оставляет записки на холодильнике. И он улыбается. Сначала глазами.

Вот что я поняла о Стиве Харрингтоне: он абсолютно не такой, каким я его представляла.

Он лучше.

Нэнси Уилер, главный редактор «Хокинс Дейли» и студентка третьего курса факультета журналистики (Хокинс, Индиана).

Нэнси просыпается в понедельник утром с пульсирующей болью в висках. В голове только и вертятся ругательства. Сначала ей кажется, что это похмелье, а ведь вчера она выпила только пять банок диетической колы и съела ведерко фисташкового мороженого. Не сказать, что ночь была бурной… Но все внутри словно расплавилось, и ей отчаянно хочется, чтобы земля поглотила ее целиком.

Робин все еще спит, когда Нэнси наконец выкарабкивается из постели, толком не проснувшись. Ее ведет лишь одна мысль, будто невидимая сила, толкающая ее через квартиру. Она даже не смотрит на часы, просто хватает ключи, напяливает ближайшие кроссовки и выходит за дверь. Движется на автопилоте. Ни плана. Ни мыслей. Вообще никаких.

Головная боль притихла, оставив лишь легкое пульсирование в затылке. Нэнси идет по кампусу, вокруг серость и тишина. Предрассветная дымка окутывает все бледно-сиреневым светом. Где‑то щебечут птицы, из открытого окна общежития доносится музыка. Все это было бы прекрасно, если бы она не чувствовала себя так плохо.

С громким, протяжным скрипом она рывком открывает первый попавшийся газетный ящик. Не глядя хватает из стопки верхний экземпляр и наконец смотрит.

Вот он — на первой полосе: заголовок и подпись над сгибом.

Стив Харрингтон — легенда Хокинса

Нэнси Уилер, главный редактор

Фотография разрезана сгибом, но глаза его видны, они в верхней части кадра. Он улыбается, хотя остальное скрыто: даже саму улыбку не разглядеть. Зато она видит морщинки у его глаз — они выше линии сгиба — и сразу понимает.

«Идеально», — думает она. Фотографы постарались на славу. Вслух она этого не скажет, но фотоотдел — ее любимый. Она доверяет им безоговорочно и, как видно, не зря. Одним черно‑белым снимком они оживили ее текст.

Ей кажется, будто ее сейчас вывернет на этот газетный ящик.

Ближайшая скамейка ледяная на ощупь. Холод буквально пронзает, и только сейчас она вдруг понимает, что вышла из дома в пижаме. Словно одержимая. Она робко надеется, что никто из знакомых не пройдет мимо. Если кто‑то увидит ее в таком виде, точно забеспокоится. Она ведь никогда не выходит из дома без туши, на занятия всегда надевает лоферы, у нее три ежедневника. Нэнси — образец собранности. А сейчас она совсем на себя не похожа.

Она садится и разворачивает газету. Снимок прекрасен. Фотограф сделал его еще до того, как она узнала, что они связались со Стивом. Он сидит по-турецки на трамплине; за спиной переливается вода бассейна. На нем толстовка с надписью «Хокинс» и джинсы, он смотрит прямо в объектив. И улыбается так, как только он умеет. Все просто. И в этом совершенство.

Ей нужна минута, чтобы унять волнение. Она закрывает глаза, медленно дышит и только потом наконец погружается в чтение. Она перечитывает второй раз и третий… Раз за разом, пока первые лучи солнца не пробиваются сквозь листву, а на территории кампуса постепенно не начинают появляться люди.

Она гордится этой статьей и теперь может в этом признаться. Наверное, это ее самая любимая работа из всех, что она написала. Хотя, конечно, это не серьезные новости, не расследование и уж точно не прорыв. И даже до первоклассной журналистики не дотягивает. Зато в ней звучит ее голос — на первой полосе, и это, черт возьми, над сгибом! Да, ее имя и прежде мелькало под громкими заголовками. Но сейчас все по-другому. Впервые она раскрыла себя по-настоящему, хотя текст целиком построен вокруг Стива.

И понимает: кто-то обязательно осудит. Возможно, на ее столе уже ждут письма с упреками: «Вот что бывает, когда женщине доверяют руководство!» Она не обманывает себя, ее беспокоит: вдруг через год это лишит ее шанса найти новую работу? Если ситуация выйдет из-под контроля, как предсказывает Кэндис, ее тут же объявят автором светской хроники, мастером громких заголовков или даже фанатиком. Тогда ее уже вряд ли будут воспринимать всерьез. Но это не самое страшное. Она с этим справится.

Больше всего ее тревожит мысль о Стиве.

Конечно, она боится, что призналась всему миру, и ему в том числе, в своей школьной влюбленности. Но это мелочи на фоне двух других опасений.

Первое: а вдруг он не одобрит то, что она написала? А вдруг и вовсе отвергнет? Может, он назовет ее бездарной — хотя она сама в это не верит, — а скорее решит, что она изрезала его прежний образ тупым ножом.

