Лишняя деталь (джен)

Пока Дамблдор занимался чаем, в голове у Гарри мелькали беспокойные мысли.

«Надеюсь, он сейчас ничего не подольёт, — думал Гарри, — ничего такого, что могло бы на меня повлиять. И смотреть на него, пожалуй, стоит пореже. Легилименцию ведь никто не отменял».

Тем временем чай был готов, и Дамблдор разлил его по чашкам.

— Ну, слушай дальше, Гарри, — произнес он. — Пришло время сказать тебе то, что я должен был сказать пять лет назад. Итак, в тот год ты прибыл в Хогвартс живым и здоровым, как я надеялся и рассчитывал. Да, ты перенёс много страданий. Я знал, что так будет, когда оставлял тебя на пороге дома твоих дяди и тёти. Знал, что обрекаю тебя на десять трудных, мучительных лет.

Он помедлил, видимо ожидая вопросов, но Гарри молчал.

— Ты можешь спросить — и у тебя есть на то причины — почему я так поступил. Почему было не отдать тебя на усыновление в какую-нибудь семью волшебников? Мой ответ таков: в первую очередь я хотел сохранить тебе жизнь. Пожалуй, я один знал, какая огромная опасность тебе угрожает. Волдеморт был побеждён несколько часов назад, но его сторонники все ещё оставались на свободе. Вдобавок, принимая решение, я должен был учесть перспективы на будущее. Верил ли я в то, что Волдеморт исчез навсегда? Нет. Я не знал, десять, двадцать или пятьдесят лет пройдёт до его возвращения, но был уверен, что рано или поздно он вернётся, а ещё, зная его как никто, был уверен, что он не успокоится, пока не убьёт тебя.

Дамблдор отхлебнул чая и продолжил.

— Поэтому я решил положиться на защитную магию материнской крови и отнёс тебя к сестре твоей матери, поскольку других родственников у неё не осталось. И пока ты называешь своим домом тот, где обитают кровные родственники твоей матери, Волдеморт не причинит тебе вреда. Так что, когда ты прибыл в Хогвартс, я был рад увидеть, что ты жив и здоров, и что ты не изнеженный маленький принц, а самый обычный мальчишка — чему, с учётом всех обстоятельств, можно было только радоваться. До сих пор все шло согласно моему плану.

Гарри снова не ответил. Он только подумал:

— Кем-кем? Избалованным принцем? Ну ты и сказанул... дедушка. То есть твой план состоял в том, чтобы наказать младенца за то, в чём он не был виноват — сначала до Хогвартса, а потом и в нём — а Петуния и Снэйп у тебя исполнителями работали. Впрочем, послушаем, что ты мне ещё скажешь.

Дамблдор сделал ещё глоток чая.

— Однако у моего плана был один существенный недостаток, — продолжил Дамблдор. — Недостаток вполне очевидный — и уже тогда я понимал, что из-за него все может пойти насмарку. Так вот, главным недостатком моего плана было то, что всё это время я держал тебя в неведении, считая, что ты слишком молод. Ещё одна ошибка старого человека.

Он вновь помолчал, давая Гарри осмыслить свои слова.

— И именно поэтому я до сих пор не говорил тебе о пророчестве, которое до вчерашнего дня находилось в Отделе тайн, и из-за которого тебя выманили в Министерство. Именно из-за него Волдеморт пытался убить тебя, когда ты был ещё ребёнком. Он знал о нём, но ему была неизвестна его суть.

— Ну, теперь-то ему этого не узнать, как впрочем и всем остальным, — заметил Гарри.

— А вот тут ты неправ, Гарри, — заметил с улыбкой Дамблдор. — То, что разбилось, было всего лишь записью пророчества из архивов Министерства магии. Само же пророчество было сделано в присутствии некоего третьего лица, и это лицо имеет возможность досконально вспомнить все изречённое.

— И думается мне, — криво ухмыльнулся Гарри, — что мы оба с вами знаем это третье лицо.

— Да, — согласился с ним Дамблдор, — это был я.

А затем, воспользовавшись Омутом памяти, он продемонстрировал ему воспоминание в котором Сибилла Трело́ни произносит пророчество:

— Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда, говорила Трелони из воспоминаний потусторонним голосом, — рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца... и Тёмный Лорд отметит его как равного себе, но не будет знать всей его силы... И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой... тот, кто достаточно могуществен, чтобы победить Тёмного Лорда, родится на исходе седьмого месяца...

