Гадина (джен)

Старый Кёдад жил немного на отшибе от остальных домов, и это обрадовало Анидаг, если что-то вообще еще могло ее радовать. Остановившись у невысокой изгороди, за которой буйно разрослись кусты смородины, Бар крикнул:

— Хозяин дома?

Старый солдат, а ныне бондарь, показался на пороге. Он немного напомнил Анидаг отца — высокий, худощавый, загорелый до черноты, с густыми седыми волосами и пронзительным взглядом светлых ястребиных глаз.

— Привез, — коротко пояснил Бар. Он уже навещал бывшего ординарца, и тот знал, какую гостью ожидает. Тем не менее, старик растерялся.

— Ох, да послушайте... вылитый отец! — еле проговорил Кёдад. — Заходите, заходите скорее.

Бар подал Анидаг руку, та вылезла из телеги и остановилась.

— Давайте помогу дойти до дома, с вашей-то ногой, — предложил Бар. Но девушка оттолкнула протянутую руку бывшего слуги и, прихрамывая, пошла к дому сама.

— А что случилось? — спросил ординарец.

— Ногу растянула госпожа Ани, — объяснил Бар. — По камням вздумала овраг переходить, в обход ей долго показалось ехать.

— Сердце Балки, что ли? — удивился Кёдад. — Там можно не ногу, там и шею впору сломать.

— А что такое Сердце Балки? — невольно заинтересовалась Анидаг. Старик охотно пустился в разъяснения:

— Овраг, милая госпожа, огромный-преогромный, не так далеко отсюда. Прямо посредине здоровенный камень лежит, надвое рассеченный, по виду сердце напоминает. От него и овраг название получил. Говорят, в стародавние времена камень этот с неба упал.

— Чушь какая — с неба, — фыркнула Анидаг. Но тут же замолчала — а откуда явились те девчонки, сломавшие ее жизнь? Может, и камень упал откуда-то... Тем более, не стоит обижать первого после Бара человека, проявившего к ней не ненависть и просто смешанное со страхом уважение, а сердечность.

Кёдад расценил ее молчание по-своему.

— Нога так сильно болит? Если позволите, у меня мазь есть.

— Да какая тут может быть мазь? — удивился Бар. — Сохранилась у тебя со времен службы?

— Нет, зачем же. У нас тут знахарь есть. В соседней деревне живет, в Покрышке. Дорога туда через болото Покрышку идет, только летом или зимой и можно пройти, когда мочажина подсохнет или замерзнет. А лекарь такой, что к нему со всей округи ходят. Только что мертвых не поднимает.

"Ну, моего отца он бы не воскресил", — подумала Анидаг. Но предложенную мазь в деревянной шкатулочке взяла.

Старик выделил ей самую светлую комнатку, или, как он сказал, горенку. Анидаг поблагодарила, отказалась от угощения и попросила дать ей отдохнуть.

Оставшись одна, она огляделась и еле сдержалась, чтобы не закричать.

О, кривые отражения! Низкий бревенчатый потолок! Притолока, под которой надо проходить, согнувшись! Слюдяное окошко! Домотканый половичок! Да отец наверняка предпочел бы видеть ее мертвой, чем живущей среди этого убожества! Единственный плюс ее положения — у мертвецов нет никакой надежды.

Бар тем временем беседовал с хозяином. Анидаг дохромала до двери и прислушалась. Старик, видно, вышел в сени — его слов она не слышала, только ответы Бара.

— Конечно, переживает, виду не показывает только... Что? Да, вот таким он стал. Страшный был человек... нет, дед Кёдад, ты же сам понимаешь — из отличных военных иногда выходят скверные штатские.

Про отца говорят, возмутилась Анидаг. Но чувства были какими-то усталыми. Она, скорее, больше удивилась фразе Бара — слуга, которого она считала глуповатым и недалеким, мог так грамотно и точно выражаться. Сколько еще ей предстоит узнать об окружающих ее людях?

Бар тем делом перешел к рассказу об обстановке в стране.

— Да, что-то непонятное творится, я же тебе и говорю. Выбрали собрание... добро бы, народу доверили, а то все сплошь лавочники да чиновники того же Топседа. Редко-редко там рабочий человек попадется. Хотя меня звали, да зачем? Я отказался, мое дело лошади.

Лошади... Анидаг быстро открыла дверь:

— Бар! Тага! Ты завел его в конюшню, или тут и конюшни нет?

— Есть, конечно есть, — заверил ее старый ординарец. — Коню вашему как раз. А в морозы мы лошадей и в избах держим.

Анидаг покачала головой. Ну и глушь.

— Кто ваш хозяин? Помещик у деревень есть?

— Нету. Раньше был, говорят, помещик по кличке Прорва — и верно, жаден был, как прорва ненасытная. В болото его засосало. Наследников не нашлось — вроде как убытка было больше от деревень, чем дохода. Наш общинный староста Тьысяен сам раз в год в Ксрогирп приезжает и налог отвозит.

— Когда?

— В конце лета.

— Вам не стоит приезжать со старостой в конце лета, — быстро сказал Бар. — Пройдет слишком мало времени. Хотя бы до зимы время надо выждать.

— Да-да, — закивал головой старый ординарец. — Вот покойный батюшка ваш выбрал бы нужный момент. Он войну, как никто, понимал. Знал, как противника измотать да когда ударить. Блестящий был офицер. Не надо было ему в столицу, он вон погиб там, а я, старик, живу...

Анидаг снова сослалась на усталость и закрыла дверь. Говорить об отце она сейчас не могла. Машинально открыла деревянную шкатулку, набрала на ладонь желтоватую, пахнущую хмелем мазь, стала растирать ноющую голень. Через какое-то время Бар подошел к двери, крикнул, что уезжает и хотел бы попрощаться. Анидаг притворилась, что спит. Выслушала через закрытую дверь обещания приехать, как только будет возможность. Подошла к окну, долго смотрела вслед удаляющейся телеге. Перевела взгляд на сгустившиеся над горизонтом облака и вдруг радостно вскрикнула — вдали, за лесом, виднелись голубоватые вершины гор. Хоть что-то будет напоминать ей о доме.

А нога и вправду больше не болела.