Испытание Воина (гет)

Боромир устало провёл рукой по лицу, стряхивая с себя пыль дороги. Его тело ныло от усталости, но настоящая тяжесть была не физической. Даже не рана, оставленная стрелой, жгущая под бинтами, не доставляла столько беспокойства, сколько всё происходящее вокруг. Сама ситуация, казалось, загнала его в угол, с которого не было пути назад. Он чувствовал себя утомлённым не только битвой и болью, но и ею — той которою еще недавно знал по имени Кай.

Её поведение было вызывающим: она грубила, насмехалась и даже отказывалась назвать своё имя.Он чувствовал долг относиться к ней с уважением — не из благодарности за спасение, а из собственного понимания чести воина и мужчины.И пусть её слова и поступки выводили его из себя, она оставалась дамой — несмотря на свой потрёпанный вид.

Когда они вошли в таверну, запах дешёвого эля и жареного мяса ударил ему в нос. Пол был засыпан соломой, а по углам раздавались громкие голоса пьяниц. Боромир тяжело вздохнул, пытаясь сохранить невозмутимость. Но ситуация резко ухудшилась, когда он заметил, как трактирщик, скашивая взгляд на них, явно принимал их за пару — причём, судя по выражению его лица, за такую, где мужчина платит за любовь. Этот факт только усилил его смятение.

Рохиррим выглядела поистине странно для его представлении о благородной даме. Её рубашка была разорвана на груди, наспех заколотая простым шнурком. Поверх она накинула эльфийский плащ из Лориэна — такой же, как у него. Но даже этот изысканный плащ не мог скрыть её общего неряшливого вида. Спутанные волосы и лицо, хоть и недавно умытое, выдавали крайнюю усталость и изнеможение.

Он сам выглядел не лучше. Его туника и кожаный дублет были пробиты стрелами, ткань разорвана и пропитана кровью. На местах попадания стрел края обтрепались, а материал почернел от запёкшейся крови. Некогда аккуратная борода превратилась в спутанную массу, а нерасчёсанные тёмные волосы беспорядочно падали на плечи. Даже прочный лориэнский плащ был весь в грязи и крови после долгого пути и сражения.

Он чувствовал себя явно не в своей тарелке — это была не та компания, которую он привык защищать или сопровождать и не то место,где он мог бы чувствовать себя достойно своего положения. Но сейчас выбора не было. Она тянула их вперёд, мрачная и, слава Единому, пока молчаливая, а Боромир следовал за ней, стараясь игнорировать колкие взгляды из полутёмной таверны. Ему казалось, что этот день никогда не закончится.

— Одну комнату, — пробормотал он, протягивая трактирщику последние медяки. — И с утра нам понадобятся две лошади.

— С двумя кроватями? — с надеждой уточнил он, на мгновение вообразив более удобный исход.

Но трактирщик поднял на него удивлённый взгляд, моргнул и буркнул:

— Одна комната — одна кровать. А насчёт лошадей поговорим утром.

Боромир почувствовал, как мышцы на его челюсти напряглись. Он уже хотел что-то сказать, но девушка закатила глаза и потянула его за рукав, словно говоря: "Оставь, не стоит". В тот же момент из угла таверны раздался хриплый голос какого-то пьянчуги:

— Какая нетерпеливая! Лети сюда, пичужка, я тебя обрадую.

Его спутница остановилась, заметно напрягшись. Её лицо мгновенно омрачилось, словно тень накрыла её целиком. Она одёрнула плащ и кинула Боромиру короткий взгляд, полный едва сдерживаемой ярости.

— Пойдём, милорд, — бросила она тихо, но в её тоне чувствовался холод.

Он не стал спорить. Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, где их ждала тесная комната с одной узкой кроватью. Боромир вошёл первым, осматривая помещение, как будто надеялся обнаружить хотя бы лавку, на которой можно было бы устроиться. Но нет, была только кровать и старый деревянный стул.

Она бросила плащ на стул и села на край кровати, всё ещё угрюмо разглядывая пол. Он видел, как её плечи слегка подрагивали, будто она изо всех сил пыталась держать себя в руках. Этот день был тяжёлым для них обоих, но она казалась мрачнее, чем даже в тот момент, когда они разделились с Братством.

Он вновь и вновь прокручивал, как трактирщик с подозрением поглядывал на него, принимая их за нечто большее, чем просто попутчиков. Вспомнил, как тот буркнул своё "одна комната — одна кровать". И как рохиррим резко потянула его за рукав, словно понимая, что в противном случае он затеет спор.

