Лишняя деталь (джен)

Для Гарри Поттера эта история началась в Министерстве, когда он погнался за Беллатрикс Лестрендж, и когда у них состоялся разговор в Атриуме. Ну а как это ещё можно назвать то, что между ними случилось? Ведь разные слова они же друг другу говорили? Говорили. Значит — разговор. А то, что они, при этом, ещё и парочкой заклинаний обменялись — ну что ж, ну бывает.

Хотя, тогда уж правильнее сказать, что началось всё после разговора с Волдемортом, который неожиданно взял, да и появился когда их разговор с Беллатрикс как раз дошёл до кульминации — она как раз узнала, что пророчества, из-за которого разгорелся весь сегодняшний сыр-бор, у него нет.

У Гарри в этот момент почти нестерпимо заболел шрам, а Беллатрикс вся затряслась.

— Нет! — взвизгнула она. — Ты лжёшь, это неправда, что его у тебя нет! Я не виновата, хозяин... Не надо меня наказывать...

— Зря стараешься! — несмотря на боль, с издёвкой крикнул Гарри. — Он тебя не услышит!

— Неужели, Поттер? — сказал высокий холодный голос.

Высокий, худой, в чёрной мантии с капюшоном, накинутом на голову Волдеморт стоял посреди зала, направив на него палочку, и Гарри застыл на месте, не в силах шелохнуться, словно его парализовало. Хотя, может так оно и было на самом деле.

— Итак, ты разбил моё пророчество? — вкрадчиво спросил он, устремив на Гарри взор своих красных глаз.

— Твоё? — переспросил его Гарри. — Да ты охренел, Том, считать своим моё пророчество. И потом, с чего бы мне врать-то?

— Да, Белла, он не лжёт... Я вижу правду, которая глядит на меня из его никчемного мозга...

— На себя посмотри, придурок, — успел крикнуть в ответ Гарри, прежде чем Том наложил на него Силенцио.

— Целые месяцы подготовки, столько усилий... и вы, Пожиратели смерти, позволили Гарри Поттеру снова расстроить мои планы...

— Простите меня, хозяин, я не знала! Я сражалась с Сириусом Блэком! — зарыдала Беллатриса, бросаясь ниц у ног Волдеморта, сделавшего несколько шагов вперед. — Вы же знаете, хозяин...

— А за Сириуса ты, тварь, мне отдельно ответишь, — вновь влез в разговор Гарри, каким-то образом сбросив Силенцио.

— Замолчи, Белла! — в голосе Волдеморта послышалась угроза. — Через минуту я с тобой разберусь. Ты думаешь, я пробрался в Министерство магии, чтобы слушать твоё хныканье?

И тут же обратился к Гарри.

— Мне больше нечего сказать тебе, Поттер, — спокойно промолвил он. — Ты мешал мне слишком часто и слишком долго. Авада Кедавра!

Гарри как-то даже не очень осознал что в него полетела Авада.

Которая, почему-то, не долетела.

А не долетела она потому, что в этот самый момент ожила безголовая золотая статуя чародея из фонтана. Она спрыгнула со своего постамента и с грохотом приземлилась между Гарри и Волдемортом. Заклинание отскочило от её груди, и статуя распростёрла руки, защищая Гарри от нового нападения.

— Что... — воскликнул Волдеморт, бешено озираясь. И тут у него вырвалось, — Дамблдор!

Гарри оглянулся и тоже увидел старого мага, который стоял перед золотыми воротами.

А дальше между Томом и Альбусом состоялась дуэль. И если Волдеморт вовсю пулял в Альбуса убийственными заклинаниями, то Дамблдор почему-то вёл дуэль от обороны.

— Ты не собираешься убивать меня, Дамблдор?! — воскликнул Волдеморт, и его красные глаза насмешливо сощурились. — Считаешь себя выше такой жестокости?

— Мы оба знаем, что есть другие способы погубить человека, Том, — негромко отозвался Дамблдор.

А дальше, когда между сражающимися вроде бы установилось хрупкое перемирие, шрам Гарри вдруг заболел ещё сильнее и он почувствовал, как его крепко сжимают кольца змееобразного существа с красными глазами, и пытаются растворить его в себе, слиться с ним в нечто единое.

И это новое, пытающееся стать единым, существо заговорило:

— Убей меня, Дамблдор... давай, я наконец прекращу своё почти бессмысленное существование и увижусь наконец с родителями, Сириусом, Гермионой... Хотя, о чём это я? Гермиона-то жива! Вот и здорово.

И Гарри почувствовал, что вновь стал самим собой — видимо, упоминание о Гермионе придало ему сил. Он почувствовал, как его тело стало стремительно разогреваться, кожа как будто стала металлической и начала раскаляться добела. Змееподобное существо не выдержало жара и, получив пару ожогов, разжало свои кольца, а потом и вовсе исчезло — вместе с болью, угнездившейся в его шраме.

И Гарри, как будто бы окончательно став самим собой, понял, что всё это время он, оказывается, пролежал на полу, в Атриуме. Вот только жарко ему было, как будто он много часов подряд провалялся на горячей сковородке. А ещё он чувствовал себя совершенно по другому. Как будто бы... та часть силы Волдеморта, которую тот, якобы, передал ему исчезла. И у Гарри невольно возник вопрос: было ли это действительно частью силы, а не чего-то другого?

А в зале, за это время народу существенно прибавилось. Из каминов, расположенных вдоль стен, выходили маги и волшебницы. Многих из них Гарри видел впервые в жизни, но Фаджа он узнал. Тот выглядел совершенно ошеломлённым.

— Клянусь бородой Мерлина... здесь... здесь... он был здесь, — мямлил Министр, — В Министерстве магии... Да как же так... в это невозможно поверить... честное слово...

Тем временем Дамблдор, взглядом удостоверившись, что Гарри в порядке, обратился к Фаджу.

— Если вы соблаговолите спуститься в Комнату смерти, Корнелиус, — сказал он, делая шаг вперёд, так что новоприбывшие впервые обратили на него внимание, — вы найдёте там нескольких пленённых Пожирателей смерти, ожидающих вашего решения относительно своей дальнейшей судьбы.

— Дамблдор! — воскликнул Фадж, оторопев от изумления. — Вы... здесь... Я... я...

— Мы обсудим это после того, как я отправлю Гарри обратно в Хогвартс, — сказал Дамблдор.

— Гарри... Гарри Поттера?

Фадж мигом повернулся и уставился на Гарри, по-прежнему лежащего рядом с поверженной статуей, которая охраняла его во время поединка Дамблдора с Волдемортом.

— Он здесь? — спросил Фадж — Но, почему... что это значит?

— Я всё объясню, когда Гарри снова окажется в школе, — терпеливо повторил Дамблдор.

Он подошёл к отбитой голове золотого чародея, откатившейся в сторону от фонтана, и, направив на неё палочку, тихо произнёс: «Портус».

— Берись за портключ, Гарри, — сказал ему Дамблдор и протянул ему золотую голову статуи. — Увидимся через полчаса. Раз... два... три!

— Чёрт, нужно было сначала узнать, что там с ребятами, — подумалось Поттеру прежде чем его словно подцепили крюком за живот.

Но, узнавать что-то стало поздно. Пол ушёл у него из-под ног, Фадж с Дамблдором исчезли, и его понесло — как оказалось, прямиком в кабинет Дамблдора. В котором за время отсутствия директора ничего не изменилось. Всё так же на столиках и подставках жужжали и попыхивали какие-то серебряные приборчики, и портреты прежних директоров и директрис дремали, сидя в своих креслах.

Гарри прошёлся по кабинету и выглянул в окно, чтобы увидеть как над горизонтом забрезжила светло-зелёная полоска: близился рассвет. После чего уселся в кресло и попробовал понять, как же именно он себя чувствует. Он совершенно точно знал что что-то изменилось — но что именно? Поэтому он сосредоточился, и постарался в этом разобраться. Чувствовал он себя, при этом, как будто... Ну, например, если бы представить его каким-нибудь механизмом, то получалось, что в нём всё это время присутствовала... лишняя деталь. Которую наконец извлекли, и он заработал как ему положено и без перебоев.

Перед ним промелькнула вся его предыдущая жизнь, которая выглядела теперь как пьеса, в которой он играл главную роль. Как будто бы кто-то, хотя, почему кто-то, осознал он — разумеется, Дамблдор, а не Шекспир какой-нибудь — написал пьесу про идиота, в которой Гарри очень старательно отыгрывал главную роль. И, теперь он понял, что очень многое в его жизни нужно было делать совершенно не так.

Ведь, даже если взять сегодняшний — нет, уже вчерашний — поход в Министерство, то спрашивается, за каким таким лысым Мерлином они в него попёрлись? И, почему именно верхом на фестралах, как будто других способов мало? Например, можно же было приказать Кричеру прибыть к нему, а затем переместить его в дом на Гриммо. Где он мог бы удостовериться, что Сириус жив и здоров и не нужно было бы никуда идти. Да и Кричер бы хрен прямого приказа ослушался. Говорил же Сириус, что сделал его своим наследником. Н-да.

«Блин! Как же стыдно-то, — рассуждал Гарри. — Вот что мне стоило Гермиону послушать, остановиться и головой подумать? Так ведь нет же, хрен там. Точно как по сценарию какому-то действовал».

Вот и выходит, что как ни крути, а это из-за него сегодня погиб Сириус. Правда, Сириус и сам вёл себя, как такой же механизм с лишней деталью, но с Гарри вину это не снимало.

Да и сейчас, спрашивается, какого драккла он здесь сидит? Гарри встал и подёргал входную дверь, но она оказалась запертой.

Вдруг с картины позади него донёсся какой-то особенно громкий всхрап, и чей-то холодный голос сказал: «А-а-а... Гарри Поттер...».

Гарри оглянулся и его встретил проницательный взгляд прищуренных глаз. К нему обращался Финеас Найджелус Блэк. Нарисованный директор сладко зевнул, потянулся и продолжил:

— Что привело вас сюда в столь ранний час?