— И это значит, — сказал Дамблдор, — что единственный человек, способный окончательно победить Тёмного Лорда, родился в конце июля почти шестнадцать лет назад. И родители его к тому времени уже трижды бросали вызов Волдеморту.

— То есть, вы хотите сказать, что этот человек... я? — спросил у него Гарри.

— Боюсь, — Дамблдор выговаривал слова медленно, будто каждое из них требовало от него огромных усилий, — боюсь, что сомнений нет, и это всё-таки ты.

Гарри задумался, а потом, глядя на то как Фоукс постепенно обрастает пушком, тихо сказал:

— Ясно. Спасибо, что хоть сейчас рассказали, профессор. А теперь я пойду, наверное. Спать хочется, да и подумать обо всём мне не помешает. Я до сих пор не понял, как мне к этому всему относиться.

Утром он сразу же отправился в больничное крыло — проведать друзей — но не только за этим. Прежде всего, ему самому нужна была консультация мадам Помфри.

Гарри понимал, что рискует. Если Помфри расскажет Дамблдору о его вопросах, неизвестно, как тот отреагирует, ведь истинные цели директора оставались неясными. Во-первых, он рассказал далеко не всё: Гарри был более чем уверен, что Дамблдор знает, из-за чего Волдеморт смог вернуться и что именно удержало того от окончательного ухода за грань, но ни словом этого не выдал. А во-вторых, слишком уж подозрительным казалось то, что до сих пор сам Гарри и думал, и вёл себя как последний идиот. Например, с какого, спрашивается, перепуга он считал Дамблдора чуть ли не самым близким человеком? Неужели эта… э-э-э… лишняя деталь действительно так сильно влияла на его разум? Или дело в том, что Дамблдор — легилимент, а значит, менталист, и вполне мог воздействовать на сознание Гарри?

В больничном крыле он сначала извинился перед Гермионой, потом пообщался со всеми остальными и, наконец, подошёл к мадам Помфри.

— У меня к вам вопрос, мадам Помфри. Но сначала скажите: там, — он ткнул пальцем вверх, имея в виду Дамблдора, — о нашем разговоре не узнают?

— Тайна пациента, — успокоила его Помфри. — Если только вы не собираетесь спрашивать о чём-то, что не касается вашего здоровья, мистер Поттер.

— А легилименция? — уточнил Гарри.

— Закончится сожжёнными мозгами легилимента.

— Вот как? Ну что же, это в корне меняет дело, — обрадовался он. — Тогда вопрос у меня такой. Скажите, не ошибусь ли я, если предположу, что магия каждого волшебника имеет свои характерные особенности, некие параметры, которые определяются при обследовании? То, что магглы называют словом «сигнатура».

— Да, мистер Поттер, так оно и есть, — ответила медведьма. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что у меня к вам есть просьба, — улыбнулся Гарри. — Не могли бы вы меня обследовать и сказать, нет ли сейчас отличий от того, что было раньше?

Помфри согласилась и провела над ним палочкой. Потом ещё раз. Потом — ещё дважды. И с недоумением пробормотала:

— Какого Мордреда? Что произошло в этом Министерстве? Вы, мистер Поттер, читаетесь теперь не совсем так, как раньше.

— А для меня эта… новизна, она как? Хуже или лучше? — уточнил Гарри.

— Однозначно лучше, — ответила Помфри. — Вы ощущаетесь более... цельным, что ли.

— Да я и сам толком не знаю, почему так, — начал объяснять Гарри. — А там, в Министерстве, вот что случилось…

И он рассказал, что произошло, когда с ним попыталось слиться то змееподобное существо, которое, как он теперь понимал, и было Волдемортом, и как после этого изменилось его самочувствие. А затем пересказал ей часть разговора с Дамблдором сразу после того, как выбрался из Тайной комнаты, стараясь упоминать лишь то, что имело прямое отношение к его здоровью.

— Н-да. Интересную историю вы мне поведали, — задумалась мадам Помфри. — Вот только не могу понять, что же это за «лишняя деталь» такая была. То, что это не часть силы Волдеморта, могу утверждать со всей ответственностью. И не удивляюсь, что тут господин директор ошибся — всё-таки он не целитель. А вот что именно это было — пока не ясно. Знаете, пообщаюсь-ка я на каникулах с кое-кем из своих знакомых.