Но больше всего в голове Боромира крутился тот насмешливый возглас пьянчуги.

«Какая нетерпеливая».

Эти слова резанули его сильнее, чем могла бы ранить стрела.

— Миледи… Они не… — начал было он, но его голос затих, когда он увидел, как она резко подняла руку, останавливая его.

— Замолчи. Кровать моя?

— Да, конечно, — ответил Боромир, пытаясь скрыть раздражение в голосе. Он не мог винить её за резкость — день выдался слишком тяжёлым для них обоих. — Я устроюсь на полу.

Боромир устало опустился на пол, расстелив свой плащ, чтобы хоть как-то смягчить твёрдые доски, которые, он знал, будут впиваться в плечи и бока. Дорожный свёрток он подложил под голову вместо подушки. Он не сожалел, что без колебаний уступил кровать спутнице — иначе и быть не могло. Она была женщиной, раненой и измождённой. Для него же, наследника Гондора и воина, такой поступок был делом чести.

Они не говорили уже почти полдня, с того самого момента, как его спутница, с её обычной язвительной манерой, пророчески пошутила о том, что люди подумают о них на постоялом дворе. Её слова о "грехе" и смех сначала оскорбили Боромира до глубины души. Само предположение, что любовь можно купить, казалось ему ужасным и унизительным. В Гондоре, особенно среди знати, такие вещи считались позором. Дома свиданий не осуждались открыто, но тех, кто пользовался их услугами, часто презирали за слабость и потворство низменным желаниям. Для него, как наследника Наместника, сама мысль об этом была отвратительной.

Он тяжело вздохнул, прикрывая глаза и закидывая руки за голову. Теперь, лежа на холодном полу, он вдруг задумался о том, как эти слова могли зацепить саму девушку. Он осознал, что, осуждая её за неподобающие манеры, он сам был несправедлив. Возможно, ей самой пришлось пережить что-то, что сделало подобные шутки для неё защитной реакцией, способом скрыть боль или унижение.

Боромир перевёл взгляд на кровать. Рохиррим лежала на боку, отвернувшись к стене, натянув на себя эльфийский плащ. Она плюхнулась на кровать, словно бросила себя, как ненужную вещь, и больше не издавала ни звука. Он заметил, как её плечи слегка подрагивали, и это зрелище вызвало в нём смешанное чувство вины и жалости.

Он вспомнил, что в Рохане к таким вещам, как дома свиданий, относились проще. Поговаривали, что сам король имел бастарда от жрицы любви, а один из мужчин из рода Хальфреда, управляющего восточными землями, даже поддерживал один из таких домов. Но он, воспитанный в строгости и чести Гондора, не мог так просто принять это.

И всё же, смотря на неё сейчас, он понял, что, возможно, сам был несправедлив в своих мыслях. Как бы она ни раздражала его своими манерами и насмешками, заслуживала большего, чем его скрытые обвинения. Он машинально попытался лечь на правый бок, но резкая боль от раны пронзила всё тело, заставив его сдавленно выдохнуть сквозь зубы. Перекатившись на левый бок, он повернулся к кровати, стараясь вытеснить из головы и боль, и неприятные размышления. В конце концов, она спасла ему жизнь. И сейчас она лежала на этой кровати, раненая и измученная, так же как он, если не больше.

Боромир прикрыл глаза и, несмотря на дискомфорт твёрдого пола, усталость взяла своё. Пульсирующая боль в боку постепенно притупилась, и сон, неожиданно милосердный, быстро окутал его сознание, избавляя от тяжёлых мыслей о чести и достоинстве в этом несправедливом мире.

Боромир не знал, сколько проспал. Его сон был глубоким, словно тело решило наверстать всю накопившуюся усталость. Но внезапно он почувствовал мягкий удар в бок. Что-то лёгкое и пушистое — как оказалось, подушка — соскользнуло по его плечу и упало на пол. Он открыл глаза и поднял голову, слегка раздражённый, но тут же увидел девушку, сидящую на краю кровати. Её лицо выражало смесь раздражения и недовольства. На её коленях лежал эльфийский плащ, а в воздухе вокруг всё ещё витало одно-единственное гусиное перо, вылетевшее из прорехи на подушке, которое он сдул, почувствовав его у себя на носу.

— Что? — спросила она, как будто он был полным идиотом, неспособным понять, чего она хочет. — Ты храпел, — добавила она резко, и в её голосе прозвучала обида, будто это была его личная атака на её покой.