А главное, ее уже не особо волнует, знает ли он о ее школьной симпатии. Но терзает другое: теперь не скрыть: ее чувства к нему живые, глубокие, настойчивые. Не тень прошлого, а реальность: здесь и сейчас... и завтра. Вот что страшнее всего.

Она призналась — почти дословно, если умеешь читать между строк и соединить точки, — что он превзошел все ее фантазии. Сначала написала от руки, потом напечатала, и вот оно опубликовано. Теперь ее признание держат в руках сотни людей.

Да разве он сможет воспринять это как дружеское послание?

Четыре ночи назад, пока она писала, казалось таким естественным сказать это. Она даже не сомневалась. Но в субботу утром, после того как сдала материал и провела ночь с этой мыслью, она осознала. Нет, это не ложь и не преувеличение. Все правда. До последнего слова. Но именно в этом и проблема. Замысел был скромным: просто попытка очеловечить спортивный материал, а текст превратился в серьезное признание в любви, ее признание.

Она не из тех, кто выставляет чувства напоказ. Когда они с Джонатаном встречались, ей даже держать его за руку при родителях было неловко, а о поцелуях на людях и речи не шло. Она то и дело задавалась вопросом: «Как мы выглядим со стороны? Понимают ли люди, что мы вместе?» Сама не могла сказать точно. Они шли рядом по школьным коридорам, но между ними — ни касания, ни объятия. И все-таки она любила его. Джонатан навсегда останется для нее точкой отсчета, ее первой любовью. Но то, что она испытывает сейчас, совсем иное.

Она никогда не скучала по нему всего через час разлуки. Не выдумывала глупых предлогов ему позвонить. И уж точно не писала ему любовных писем.

А если честно… ведь это оно и есть? Любовное письмо. Она сама не замечала, сколько подлинных чувств спрятала между строк. А может, замечала, но не хотела признавать, ведь все звучало так хорошо… Но теперь, после публикации, она наконец видит все как есть.

Она напугана, но в самой глубине страха тлеет крошечный огонек надежды. Она помнит, как он смотрел на нее в закусочной, как говорил о судьбе, как признался, что знает ее по-настоящему. Его взгляд прикован к ней. И это неизменное напряжение… словно груз между ними — безымянный и неопределимый, но оттого не менее ощутимый.

Она все это чувствует. А он? Уверенности нет. Ей хочется верить, что она не выставила себя на посмешище, но как узнать наверняка? Остается ждать, что он ответит, а это сущий кошмар. И все же выхода нет. Она сказала свое, теперь слово за ним.

Медленно она поднимается со скамейки и идет домой.

Когда она возвращается, Робин уже ушла. Видимо, сегодня один из тех редких дней, когда она решает пойти на пару к восьми. Нэнси присаживается за кухонный стол, ест йогурт в тишине, пока это не становится невыносимым. Тогда она заставляет себя подняться, переодеться и выйти из квартиры.

В кампусе она пытается читать. Берется за эссе по нарративной нон-фикшн, которое нужно сдать во вторник. Пробует набросать список покупок на следующую неделю. Но что бы она ни делала, мысли снова и снова сходятся в одной точке: Стив.

Туннельное зрение — не фигура речи. Оно реально, и ей обычно не по себе в таком состоянии, если только речь не о срочном проекте или истории, которую нужно завершить. Когда есть четкие границы: начало и конец.

А Стив… вне границ вообще. Он просто существует — несокрушимая призма в ее сознании.

Она заставляет себя пойти на оба занятия и повсюду, куда бы ни направилась, ждет встречи с ним. На прошлой неделе они сталкивались каждый день, он вдруг оказывался в самых неожиданных уголках ее маленького мира. Но сегодня ни одной встречи. Ни единой. Ей как-то неспокойно, внутри пустота.

И она не может не думать: это намеренно? Он избегает ее?

По пути домой она все еще ждет, что он вот-вот появится из-за угла. А открыв дверь, на миг замирает, вдруг раздастся его голос из гостиной? Но в квартире только Робин.

— Да ты издеваешься? — первое, что вырывается у Робин, едва Нэнси захлопывает и запирает дверь.

— Что, прости?

Робин растянулась на полу гостиной, упершись локтями в кофейный столик. На нем целая стопка газет. Нэнси даже не успела сосчитать, но штук десять, не меньше, все сегодняшние «Хокинс Дейли». В руке у Робин еще один номер, развернутый на первой странице. Она поднимает глаза только тогда, когда Нэнси встает прямо перед ней.

— Как ты это делаешь? Только что валялась на кухне без сил, клялась, что ни строчки больше не напишешь, а теперь вот это! Ты же безумно талантлива, Нэнс! Сама-то понимаешь? О боже, представляешь, каким он теперь станет? Просто невыносимый! Ну так что он сказал?

Нэнси едва осознает, что ее спрашивают. Когда до нее доходит, она все равно не может понять, что именно Робин имеет в виду.

