Испытание Воина (гет)

Темные длинные волосы, которые обычно укладывались служанками в изысканные прически, теперь были небрежно заплетены в простую косу, местами растрепавшуюся от долгого пути. Пряди выбивались из косы, обрамляя покрытое дорожной пылью лицо, изможденное многомесячным странствием. Её некогда роскошное дорожное платье из тонкой роханской шерсти, украшенное традиционным орнаментом, теперь было потрёпано и покрыто слоем пыли, подпоясанное простым кожаным ремнем. Добротные кожаные ботинки, сшитые лучшими мастерами Эдораса, не могли скрыть, как неестественно худыми стали её ноги — следствие долгих дней пути, когда отдых был роскошью, а еда — лишь необходимостью для выживания. И всё же, несмотря на сутулость и дрожь, охватившую руки, она сжимала длинный меч с рукоятью, украшенной конскими головами — неуклюже и непривычно для того, кто никогда не был воином. Это был не её меч, а вещь, взятая ради доказательства — ради того, чтобы заставить её услышать.

Когда Лорд Элронд встретил её взгляд, она почувствовала, как ярость вновь поднимается изнутри. У неё не было ни сил, ни желания соблюдать придворный этикет — день, проведённый в царстве эльфов, истощил последние остатки её терпения. Она назвала своё имя резко, почти грубо, и этого оказалось достаточно — полуэльф нахмурился и едва заметно качнул головой, словно что-то понял. Но его понимающий взгляд и мягкие, почти сладкие речи только сильнее разжигали её гнев, как масло, брошенное в огонь.

Её пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели от напряжения, когда она шагнула вперёд, вглядываясь в безмятежное лицо эльфийского владыки. В этот момент ей хотелось кричать, но голос вырвался сдавленным шёпотом, полным горечи и ярости.

— Думаете, я не знаю, что орки именно Белого Мага бродят по нашим землям, как хозяева?! — произнесла она сдавленно, но голос её звучал резко, почти срываясь на шёпот. Она сделала шаг вперёд, взглянув прямо в глаза Элронда. — Думаете, не ведаю, как заживо гниют в своих доспехах наши лучшие воины под его заклятьями?

Элронд, облачённый в простое, но элегантное одеяние, сохранял невозмутимость. Его лицо оставалось спокойным, а голос — ровным и мягким, когда он заговорил:

— Мне известны ваши беды, дитя. Но Гэндальф сейчас выполняет задачу, от которой зависит не только ваш народ, но и судьба всего Средиземья.

— Народ? — она издала короткий, презрительный смешок и шагнула вперёд. — У меня нет народа. Земля? Рохан? Рохан — это всего лишь клочок земли! Поля да речушки! — Её голос на миг дрогнул, прежде чем она подняла подбородок. — Пусть сожгут её к чертям. Мой народ умеет строить дома и плодиться, как кролики. Их спасёт кто-нибудь другой. Я не за этим пришла.

На мгновение в зале повисла тишина. Гнев, звучавший в её словах, заставил даже Элронда мысленно отступить на шаг. За такие речи дома она бы давно получила нагоняй, но Элронд словно и не дрогнул. Его голос остался ровным:

— Я чувствую боль в твоих словах. Но король Теоден… — но закончить он не успел.

— Мне плевать на короля! — выкрикнула она, резко замахнувшись мечом, но не угрожающе, а скорее пытаясь удержать равновесие под тяжестью собственного яростного отчаяния. — В Удун его корону и его королевство, мне всё равно! Я хочу спасти своего отца, а не какого-то там правителя! Мой отец — это всё, что у меня осталось.

Её голос звучал резко, как обломанный клинок. Элронд замолчал, его взгляд стал внимательнее, но не холоднее. Он почувствовал боль за её словами, почувствовал, как её ярость скрывает хрупкость, которую она, вероятно, даже от себя скрывала.

— И как ты намерена это сделать? — спросил он после паузы. — Ты стоишь передо мной, уставшая и истощённая. Ни один меч, даже такой, как этот, не спасёт тебя от того, с чем ты хочешь сразиться.

Она замерла, стиснув рукоять меча так сильно, что оплетка на рукояти заскрипела. У неё не было плана. Были только упрямство и отчаянная решимость, которые вели её вперёд, когда всё остальное в ней — тело, разум, страх — кричало, чтобы она остановилась.