Боромиру даже не пришлось напрягать слух. В обветшалой таверне было шумно: звуки громких голосов доносились снизу, где кто-то спорил или, возможно, даже затевал драку. Стол скрипнул, за ним раздался грохот перевёрнутой кружки, а потом чей-то грубый смех. Ещё дальше, где-то в другом углу, рычал чей-то пёс. А храп, который и правда звучал в унисон с этими шумами, исходил сейчас вовсе не от него.

Он устало вздохнул, сел, поднял подушку с пола и вернул её на кровать. Посмотрев на спутницу, он вдруг поймал себя на мысли, что сейчас она вовсе не выглядела как воин, каким старалась казаться всё это время. Напротив, в тусклом свете свечей он мог бы поклясться, что перед ним был тот самый испуганный юнец, которого они встретили в начале пути. Она натянула на себя тонкую с прорехами ткань которая лежала на кровати вместо одеяла до самого подбородка, стараясь укрыться как можно плотнее, и смотрела на него с какой-то осторожной недоверчивостью.

Только тогда он заметил, что бинт на её правой руке стал алым, кровь пропитала ткань и слегка стекала вниз. Его брови сдвинулись в хмурой озабоченности. Он протянул руку, чтобы проверить её повязку, но в тот же миг у его лица оказался маленький кинжал, который, как он понял, она прятала под плащом или "одеялом".

— Я хочу осмотреть руку, — сказал он спокойно, удерживая взгляд на её глазах, а не на оружии. — Кровит.

Её взгляд метался, как у пойманного зверя. Она не двигалась, держала кинжал слишком крепко, как будто опасалась, что любое его движение станет угрозой. На мгновение он подумал, что она откажется, но затем её плечи слегка расслабились, и она неохотно опустила кинжал, но не убрала его далеко.

— Осматривай, — бросила она, всё ещё не сводя с него настороженного взгляда.

Боромир поднялся на ноги, двигаясь медленно, чтобы не напугать её ещё больше. Он сел на край кровати напротив неё и аккуратно взял её руку, осматривая бинты. Они были пропитаны кровью, которая проступала через ткань, оставляя алые пятна. Он нахмурился.

— Это нужно перевязать, — произнёс он спокойно. — И сменить бинты.

Девушка фыркнула, приподняв бровь.

— И чем ты собрался это делать? У нас их нет.

Боромир не ответил. Вместо этого он поднялся и потянулся к своему плащу, который лежал среди пожитков, служивших ему подушкой. Достав его и застегнув, он резко встряхнул ткань, а затем без лишних слов начал отрывать полоски от внутренней подкладки. Рохиррим нахмурилась, наблюдая за его действиями.

— Ты что, собираешься… — начала она, но осеклась, когда он поднял на неё взгляд. В его глазах было спокойствие, уверенность, но в то же время настойчивость, с которой спорить не имело смысла.

— Плащ важен меньше, чем ваша рука, миледи — коротко сказал он, сосредотачиваясь на работе. Полоски ткани оказались ровными и достаточно прочными, чтобы заменить бинты. Он взял её руку снова, и на этот раз она не сопротивлялась.

— Упрямый, как осёл, — пробормотала девушка себе под нос, отворачиваясь, чтобы не смотреть, как он разматывает пропитанные кровью бинты.

— Это называется заботой, — ответил Боромир спокойно, не поднимая глаз. Он работал тщательно и аккуратно, хотя видел, как она едва заметно морщилась, когда прикосновение к ране причиняло боль.

Когда он закончил и надёжно закрепил новую повязку, он тихо добавил:

— Мы найдём новые бинты на следующее утро. А пока это должно помочь.

Рохиррим кивнула, всё ещё не глядя на него. Её лицо оставалось хмурым, но в её взгляде сквозило что-то, напоминающее благодарность, хоть она и не озвучила этого вслух.

Боромир коротко кивнул в ответ, вновь устраиваясь на полу. Он лежал, пристально глядя в потолок. Сон не шёл, а мысли путались, вызывая смутное раздражение. Он всё ещё злился на девушку — на её колкости, которые казалась ему невыносимыми. Но его опыт и выдержка напоминали ему, что честь и долг важнее. Сейчас его долг заключался в том, чтобы доставить её в Эдорас. Пусть не в целости и сохранности, но хотя бы в том же состоянии, в каком она была сейчас.