— Не что, а кто, — ответил Гарри. — Дамблдор.

— Надеюсь, — сказал дородный красноносый волшебник с портрета, висящего над директорским столом, — это означает, что Дамблдор скоро вновь окажется среди нас?

Гарри обернулся. Волшебник глядел на него с большим интересом. И он кивнул в ответ.

— Прекрасно, — сказал волшебник. — Без него здесь было очень скучно... чрезвычайно скучно.

Он уселся поудобней в своём кресле, похожем на трон, и благосклонно улыбнулся Гарри. В этот же самый момент в камине полыхнуло изумрудное пламя и из него выбрался Дамблдор, а все остальные маги и волшебницы, изображённые на портретах, тут же очнулись ото сна. Послышались приветственные восклицания.

«Благодарю», — мягко сказал Дамблдор.

Не глядя на Гарри, он прошёл к двери и, вынув из внутреннего кармана мантии крохотное, обезображенное, лишённое перьев птичье тельце, бережно опустил его на подносик с мягкой золой под золотым насестом, на котором обычно сидел взрослый Фоукс, который во время дуэли в Министерстве, пострадал так сильно, что вынужден был сгореть и возродиться.

— Ну, Гарри, — сказал Дамблдор наконец, отворачиваясь от птенца феникса, — ты будешь рад услышать, что ночные события не нанесли серьёзного ущерба здоровью твоих товарищей и все они скоро поправятся. Мадам Помфри быстро поставит на ноги всех раненых. Разве что, Нимфадоре Тонкс придётся провести некоторое время в госпитале Святого Мунго, однако, по всей видимости, дело кончится полным выздоровлением.

— Да, это действительно радует, — сказал Гарри. И спросил. — Что-нибудь ещё?

— Я понимаю, что ты чувствуешь, Гарри, — очень тихо произнёс Дамблдор.

— Нет, не понимаете, — сказал ему Гарри.

— Не надо стыдиться своих чувств, Гарри, — снова послышался голос Дамблдора. — Наоборот... в том, что ты способен ощущать такую боль, заключена твоя величайшая сила.

«Вот я и говорю, что не понимаете, — подумал в ответ Гарри. — Не чувствую я боли. Только стыд и разочарование. Стыжусь я того, как я себя вёл все эти годы, а разочарован я в вас».

Правда, вслух он высказываться не стал. Да и вообще, Гарри решил пореже озвучивать свои мысли. Но и молчать всё время было бы невежливо, поэтому Дамблдору он сказал совершенно другое:

— И именно о моей силе вы мне сейчас хотите рассказать, так? Не думаю, что сейчас для этого... подходящее время.

— Нет-нет, нам нужно поговорить о многом другом, — Дамблдор тяжело вздохнул и начал объяснения. — В смерти Сириуса виноват я, — раздельно произнёс он. — Вернее, главным образом я. Сириус был умным, отважным и энергичным человеком, а такие люди редко соглашаются сидеть дома, в теплом местечке, когда другим угрожает опасность.

— Хорошо сказано, — перебил его Гарри. Но вовремя остановился и добавил уже про себя: «Вот только, как ни прискорбно это осознавать, но я, в противовес ему, всё это время был глупым, трусливым и ленивым. Потому что, каждые каникулы я возвращался в дом родственничков и даже не пытался набраться смелости, даже не то что вырваться из их дома, а хотя бы подумать об этом».

— Э-э-э... Ну, да спасибо. Но, прежде всего, я хотел сказать, — продолжил Дамблдор, — что в вашем вчерашнем путешествии в Отдел тайн не было ни малейшей нужды. Если бы я был откровенен с тобой, Гарри — к сожалению, мне не хватило на это смелости, — ты уже давным-давно знал бы, что Волдеморт может попытаться заманить тебя в Отдел тайн, и не попался бы вчера на его удочку. Тогда и Сириусу не пришлось бы отправляться туда за тобой. Вина за это лежит на мне, и только на мне.

И вновь Гарри не стал ему отвечать. Он продолжал сидеть в кресле, которое занял с самого начала и потом ненадолго покинул, проверяя, открыты ли входные двери. И выглядел он, при этом, весьма удручённо. Впрочем, ему даже изображать ничего не пришлось.

— Я должен с тобой объясниться, Гарри, — сказал Дамблдор. — Мои ошибки — это ошибки старого человека. Ибо теперь я вижу: всё, что я сделал и чего не сделал по отношению к тебе, несёт на себе явную печать недостатков, связанных с возрастом. Молодым не понять, как думают и чувствуют старики. Но и старики виноваты, если они забывают, что значит быть молодым... а я в последнее время, похоже, стал это забывать...

— Да уж, — мысленно согласился с ним Гарри. — Много ты чего сделал, тогда, когда тебя об этом не просили. А ещё больше не сделал, когда это было нужно.

В это время за окном стало видно, что начался рассвет. В окно попал луч Солнца, высветив на лице Дамблдора глубокие морщины.

— Пятнадцать лет назад, — продолжил Дамблдор, — впервые увидев шрам на твоём лбу, я догадался, что он может значить. Я увидел в этом шраме знак глубинной связи между тобой и Волдемортом. И вскоре после того, как ты снова вернулся в волшебный мир, стало ясно, что я был прав и шрам предупреждает тебя о близости Волдеморта или о том, что его обуревает какое-то сильное чувство. И эта твоя способность, ощущать его присутствие даже под чужой личиной, и знать, что он чувствует в минуты сильнейших переживаний, становилась всё более и более явной по мере того, как Том набирал силы, заполучив своё собственное тело.

Гарри даже не дал себе труда кивнуть — всё это он знал и так. Но вот к этому знанию у него добавились претензии.

— Догадался? — мысленно переспросил его Гарри. — А вот тут, дедушка, ты, по-моему, нагло врёшь. Ты, сука старая, наверняка знал о том, почему так произошло, но никому ничего об этом не сказал.

— С течением времени, — продолжал Дамблдор, — я начал опасаться, что Волдеморт узнает о существовании этой связи между вами. И действительно — настала минута, когда ты так глубоко проник в его сознание и мысли, что он почувствовал твоё присутствие. Я имею в виду ту ночь, когда ты стал свидетелем нападения на мистера Уизли.

— Да, Снэйп говорил мне, — пробормотал Гарри.

— Профессор Снэйп, Гарри, — спокойно поправил его Дамблдор.

— Ну, это он для вас профессор, — так же спокойно возразил Гарри. — А для меня он как был сальноволосым и крючконосым мерзавцем, так и останется. Но вы продолжайте. Продолжайте.

— Ну, хорошо, — согласился Дамблдор, увидев, что Гарри не переубедить. И продолжил. — Скажи мне, разве ты не задавался вопросом, почему это объяснил тебе не я? Почему не я взялся учить тебя окклюменции? Почему я много месяцев избегал твоего взгляда?

— Как ни странно, но, нет, — ответил Гарри. — До этого момента он у меня как-то не возникал. Злость, из-за того что Снэйп насилует мне мозг, вместо того, чтобы действительно учить — была. Вопросов — не было. Но, теперь, насколько я понял, вы хотите мне это объяснить?

Гарри мазнул по Дамблдору взглядом. И увидел, что тот смотрит на него печально и устало.

— Видишь ли... я боялся, что недалёк тот час, когда Волдеморт попытается силой проникнуть в твоё сознание, чтобы управлять твоими мыслями, и мне не хотелось лишний раз подталкивать его к этому. Я был уверен: если он поймёт, что нас связывает — или когда-либо связывало нечто большее, чем обычные отношения между учителем и учеником, он обязательно захочет использовать тебя, чтобы шпионить за мной. Я боялся, что он овладеет тобой, подчинит тебя себе. Думаю, я был прав, считая, что Волдеморт попробует использовать тебя таким образом. В тех редких случаях, когда между нами возникал зрительный контакт, я замечал в глубине твоих глаз его призрачную тень...

Услышав это, Гарри разозлился, и высказался — опять таки, про себя:

— Ну, конечно. Ведь я же жалкое и убогое творение, которым может управлять любой, кто захочет. А мои возможности и умения в расчёт принимать не нужно.

Дамблдор, видя что отвечать Гарри не собирается, вновь тяжело вздохнул и продолжил.

— Как показала сегодняшняя ночь, — сказал он, — Волдеморт хотел овладеть тобой не ради того, чтобы погубить меня. Он хотел погубить тебя. Он внедрился в твоё сознание на короткое время, рассчитывая, что я пожертвую тобой в надежде убить его. Как видишь, сохраняя дистанцию между нами, я пытался защитить тебя, Гарри. Ошибка старого человека...

Он опять глубоко вздохнул и добавил:

— Сириус сообщил мне, что в ту самую ночь, когда пострадал Артур Уизли, ты почувствовал, как в тебе пробуждается Волдеморт. Я сразу понял, что мои худшие страхи оправдываются: Волдеморт догадался, что тебя можно использовать. И чтобы обезопасить твоё сознание от его вторжений я организовал уроки окклюменции у профессора Снэйпа.

Он сделал паузу во время которой Гарри не отрываясь смотрел на полированную поверхность директорского стола. Он внимательно слушал Дамблдора. Ведь это же была большая редкость, что тот согласился сам, по доброй воле, хоть что-то рассказать. Так что, Гарри не собирался упускать возможность послушать.

— Профессор Снэйп обнаружил, — возобновил свой рассказ Дамблдор, — что тебе уже не первый месяц снится некая дверь в Отделе тайн. Разумеется, желание услышать касающееся его пророчество преследовало Волдеморта с тех самых пор, как он вернул себе тело. Когда он представлял себе эту дверь, она возникала и в твоих снах, хотя ты и не понимал смысла происходящего. А потом ты увидел Руквуда, который до своего ареста работал в Отделе тайн; он сказал то, о чём мы знали с самого начала, что пророчества в Министерстве магии надёжно защищены. Взять их с полки и не сойти при этом с ума могут только те, к кому они имеют прямое отношение. Таким образом, Волдеморт должен был либо сам явиться в Министерство магии, рискуя наконец выдать себя, либо заставить тебя взять пророчество для него.