— Что?

Робин склоняет голову набок.

— Ну что Стив сказал о твоем рассказе?

— А… Нет. От него ни слова. — Одно лишь это признание вслух — и сердце уходит в пятки.

Робин замирает с пустым взглядом, затем быстро смотрит в сторону, сдвигая брови в глубокой сосредоточенности.

— Наверное, у него сегодня тренировка затянулась. Или как-то так, — осторожно произносит она. — Уверена, он просто еще не успел прочитать.

— Ну да, — отвечает Нэнси, механически растягивая губы. Щеки будто не ее — их тянет вверх чужая сила.

— Нэнс, — говорит Робин. — Да не мог он просто взять и промолчать. Я его знаю. Даже если он не ответит взаимностью… что заставило бы меня усомниться в собственном интеллекте, а я пока к этому не готова… Но, в общем, даже если вдруг не ответит, он бы все равно нашел слова благодарности за то, как ты о нем написала. Мама его приучила: манеры — это важно.

— М-м, утешительно. Спасибо.

— Ты игнорируешь мои слова: любой, у кого есть глаза, увидит, как он к тебе относится.

Нэнси со стоном разворачивается и направляется на кухню.

— Робин, пожалуйста. Не надо этого. Наверное, я просто зашла слишком далеко.

— Нэнс.

— Что, Робин? — Она глубоко вдыхает и выдыхает. Пальцы впиваются в край столешницы. — Если бы он действительно хотел что-то сказать, он бы уже дал о себе знать. Мой номер у него есть. И адрес, в конце концов! Я все неправильно поняла. Ничего страшного. Я справлюсь. Ладно? Пожалуйста… просто давай закроем тему.

Робин открывает рот, будто хочет что-то сказать, но так и не произносит ни слова.

— Мне в редакцию пора, ладно? Зашла только перекусить.

Вздохнув, Робин нехотя кивает. Уже в дверях она бросает через плечо:

— Захватила по дороге еды, холодильник забит.

Нэнси рыщет по кухне, но в глубине души все ждет: вот сейчас скрипнет дверь, и донесется его мягкий, чуть приглушенный голос. Даже сейчас надеется. Но он так и не приходит.

Она возвращается в Подвал, а небо над ней быстро темнеет. И в этот миг что-то жизненно важное в ней ломается — последняя искра надежды наконец угасает.

«Пусть так, — думает она, — он не испытывает того же. Ничего страшного. Он никогда этого не чувствовал». Она знала это лет пять: ее чувства останутся без ответа. Раньше это ее не трогало. Но почему сейчас так больно? Она не может этого понять.

Совещание по презентации занимает всего полчаса. Но домой она не идет, остается в кабинете. Вторник не день финальной верстки, и большую часть работы она уже завершила, так что просто перечитывает тексты, которые Фред одобрил для дизайнеров.

Она на середине статьи о студенческом общежитии, когда за дверью раздается резкий хлопок. «Наверняка новенький», — мелькает мысль. Эти ребята еще не научились закрывать массивную металлическую дверь без грохота. На мгновение голоса становятся громче, видимо, кто-то здоровается. Потом все снова сливается в привычный гул разговоров. Нэнси едва возвращается к чтению, раздается стук в дверь.

Не успевает она и слова произнести, Фред уже в кабинете.

— Эй, Нэнси? Не выйдешь на секунду?

— В чем дело? — спрашивает она, но Фред тут же разворачивается и уходит в общий зал. Ей приходится встать и выяснить все самой.

Один шаг за пределы своей зоны комфорта — и она уже знает.

Он первым притягивает ее взгляд, словно по инстинкту. Так выходило всегда, сколько она его знала, если честно. А может, он из тех, кто всегда оказывается в центре внимания? Наверное, не она одна его замечает. Да и вряд ли тут есть что-то особенное. А может, все-таки дело только в нем?

Стив, растрепанный и словно не в себе, стоит в центре редакции. В одной руке держит скомканный выпуск сегодняшней газеты, другой нервно теребит волосы. Взгляд мечется по сторонам.

— Стив…

Слово застревает в горле, выходит каким-то сдавленным, почти со всхлипом.

Его широко раскрытые глаза находят ее.

— Ты написала это всерьез? — голос твердый, без намека на вежливость. Ни «привет», ни «как дела». Только взгляд требует ответа. Грудь вздымается, словно он только что пробежал кросс.

Ей до боли хочется заплакать; глубокий вдох, и она берет себя в руки.

— Знаешь, прости, — говорит она, удивляясь собственному спокойствию. Таким голосом она извиняется перед печатником за просроченный материал, разговаривает на собеседованиях, на питчах отклоняет сырые идеи или отвечает на жалобы читателей. — В статье только то, что было на записи, — продолжает она. — И материал уже опубликован. Так что, если у тебя есть претензии, я готова их обсудить, но изменить что-либо уже невозможно.