— Скажите мне, куда пошли странники, — тихо проговорила она, её голос едва слышно дрогнул. — Я найду их. И если понадобится, пойду за ними до самого Мордора.

Элронд, всё ещё сохранявший спокойствие, ответил тихим, но твёрдым голосом:

— Это опасное путешествие, дитя. Не каждому мужу оно под силу…

— Мужу?! — её глаза блеснули от негодования. — А видели ли вы мужей Рохана, видели, какими они стали? Знали ли вы, что мы, женщины, делали, когда мужчины пропадали в дальних походах или гибли на пороге собственного дома? Когда их тела находили на полях вместе с тварями, отмеченными белой дланью? Какой дорогой пришлось идти тем немногим, кто остался?

Она замолчала на мгновение, сжав кулак левой руки так, что ногти впились в ладонь. Воспоминания нахлынули волной — лица матерей, потерявших сыновей, вдов, взявших в руки мечи павших мужей, детей, оставшихся сиротами. Она посмотрела на Элронда с горечью, которая могла бы поколебать даже самое стойкое сердце.

— Я не ведаю пути, по которому сейчас идёт Серый Странник, — голос полуэльфа прозвучал мягче, чем его слова. — Когда он покинул эти земли вместе с Братством, у него был свой замысел, о котором я не могу говорить. Но поверь: он не бросит Рохан. Никогда не бросил бы.

— Не бросил?! — Казалось, отчаяние захлёстывает её, толкая к тому, чтобы попросту обвинить первого встречного в собственном бессилии. — Но он уже ушёл! И в то время как вы здесь мирно расходитесь по своим высокогорным чертогам, орки Белого Мага хлещут людей на наших дорогах! Тот так жалеемый вами роханский народ.

— Гэндальф покинул эти земли не ради праздного любопытства, дитя, — сказал он, чуть повышая голос, пытаясь достучаться до неё. — Он — один из немногих, кто знает, сколь велика угроза, надвигающаяся на все королевства. Не только Рохан стонет под тяжестью будущих бед, но и Гондор, и Эребор, и земли на востоке и юге…

— Гондор… Эребор… все вы думаете о великом благе, но какой прок в этих великих делах?! — огрызнулась она. — А король… — Эодред резко осеклась. Бросила сердитый взгляд в пол, словно боясь, что если произнесёт что-то лишнее, то не удержит слёз или ярости. Она вздохнула и продолжила тише, цедя слова сквозь зубы: — Всё, чего я прошу, — это помощь, чтобы исцелить отца. Просто скажите, когда и какой дорогой они пошли.

— Успокойся, — Элронд произнёс это негромко, но с неожиданной теплотой. — Я вижу, что для тебя нет пути назад. Если желаешь узнать, куда шли странники, могу лишь сказать, что они покинули Ривенделл пять дней назад и двинулись на юг. Точнее я не скажу: опасно даже произносить это вслух.

Эодред встряхнула плечами, разом отрезав все возражения Элронда.

— Этого мало! — бросила она. В горле застревали тысяча слов негодования, но она лишь фыркнула, задержав взгляд на полуэльфе. И пусть уехать следовало сразу, как только она узнала, что Серый Странник уже покинул Ривенделл, сейчас она намерена выполнить своё решение без колебаний.

Сделав самый язвительный поклон, на который была способна, Эодред развернулась и быстрым шагом зашагала прочь по изящным мосткам и галереям Последнего Приютa. С каждой ступенью она упрямо повторяла про себя: «Ничего мне тут не надо…» — хотя Ривенделл, залитый мягким светом, умиротворял и дарил ощущение почти домашнего тепла.

Но Эодред не слушала красоты вокруг — её мысли упрямо крутились вокруг предстоящего пути. «Куда же именно отправились они? — думала она. — В Мордор есть несколько дорог. Одни слишком очевидны… другие — слишком опасны…» Она вспоминала легенды о подземном царстве гномов: Мории, о степях под рукой Сарумана…

Выйдя во двор, наполненный звуками тихой воды и далёкими трелями птиц, она пересекла его и направилась в конюшню. Там, в глубине, её ждала гнедая лошадь. Эодред уверенно подошла к стойлу, и конь радостно вскинул голову, переступая копытами, будто чуя её тревогу и волнение. Девушка быстро вывела животное во двор, на ходу прикидывая, хватит ли ей припасов и сумеет ли она догнать путников.