Он снова положил руку под голову, стараясь устроиться удобнее, но мысли продолжали крутиться в голове, не давая покоя.

— А вот Кай спокойно переносил мой храп, ми… — начал он, но осёкся. Само слово "миледи" застряло у него на языке. Может быть, он зря так её называл? Делал это из вежливости, из-за гондорских манер, но теперь он задумался: стоило ли вообще придерживаться этого обращения, если оно ей так явно не нравилось?

Девушка усмехнулась, не скрывая своей язвительности:

— А ты обучаем, — оценила она его старания, и в её голосе прозвучал тот самый насмешливый тон, к которому он никак не мог привыкнуть.

Боромир сдержанно вздохнул, уже внутренне ругая себя за то, что хотел… что? Угодить ей? Найти с ней общий язык? Он ещё не успел обдумать свои мысли, как её следующий вопрос заставил его сердце сжаться.

— Как думаешь… — она замолчала, глубоко вздохнув, как будто собираясь с духом. — Ты думаешь, полурослики живы? Мерри и Пиппин.

Она тоже смотрела в потолок. Тень скрывала её глаза, но голос прозвучал иначе, чем обычно. Без сарказма, без привычного пренебрежения — только тихая, едва уловимая нотка тревоги.

Боромир тоже думал об этом. Его разум рисовал самые жуткие картины: цепкие руки урук-хайев, тёмные леса, звуки боя и страха. Его опыт только подтверждал эти мысли, шепча, что шансы малы. Да, их товарищи погнались за врагами, но какова вероятность, что Мерри и Пиппин всё ещё живы?

Но это ли хотела услышать рохиррим? Ей действительно была нужна правда? Нет. Она не искала правды. Ей была нужна надежда.

Боромир выдохнул, стараясь говорить как можно увереннее:

— Они живы. — Его голос звучал твёрдо, словно он не сомневался ни на мгновение. — Мерри и Пиппин — не просто полурослики. У них есть отвага, которую многие не ожидают. И они не одни. Когда наши друзья их догонят, то сделают всё, чтобы спасти их.

— Герой всех времён Тук… — услышал он тихий голос, он звучал задумчиво, словно воспоминания о юном хоббите вызывали одновременно боль и нежность. Боромир видел, как её плечи чуть расслабились, будто эти мысли позволили ей ненадолго забыть о тяжести происходящего. Он вспомнил, как она и Пиппин сблизились на пути. Особенно тот момент, когда они играли на реке Андуин, разглядывая свои отражения в воде. Тогда ему это показалось глупым и бессмысленным, но сейчас он видел, что в этом была какая-то простая радость, что-то важное, но неуловимое.

— Пиппин, да… — отозвался он, его голос тоже стал тише, как будто он боялся спугнуть эту редкую минуту спокойствия. — Упрям, горяч, как свет. Всегда знает, как рассмешить.

Он замолчал, анализируя их разговор. Что-то в нём напоминало ему о тех моментах, которые обычно остаются незамеченными, но потом приобретают значение. Такие, как та глупая игра на реке — тёплая, живая, беззаботная. И сейчас это воспоминание согревало его, как и её тихие слова о Пиппине.

— Он корит себя в смерти Серого Странника… — начала было девушка, но их перебил протяжный стон из соседней комнаты. Рохиррим нахмурилась, и прежде чем он успел что-то сказать, она приподнялась сердито постучала по стене кулаком.

— Можно как-нибудь потише?! — её голос был резким и недовольным, но не от смущения, а скорее от раздражения, что шум мешал ей спать.

Боромир невольно поднял брови, удивляясь её реакции. Её совсем не смущало происхождение звуков, которые явно не оставляли места для воображения. Скорее её раздражало то, что они просто мешали ей отдохнуть. Он сжал переносицу, стараясь не думать о том, почему её это не смущает, и в который раз задаваясь вопросом, откуда у неё такие странные манеры.

— Что? Скучаешь по скромняге Каю? — усмехнулась она, бросив на него насмешливый взгляд. Её тон был таким, каким он уже привык его слышать: язвительным, но с едва уловимой долей веселья.

— Давай спать, Боромир, завтра в путь, — добавила она, намеренно понижая голос и слегка склоняя голову, пародируя ту самую вежливую манеру, которой пользовался Кай. Этот жест выглядел настолько нарочито, что он почувствовал одновременно раздражение и лёгкое умиротворение. Раздражение от того, как долго велся на эту игру, и облегчение от её несерьёзного тона, который, казалось, разряжал напряжение.