— Что? — Он резко мотает головой. — Нет, нет, Нэнс, ты не поняла… Ты правда была в меня влюблена?

В голосе — смущенное недоверие, почти изумление. Глаза широко распахнуты. Он замер, ждет ответа, лишь изредка моргает.

Ее желудок будто поднялся к горлу, словно она целиком вареное яйцо проглотила, черт возьми. В комнате не меньше десяти человек — все, строго говоря, ее подчиненные. Они не сводят с нее глаз, почти как Стив. И тут она отчетливо понимает: все происходит на публике. Написать такое в статье — одно. А сказать это вслух, здесь и сейчас, под всеми этими взглядами… совсем не то же самое.

— Может, найдем другое место? — тихо говорит она, дожидаясь его одобрения.

Но он лишь спрашивает:

— Почему ты не пришла? — Его рука невольно взлетает к волосам, нервно их взъерошивает.

— Что?

— Если ты и правда была в меня влюблена в школе… — Он медленно приближается, каждое слово — с новым осторожным шагом. — Почему не пришла?

Когда он замолкает, между ними остается буквально шаг. Глаза такие… умоляющие, полные надежды, думает она. Она цепенеет, наконец понимая, что именно он имеет в виду.

— Ты не пришла, Нэнс, — голос его едва слышен. — Я приглашал тебя на игру… звал на свидание. Ну да, способ был дурацкий, конечно, но я старался. А потом ты не пришла… Ну, я и подумал, что ты, наверно, не хочешь иметь со мной ничего общего. И вот теперь, знаешь, все пытаюсь разобраться… Что вообще пошло не так?

— Ты был серьезен.

В ее голосе больше осознания, чем вопроса.

— Если честно, сам не пойму, каким я был половину времени. Но вот насчет тебя… у меня был план, понимаешь?

— План?

— План.

Она замирает в ожидании.

— Я… боже, я… — Он качает головой, резко ведет ладонью от лба к губам, и ей чудится тень улыбки в уголке его рта. — Я ведь хотел подойти к тебе сразу после победы — а мы, кстати, выиграли! — и сделать вид, что случайно: «А ты все же пришла!» Ну, и дальше в том же духе, понимаешь? — Он переводит дух, не отрывая от нее любопытного, настойчивого взгляда. — Ты бы, пожалуй, поздравила меня и, наверно, смутилась бы. А потом… я собирался сделать шаг. После матча была вечеринка, но я бы сказал тебе, что не пойду. И ты бы спросила: «Почему?» Тебя всегда разбирало любопытство, Уилер. Ты вечно искала новые истории.

Он снова замолкает, глядя на нее с тихой задумчивостью. Она стоит как вкопанная, словно ледяная статуя. В голове только одна мысль: «Что за немыслимый, нескончаемый бред?»

— А потом… — говорит он со вздохом, — я бы признался, что умираю с голода. Посмотрел бы на тебя и сделал бы вид, будто эта мысль только что пришла мне в голову, хотя я выстраивал все это неделями. И… ну, спросил бы: «Слушай, а давай поужинаем вместе?»

Ее сердце подскакивает к горлу. Она хватает воздух рваными вдохами.

— Я знал: ты можешь заколебаться, даже отказать. Но все-таки надеялся, а вдруг согласишься? Вдруг любопытство пересилит? И тогда я повез бы тебя в закусочную. И мы бы проговорили там часа три — ну, это же мы! — и ты бы поняла: я вовсе не такой ужасный. Или заносчивый. Или глупый. А потом я отвез бы тебя обратно на школьную парковку, проводил до машины. И вот… я бы наконец собрался с духом, чтобы поцеловать. Ну, если бы почувствовал, что ты, возможно, тоже хочешь.

Она смотрит пустым взглядом. Он не отводит глаз. Тишина. Она ждет, что он добавит что-то, но он молчит.

Он не был серьезен. Эта мысль настолько укоренилась, что стала для нее правдой. Барб окончательно убедила ее: это было в его духе — флиртовать и играть с девушками просто ради забавы. Но это никогда не становилось чем-то настоящим. Уж точно не с такой, как Нэнси — замкнутой, порой ледяной, всегда настороженной. Это могло быть только игрой.

— Я думала, ты не всерьез, — повторяет она.

— Нэнс… — в его взгляде мягкость и искренняя доброта. — Я был так очевиден.

— По крайней мере, не для меня.

Она сама не понимает, почему это почти злит ее. Хочется то ли ударить по стене, то ли закричать в подушку. По какой-то причине она винит Майка. Потом Робин. Потом, быть может, Барб. Но в глубине души — лишь себя. Господи, как же она винит себя! За то, что не доверилась инстинктам. За то, что не позволила себе ту наивную, слепую надежду, какая бывает лишь в шестнадцать лет.

Она поднимает глаза, Стив тепло смотрит на нее. В его взгляде твердость, уверенность, покой. И постепенно напряжение в ее груди тает.