Она не услышала приближения эльфийки — та, казалось, возникла из воздуха. Тонкая фигурка в серебристом одеянии стояла у порога, смотрела на Эодред ясными пронзительными глазами.

— Твои помыслы чисты, но твоя ярость тебя погубит, — произнесла она негромко, голос прозвучал мягко, но в нём скользила явственная печаль.

— Оставьте свои советы… — отрезала Эодред, даже не зная имени собеседницы, с раздражением стягивая поводья.

— Арвен… Моё имя Арвен, я дочь Элронда, — — тихо представилась незнакомка. Услышав это, Эодред только хмыкнула, без особого почтения к столь высокому титулу. Она продолжала поправлять подпругу, стараясь не встречаться взглядом с эльфийкой.

— Они пошли через Броды Изена — тихо сказала Арвен, в её голосе прозвучала нотка беспокойства.

— Тогда они безумцы, — коротко произнесла Эодред, поднимая голову от сбруи. — Те земли под оком Сарумана, я сама видела его воронов — соглядатых.

Сказав это, она заметила, как на лице Арвен отразился испуг, словно та переживала за кого-то конкретного, близкого сердцу. Эодред на мгновение ощутила сожаление из-за своей резкости. Но сдержала эти чувства, стиснув зубы.

— Есть ещё два пути, — сказала она мягче, словно пытаясь утешить эльфийку. — Может быть, вы ошибаетесь, и тот, кто вам дорог, в большей безопасности, чем вы думаете. Хотя… «безопасность» — понятие относительное, если речь о таком походе.

Эодред, закончив с подпругой, отступила на шаг и внимательно осмотрела снаряжение. Её руки, привыкшие с детства к лошадям, двигались уверенно и бережно, проверяя каждый ремешок. Как истинная дочь Рохана, она знала — между всадником и конём должно быть полное доверие и комфорт. Убедившись, что всё надёжно закреплено, она ласково погладила шею коня, который отозвался тихим довольным фырканьем. Наконец, удовлетворенная осмотром, она легко вскочила в седло, поправляя складки дорожного платья.

— Отец прав, — вздохнула Арвен. — Тракт не безопасен для… для такой юной девушки.

— Давно меня не называли «юной», — Эодред усмехнулась. Конь нетерпеливо перебирал ногами, чувствуя хозяйкину решимость. — Не беспокойтесь. Двух смертей не бывает, а одной не избежать.

Арвен слегка помедлила, потом вынула из-под плаща запечатанный конверт, украшенный тонкой эльфийской вязью.

— Прошу… Если ты их найдёшь, передай это письмо человеку с Севера. Его имя Арагорн. Ему можно доверять.

Эодред взяла письмо, недоверчиво оглядев его.

— А как мне узнать этого Арагорна?

— Ты узнаешь его, — ответила Арвен с тихой уверенностью, — в Братстве всего двое людей: Арагорн и Боромир.

— Боромир… Старший сын наместника Гондора? — нахмурилась Эодред, вспоминая слухи и рассказы. — Они пошли втроём?

— Нет, с ними ещё четверо хоббитов — полурослики, ростом, как дети, — и эльф, и гном, — объяснила Арвен.

— Гном? — переспросила Эодред, подняв бровь.

— Гимли, сын Глоина, — уточнила Арвен.

Но Эодред думала не о гноме, хотя его присутствие навело её на мысль. Её взгляд затуманился, когда она вспомнила легенды о подземном царстве гномов — Мории. Этот путь был древним и ужасающим, но с проводником из народа Дурина… Да, если она правильно всё поняла, для тех, кто желал обойти Сарумана, это был единственный выход. И кто, как не гном, мог провести отряд через залы своих предков?

Она крепче взялась за поводья. Конь нетерпеливо переступал копытами, чувствуя волнение и решимость своей хозяйки. Его мощное тело было напряжено, готовое сорваться с места в любой момент. Он всхрапывал от нетерпения, словно понимая важность предстоящего путешествия, и его копыта беспокойно перебирали землю, выдавая желание поскорее отправиться в путь.

— Спасибо тебе, Арвен, — смягчившись, проговорила она, пряча письмо в сумку. — Я передам его.