— Кстати, — вдруг сообразил Гарри, — окклюменция от этого бы не защитила. Потому что воздействие, которому меня подвергли в Министерстве, не было легилименцией. Чем угодно, но только не ею. Я ведь с легилименцией уже сталкивался, когда Снэйп меня, типа, обучал.

— Этот — да. Этот — научит, — усмехнулась мадам Помфри. — В общем, я кое-кого расспрошу, может, что-нибудь и прояснится. А вам пока посоветую не слишком демонстрировать окружающим, что вы поумнели.

Гарри подумал-подумал и согласился. Но при этом решил, что кое-кому он всё-таки покажет зубы. В конце концов, про подростковые бунты все наслышаны. А он у нас кто? Правильно, подросток. Вот и продемонстрирует кое-кому, что это такое — настоящий подростковый бунт.

Повод нашёлся очень быстро — и подкинул его не кто иной, как Драко Малфой. Тот, злой как цепной пёс, перехватил Гарри в Большом зале и тихо прошипел:

— Ты покойник, Поттер.

— Возможно, — спокойно отозвался Гарри. — Вот только, если в моём случае это ещё под вопросом, то твой скользкий папаша своим провалом в Министерстве уже наверняка подписал смертный приговор всему вашему семейству. Или ты всерьёз думаешь, что Змеемордый за такое похлопает Люциуса по плечу и вручит ему пирожок с полки?

Разумеется, Малфой взбесился ещё сильнее.

— Ты мне за всё заплатишь, — его голос дрогнул от сдерживаемой ярости и был едва громче шёпота. — За отца, за всё. Думаешь, ты такой крутой, Поттер? Дай только время — и я с тобой разберусь.

— Может, я и не самый крутой, — ответил Гарри презрительно, — но уж если у меня хватило крутизны на твоего папашу, то на тебя, придурок, мне её точно хватит.

Он выхватил палочку раньше, чем рука Драко успела скользнуть к карману мантии, и нацелился ему в грудь.

— Поттер!

Под сводами вестибюля раскатилось резкое эхо. На лестнице, ведущей в подземелья, появился Снэйп.

— Ха, кто бы сомневался, — ухмыльнулся Гарри. — Вот видишь, Дракусик, все твои угрозы яйца выеденного не стоят. Ты без своего скользкого папаши, Снэйпа и прочих змеемордых Повелителей, никто. Ноль без палки.

— Что это вы делаете, Поттер? — холодно, как всегда, спросил Снэйп, направляясь к ним.

— Всего лишь пытаюсь решить, каким заклятием вымыть рот Малфою, — не переставая ухмыляться, ответил Гарри.

Снэйп пронзил его взглядом.

— Немедленно уберите палочку, — жёстко сказал он. — Минус десять баллов с Грифф... — Он посмотрел на гигантские песочные часы у стены, и на губах у него появилась ядовитая усмешка. — Ах вот как? Похоже, в гриффиндорских часах уже не осталось баллов, которые можно было бы снять. Н-да.

— Да вам-то какая разница, есть там баллы или нет? На вас это совершенно не повлияет, — заметил Гарри.

— На меня? — не понял Снэйп.

— Конечно, — Гарри улыбнулся ему. — Вы в любом случае останетесь таким же сальноволосым и крючконосым уродом.

Как собирался ответить Снэйп, осталось неизвестным, потому что в этот момент в Большом зале появился Дамблдор.

— Северус! — загремел его голос заполняя, как казалось весь Большой зал и достигая его самых дальних углов. — Я кажется предупреждал вас, чтобы ни вы, ни ваш крестник не трогали сегодня мистера Поттера?!

И Гарри вспомнил, почему Дамблдор был единственным магом, которого Волдеморт когда-либо боялся. Директор смотрел на Снэйпа и Малфоя, и в этом взгляде было столько холодной ярости, что у самого Гарри по спине побежали мурашки. Потому что не было в этот раз ни привычной снисходительной улыбки, ни лукавого блеска голубых глаз за стёклами очков. Вместо этого от Дамблдора исходила такая мощь, что она ощущалась почти физически, словно обжигающие волны.