— Я так хотел вскружить тебе голову, Уилер, — говорит он тише обычного, на грани шепота. От этих слов ее пробирает дрожь, руки покрываются мурашками.

Слова идут из глубины, из скрытого, до сих пор не задействованного уголка ее сознания, помеченного: «Слишком дерзко. Не для Нэнси Уилер». Она едва успевает осознать, что произносит, слова вырываются сами:

— Ну так сделай это.

Его взгляд становится пронзительнее, губы напрягаются, будто сдерживая улыбку. Он явно горд собой, и от этого ее лицо заливает румянец. «Усмешка, — мелькает у нее в мыслях. — Настоящая, живая усмешка». Он обводит глазами комнату — пятнадцать репортеров и редакторов пристально наблюдают за ними.

— Ты правда уверена? — спрашивает он, вновь встречаясь с ней взглядом.

— Возвращайтесь к работе, — бросает она, глядя только на Стива. Все тут же расходятся.

— Может, пройдемся? — спрашивает Стив.

Ей даже не нужно думать над ответом.

— Фред, подмени меня, — командует она и, ничуть не смущаясь, бежит в кабинет, хватает сумку со стула. Стул продолжает крутиться за ее спиной. — Увидимся завтра, — бросает она через плечо и направляется за Стивом к выходу из редакции.

Он ведет ее: вверх по лестнице, потом на улицу, то и дело поглядывая назад, словно проверяя, следует ли она за ним. «Будто может быть иначе», — думает она.

Они идут молча, пару минут, не больше. Между ними едва ли шаг. Где-то вдали стрекочут сверчки, осень дышит холодом.

А затем — ожидание. Напряжение между ними, как резинка, которую все тянут и тянут. В груди гудит ровный ритм, отдаваясь в ребрах. Она на краю пропасти. Уже видит падение, чувствует, как оно приближается. Оно неизбежно, вопрос лишь в том, когда и как, а не если. Наверное, это должно пугать. Но только будоражит.

— Можно рассказать тебе секрет? — внезапно спрашивает Стив.

Она бросает на него взгляд: он смотрит вперед, руки глубоко в карманах, но тут же встречается с ней глазами. Она молчит. Может, все написано у нее на лице, а может, ему и не нужны слова.

— Ты — единственная причина, почему я согласился на интервью, — признается он.

На миг смысл ускользает от нее. Потом она понимает — или ей так только кажется.

— О чем ты? — спрашивает она, с трудом заставляя себя шагать дальше.

Он взъерошивает волосы рукой, поднимает взгляд к ночному небу, идет, шаркая кроссовками по тротуару. Она знает его достаточно хорошо, чтобы понять: он нервничает.

— Я знал, что ты выбилась в главные редакторы, — продолжает он. — И когда Сара вышла на связь, я подумал: ну, вот он, шанс. Может, она увидит статью… и вспомнит меня по школе. А может, знаешь… может, позвонит или еще что. Или захочет обсудить. Может, этого как раз и хватит.

Она замирает — он еще говорит. Он поворачивается посмотреть на нее, слегка растерянный: она уже остановилась. Между ними лишь несколько шагов, но взгляды встречаются и застывают, и ни один из них не отводит глаз.

— Вспомню тебя? — спрашивает она, и слова слетают с губ, как дыхание. — Как будто я могла забыть.

— Что ты хочешь этим сказать? — Глаза его сияют, и она чувствует: ее горят точно так же.

Она приподнимает брови, будто испытывая его, поддразнивая, делая вид, что ей все равно.

— Ты читал, что я написала, — говорит она. — Полагаю, ты можешь рискнуть и догадаться.

— Тогда предполагай, что я идиот, — отвечает он и приближается на шаг. — Объясни мне попроще.

Он не облегчает ей задачу, но его открытая, широкая улыбка вдруг придает ей смелости.

Она смотрит на тротуар, едва заметно улыбаясь, и качает головой. Как подобрать слова? Как сказать это вслух, чтобы передать все, что она чувствует? Она сомневается, что это возможно.

— Ты… — она запинается, не зная, как продолжить. Невозможно. Она вздыхает, глядя в небо. Да к черту! — Поцелуй уже меня, Харрингтон.

Он не медлит, мгновенно оказывается рядом, словно только и ждал ее слов, чтобы сократить оставшееся между ними расстояние. Ее сердце сходит с ума, бьется, бьется, бьется. Он смотрит на нее сверху вниз, она поднимает взгляд к его лицу. Мир пульсирует вокруг них, стягивая все к этому мгновению. Пальцы его ласково очерчивают линию ее лба, убирая непослушный завиток. Затем, едва касаясь, словно перышко, его ладонь мягко обхватывает ее щеку; большой палец нежно тянет нижнюю губу. Вблизи его глаза сияют золотом.