— И вы меня к этому подтолкнули, — с горечью и злостью в голосе перебил его Гарри. — Ну, не только вы, конечно, был ещё Кричер со своим враньём, да и Снэйп, я больше чем уверен, тоже подсуетился. Но, и я оказался не лучше и повёл себя, как дурак. В общем, все молодцы. Чёрт, а ведь права была Гермиона, когда уговаривала нас быть с Кричером поласковее.

Он на секунду задумался, а потом спросил о другом.

— Кстати, а почему когда Снэйп престал меня, типа, учить, всё стало только хуже? Шрам у меня стал болеть сильнее. Почём вы знаете, что он не пытался помочь Волдеморту, облегчить ему доступ в моё сознание?

— Я доверяю Северусу Снэйпу, — просто сказал Дамблдор. — Но, я забыл — ещё одна ошибка старого человека — что бывают раны, которые не способно залечить даже время: уж слишком они глубоки. Я думал, что профессор Снэйп сумеет преодолеть свою ненависть к твоему отцу... но я ошибся.

Гарри посмотрел на Дамблдора... просто посмотрел. Не стал он вкладывать во взгляд эмоции. Напротив, всё так же спокойно, он спросил:

— Это всё, профессор? Потому что если всё, то...

— Нет, нет, Гарри, — ответил ему Дамблдор. — А не выпить ли нам чаю?

Пока Дамблдор занимался чаем, в голове у Гарри мелькали беспокойные мысли.

«Надеюсь, он сейчас ничего не подольёт, — думал Гарри, — ничего такого, что могло бы на меня повлиять. И смотреть на него, пожалуй, стоит пореже. Легилименцию ведь никто не отменял».

Тем временем чай был готов, и Дамблдор разлил его по чашкам.

— Ну, слушай дальше, Гарри, — произнес он. — Пришло время сказать тебе то, что я должен был сказать пять лет назад. Итак, в тот год ты прибыл в Хогвартс живым и здоровым, как я надеялся и рассчитывал. Да, ты перенёс много страданий. Я знал, что так будет, когда оставлял тебя на пороге дома твоих дяди и тёти. Знал, что обрекаю тебя на десять трудных, мучительных лет.

Он помедлил, видимо ожидая вопросов, но Гарри молчал.

— Ты можешь спросить — и у тебя есть на то причины — почему я так поступил. Почему было не отдать тебя на усыновление в какую-нибудь семью волшебников? Мой ответ таков: в первую очередь я хотел сохранить тебе жизнь. Пожалуй, я один знал, какая огромная опасность тебе угрожает. Волдеморт был побеждён несколько часов назад, но его сторонники все ещё оставались на свободе. Вдобавок, принимая решение, я должен был учесть перспективы на будущее. Верил ли я в то, что Волдеморт исчез навсегда? Нет. Я не знал, десять, двадцать или пятьдесят лет пройдёт до его возвращения, но был уверен, что рано или поздно он вернётся, а ещё, зная его как никто, был уверен, что он не успокоится, пока не убьёт тебя.

Дамблдор отхлебнул чая и продолжил.

— Поэтому я решил положиться на защитную магию материнской крови и отнёс тебя к сестре твоей матери, поскольку других родственников у неё не осталось. И пока ты называешь своим домом тот, где обитают кровные родственники твоей матери, Волдеморт не причинит тебе вреда. Так что, когда ты прибыл в Хогвартс, я был рад увидеть, что ты жив и здоров, и что ты не изнеженный маленький принц, а самый обычный мальчишка — чему, с учётом всех обстоятельств, можно было только радоваться. До сих пор все шло согласно моему плану.

Гарри снова не ответил. Он только подумал:

— Кем-кем? Избалованным принцем? Ну ты и сказанул... дедушка. То есть твой план состоял в том, чтобы наказать младенца за то, в чём он не был виноват — сначала до Хогвартса, а потом и в нём — а Петуния и Снэйп у тебя исполнителями работали. Впрочем, послушаем, что ты мне ещё скажешь.

Дамблдор сделал ещё глоток чая.

— Однако у моего плана был один существенный недостаток, — продолжил Дамблдор. — Недостаток вполне очевидный — и уже тогда я понимал, что из-за него все может пойти насмарку. Так вот, главным недостатком моего плана было то, что всё это время я держал тебя в неведении, считая, что ты слишком молод. Ещё одна ошибка старого человека.

Он вновь помолчал, давая Гарри осмыслить свои слова.

— И именно поэтому я до сих пор не говорил тебе о пророчестве, которое до вчерашнего дня находилось в Отделе тайн, и из-за которого тебя выманили в Министерство. Именно из-за него Волдеморт пытался убить тебя, когда ты был ещё ребёнком. Он знал о нём, но ему была неизвестна его суть.

— Ну, теперь-то ему этого не узнать, как впрочем и всем остальным, — заметил Гарри.

— А вот тут ты неправ, Гарри, — заметил с улыбкой Дамблдор. — То, что разбилось, было всего лишь записью пророчества из архивов Министерства магии. Само же пророчество было сделано в присутствии некоего третьего лица, и это лицо имеет возможность досконально вспомнить все изречённое.

— И думается мне, — криво ухмыльнулся Гарри, — что мы оба с вами знаем это третье лицо.

— Да, — согласился с ним Дамблдор, — это был я.

А затем, воспользовавшись Омутом памяти, он продемонстрировал ему воспоминание в котором Сибилла Трело́ни произносит пророчество:

— Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда, говорила Трелони из воспоминаний потусторонним голосом, — рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца... и Тёмный Лорд отметит его как равного себе, но не будет знать всей его силы... И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой... тот, кто достаточно могуществен, чтобы победить Тёмного Лорда, родится на исходе седьмого месяца...

— И это значит, — сказал Дамблдор, — что единственный человек, способный окончательно победить Тёмного Лорда, родился в конце июля почти шестнадцать лет назад. И родители его к тому времени уже трижды бросали вызов Волдеморту.

— То есть, вы хотите сказать, что этот человек... я? — спросил у него Гарри.

— Боюсь, — Дамблдор выговаривал слова медленно, будто каждое из них требовало от него огромных усилий, — боюсь, что сомнений нет, и это всё-таки ты.

Гарри задумался, а потом, глядя на то как Фоукс постепенно обрастает пушком, тихо сказал:

— Ясно. Спасибо, что хоть сейчас рассказали, профессор. А теперь я пойду, наверное. Спать хочется, да и подумать обо всём мне не помешает. Я до сих пор не понял, как мне к этому всему относиться.

Утром он сразу же отправился в больничное крыло — проведать друзей — но не только за этим. Прежде всего, ему самому нужна была консультация мадам Помфри.

Гарри понимал, что рискует. Если Помфри расскажет Дамблдору о его вопросах, неизвестно, как тот отреагирует, ведь истинные цели директора оставались неясными. Во-первых, он рассказал далеко не всё: Гарри был более чем уверен, что Дамблдор знает, из-за чего Волдеморт смог вернуться и что именно удержало того от окончательного ухода за грань, но ни словом этого не выдал. А во-вторых, слишком уж подозрительным казалось то, что до сих пор сам Гарри и думал, и вёл себя как последний идиот. Например, с какого, спрашивается, перепуга он считал Дамблдора чуть ли не самым близким человеком? Неужели эта… э-э-э… лишняя деталь действительно так сильно влияла на его разум? Или дело в том, что Дамблдор — легилимент, а значит, менталист, и вполне мог воздействовать на сознание Гарри?

В больничном крыле он сначала извинился перед Гермионой, потом пообщался со всеми остальными и, наконец, подошёл к мадам Помфри.

— У меня к вам вопрос, мадам Помфри. Но сначала скажите: там, — он ткнул пальцем вверх, имея в виду Дамблдора, — о нашем разговоре не узнают?

— Тайна пациента, — успокоила его Помфри. — Если только вы не собираетесь спрашивать о чём-то, что не касается вашего здоровья, мистер Поттер.

— А легилименция? — уточнил Гарри.

— Закончится сожжёнными мозгами легилимента.

— Вот как? Ну что же, это в корне меняет дело, — обрадовался он. — Тогда вопрос у меня такой. Скажите, не ошибусь ли я, если предположу, что магия каждого волшебника имеет свои характерные особенности, некие параметры, которые определяются при обследовании? То, что магглы называют словом «сигнатура».

— Да, мистер Поттер, так оно и есть, — ответила медведьма. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что у меня к вам есть просьба, — улыбнулся Гарри. — Не могли бы вы меня обследовать и сказать, нет ли сейчас отличий от того, что было раньше?

Помфри согласилась и провела над ним палочкой. Потом ещё раз. Потом — ещё дважды. И с недоумением пробормотала:

— Какого Мордреда? Что произошло в этом Министерстве? Вы, мистер Поттер, читаетесь теперь не совсем так, как раньше.

— А для меня эта… новизна, она как? Хуже или лучше? — уточнил Гарри.

— Однозначно лучше, — ответила Помфри. — Вы ощущаетесь более... цельным, что ли.

— Да я и сам толком не знаю, почему так, — начал объяснять Гарри. — А там, в Министерстве, вот что случилось…

И он рассказал, что произошло, когда с ним попыталось слиться то змееподобное существо, которое, как он теперь понимал, и было Волдемортом, и как после этого изменилось его самочувствие. А затем пересказал ей часть разговора с Дамблдором сразу после того, как выбрался из Тайной комнаты, стараясь упоминать лишь то, что имело прямое отношение к его здоровью.

— Н-да. Интересную историю вы мне поведали, — задумалась мадам Помфри. — Вот только не могу понять, что же это за «лишняя деталь» такая была. То, что это не часть силы Волдеморта, могу утверждать со всей ответственностью. И не удивляюсь, что тут господин директор ошибся — всё-таки он не целитель. А вот что именно это было — пока не ясно. Знаете, пообщаюсь-ка я на каникулах с кое-кем из своих знакомых.