Арвен, глядя на Эодред снизу вверх, казалась хрупкой и печальной, но во взгляде читалась решимость, с которой её отец не раз взвешенно принимал судьбоносные решения.

— Береги себя, — сказала эльфийка.

Эодред коротко кивнула. Ни одна из них не стала спорить дальше. Суровые испытания ждали впереди — и обе женщины это понимали. Спустя миг конь сорвался с места и эхо его стремительного галопа прокатилось по каменным сводам Ривенделла.

* * *

В сторону Рохана вела узкая тропа, петляющая между холмами. Эодред шла впереди, погруженная в свои мысли. Воспоминания. Она до сих пор не могла смириться с тем, что Арагорн отправил с ней Боромира в качестве сопровождающего. Конечно, он хотел удержать гондорца подальше от Фродо и Сэма, но почему-то не сказал ему об этом напрямую. И теперь ей приходилось терпеть его присутствие, словно она была неумелым ребенком, нуждающимся в защите.

Внезапно корень, скрытый в траве, зацепил её сапог, заставив потерять равновесие. Она уже готовилась рухнуть в грязь, но чья-то сильная рука подхватила её за локоть, удерживая от падения.

— Осторожнее, миледи, — раздался голос, который она научилась ненавидеть в последние часы.

«Миледи». Это слово резануло слух. Даже слуги дома её отца никогда так её не называли. Они предпочитали уважительные обращения: «моя госпожа», «маленькая госпожа» или просто «леди Эодред». В этом «миледи» звучала какая-то приторная галантность, насмешка, словно оно не принадлежало ей по праву, словно её статус был чем-то чужим, фальшивым.

— Прекрати меня так называть, милорд, — последнее слово прозвучало ядовито, как горсть кинутых в лицо острых углей. С того момента, как они с Боромиром разделились с остальными, её настроение упало ниже некуда. Всё раздражало: его голос, его манеры, особенно эта внезапная церемонность и чопорность, появившаяся после того, как он узнал о её происхождении. Куда делась та простота в общении, когда он считал её обычным юнцом? Теперь каждое его «миледи» звучало как насмешка, каждый учтивый поклон казался преувеличенным, словно он намеренно подчеркивал пропасть между прежним отношением и нынешним притворным почтением. Даже его походка изменилась — он стал держаться на почтительном расстоянии, будто она была хрупкой статуэткой, а не той же самой особой, что делила с ним тяготы пути последние недели.

Боромир едва заметно прищурился, но сохранил терпение.

— Ну а как же мне вас называть, если я имени не знаю, миледи? — с лёгкой иронией ответил он.

— Ну, не знаю… — Эодред пожала плечами, не скрывая сарказма. — Как вы называли меня до этого? Дай подумать… Кай? Юнец? Неумелый юнец? Малец? Парнишка? Бестолковый?

На мгновение Боромир помрачнел, явно сдерживая раздражение, но всё же вздохнул, стараясь не выходить из себя.

— И ничего из этого теперь вам не подходит, — произнёс он ровно. — Отчего просто не назвать имя?

Эодред резко остановилась, с вызовом посмотрев на него.

— Не хочу, и всё, — отрезала она.

Боромир несколько мгновений смотрел на неё, потом покачал головой.

— Как угодно, — бросил он, отворачиваясь и делая шаг вперёд. — Идёмте, миледи.

Её зубы сжались. Ей хотелось что-то ответить, но в горле застрял комок. Сама не зная почему, она вдруг почувствовала, как закипает кровь. Не от обиды. Скорее от бессилия перед этим человеком, который, казалось, не замечал её колкостей.

После той битвы вообще каждый шаг причинял ей боль: порез на животе жёг, словно на него вылили кипяток, и хотя Леголас уверил её, что рана не глубокая, щиплющая боль не отпускала. Глубокий вдох обжигал грудь, где рана оставила неровный, но поверхностный след. «Поверхностный», — повторяла она про себя, чувствуя, как ткань бинтов больше не терлась о кожу.

Леголас, в своей эльфийской манере, был мягким и внимательным, но факт осмотра раны, обнажившего её грудь, заставлял Эодред сжиматься от унижения, которое она никак не могла преодолеть. Он не сказал ни слова, не показал ни капли смущения, но это ничего не меняло. Она была женщиной, а перед ней стоял мужчина, пусть и друг. Это чувство обнажённости и беззащитности грызло её изнутри, едва ли не сильнее, чем боль от пореза.