Ее веки смыкаются — и вот он уже здесь: губы соприкасаются. Так нежно. Без пыла, без напора. Но внутри нее целый мир чувств, и каким‑то образом, через легкое прикосновение его руки к ее лицу, она ощущает: он переживает то же — и так же глубоко. Просто. Кратко. Идеально. И ни один первый поцелуй прежде не пробуждал в ней желания удержать кого‑то навсегда.

И все же…

Кончики ее пальцев так сильно впиваются в его предплечья, что, кажется, могут оставить синяки.

Едва отстранившись, они тут же ловят взгляды друг друга.

— Я мечтал об этом всю неделю, — шепчет он, слегка отстранившись от ее губ, и снова целует, растягивая мгновение.

— Впрочем… годами.

— И я, — прерывисто выдыхает она, с безмерной, почти детской надеждой в голосе.

Он бережно берет ее ладонь, проводит большим пальцем по тыльной стороне.

— Пойдем, — говорит он, увлекая ее за собой. — Знаешь, я кое-кому пообещал, что вскружу ей голову.

Она едва скрывает улыбку, шагая рядом.

— О?

Он тихо хмыкает, сжимая ее ладонь.

— Обещал? Придется соответствовать.

На ее лице расцветает улыбка — сдержать ее невозможно.

— Вот как… — тянет она, легонько покачивая их соединенные руки. — Так это и есть… твое «вскружить голову»?

— Смотря… Ну, хоть немного выходит?

— М-м, данных недостаточно, — отвечает она, пожимая плечами. — Ну что ж, видимо, придется продолжать в том же духе.

— Видимо, да.

Она вдруг ловит себя на мысли: его улыбка достойна научного исследования. Как ему это удается? Стоит ей увидеть его улыбку, и в животе все скручивается и кружится.

Если бы сердце не билось в этом упорном ритме, она, возможно, смогла бы обрести покой в ночной тишине. Но от этого предвкушения, от того, как он рисует круги пальцем на ее ладони, как его взгляд то и дело возвращается к ней, — все это лишает ее равновесия.

Дорога кажется короткой — или это лишь иллюзия? Пошарив в сумке, она находит ключи и открывает дверь в подъезд. В новой обстановке его рука скользит с ее ладони на поясницу, они подходят к лифту, слышно их дыхание, и что-то меняется. Прежнее напряжение, эта плотная, тягучая атмосфера, вновь здесь, но теперь оно смутное и нетерпеливое. И ей до дрожи хочется ощутить его руки на своем теле — на всем без остатка, если уж быть точной.

Они молча поднимаются по лестнице, в словах нет нужды. Она словно зачарована тем, как пульсирует кровь, как гулко стучат сердца. Сейчас весь ее мир сужается до ощущений тела, до дыхания, до тепла кожи. Но тут…

— Подожди, — говорит она, заставляя их замереть у самой двери. Затем разворачивается к нему, а его рука плавно опускается на ее бедро, поддерживая. — Как ты нашел редакцию? Никто не знает, где она находится.

Он морщится, другой рукой тянется к своему затылку.

— Сначала я пришел сюда, к тебе домой, но тебя не оказалось. Зато была Робин. Пришлось ее подкупить, чтобы объяснила, как туда добраться.

Она сдерживает улыбку, прикусив губу.

— Сколько она с тебя содрала?

Он закрывает глаза, вздыхая.

— Пятьдесят.

— Пятьдесят?

— Что тут скажешь… Я и правда в отчаянии.

Он обнимает ее за талию, то сжимая, то слегка притягивая к себе. Это словно пытка. И по этой самодовольной, наглой ухмылке она понимает: он точно знает, что с ней делает. Раньше ей казалось, что школьная влюбленность — это невыносимо. Но то, что она чувствует к нему сейчас, даже словами не описать.

— Что, все так плохо?

— О, хуже, намного хуже. Если бы ты только знала, Нэнс…

Не разобрать, кто потянулся первым, но в путанице рук они снова прижимаются друг к другу. На этот раз иначе: с неистовой силой, словно все эти годы сдерживаемая потребность вырвалась наружу. Ладонь ложится на ее шею, слегка отклоняя голову назад, и их губы встречаются. Он подталкивает ее назад, придерживая за бедро, и вот уже ее спина касается входной двери.

Он закрывает ее собой, ладони упираются в дверь по обе стороны от ее головы. Она в его объятиях, словно в клетке. Он такой надежный, уверенный, несомненно реальный… Но ей все равно нужно ощутить его всего, убедиться, что это не сон. Он правда здесь — целует ее, гладит талию под свитером. Ее руки сами находят его плечи, широкие, как у спортсмена, рельеф мышц, привыкших к сопротивлению воды. Ладони скользят ниже, к напряженным бицепсам. Из ее горла вырывается стон, когда его пальцы едва задевают край бюстгальтера.

Он отвечает низким, вибрирующим выдохом и в одно движение поднимает ее, легко, как будто иначе и быть не может. Она инстинктивно обвивает его талию ногами и ритмично подается к нему бедрами. Он стонет, не прерывая поцелуя, и все сильнее вдавливает ее в дверь.