Видел уже Гарри его таким однажды — в конце Турнира, когда лже-Муди утащил его к себе и попытался убить. Тогда он впервые увидел, каким бывает Дамблдор в гневе.

— Я думаю, — продолжил директор уже чуть потише, — что вы, мистер Поттер, хотите подышать свежим воздухом, вы, мистер Малфой, хотите отправиться в своё общежитие, а вы, профессор Снэйп — посетить мой кабинет. Незамедлительно!

Разумеется, Гарри не стал возражать и направился туда, куда ему указали. А по дороге вновь погрузился в размышления про Дамблдора.

«Ведь может же, когда хочет, — думалось ему. — И почему тогда ему ещё давно было не оторвать свою задницу от трона и не надрать их всем остальным? Так ведь нет же. Всё планы у него какие-то.»

До отъезда на каникулы Гарри больше не трогали, и даже в поезде Малфоя не было ни видно, ни слышно. А во время дороги Гарри подумал ещё кое о чём и перед выходом на маггловскую сторону вокзала придержал Гермиону.

— Скажи мне, Гермиона, ты ведь, наверное, почти сразу к Уизли, в Нору направишься? — уточнил он.

— Ну, да, скорее всего. А в чём дело-то?

— Да я тебе просто предлагаю задуматься: а зачем, собственно, ты к ним так рвёшься? Ведь они не так уж хорошо относятся ни к тебе, ни к твоим родителям. Помнишь: «Магглы. Настоящие магглы»? Ага, и при этом ещё и говорящие.

Гермиона ошеломлённо посмотрела на Гарри. Он продолжал:

— А ещё, вспомни громовещатель от мамы Молли на четвёртом курсе или её поведение в доме у Сириуса. И вот тебе вопрос: для кого Уизли стараются в первую очередь? Может, всё-таки для себя любимых, а мы с тобой для них — всего лишь расходный материал?

— Но ты же тоже к ним поедешь? — спросила Гермиона.

— Ну, во-первых, уверен, что не сразу. Сначала меня, как обычно, помаринуют у родственничков. А во-вторых, у меня просто выбора пока нет. Да и потом, если ты там тоже будешь, то у нас будет возможность обсудить то, что я тебе сейчас сказал. Кстати, вам дедушка Альбус в этот раз тоже посоветовал мне не писать, чтобы я, типа, погоревал в одиночестве? Впрочем, — видя что Гермиона потупилась, Гарри не стал настаивать, — можешь не отвечать.

На этом они и расстались, правда, на этот раз ненадолго. Этим летом у родственничков Гарри пробыл всего две недели. К счастью, в этот раз они его особенно не доставали. А он всё это время мучительно пытался понять: что, собственно, он может противопоставить двум таким монстрам, как Дамблдор и Волдеморт — Светлому и Тёмному.

И ещё у него не выходила из головы фраза Дамблдора о том, что, пока он считает этот дом и эту семью своими, защита будет работать. А это означало, что Дамби в очередной раз его нагло дезинформировал. Ведь он никогда не считал их «своими». Вообще. Ни разу в жизни. Ну, а раз так, то и выходило, что при желании поймать его проще пареной репы. Адрес-то в Министерстве известен. И если дом не видят маги — ну, не все маги, — то всегда можно заимперить какого-нибудь маггла. И всё — Гарри у них в плену. А дальше делай с ним что угодно. И как ему от этого защититься? Но, увы, на ум пока ничего не приходило.

Самым разумным, что Гарри сделал за это время, было то, что он поговорил с Кричером и даже сумел найти с ним общий язык. Правда, сначала пришлось наглядно продемонстрировать домовику, кто в доме хозяин.

Вызвал он Кричера, и как тот ни кочевряжился, а явиться был вынужден. Разумеется, начал он с привычного: как, мол, посмел поганый полукровка звать его, что он не станет и не желает служить всяким там Поттервским щенкам, и всё в том же духе. В ответ на что Гарри приказал ему заткнуться и произнёс целую речь — почти такую же, какую совсем недавно услышал от Дамблдора.

— Слушай меня внимательно, Кричер, — начал свою речь Гарри. — Мне по барабану, чего ты там хочешь или не хочешь, но ты своими действиями подставил волшебника, дружок. И не думай, что я сейчас говорю про Сириуса. Он, если быть до конца откровенным, вёл себя, по отношению к тебе как самый настоящий мудак.