Несмотря на это, её правая ладонь — самая болезненная из ран — была заботливо перевязана. Рана ужасно горела, причиняя ей непрерывное неудобство, но кости, как с удовлетворением отметил Леголас, остались целыми. Этот факт почему-то не приносил ей облегчения. Она хмурилась, мысленно проклиная себя за медлительность, из-за которой и получила эту рану.

Бинты, которые она использовала для маскировки, теперь были использованы по своему прямому назначению — полоски льняной ткани тянулись вверх от её ладони до запястья. Они пригодились также и Боромиру: ими не удалось охватить всю грудь, но рану от стрелы они закрыли. Арагорн сделал всё, что мог, используя остатки её бинтов и какие-то целебные травы, которые всегда носил с собой. Повязка пропиталась кровью, но по крайней мере кровотечение остановилось.

Он двигался ровно, словно пытаясь сохранить остатки достоинства даже без привычного веса меча на поясе — сломанное оружие, как и обломанный рог, осталось там, у горы уродливых трупов. Но она видела, как его лицо порой искажалось от боли.

И это раздражало её. Не Боромир сам по себе, а то, как он, несмотря на рану, выглядел собранным, уверенным, почти непоколебимым. Она, наоборот, чувствовала себя сломанной. Даже сейчас, когда боль уже не была такой острой, она ощущала её как постоянное напоминание о собственных слабостях.

Ещё на Амон Хен она была готова открыть свою тайну. В тот момент, когда увидела его — сильного воина, сломленного силой Кольца. Это зрелище почему-то тронуло её до глубины души. Но тогда что-то остановило её. Потеря медальона — того единственного, что связывало её с домом. Медальон, который позже спас жизнь Боромиру, остановив смертельную стрелу.

А сейчас… Сейчас всё изменилось. После схватки, после унизительного осмотра раны, она чувствовала себя так, будто её мир окончательно разрушен. Всё, что было внутри неё — её тайны, её ярость, её страхи — угрожало вырваться наружу. Ей хотелось кричать, но она молчала. Даже взгляд её был тяжелым и закрытым, словно в нём погасли последние проблески света.

Они шли уже больше полудня. Солнце клонилось к закату, растекаясь алым светом по холмам. Лёгкий ветер шевелил верхушки деревьев, а вдалеке замаячил огонёк постоялого двора. Эодред едва сдерживала хромоту — боль от раны всё ещё напоминала о себе, хотя она старалась делать вид, что ничего не замечает. Боромир шёл рядом, и, как показалось, молчание его тяготило. Наконец, он нарушил тишину.

— И всё же позвольте поинтересоваться, как вы собираетесь расплатиться с хозяином? — спросил он с лёгкой насмешкой. — Не отдадите же вы ему отцовский меч?

Эодред фыркнула, но промолчала. Она и сама знала, что платить ей лично было нечем. Не то чтобы она отправилась в это путешествие с пустыми руками. У неё был мешочек с золотыми и медяками, тщательно отобранный из скромных накоплений. Но мешочек был утерян… причём самым нелепым образом.

Это случилось на третий день их сплава по Андуину. Терпеть уже не было сил, но сказать остальным — значит выдать себя. Она сидела, напрягая все мышцы, чтобы справиться с желанием облегчиться, при этом пытаясь выглядеть как можно более безразличной. Ноги скрещены, спина чуть сутулится, лицо напряжённое. Солнце стояло высоко, и перспективы уединиться не предвиделось. Единственным вариантом, помимо того чтобы открыть свою тайну, было — нырнуть в воду.

Она молча встала, пробормотав что-то о «охладиться», и, дождавшись, пока лодки замедлят ход, спрыгнула в воду. Течение Андуина было медленным, почти ленивым. Вода приятно окутала её тело, снимая жар. Она погружалась в воду глубже, отталкиваясь сильными гребками, и наконец позволила себе расслабиться. Облегчение пришло моментально, и вместе с ним — странное чувство свободы. Вода вокруг становилась теплее, и Эодред с облегчением думала только о том, что наконец избежала позора.

Когда она вынырнула, лодки были недалеко. Берега Андуина были спокойными: леса, холмы и пасторальные пейзажи простирались вдоль широкого течения. Она вернулась в лодку, довольная и счастливее, чем за всё это время. Но только позже, суша рубашку, она заметила пропажу. Мешочек с деньгами — её единственная «подушка безопасности» — исчез. Она, вероятно, обронила его, ныряя в реку.