— Кстати, — вдруг сообразил Гарри, — окклюменция от этого бы не защитила. Потому что воздействие, которому меня подвергли в Министерстве, не было легилименцией. Чем угодно, но только не ею. Я ведь с легилименцией уже сталкивался, когда Снэйп меня, типа, обучал.

— Этот — да. Этот — научит, — усмехнулась мадам Помфри. — В общем, я кое-кого расспрошу, может, что-нибудь и прояснится. А вам пока посоветую не слишком демонстрировать окружающим, что вы поумнели.

Гарри подумал-подумал и согласился. Но при этом решил, что кое-кому он всё-таки покажет зубы. В конце концов, про подростковые бунты все наслышаны. А он у нас кто? Правильно, подросток. Вот и продемонстрирует кое-кому, что это такое — настоящий подростковый бунт.

Повод нашёлся очень быстро — и подкинул его не кто иной, как Драко Малфой. Тот, злой как цепной пёс, перехватил Гарри в Большом зале и тихо прошипел:

— Ты покойник, Поттер.

— Возможно, — спокойно отозвался Гарри. — Вот только, если в моём случае это ещё под вопросом, то твой скользкий папаша своим провалом в Министерстве уже наверняка подписал смертный приговор всему вашему семейству. Или ты всерьёз думаешь, что Змеемордый за такое похлопает Люциуса по плечу и вручит ему пирожок с полки?

Разумеется, Малфой взбесился ещё сильнее.

— Ты мне за всё заплатишь, — его голос дрогнул от сдерживаемой ярости и был едва громче шёпота. — За отца, за всё. Думаешь, ты такой крутой, Поттер? Дай только время — и я с тобой разберусь.

— Может, я и не самый крутой, — ответил Гарри презрительно, — но уж если у меня хватило крутизны на твоего папашу, то на тебя, придурок, мне её точно хватит.

Он выхватил палочку раньше, чем рука Драко успела скользнуть к карману мантии, и нацелился ему в грудь.

— Поттер!

Под сводами вестибюля раскатилось резкое эхо. На лестнице, ведущей в подземелья, появился Снэйп.

— Ха, кто бы сомневался, — ухмыльнулся Гарри. — Вот видишь, Дракусик, все твои угрозы яйца выеденного не стоят. Ты без своего скользкого папаши, Снэйпа и прочих змеемордых Повелителей, никто. Ноль без палки.

— Что это вы делаете, Поттер? — холодно, как всегда, спросил Снэйп, направляясь к ним.

— Всего лишь пытаюсь решить, каким заклятием вымыть рот Малфою, — не переставая ухмыляться, ответил Гарри.

Снэйп пронзил его взглядом.

— Немедленно уберите палочку, — жёстко сказал он. — Минус десять баллов с Грифф... — Он посмотрел на гигантские песочные часы у стены, и на губах у него появилась ядовитая усмешка. — Ах вот как? Похоже, в гриффиндорских часах уже не осталось баллов, которые можно было бы снять. Н-да.

— Да вам-то какая разница, есть там баллы или нет? На вас это совершенно не повлияет, — заметил Гарри.

— На меня? — не понял Снэйп.

— Конечно, — Гарри улыбнулся ему. — Вы в любом случае останетесь таким же сальноволосым и крючконосым уродом.

Как собирался ответить Снэйп, осталось неизвестным, потому что в этот момент в Большом зале появился Дамблдор.

— Северус! — загремел его голос заполняя, как казалось весь Большой зал и достигая его самых дальних углов. — Я кажется предупреждал вас, чтобы ни вы, ни ваш крестник не трогали сегодня мистера Поттера?!

И Гарри вспомнил, почему Дамблдор был единственным магом, которого Волдеморт когда-либо боялся. Директор смотрел на Снэйпа и Малфоя, и в этом взгляде было столько холодной ярости, что у самого Гарри по спине побежали мурашки. Потому что не было в этот раз ни привычной снисходительной улыбки, ни лукавого блеска голубых глаз за стёклами очков. Вместо этого от Дамблдора исходила такая мощь, что она ощущалась почти физически, словно обжигающие волны.

Видел уже Гарри его таким однажды — в конце Турнира, когда лже-Муди утащил его к себе и попытался убить. Тогда он впервые увидел, каким бывает Дамблдор в гневе.

— Я думаю, — продолжил директор уже чуть потише, — что вы, мистер Поттер, хотите подышать свежим воздухом, вы, мистер Малфой, хотите отправиться в своё общежитие, а вы, профессор Снэйп — посетить мой кабинет. Незамедлительно!

Разумеется, Гарри не стал возражать и направился туда, куда ему указали. А по дороге вновь погрузился в размышления про Дамблдора.

«Ведь может же, когда хочет, — думалось ему. — И почему тогда ему ещё давно было не оторвать свою задницу от трона и не надрать их всем остальным? Так ведь нет же. Всё планы у него какие-то.»

До отъезда на каникулы Гарри больше не трогали, и даже в поезде Малфоя не было ни видно, ни слышно. А во время дороги Гарри подумал ещё кое о чём и перед выходом на маггловскую сторону вокзала придержал Гермиону.

— Скажи мне, Гермиона, ты ведь, наверное, почти сразу к Уизли, в Нору направишься? — уточнил он.

— Ну, да, скорее всего. А в чём дело-то?

— Да я тебе просто предлагаю задуматься: а зачем, собственно, ты к ним так рвёшься? Ведь они не так уж хорошо относятся ни к тебе, ни к твоим родителям. Помнишь: «Магглы. Настоящие магглы»? Ага, и при этом ещё и говорящие.

Гермиона ошеломлённо посмотрела на Гарри. Он продолжал:

— А ещё, вспомни громовещатель от мамы Молли на четвёртом курсе или её поведение в доме у Сириуса. И вот тебе вопрос: для кого Уизли стараются в первую очередь? Может, всё-таки для себя любимых, а мы с тобой для них — всего лишь расходный материал?

— Но ты же тоже к ним поедешь? — спросила Гермиона.

— Ну, во-первых, уверен, что не сразу. Сначала меня, как обычно, помаринуют у родственничков. А во-вторых, у меня просто выбора пока нет. Да и потом, если ты там тоже будешь, то у нас будет возможность обсудить то, что я тебе сейчас сказал. Кстати, вам дедушка Альбус в этот раз тоже посоветовал мне не писать, чтобы я, типа, погоревал в одиночестве? Впрочем, — видя что Гермиона потупилась, Гарри не стал настаивать, — можешь не отвечать.

На этом они и расстались, правда, на этот раз ненадолго. Этим летом у родственничков Гарри пробыл всего две недели. К счастью, в этот раз они его особенно не доставали. А он всё это время мучительно пытался понять: что, собственно, он может противопоставить двум таким монстрам, как Дамблдор и Волдеморт — Светлому и Тёмному.

И ещё у него не выходила из головы фраза Дамблдора о том, что, пока он считает этот дом и эту семью своими, защита будет работать. А это означало, что Дамби в очередной раз его нагло дезинформировал. Ведь он никогда не считал их «своими». Вообще. Ни разу в жизни. Ну, а раз так, то и выходило, что при желании поймать его проще пареной репы. Адрес-то в Министерстве известен. И если дом не видят маги — ну, не все маги, — то всегда можно заимперить какого-нибудь маггла. И всё — Гарри у них в плену. А дальше делай с ним что угодно. И как ему от этого защититься? Но, увы, на ум пока ничего не приходило.

Самым разумным, что Гарри сделал за это время, было то, что он поговорил с Кричером и даже сумел найти с ним общий язык. Правда, сначала пришлось наглядно продемонстрировать домовику, кто в доме хозяин.

Вызвал он Кричера, и как тот ни кочевряжился, а явиться был вынужден. Разумеется, начал он с привычного: как, мол, посмел поганый полукровка звать его, что он не станет и не желает служить всяким там Поттервским щенкам, и всё в том же духе. В ответ на что Гарри приказал ему заткнуться и произнёс целую речь — почти такую же, какую совсем недавно услышал от Дамблдора.

— Слушай меня внимательно, Кричер, — начал свою речь Гарри. — Мне по барабану, чего ты там хочешь или не хочешь, но ты своими действиями подставил волшебника, дружок. И не думай, что я сейчас говорю про Сириуса. Он, если быть до конца откровенным, вёл себя, по отношению к тебе как самый настоящий мудак.

Услышав это, Кричер заинтересованно уставился на Гарри.

— Так вот, в самую первую очередь, ты подставил меня, — тут Гарри поднял вверх палец. — Меня! И вот за это, сука ушастая, ты мне отработаешь всё, по полной программе. А чтобы у тебя не возникло соблазнов саботировать или, не дай Мерлин, интерпретировать мои приказы по-своему, то я тебя предупреждаю: если это случится, то твоя голова никогда не займёт своего места на стене в доме Блэков. А ещё я спалю, вот этими самыми руками, портрет твоей любимой хозяюшки Вальбурги прямо у тебя на глазах.

Гарри немного помолчал, давая домовику время переварить услышанное.

— Далее. Ты перекроешь вход во все помещения, кроме гостиной и прихожей всем, исключая нас с тобой. И когда в доме будут собираться люди из Ордена Феникса, ты будешь слушать, о чём они говорят, и передавать мне их разговоры. И наконец, ты приложишь все усилия, чтобы отыскать и вернуть всё украденное и выброшенное из дома Блэков. Сириусу было на это наплевать, но я не собираюсь быть хозяином пустого дома и голых стен.

Он сделал короткую паузу.

— И ещё. Отныне я запрещаю тебе откликаться на зов любого, подчёркиваю, лю-бо-го мага, кроме меня. Мы поняли друг друга, Кричер?

— Да, хозяин Гарри, — ответил домовик.