Услышав это, Кричер заинтересованно уставился на Гарри.

— Так вот, в самую первую очередь, ты подставил меня, — тут Гарри поднял вверх палец. — Меня! И вот за это, сука ушастая, ты мне отработаешь всё, по полной программе. А чтобы у тебя не возникло соблазнов саботировать или, не дай Мерлин, интерпретировать мои приказы по-своему, то я тебя предупреждаю: если это случится, то твоя голова никогда не займёт своего места на стене в доме Блэков. А ещё я спалю, вот этими самыми руками, портрет твоей любимой хозяюшки Вальбурги прямо у тебя на глазах.

Гарри немного помолчал, давая домовику время переварить услышанное.

— Далее. Ты перекроешь вход во все помещения, кроме гостиной и прихожей всем, исключая нас с тобой. И когда в доме будут собираться люди из Ордена Феникса, ты будешь слушать, о чём они говорят, и передавать мне их разговоры. И наконец, ты приложишь все усилия, чтобы отыскать и вернуть всё украденное и выброшенное из дома Блэков. Сириусу было на это наплевать, но я не собираюсь быть хозяином пустого дома и голых стен.

Он сделал короткую паузу.

— И ещё. Отныне я запрещаю тебе откликаться на зов любого, подчёркиваю, лю-бо-го мага, кроме меня. Мы поняли друг друга, Кричер?

— Да, хозяин Гарри, — ответил домовик.

— И мне не нужно прямо сейчас отправляться в дом на Гриммо, чтобы спалить портрет мадам Вальбурги?

— Нет, — заверил его Кричер.

В общем, поговорили они основательно. По ходу разговора Гарри кое-что ещё вспомнил и дополнил свои приказы, а затем отправил Кричера их выполнять, предварительно подкормив магией.

А вскоре пришло письмо от Дамблдора. В нём сообщалось, что в этом году его каникулы у родственничков закончатся раньше обычного и что директор скоро зайдёт за ним лично.

Так вот, Гарри совершенно не понравилось, как Дамблдор вёл себя по отношению к его магглам. Совершенно. Всё началось с опоздания: вместо одиннадцати вечера, как было условлено, он появился почти на час позже. И ладно бы просто позвонил в дверь и подождал Гарри на улице. Так нет — вломился, как к себе домой, невзирая на протесты дяди Вернона. И, как он сам выразился, «самую малость злоупотребил гостеприимством» его родственников. В общем, Дамблдор вёл себя откровенно по-хамски. «Немудрено, — думал Гарри, глядя в пол, — что ты заранее знал, какой тёмной и беспросветной будет моя жизнь здесь, при таком-то отношении волшебничков к обычным людям. Да у моих родственников, скорее всего, просто аллергия на волшебство и на всех, кто с ним связан».

Затем они отправились в гости к бывшему преподавателю Хогвартса, Горацию Слагхорну. В школе, как обычно, не хватало одного учителя, и Дамблдор попросту использовал Гарри, чтобы выманить Слагхорна обратно на преподавательскую должность. Визит, в общем, удался. Впрочем, Гарри было всё равно.

После этого Дамблдор, наконец, доставил его к Уизли, сообщив, что он может рассказать своим друзьям о содержании пророчества и что в следующем году директор сам будет давать ему индивидуальные уроки.

«Друзьям, говоришь? — мелькнуло у Гарри в голове перед тем, как войти в «Нору». — А друзьям ли? Нет, ну а чего? Возьмёт, например, Гермиона не воспримет мои слова всерьёз? Ну а Рону рассказывать об этом я точно не собираюсь. Тем более, ему это вряд ли будет интересно, потому что в этой новости не окажется заветного слова «квиддич». И что это за занятия такие? Что ты опять задумал, старый ты пи… э-э-э… Пигмалион».

Но, к своему удивлению, именно в «Норе» Гарри наконец понял, что он может противопоставить и Светлому, и Тёмному. И навела его на эту мысль, как ни странно, миссис Уизли.

А когда она кормила его поздним ужином, он заметил Живоглота, кота Гермионы, и подумал, что, пожалуй, на этот раз визит к Уизли может оказаться не таким уж бесполезным, как обычно.