Его губы медленно скользят по ее шее, и в голове мелькает: «Будет ли всегда так?.. Конечно, да, — отвечает она сама себе. — Ведь это он. Ведь это я».

— Ты мне так нравишься, — шепчет он, едва касаясь зубами ее кожи.

— И ты мне… так сильно… — вторит она, и это полустон, полувздох. Она бы покраснела до корней волос, если бы у нее хватило времени и спокойствия это осознать.

Ее вдруг осеняет.

— Робин здесь, — бормочет она на коротком вдохе, прежде чем его губы снова коснутся ее. — Стив.

Он отстраняется и окидывает взглядом коридор.

— В подъезде? Забавно, не вижу ее.

Этого хватает, чтобы отпустить тормоза, и она целует его с новой силой. Пальцы путаются в его волосах, он сжимает ее ягодицы. Она уверена: их звуки непристойны, и она не в силах их сдержать. Если бы семидесятилетняя соседка еще не легла спать в одиннадцать вечера, та бы насторожилась, но сейчас ей все равно. Потому что рядом — он, Стив, и этот момент она ждала всю юность, всю взрослую жизнь…

За дверью внезапный грохот, что-то рушится, и тут же сдавленный возглас, довольно похожий на «охренеть…»

Они застывают, чуть отстраняются, а руки все так же крепко держат друг друга. Тяжелое, учащенное дыхание сплетается в один ритм.

— По-твоему, это звучало как?.. — спрашивает Стив, не открывая глаз. Его волосы все так же безупречно взъерошены — так и тянет поцеловать его снова.

— Да, — отвечает она вместо этого.

— Да чтоб тебя… — бормочет он. Она размыкает объятие, позволяя ногам соскользнуть с его талии, коротко хлопает его по груди и выуживает из сумки ключи. Пока она возится с замком, его губы продолжают ласкать ее шею. — Нам правда нужно заходить сейчас? — шепотом выдыхает он у самого уха.

Ее пробирает дрожь, но она держит себя в руках. Она поворачивается к нему; пальцы крепко сжимают дверную ручку.

— Ну уж нет. Я не стану разбираться с ней в одиночку. Отвечай за свои поступки, Харрингтон.

— Да я как раз и пытаюсь… ну, если ты все же позволишь. — Он снова тянется к ней, но она отстраняется с едва уловимой кривой усмешкой.

— Как скажешь… — бросает она и резко толкает дверь за спиной, затягивая его в квартиру.

Робин сидит на диване по-турецки и с видом увлеченного читателя листает переплетенный «Справочник AP» Нэнси.

— О, — она поднимает глаза, изображая изумление. — А, вот и вы. Нэнси. Стив… Харрингтон. Нэнси Уилер. Как вы вдвоем сегодня?

— Робин.

— Да я не хотела мешать! Честно, возвращайтесь туда. Ну идите уже.

— Чтобы ты снова могла за нами подглядывать?

— Я подумала, нас грабят! Перепугалась за себя. И вот представьте мой ужас: гляжу в глазок — а там Стив язык тебе в рот запихивает. Кстати, какой изысканный жест, придурок. Чисто мелодрама.

— Эй!

— О, так вы, выходит, все-таки поговорили? — невозмутимо спрашивает она, пропуская мимо ушей его возглас.

— Отвали.

— Ого, да ладно! Извини… разве я не могу за вас порадоваться?

— Можешь. Только порадуйся в другом месте, — бурчит Стив, но уже направляется на кухню.

— Прости, — беззвучно произносит Робин, глядя на Нэнси, занявшую место рядом на диване.

— Все в порядке, — отвечает Нэнси. В этот момент в гостиную заходит Стив: в одной руке бутылка вина, в другой — три кружки. — У нас полно времени.

Он наливает ей бокал, смотрит сверху с ухмылкой. Это будто обещание. И будто что-то еще, нелепо даже пытаться подобрать слова.

Примерно полчаса они сидят на полу в гостиной и болтают. Их колени то и дело соприкасаются, руки случайно встречаются, а когда Стив смеется, его рука невольно ложится ей на бедро. Робин зевает во весь рот — долго, почти театрально, — извиняется и говорит, что идет спать. На пороге она подмигивает Нэнси, так, чтобы Стив не заметил.

В коридоре раздается щелчок двери ее спальни. Секунда тишины, и Стив сбивчиво начинает:

— Слушай, я понимаю, что раньше уже много чего наговорил, но я все это обдумал и теперь хочу четко все прояснить. Давай убедимся, что мы на одной волне, потому что… ну, ты знаешь, мы годами словно кружили друг вокруг друга, но никогда не говорили, что думаем на самом деле, да? Так вот…

— Стив?

— Ты мне безумно нравишься, Нэнс. Уже много лет… Да с самой первой встречи, если честно. И знаешь, это чувство… оно какое-то нелепо большое, не помещается в одно маленькое слово, понимаешь?