Она рассказала об этом тогда, вызвав сочувственные улыбки у всей компании. Даже Сэм и Фродо, с которыми она редко общалась во время путешествия, на этот раз нарушили молчание — и парой тёплых шуток сумели её подбодрить. Но теперь, на пути к постоялому двору, Боромир словно поднял эту тему специально, чтобы подразнить её этим забавным случаем.

— Я думала, наследник наместника Гондора заплатит, — сказала она, бросая косой взгляд на своего спутника.

— Хм, моих денег не хватит на две комнаты и лошадей, — задумчиво ответил он, опуская взгляд на пояс, будто оценивая, стоит ли предложить его в качестве платы.

— Оставь свой пояс в покое, — отмахнулась Эодред. — Твоих золотых хватит.

— В том-то и дело, что у меня остались одни медяки… — Боромир говорил спокойно, но в его тоне звучала лёгкая обеспокоенность.

— Их хватит на пару лошадей и комнату, — отрезала она.

— Но… — он замялся, и Эодред обернулась к нему с поднятой бровью.

— Что? Мы спали всё это время рядом, и ничего тебя не смущало. Неужели ты до сих пор думаешь, что в те ночи у меня вместо лона каким-то чудом был мужской уд?

Боромир резко остановился, его лицо покраснело, а дыхание на мгновение задержалось. Если бы не борода, он бы стал красным как этот зимний закат. Он явно не привык, чтобы женщина говорила с ним подобным образом. Даже после того, как «Кай» в последнее время позволял себе рассказывать у костра несколько крамольных шуток.

— Ну что застыл, милорд? Или представляешь? — бросила она насмешливо, её голос дрожал от сдержанного смеха.

Боромир прочистил горло, сделал шаг вперёд, избегая её взгляда.

— Ладно, возможно, они примут нас за супружескую пару, — сказал он, словно стараясь защитить не её, а себя от мысли о подобном.

Эодред остановилась, прищурив глаза.

— Ты так думаешь? — спросила она, склонив голову набок.

— А за кого ещё? — пробормотал он, не глядя на неё.

Она моргнула, подавив смешок. Ей было совершенно ясно, за кого её могли бы принять на постоялом дворе, приди она сюда с мужчиной. Она знала это, потому что выросла среди женщин, которые иногда промышляли подобным, когда «гости» стали реже заходить в их дом, а мрак начал сгущаться над всеми землями. Но его растерянность вдруг показалась ей забавной.

— Мы… не выглядим как брат с сестрой, — добавил он, словно подтверждая свои слова.

Эодред не удержалась и улыбнулась ещё шире. Впереди замерцал огонёк постоялого двора.

— Это мило, знаешь ли, — сказала она, не скрывая веселья. — Не волнуйся, я никому не скажу, что все подумали, будто ты предался греху.

Она расхохоталась, и звук её смеха разнёсся по тихому лесу. Боромир пару раз моргнул, потом опустил глаза и вздохнул.

— О Валар, дай мне терпение… — пробормотал он, следуя за ней к постоялому двору.

Эодред продолжала смеяться, хотя каждый вдох обжигал рану на животе, причиняя острую боль. Но это было ничто по сравнению с тем, как приятно было хотя бы на мгновение избавиться от тяжести её мыслей. Смех наполнил её неким странным облегчением, словно хоть ненадолго мрак отступил, оставив место тёплому свету. Даже боль в ладони, плотно перевязанной бинтами, на мгновение отступила.

Она бросила взгляд через плечо. Боромир шёл позади, потупив взор, явно не решаясь сократить расстояние между ними. Его плечи были напряжены, шаги гулко отдавались по земле, но он не издал ни звука. Похоже, он твёрдо решил больше не заговорить до самого постоялого двора. Эодред усмехнулась, чувствуя, как на её губах играет едва уловимая победная нотка.

Смех постепенно стих, но оставил в её душе лёгкость, которой не было уже давно. Пусть ненадолго, но это добавило хоть каплю позитива в её настрой, потускневший от боли, усталости и переживаний. Она поправила ремень меча и продолжила идти, размышляя о том, как бы они расплатились, если хозяин двора окажется слишком проницательным.