— И мне не нужно прямо сейчас отправляться в дом на Гриммо, чтобы спалить портрет мадам Вальбурги?

— Нет, — заверил его Кричер.

В общем, поговорили они основательно. По ходу разговора Гарри кое-что ещё вспомнил и дополнил свои приказы, а затем отправил Кричера их выполнять, предварительно подкормив магией.

А вскоре пришло письмо от Дамблдора. В нём сообщалось, что в этом году его каникулы у родственничков закончатся раньше обычного и что директор скоро зайдёт за ним лично.

Так вот, Гарри совершенно не понравилось, как Дамблдор вёл себя по отношению к его магглам. Совершенно. Всё началось с опоздания: вместо одиннадцати вечера, как было условлено, он появился почти на час позже. И ладно бы просто позвонил в дверь и подождал Гарри на улице. Так нет — вломился, как к себе домой, невзирая на протесты дяди Вернона. И, как он сам выразился, «самую малость злоупотребил гостеприимством» его родственников. В общем, Дамблдор вёл себя откровенно по-хамски. «Немудрено, — думал Гарри, глядя в пол, — что ты заранее знал, какой тёмной и беспросветной будет моя жизнь здесь, при таком-то отношении волшебничков к обычным людям. Да у моих родственников, скорее всего, просто аллергия на волшебство и на всех, кто с ним связан».

Затем они отправились в гости к бывшему преподавателю Хогвартса, Горацию Слагхорну. В школе, как обычно, не хватало одного учителя, и Дамблдор попросту использовал Гарри, чтобы выманить Слагхорна обратно на преподавательскую должность. Визит, в общем, удался. Впрочем, Гарри было всё равно.

После этого Дамблдор, наконец, доставил его к Уизли, сообщив, что он может рассказать своим друзьям о содержании пророчества и что в следующем году директор сам будет давать ему индивидуальные уроки.

«Друзьям, говоришь? — мелькнуло у Гарри в голове перед тем, как войти в «Нору». — А друзьям ли? Нет, ну а чего? Возьмёт, например, Гермиона не воспримет мои слова всерьёз? Ну а Рону рассказывать об этом я точно не собираюсь. Тем более, ему это вряд ли будет интересно, потому что в этой новости не окажется заветного слова «квиддич». И что это за занятия такие? Что ты опять задумал, старый ты пи… э-э-э… Пигмалион».

Но, к своему удивлению, именно в «Норе» Гарри наконец понял, что он может противопоставить и Светлому, и Тёмному. И навела его на эту мысль, как ни странно, миссис Уизли.

А когда она кормила его поздним ужином, он заметил Живоглота, кота Гермионы, и подумал, что, пожалуй, на этот раз визит к Уизли может оказаться не таким уж бесполезным, как обычно.

Гарри подхватил Живоглота на руки и отправился на третий этаж — в комнату близнецов, куда его определили на постой. По дороге он снова ушёл в раздумья, прокручивая в памяти сцену на кухне. Вообще, в последнее время он всё чаще ловил себя на том, что подолгу возвращается мыслями к событиям и разговорам. Как недавним, так и предыдущих лет.

«Ну, оно и правильно, — рассуждал он, поднимаясь по лестнице. — Если учесть, что до сих пор я совсем не думал сам, а вместо меня думал Дамблдор, то неудивительно, что всё недодуманное за прошлые годы теперь и вылезло наружу… э-э-э… требовать, чтобы о нём, наконец, и я подумал. Наверное. Ну да. Как-то так».

Наконец, он добрался до кровати, переоделся в пижаму, устроил Живоглота, погладил свою сову Хедвиг — она уже ждала его здесь — пожелал коту и птице спокойной ночи и сладко уснул.

Утро началось с того, что он разбил нос своему другу Рону. Или уже не другу? Гарри сам ещё не решил.

Разбудил его, как ему спросонья показалось, пушечный выстрел (позже выяснилось, что это всего лишь дверь комнаты с грохотом ударилась о стену). Гарри мгновенно проснулся и рывком сел на постели. Тут же с треском отдёрнулась занавеска, открывая окно и в глаза ему хлынул нестерпимо яркий свет. Наастолько, что на мгновение он почти ослеп.

— А мы и не знали, что ты уже здесь! — послышался весёлый голос Рона, и что-то сильно стукнуло Гарри по затылку.

Вот тогда-то Гарри Рону нос и разбил. Он машинально отмахнулся на звук. Но, кулаком. И попал Рону прямо в нос, да так сильно, что тот вынужден был бежать к маме, чтобы та остановила кровь.

После этого Гарри наконец нащупал очки, нацепил их на нос и только тогда заметил, что у двери стоит Гермиона.

— О, привет, Гермиона, — поздоровался он.

— Привет. Ты как?

— Спасибо, неплохо. Но было бы гораздо лучше, если бы меня не лупили по затылку с утра пораньше.

— Ну, тут я с тобой соглашусь. Ты, наверное, и так после Министерства всё ещё на нервах. Впрочем… — Гермиона выглянула в коридор и, убедившись, что там пока никого нет, понизила голос. — Знаешь, я всё думала о том, что ты сказал мне на вокзале.

— И? — с интересом спросил Гарри.

— И должна признать, что ты во многом прав. Пока не могу утверждать, что во всём, но… По крайней мере, во многом. А тут ещё и Флёр…

— Что? Флёр тоже здесь? А, ну да, у них же с Биллом вроде как что-то закрутилось, — сначала удивился, а потом вспомнил Гарри и тихо хмыкнул. — Н-да. Сочувствую. Флёр сочувствую, разумеется.

Но тут прискакала Джинни и тут же стала жаловаться на эту самую Флёр, так что Гарри счёл за лучшее ретироваться в ванную — умываться.

А сразу после завтрака Гарри решил попробовать осуществить идею, которая пришла ему в голову вчера за ужином, когда он наблюдал, как миссис Уизли с помощью магии разделывала рыбу. Он тогда внимательно следил за её движениями: лёгким взмахом палочки она очистила одну сторону рыбины, вторым — перевернула её и так же быстро сняла чешую с другой стороны, третьим движением извлекла внутренности и кости. И, наконец, аккуратно разрезала все на ровные куски.

Проделано это было быстро, элегантно, но главное — в полной тишине, без единого слова. Вот тут-то Гарри и проняло. «Ну вот же оно. Вот!» — взорвалось петардой у него в голове. И ему стало так стыдно, что захотелось дать себе такого тумака, чтобы он долетел отсюда и до Чарринг-Кросса. Кажется, именно так выражался старина Холмс.

«Ну я и идиот! — мысленно обругал себя Гарри. — И тормоз. Нет, не так. Идио́тище и… тормози́ще! Ведь сам же когда-то оказался в роли такой вот рыбы — ну, почти — когда Локхарт вытаскивал из моей руки кость. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Если бы я понял это раньше, то всё могло бы быть совсем иначе. Без криков, без эффектных, но бесполезных жестов — тихо, точно, одним движением. И главное — молча. И ведь самое обидное, что я уже знал о том, что можно колдовать без слов. Знал! Но, как всегда, в самый нужный момент умудрился об этом забыть. И нифига бы тогда было Беллочку круциатить пытаться не пришлось. Тем более, что ничего и не получилось. Извлёк бы, аккуратненько, например, мозг из её головы, он ей всё равно не нужен или сердце из грудной клетки. А затем Эванеско на извлечённое и... Всё. Чисто и аккуратно. Тут главное разузнать, а существует ли от этих заклинаний защита? И если её нет, то... И ведь, что самое интересное, молча же всё. А ещё интереснее, что я про такой способ колдовства уже знал. Ну, что магичить молча можно. Но, как всегда, забыл»

А вспомнилось Гарри, при этом, как Хагрид забирал его с острова: как тот сначала покрутил зонтиком у себя над головой, а потом просто направил его на задницу Дадли — и… бабах! У того вырос хвост. Или как Хагрид запустил лодку: всего лишь постучал зонтиком по борту, и она взяла да и поплыла сама, без вёсел. Вспомнился и покойный, недоброй памяти, Квиррелл. Тогда, во время их последней встречи у Зеркала Еиналеж, когда Гарри стоял связанный, он всего-навсего хлопнул в ладоши — просто хлопнул, без единого слова — и верёвки тут же упали и исчезли.

Но, так же Гарри задумался и ещё кое о чём — о поведении Хагрида на маяке. Тогда-то он не придал этому особого значения, и понять, почему, было легко: затюканный одиннадцатилетний ребёнок просто радовался тому, что его, наконец, забрали от родственничков, от которых он за всю жизнь не видел ничего хорошего. Но если разобраться, то выходило, что и Хагрид, и Дамблдор, и Уизли, и… Волдеморт по отношению к магглам вели себя, по сути, одинаково. Все четверо исходили из одного и того же принципа: «Вы магглы — значит, вы дураки. А дураки вы не потому, что глупы, а потому, что магглы».

После этого Гарри внезапно расхотелось спасать магов. Зато желание обезопасить самого себя — любым возможным способом — только усилилось. Так что, после завтрака, он попробовал провентилировать обстановку:

— Миссис Уизли, а нельзя ли взять у вас несколько уроков?

— Уроков? У меня? — удивилась Молли. — Да чему же я смогу тебя научить, Гарри?

— Думаю, очень многому. Вот вчера, например, я наблюдал, как вы почти мгновенно и очень ловко разделали рыбу. Я даже залюбовался, — он решил, что комплимент не будет лишним. — И если готовить — варить, печь, жарить — я умею, всё-таки с четырёх лет у плиты, то вот подготовка продуктов занимает много времени, так что можете вы меня научить, миссис Уизли, очень даже можете! А чтобы не возникло лишних сложностей, давайте обратимся к профессору Дамблдору за разрешением. Ну, насчёт колдовства на каникулах.

— Ну, если Альбус будет не против, то, пожалуй, я смогу научить тебя кое-чему, Гарри, — после небольшой паузы решила миссис Уизли.

При этом к их разговору прислушивались его друзья. И если во взгляде Гермионы было понимание, то у Рона — явное недоумение.