— Есть ли что-то правдивое в твоей истории, Кай? — наконец спросил он, выделяя её имя с явным сарказмом, словно это слово было ненужным и ложным, как и вся её легенда.

Она усмехнулась, глядя на него с вызовом, но, к его удивлению, ответила серьёзно:

— Ты удивишься, но почти всё.

Боромир помолчал, обдумывая её слова. Что-то в её тоне заставило его поверить ей, хотя он и не мог объяснить почему. Может быть, дело было в том, как она произнесла эти слова — без обычной насмешки, с какой-то усталой искренностью.

— Вы правы, я скучаю по Каю… отчасти, — признался он, прикрывая глаза, словно надеясь на минутное спокойствие. — Он мне младшего брата напоминал.

— Хм... неужто Фарамир такой же... бесполезный, надоедливый, неумелый и, как там ещё... о, глупый? — её голос прозвучал с лёгкой усмешкой, но в то же время слишком точно передал его собственные мысли, которые он когда-то не сдержал при себе. Боромир приоткрыл глаза, но удивился не тому, что она знала имя его младшего брата. Девушка утверждала, что происходит из благородной семьи, и об этом свидетельствовали её сапоги и меч, пусть даже не её манеры. Естественно, она знала семью, стоящую у власти в соседнем Гондоре. Нет, его удивило то, что она использовала те самые слова, которые он однажды произнёс о Кае, полагая, что тот их не слышит.

— Ладно, я просто шучу, — добавила она, смягчив тон. — Я не злюсь, милорд. Я просто умею слушать.

Боромир напрягся, но старался не показывать этого. Её насмешливый тон раздражал, но больше беспокоило то, как она смогла уловить что-то настолько личное. Он чуть повернулся к ней, чтобы ответить, но выдержал паузу, обдумывая свои слова.

— В нём нет ничего из того, что вы назвали, миледи, — произнёс он ровно, но с явным усилием, словно каждое слово требовало от него дополнительной защиты своего брата. — Напротив, он… — Боромир замолчал, осознав, что начал говорить слишком много. — Он умён и справедлив.

Его голос задрожал на последнем слове, и он резко осёкся, словно только сейчас понял, насколько обнажил свои чувства. Он отвернулся, будто стараясь скрыть лицо от её взгляда, и нервно провёл рукой по бороде.

Фарамир. Брат, который всегда был рядом, с которым они были так близки. Он скучал по нему, больше, чем готов был признаться даже самому себе. Теперь, вдали от дома, вдали от семьи, он чувствовал эту потерю острее, чем когда-либо. И её лёгкая насмешка задела в нём что-то, что он всегда старался держать глубоко внутри.

— Вы его любите, — тихо заметила рохиррим, и в её голосе не было привычной язвительности. Это прозвучало мягко, почти с уважением. Впервые за всё время она обратилась к нему на "вы" искренне, без намёка на иронию или насмешку.

Боромир не ответил. Он лишь вздохнул и закрыл глаза, словно пытаясь спрятать всё, что вдруг стало таким очевидным. Слишком многое она успела разглядеть за его словами и заминками, слишком многое оказалось выведено на свет.

— Надеюсь, вам приснится воссоединение младшего умного брата с старшим сильным, — произнесла она вернув себе привычную манеру.

— И почему из ваших уст это не звучит как комплимент? — Боромир открыл глаза, бросив на неё усталый, но чуть прищуренный взгляд.

— Потому что это не он, сильный брат, — парировала девушка, не удержавшись от очередного колкого замечания.

Он нахмурился, повернул голову и увидел, как её плечи задрожали. Она смеялась. Её смех был тихим, словно она старалась его сдерживать, но совершенно искренним. Несмотря на всю язвительность, в нём слышалось нечто человеческое, даже тёплое.

Боромир вздохнул и закатил глаза, но на этот раз его раздражение было притворным. Почему-то её смех не задел его так, как мог бы. Напротив, он вдруг почувствовал странное облегчение. Возможно, это был её способ снять напряжение, которое витало между ними весь вечер. А может, она просто старалась, как умела, напомнить, что даже в мрачные времена можно найти место для лёгкости.

Несмотря на всё — на её насмешки, язвительность, поведение, которое он так и не мог принять до конца, — он вдруг почувствовал между ними что-то вроде понимания. Это было тонкое и странное ощущение, но оно было. И, возможно, этого было достаточно.