Она целует его, большим пальцем проводит по его щеке. Он не может оторвать от нее взгляда: в его глазах светится трепетное восхищение.

— И ты мне безумно нравишься, Стив. Нелепо больше, чем это слово.

— Значит, это другое слово? — он спрашивает не торопясь, нежным, почти смущенным тоном. Она точно знает, о чем он спрашивает — и что на самом деле говорит.

— Пожалуй.

Они смотрят друг другу в глаза, и будто касаются души.

Они так и не произносят это слово, ни в ту ночь, ни на следующий день. Не звучит оно и через неделю, когда он впервые ложится с ней в постель. И еще через неделю в ее первую ночевку у него. Не произносят его и тогда, когда она вручает ему ключ от квартиры. Оба молчат, пока он оформляет ее статью в рамку, а затем они вместе вешают ее на стену в его доме. Даже когда она представляет его родителям, слово так и остается невысказанным.

— Это Стив.

— Да, мы уже знакомы, дорогая.

— Мой парень.

Мать взвизгивает так пронзительно, что отец едва не вываливается из кресла. И все же слово так и не звучит, даже когда она знакомится с его родителями.

— Так это та самая Нэнси, о которой ты без умолку болтал в школе?

Во всем остальном они движутся стремительно. Уже через месяц он почти живет у нее. Несмотря на бесконечные поздние вечера, она всегда приходит на его тренировки по плаванию и утренние старты. Не хочет снова ничего упустить. А он, несмотря на ранние подъемы, неизменно ждет ее в офисе каждую ночь верстки, даже если работа затягивается до часу ночи. К тому времени он уже дремлет в кресле у ее стола, и ей остается лишь коснуться губами его лба и слегка потрясти за плечо, чтобы разбудить.

Они — опора друг для друга, связанные словно по воле звезд.

В итоге это выходит почти случайно.

Через два месяца после публикации статьи, когда близится День благодарения, а впереди экзаменационная сессия и каникулы, она просыпается, а вторая половина кровати пуста. Просыпаться одной редкость, но случается. Будильник показывает 8:30, значит, Стив уже в спортзале, наверное, почти закончил.

Она наливает себе кофе — он уже готов, кружка ждет на своем месте — и, потянувшись за молоком, замечает на холодильнике записку. Почерк — его, резкий и угловатый.

«Нэнс,

Доброе утро, солнышко! Только не говори, что читаешь это до рассвета. Пришлось бежать на тренировку. Я знаю, ты ведь говорила… но будить тебя выше моих сил. Извини! (Ну почти) Тебе надо выспаться. Серьезно! Береги свой гениальный мозг. Буду дома через пару часов. СПИ!!!!

Люблю тебя — Стив».

В первый момент она даже не замечает. Записка — торопливые, почти неразборчивые строки, явно набросанные наспех, без раздумий. Но при повторном чтении взгляд цепляется. Два месяца они не произносили этого вслух, но оно таилось между ними. Невидимая пауза в конце каждого «до встречи», в начале каждого «привет». Она ловит себя на том, что едва сдерживается, слова так и просятся наружу, когда он касается губами того самого места на шее. Чувствует, как он сам не дает словам вырваться, каждый раз, когда теряет власть над телом в момент близости. Они не произносили этого. Только спотыкались, кружили, обходили стороной, но оно было. Заполняло и мгновения, и пространства.

Люблю тебя.

Она все еще сжимает записку в руках, когда он появляется в дверях.

— Привет, — говорит он, бросая сумку на пол. Подходит, касается губами ее лба — легкий, почти невесомый поцелуй. — Ты хорошо спала?

Не дожидаясь ответа, открывает холодильник за ее спиной. Находит молоко, наливает в ее нетронутую чашку. Добавляет ложку сахара, размешивает и протягивает ей.

— Боже, я люблю тебя, — слова вырываются у нее прежде, чем она успевает подумать. Честно говоря, она не собиралась этого говорить, но, кажется, его записка сняла все запреты. Он расплывается в улыбке, прислоняется к столешнице. А она, не давая ему ответить, продолжает: — Спала нормально.

Он скептически приподнимает бровь.

— Ладно, хорошо, я спала замечательно. Но я серьезно: буди меня, когда уходишь.

— Даже не мечтай, Нэнс, — отвечает он, уже направляясь к кофеварке.

Они оба понимают, что произошло. Хоть он и спорит, но умом ей почти не уступает, по крайней мере, обычно. Оба отчетливо чувствуют вес сказанного. По его улыбке — светлой, всезнающей — она угадывает: он прекрасно осознает, что написал этим утром. Наверное, даже спланировал.

Но они оставляют это позади. С этого мгновения слова больше не повисают в воздухе — они звучат, обретают плоть. Все получается само собой.

Возможно, любовь жила между ними всегда. Возможно, она всегда будет.