— Да зачем тебе это, Гарри? — спросил он.

— Ну, ты же умный человек, Рон, — ухмыльнулся Гарри. — Вот и попробуй сам ответить. Ладно, подскажу. Скажи, на каникулах, когда тебе есть хочется, ты к кому обращаешься?

— Как к кому, к маме, конечно, — ответил Рон.

— А мне к кому обращаться?

Он не стал развивать эту мысль, чтобы никого не смущать, и перевёл разговор в шутку.

— Или вот представь: я вырос, женился, и вдруг мне захотелось побаловать жену чем-нибудь вкусным.

— Э-э-э… — только и смог протянуть Рон.

— Вот именно, — кивнул Гарри. — Именно: «э-э-э…».

И хоть сказано это было вроде как в шутку, но заметил вдруг Гарри что, когда он упомянул женитьбу, то Джинни покраснела, опустила голову и стала поглядывать на него — как-то мечтательно, что ли, и с явным интересом. А миссис Уизли смотрела на них обоих. Одобрительно.

«Это ещё что за новости? — мысленно удивился Гарри. — Они что, уже успели нас поженить? И, как всегда, не спросив моего мнения. Ну-ну. Мечтайте-мечтайте».

Ну а дальше всё было делом техники. Письмо Дамблдору отправили без промедления. В котором, подумав, Гарри попросил разрешения и для Гермионы, тем более что она сама думала о том же. Забавно, что они пришли к этому одновременно.

Вскоре Артур Уизли принёс из Министерства разрешение на колдовство, правда, с условием, что заниматься они будут только в присутствии миссис Уизли. И дело завертелось.

Рон и Джинни, конечно, дулись из-за этого: не нравилось им, что теперь они проводят вместе не всё время. Особенно была недовольна Джинни. Ну, как же: мало того, что её неимоверно раздражает Флёр, так ещё и Гарри занят учебой, и все её потуги обратить на себя его внимание ему по барабану.

Но учиться они не захотели, заявив, что им это ни к чему. «Ну и ладно, — рассудил Гарри. — Меньше народу, больше кислороду».

В общем, к концу лета у Гарри и Гермионы начало получаться колдовать невербально. Переучиваться, правда, оказалось непросто, и той лёгкости, что приходит с опытом, пока ещё не было. Но главное — начало было положено, а дальше всё зависело уже только от них самих.

Так же, с момента переезда к Уизли Гарри не покидало предчувствие, что в этом году обязательно что-то случится. И дело было вовсе не в том, что о себе публично заявил Лорд, а в том, что у Дамблдора почернела кисть руки. Это сразу бросилось Гарри в глаза — ещё тогда, когда директор приехал за ним к Дурслеям. Гарри рассказал об этом Гермионе, и та заметила, что это очень похоже на некроз тканей. Про пророчество он ей рассказал тоже.

Поразмышляв, они решили, что невербальная, «разделочная» магия — это, конечно, хорошо, но и у директора, и у Лорда за плечами куда больший боевой опыт. А значит, в прямом столкновении с любым из них у Гарри пока нет ни единого шанса. Следовательно, остаётся только ждать подходящего момента, и, если он появится — бить наверняка, одним-единственным ударом. Потому что пощады ему не будет ни от одного, ни от другого — из-за этого самого пророчества. Да, с точки зрения дуэльного кодекса это может выглядеть неправильно и даже подло: скорее всего, удар придётся наносить в спину, исподтишка. Но…

— Но, чёрт возьми, Гарри, — вырвалось у Гермионы, — что ещё остаётся делать, если мне очень хочется, чтобы мы с тобой жили долго и, по возможности, счастливо?

— Мы с тобой? — переспросил Гарри.

— Ну, — Гермиона задумалась, — по крайней мере, ты и я. А насчёт «мы с тобой», вместе, это будущее покажет. Загадывать пока не будем.

— Да, не будем, — согласился Гарри. — Но как бы там ни сложилось дальше, знаешь, что хорошо прямо сейчас, Гермиона? То, что в данный момент мы есть друг у друга. Потому что, я чувствую, этот год не будет простым и лёгким. А в одиночку переживать всё это было бы куда тяжелее.

Начался шестой курс — настоящий театр абсурда, иначе и не скажешь. В школе почти всё оставалось по-прежнему, а вот за её пределами… И Министерство, и Орден Феникса делали вид, будто занимаются чем-то чрезвычайно важным. (Кричер исправно снабжал Гарри сведениями о собраниях «Клуба Жареного Петуха» — именно так он в последнее время называл Орден Феникса.) Поэтому, выслушав Кричера, и у Гарри, и у Гермионы, порой, просто не оставалось слов, и тогда они уходили в какой-нибудь пустой класс, трансфигурировали из сломанной мебели манекены и разносили их Бомбардами или Редукто.

А что касается персональных уроков, которые Дамблдор проводил с ним в этом году, Гарри не мог назвать их иначе, чем пустой тратой времени. Ну зачем, спрашивается, ему знать, каким Том Риддл был в детстве? Чего Дамблдор пытался этим достичь? Внушить Гарри, что тот с малых лет был злым и порочным? И что из этого, как это могло изменить тот факт, что сейчас Волдеморт — безумный маньяк и убийца? Может, Гарри должен был его... понять и простить? Да и задание, которое поручил ему Дамблдор, было не просто странным, а очень странным: уговорить профессора Слагхорна поделиться с ним одним воспоминанием. Ну конечно, сам Альбус, значит, не может уговорить своего давнего знакомого поделиться с ним секретом, а Гарри, которого Слагхорн практически в первый раз видит, должен вывернуться наизнанку и как-то суметь его разговорить. Ну не бред ли? Впрочем, в конце концов это у Гарри всё-таки получилось — хоть и не сразу. И лишь после этого занятия с Дамби стали чуть более информативными. Но совсем ненамного: Дамблдор, наконец-то, разродился откровением о том, что Том наклепал хоркруксов — своеобразных якорей, удерживающих душу мага в этом мире. Раньше, разумеется, он об этом поведать не мог. «Ну вот ведь… — мрачно размышлял про себя Гарри. — Значит, о том, что Том рано или поздно вернётся, ты знал, а про хоркруксы и понятия не имел — так, что ли? Старина Слагги о них знал, а ты даже не догадывался? И чем тогда, скажите на милость, Альбус Дамблдор отличается от наглого вруна?»

Ещё и Малфой в этом году вёл себя совершенно нехарактерно, и это всем бросалось в глаза. Причина перемен стала понятна после двух происшествий, которые лишь чудом не закончились смертельным исходом. И хоть Гарри и Гермионе было не до Малфоя, но всё равно казалось странным, что Дамблдор, который наверняка должен был заметить такие изменения, не сделал ровным счётом ничего. Даже не почесался. Да и вообще, создавалось впечатление, что проклятие, из-за которого у него почернела рука, влияло прежде всего на его мозги. Многие его поступки и решения на собраниях Ордена вызывали недоумение. Например, зачем, спрашивается, нужно было отправлять Люпина к оборотням? На что Дамблдор рассчитывал? Что их удастся уговорить и они не пойдут под начало Волдеморта? Ну, конечно. Всё бросят и не пойдут. Во-первых, потому что помогать Министерству, со всех сторон загнобившему их своими законами, было не в их интересах, а во-вторых, вожак британских оборотней, Фенрир Грейбек, был самым ярым сторонником Тома. Так что проблему следовало решать куда жёстче, Грейбэка устранить, а Альбус всё твердил о каких-то вторых шансах и о том, что убийство раскалывает душу.

Но, самым неожиданным в этом году для них оказалось то, что им пришлось, используя и доброе слово, и волшебные палочки, разъяснять одному придурку по имени Кормак Маклагген всю глубину его заблуждений. А дело оказалось в том, что Гермиона была девушкой. Привлекательной девушкой. Выпуклости её фигуры были, конечно, не столь впечатляющими, как у их сокурсницы Лаванды Браун, но всё, что нужно, было на месте — Маклагген это заметил и попытался влезть в их размеренную жизнь. А задействовать во время объяснений не только слова но и магию им пришлось потому, что не получалось по другому. Чего Кормаку было не занимать, так это самомнения, в этом его не мог переплюнуть даже Волдеморт с его манией величия. И ему почему-то втемяшилось, что Гермиона должна чуть ли не в ноги ему упасть за то, что он соизволил обратить на неё внимание. А всё потому что у него, видите ли, либидо разыгралось. Но после второго «разъяснения» — одного раза оказалось недостаточно — Маклагген стал обходить их даже не десятой, а двадцатой дорогой.

Были и хорошие новости. Во-первых, мадам Помфри наконец разобралась, что это за лишняя деталь обнаружилась. Выяснилось, что и сам Гарри был хоркруксом Волдеморта. Гадость, надо сказать, та ещё. Получалось, что в нём сидел осколок чужой души, насильно в него вбитый, который мог влиять на его разум. Правда, наверняка этого никто утверждать не брался: живых хоркруксов в истории ещё не встречалось и опереться было не на что. Но ключевое слово тут — «был»! Он перестал быть хоркруксом после драки в Министерстве, когда Волдеморт полез в его разум. А объяснялось это тем, что для устойчивости хоркрукса осколок души требовалось особым образом закрепить, чтобы он был намертво привязан к носителю. Ну, а в Гарри его, разумеется, никто не закреплял — осколок угнездился в нём случайно, без всякой привязки. Поэтому, как только Волдеморт, пытаясь завладеть Поттером, пробил подходящий канал, то осколок сразу же рванул обратно к целому.

В учебном процессе тоже наметились приятные перемены. Слагхорн оказался действительно хорошим преподавателем: он именно учил, а не просто писал на доске рецепт и ждал чуда, как это делал Снэйп. Да и Снэйп который в этом году вёл ЗОТИ, надо признать, объяснял материал вполне толково — но вёл себя всё так же, как и раньше: по-свински. В смысле, как был он сальноволосым и крючконосым мерзавцем, так им и остался. В этом отношении мнение Гарри о нём ничуть не изменилось.

Так же, заметно охладели их отношения с младшими Уизли. Рон, ставший в этом году вратарём факультетской команды по квиддичу, возгордился, закрутил роман с той самой Лавандой Браун, чьи достоинства были весьма выдающимися, и теперь ему было не до друзей. Ни Гарри, ни Гермиона такого пренебрежения не ожидали, и поневоле возникал вопрос: а была ли между ними настоящая дружба всё это время? Джинни тоже не отставала от братца — она с энтузиазмом крутила романы то с одним, то с другим. Возможно, таким образом она пыталась вызвать у Гарри ревность, но без всякого успеха. Одобрительный взгляд миссис Уизли, который он у них в гостях тогда заметил, оттолкнул его от Джинни куда сильнее, чем что-либо ещё. С тех пор он и сам старался держаться от нее подальше.

Впрочем, огорчались и Гарри, и Гермиона из-за охлаждения отношений с Роном недолго. Как выяснилось, оно и к лучшему было, потому что у них с Гермионой появилось больше времени на совершенствование невербальных заклинаний, которым на каникулах их обучила миссис Уизли. Как и на зельеварение. Им неожиданно достался замечательный учебник зельеварения. Произошло это вот как: в старом учебнике, которым снабдил его Слагхорн, обнаружилась масса полезных пометок, заметно улучшающих рецепты, приведённые в книге. Благодаря этому Гарри даже удалось выиграть приз — зелье Удачи, Феликс Фелицис, которое помогло ему выполнить задание Дамблдора.

Учебник же оказался не простым, а собственностью какого-то Принца-полукровки. И главным тут было не то, кто такой этот Принц, а то, что в нём была куча пометок, которые существенно усовершенствовали изложенные в книге рецепты. Благодаря этому Гарри удалось выиграть на первом занятии приз, за лучшее приготовленное зелье. В общем, заинтересовал их их этот учебник. И они принялись за его изучение.

Кстати, Принцем-полукровкой, как потом выяснилось оказался Снэйп. Это им сказал Слагхорн, когда они наконец захотели узнать, кто это такой. Нет, то что это он был у них подозрения были. Очень уж похож был почерк Принца на почерк Снэйпа, так что, Слагхорн просто подтвердил их предположение.

В общем, в школе и за её пределами установилось хрупкое равновесие. Но до того момента, когда весы качнутся, оставалось уже недолго — потому что уже недолго оставалось Дамблдору. Об этом Гарри сообщил Кричер, который подслушал разговор Дамблдора со Снэйпом.

И Гарри с Гермионой решили, что как только весть о смерти добрейшего дедушки Дамби дойдёт до старины Волдеморта и его окружения, нужно нанести удар по Змеемордому. Единственное, о чём они не подозревали, — что для окружающих это окажется далеко не таким безболезненным, как им представлялось.

В общем, смерть Альбуса не обошлась без последствий для окружающих. И это ещё повезло, что не погиб никто, кроме Аргуса Филча, в недобрый для него час оказавшегося в коридоре восьмого этажа, недалеко от Выручай-комнаты — остальные отделались всего лишь ранениями. Пусть и разной степени тяжести. Именно оттуда, из Выручайки, появились в школе Пожиратели. Но как они там оказались, выяснилось позже.

Случилось это незадолго до того, как Гарри с Дамблдором вернулись из вылазки за хоркруксом. Поведение Альбуса во время этого похода ясно давало понять: у старичка с головой серьёзные проблемы. Мало того, что проклятие колотило его «не по-детски», так он ещё и сам довёл себя до такого состояния, что едва на ногах стоял. И этот вывод лишь окончательно подтвердили дальнейшие события.

Кстати, самому Гарри, если разобраться, этот поход за хоркруксом совершенно не был нужен, но из-за того, что весь этот год ему приходилось продолжать изображать глупого, доверчивого Поттера, пришлось подыграть и сейчас.

Так вот, едва они добрались до Хогсмида, над Астрономической башней вспыхнула Чёрная метка — и Дамблдор не придумал ничего лучше чем лететь на мётлах туда, откуда её запустили. И это лишний раз подтверждало, что голова у него не работала: ведь казалось бы, чего проще: позови Фоукса — и всё — но директору такая мысль почему-то даже в голову не пришла.

Сам Гарри, например, поступил бы именно так. Вспомнилось ему, как Фоукс вынес их с Джинни Уизли из Тайной комнаты. Да и вообще — почему Альбус не вызвал феникса ещё тогда, когда они заполучили хоркрукс, чтобы немедленно убраться оттуда, где находились?

Впрочем, об этом Гарри не стал спрашивать. Помнится, мадам Помфри советовала ему не демонстрировать что он поумнел, вот он этого и не показывал. До поры, до времени. Так что, пока он решил не вмешиваться и ничего Дамблдору не советовать: глядишь, целее будет, как бы цинично это не звучало.

А потом, когда они приземлились на верхней площадке Астрономической башни, Альбуса... убили.

Позже Гарри задумается и спросит себя, а не была ли эта смерть тоже запланирована. Больно уж много у Альбуса планов было, на все случаи жизни, так что, и смерть свою он тоже мог спланировать, ради каких-то, понятных лишь ему одному целей. Да и так ли уж безумен был Альбус в последние месяцы своей жизни, как он это изображал? Ведь могло же быть и так, что Дамблдор планомерно и целеустремлённо двигался к какой-то известной ему вершине, а то, что его при этом за глаза считали дурачком, его совершенно не волновало.

Но это будет позже, а прямо сейчас Гарри стоял обездвиженный у парапета башенной площадки, укрытый собственной мантией-невидимкой, а перед ним разворачивалась очередная сцена из постановки, разыгрываемой артистами театра абсурда. «Н-да, — подумалось тогда Гарри, — и на старуху бывает проруха. Переиграл тут меня старичок, пожалуй. Переиграл».

Они когда приземлились, то на сцене, если так можно выразиться, появился Драко Малфой — вышел из-за кулис под свет софитов. Но, как раз перед этим Альбус неожиданно взял, да и обездвижил Гарри. Наверное, именно поэтому Малфою и удалось разоружить Дамблдора банальнейшим «Экспеллиармусом», после чего он принялся изображать попытку убить его. И ещё, заодно, он рассказал и о том, как Пожиратели проникли в школу.

А Гарри, при этом, охватила сильная досада. Ведь заметил же он, как странно вел себя в этом году Малфой? Заметил. И надо было бы, если по хорошему, отловить Дракусика, надавить на него и выяснить, что тот задумал, но они его, как ни крути, упустили. Впрочем, у них с Гермионой и без того хватало дел, отнимавших почти всё свободное время, потому и неудивительно было, что тому удалась задуманное.

«Ну, теперь-то что голову пеплом посыпать? — Гарри взял себя в руки. — Тут думать нужно, как из этой задницы выбираться».

А Дамблдор меж тем пытался уговорить Драко не делать того, что он собирался. «У меня нет выбора! — твердил в ответ Малфой. — Я должен сделать это. Он убьёт меня! Убьёт всю мою семью!»

«А помнишь, что я тебе говорил на этот счёт, Дракусик? — подумал Гарри с некоторой долей злорадства. Пусть и нехорошо это было, но не удержался Поттер чтобы не позлорадствовать. — А я тебе ещё тогда сказал, что твой скользкий папаша всем вам приговор подписал. Так что, смертнички вы все. И ничего ты сейчас не сделаешь. Думаешь, так просто человека убить, вот так вот хладнокровно, глядя ему в глаза? Это тебе не магглорождённых грязнокровками обзывать, когда Снэйп рядом маячит».

Затем на сцене появились новые артисты, одним из которых оказался оборотень. Вот когда Гарри разозлился.

«А вот этого ты не предвидел, да, Альбус, сука ты старая? А если он меня сейчас почует, что тогда будет-то? » — ругался про себя Гарри.

Вновь прибывшие подталкивали Малфоя к убийству Дамблдора, но тот всё колебался. И неизвестно, чем бы это кончилось, если бы не появился Снэйп и не поставил точку, выпустив в Альбуса Аваду.

А слова, сказанные Дамблдором перед самой смертью, заставили потом Гарри задуматься: не была ли эта гибель им самим заранее предусмотрена.

«Давай, Северус, ты...», — сказал он тогда, еле слышно.

Что там хотел сказать ещё Альбус, так и осталось неизвестно. То ли «ты обещал», то ли «ты должен». В общем, Снэйп ждать окончания фразы не стал и выпустил в Альбуса Аваду. А затем ухватил за шиворот Малфоя и ретировался с площадки.

А Гарри, онемевший и неподвижный, злющий, как собака, вынужден был на всё это смотреть: и на представление, устроенное Пожирателями, и на то, как тело Дамблдора после Авады Снэйпа медленно перевалилось спиной через парапет башни и полетело вниз...

И только после того, как последний из «артистов» покинул площадку, Гарри снова смог двигаться. Впрочем, бросаться вслед за ними он не стал. Для начала он вызвал Добби и попросил доставить его вниз, к подножию башни. К тому времени между ним и домовиком уже установились вполне дружеские отношения, и Добби успел оказать ему не одну услугу.

Внизу Гарри отыскал палочку Альбуса и тот самый, якобы хоркрукс — ради которого они, собственно, и полезли в эту авантюру. А потом присоединился к защитникам школы.

Правда, к тому моменту всё уже было кончено. Пожирателям удалось прорваться сквозь ряды оборонявшихся и скрыться, пусть и не всем. И Гарри помчался в больничное крыло — среди защитников не было видно Гермиону — но, к счастью, с ней всё оказалось в порядке: она с самого начала находилась там и помогала мадам Помфри.

Встретившись, они переглянулись и незаметно для окружающих кивнули друг другу. В этот момент они подумали об одном и том же: именно сегодня появилась возможность внести некоторые изменения в сложившуюся ситуацию. А почему именно сегодня? Да потому что смерть Дамблдора наверняка обрадует Пожирателей — настолько, что они не упустят случая это отпраздновать. И не просто так, а с горячительными напитками, которых на радостях выпьют не просто много, а очень много. Так что, весьма вероятно, что ближе к утру большинство из них окажется в состоянии полной неадекватности. Вот в этот-то момент Гарри и собирался к ним наведаться. Выступить в роли эдакого незваного гостя, который, как известно, хуже... ну, в общем, не всегда это радостное событие для хозяев. Как правило. Да и фактор неожиданности свою роль сыграет.

Оставалось лишь дождаться предрассветного часа — времени, которое не любят все охранники, потому что именно тогда сон наваливается особенно сильно.

Так что, в пять часов утра Гарри разбудил Добби, он быстренько взбодрился под холодной водой и они отправились к поместью Малфоев — штаб-квартире Змеемордого. А там их уже встретили Малфоевские домовики — с ними Добби заранее договорился — и провели Гарри в дом. Домовики, хоть людьми и не были, но и у них были свои поводы для недовольства и радости и им очень не нравилось, что поместье превратилось в эдакий филиал Лютного переулка. Вот они и согласились помочь.

Разумеется, Гарри не сунулся туда просто так, на авось. Нет-нет. Прямо перед тем, как пересечь границу Малфоевских владений, он так же и Феликс фелицис принял и только после этого вошёл в дом. А там он ещё и свою мантию-невидимку надел. Да и домовики его страховали.

«Риск — дело, конечно благородное, — подумал Гарри прежде чем приступить к задуманному, — но когда он ещё и просчитан, то шансов на успех как-то сразу побольше становится».

А затем он принялся планомерно и методично уничтожать намеченные заранее цели, используя заклинания, которым их обучила миссис Уизли. Сначала, разумеется, были ликвидированы нынешнее тело Волдеморта и его змеюку. После этого в своё последнее «большое приключение» отправился Питер Петтигрю. Именно Крыса тогда услышал зов хозяина и отправился его возрождать. Вот, чтобы не допустить повторения этого, Гарри и устранил его. Хотя, конечно, не только ради этого — банальную месть тоже никто не отменял. Но в первую очередь дело было именно в этом: в прошлый раз зов Волдеморта услышал только Петтигрю. Нет, может, в этот раз его услышит кто-то ещё, но тогда, насколько знал Гарри, больше его не слышал никто.

Так что, пусть пока дух Волдеморта летит себе в Албанию, или где он там болтался долгое время. А там, глядишь, удастся отыскать последний хоркрукс и уничтожить его. А если его уничтожить, то и дух больше удерживать будет нечему, и отправится он в « следующее большое приключение». Ну, скорее всего.

А почему последний? Да потому, что остальные хоркруксы к тому времени уже были уничтожены. Первый из которых, дневник Тома Риддла Гарри уничтожил ещё на втором курсе, перстень Кадма Певерелла уничтожил Дамблдор — именно тогда он и подхватил то проклятие, которое медленно, но верно вело его к могиле. Сам Гарри перестал быть хоркруксом после схватки в Министерстве, а медальон Слизерина и диадему Рейвенкло они уничтожили вместе с Гермионой, Кричером и Добби, одолжив для этого меч Годрика у Дамблдора из кабинета. Кстати, то, что домовики способны оказать неоценимую помощь, они с Гермионой поняли давно и без колебаний этим пользовались, выстроив с ними вполне взаимовыгодное сотрудничество. А почему бы и нет? Если туповатые чистокровки сами не понимают, в чём их выгода, то с какой стати им под них подстраиваться?

К тому же они решили не ждать, пока Дамби окончательно уйдёт из мира живых, и лишь потом браться за поиски. Судя по всему, именно так он всё и планировал: сначала помереть, а уже после этого взвалить охоту за хоркруксами на Гарри. Вот и спрашивается, зачем было тянуть, если всё можно было делать параллельно с теми уроками, которые Дамби ему давал, да ещё и не особенно это афишируя, чтобы дедушка ни о чём не догадался.

Поэтому-то они вчетвером и взялись за дело. Разумеется, всё оказалось совсем не просто: пришлось и мозги изрядно поднапрячь, и перелопатить горы дополнительной литературы, и решать кучу всяких мелочей. Поэтому-то они тогда и упустили Малфоя.

Так что, когда Гарри понял, за каким именно «хоркруксом» они с Дамби отправились в тот раз, он сразу догадался, что это обманка, и забрал его лишь затем, чтобы отдать Кричеру, на память. А настоящий медальон им Кричер принёс и они его уничтожили у на его глазах.

Следующими, так сказать, объектами, которые он «исполнил» были Беллатрикс Лестрендж и Антонин Долохов. И если о чувствах испытанных им при устранении Беллатрикс даже и говорить было нечего, и так всё было понятно, то Долохова Гарри уничтожил с каким-то, что ли, мстительным удовольствием, потому что к Антонину у него был особый счёт. Это именно из-за его заклинания тогда в Министерстве чуть не погибла Гермиона, а прощать ему этого Гарри не собирался. Вот и испытал он это, не имеющее названия чувство, когда вырвал из груди Долохова сердце и раздавил его ногой.

Последним, в качестве бонуса, Гарри подвернулся Фенрир Грейбек. Его Гарри тоже устранил. Но, не только потому, что Фенрир когда-то укусил Римуса Люпина, превратив того в оборотня. Сам Люпин ему был в последнее время, почему-то, безразличен. Убил он Фенрира, прежде всего, потому что он был Альфой британских оборотней. А что случается в волчьей стае, когда погибает вожак? Передел власти там случается! Вот пусть оборотни и займутся своими внутренними делами.

Единственным, кому в это утро повезло, оказался Снэйп. Не было его в Малфоевском поместье. Исчез он куда-то почти сразу, как Гарри завалил Волди и змеюку. Это ему так домовики сказали.

«Убёг, собака, — думалось Гарри, после того как дело было сделано и он двигался к границам Малфоевского поместья. — Жаль, конечно, но, нельзя, к сожалению, получить всё и сразу. Впрочем, если он где-нибудь заляжет на дно, то и бог с ним. Специально искать я его не буду. Пока. А там, будущее покажет».

И ещё по просьбе домовиков он не стал трогать Дракусика. Сейчас. Впрочем, Гарри даже не сомневался, что в будущем тот так и не поумнеет и просто не сможет не нарваться на неприятность. И если она будет со смертельным исходом, то Гарри совсем не огорчится. Ну, вот ни капельки.

А в гостиной Гриффиндора его ждала Гермиона, и с облегчением выдохнула, когда Гарри показал ей большой палец, демонстрируя, что всё в порядке. И ему стало тепло на душе в этот момент.

«А ведь приятно, чёрт возьми, что о тебе вот так кто-то волнуется. Пусть и молча, но искренне. Без всякой показухи, как тот же Дамби или Уизли», — подумалось Гарри когда Гермиона обняла его.

И они просто не могли не броситься друг другу в объятия. Постояв так некоторое время и наслаждаясь теплом друг друга, Гарри вдруг высказал мысль, пришедшую ему в голову:

— Слушай, Гермиона, а ведь Волди после своего возрождения, по сути, сам был чем-то вроде собственного хоркрукса. Тело-то у него было не родное, а искусственное. И теперь, когда он снова остался без него, можно ведь что-нибудь придумать и «подсадить» оставшуюся часть его души в какой-нибудь неживой предмет. Камень, например. А потом спрятать его — ну, скажем, в Гринготтсе. У гоблинов ведь ничего не выцарапаешь. Или вообще выбросить куда-нибудь в Ла-Манш.

— Что, прямо сейчас этим и займёмся? — с улыбкой спросила Гермиона.

— Ну уж нет. Сначала мы с тобой как следует отдохнём от гонки последнего года. Да и каникул без Уизли у нас ещё ни разу не было, — Гарри ненадолго замолчал, а потом улыбнулся. — И мне почему-то кажется, что эти каникулы нам с тобой понравятся больше всех предыдущих. Ну и вообще… пора, наверное, начинать думать о том, где мы будем жить дальше.

Тут стоит заметить, что Гарри с Гермионой, проанализировав события своей жизни, всё больше склонялись к мысли: из Британии надо уезжать, пока они ещё молоды и не обросли сетью связей, обязательств и прочих якорей, которые будут удерживать их на месте. Ну или хотя бы попутешествовать, посмотреть мир, прежде чем принимать окончательное решение.

Кроме того, они пришли к выводу, что, пожалуй, уже пора дать окружающим понять: времена глупого, наивного и доверчивого Гарри закончились.

Кстати, повод это продемонстрировать представился почти сразу после похорон Дамблдора. К Гарри тогда подошёл действующий министр магии Скримджер и вновь попытался перетянуть его на свою сторону.

— Ужасная трагедия, Гарри, — негромко начал он. — Даже не могу передать, как меня потрясло известие о смерти Альбуса. Он был великим волшебником. Мы не во всём с ним сходились, вы это знаете, однако никто лучше меня не понимал…

— Чего вы хотите? — спокойно спросил Гарри.

В общем, поговорили они. И разговор закончился тем, что Скримджер густо побагровел, внезапно приобретя разительное сходство с дядюшкой Верноном.

— Я вижу, вы по-прежнему целиком и полностью человек Дамблдора, — с досадой произнёс министр.

— Поттера, — поправил его Гарри. — Если вы не поняли, то прежде всего я свой собственный человек.

На этом они и разошлись.

— И чего он хотел? — спросила Гермиона.

— Того же, чего все они хотят, — ответил Гарри. — Сама знаешь: если не играешь ты, то играют тебя. Вот он и пытался сыграть мной.

— Н-да, не дадут нам здесь спокойно жить, — задумалась Гермиона. — Ну… тогда переходим к плану «Б»?

— Пожалуй, — согласился Гарри.

И первого сентября в «Красном кенгуру», австралийской школе магии, появились двое новых учеников.