До самого постоялого двора больше никто из них не проронил ни слова. Тишина была почти оглушающей, но Эодред это устраивало. Иногда молчание значило больше, чем любые слова.

Боромир устало провёл рукой по лицу, стряхивая с себя пыль дороги. Его тело ныло от усталости, но настоящая тяжесть была не физической. Даже не рана, оставленная стрелой, жгущая под бинтами, не доставляла столько беспокойства, сколько всё происходящее вокруг. Сама ситуация, казалось, загнала его в угол, с которого не было пути назад. Он чувствовал себя утомлённым не только битвой и болью, но и ею — той которою еще недавно знал по имени Кай.

Её поведение было вызывающим: она грубила, насмехалась и даже отказывалась назвать своё имя.Он чувствовал долг относиться к ней с уважением — не из благодарности за спасение, а из собственного понимания чести воина и мужчины.И пусть её слова и поступки выводили его из себя, она оставалась дамой — несмотря на свой потрёпанный вид.

Когда они вошли в таверну, запах дешёвого эля и жареного мяса ударил ему в нос. Пол был засыпан соломой, а по углам раздавались громкие голоса пьяниц. Боромир тяжело вздохнул, пытаясь сохранить невозмутимость. Но ситуация резко ухудшилась, когда он заметил, как трактирщик, скашивая взгляд на них, явно принимал их за пару — причём, судя по выражению его лица, за такую, где мужчина платит за любовь. Этот факт только усилил его смятение.

Рохиррим выглядела поистине странно для его представлении о благородной даме. Её рубашка была разорвана на груди, наспех заколотая простым шнурком. Поверх она накинула эльфийский плащ из Лориэна — такой же, как у него. Но даже этот изысканный плащ не мог скрыть её общего неряшливого вида. Спутанные волосы и лицо, хоть и недавно умытое, выдавали крайнюю усталость и изнеможение.

Он сам выглядел не лучше. Его туника и кожаный дублет были пробиты стрелами, ткань разорвана и пропитана кровью. На местах попадания стрел края обтрепались, а материал почернел от запёкшейся крови. Некогда аккуратная борода превратилась в спутанную массу, а нерасчёсанные тёмные волосы беспорядочно падали на плечи. Даже прочный лориэнский плащ был весь в грязи и крови после долгого пути и сражения.

Он чувствовал себя явно не в своей тарелке — это была не та компания, которую он привык защищать или сопровождать и не то место,где он мог бы чувствовать себя достойно своего положения. Но сейчас выбора не было. Она тянула их вперёд, мрачная и, слава Единому, пока молчаливая, а Боромир следовал за ней, стараясь игнорировать колкие взгляды из полутёмной таверны. Ему казалось, что этот день никогда не закончится.

— Одну комнату, — пробормотал он, протягивая трактирщику последние медяки. — И с утра нам понадобятся две лошади.

— С двумя кроватями? — с надеждой уточнил он, на мгновение вообразив более удобный исход.

Но трактирщик поднял на него удивлённый взгляд, моргнул и буркнул:

— Одна комната — одна кровать. А насчёт лошадей поговорим утром.

Боромир почувствовал, как мышцы на его челюсти напряглись. Он уже хотел что-то сказать, но девушка закатила глаза и потянула его за рукав, словно говоря: "Оставь, не стоит". В тот же момент из угла таверны раздался хриплый голос какого-то пьянчуги:

— Какая нетерпеливая! Лети сюда, пичужка, я тебя обрадую.

Его спутница остановилась, заметно напрягшись. Её лицо мгновенно омрачилось, словно тень накрыла её целиком. Она одёрнула плащ и кинула Боромиру короткий взгляд, полный едва сдерживаемой ярости.

— Пойдём, милорд, — бросила она тихо, но в её тоне чувствовался холод.

Он не стал спорить. Они поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж, где их ждала тесная комната с одной узкой кроватью. Боромир вошёл первым, осматривая помещение, как будто надеялся обнаружить хотя бы лавку, на которой можно было бы устроиться. Но нет, была только кровать и старый деревянный стул.

Она бросила плащ на стул и села на край кровати, всё ещё угрюмо разглядывая пол. Он видел, как её плечи слегка подрагивали, будто она изо всех сил пыталась держать себя в руках. Этот день был тяжёлым для них обоих, но она казалась мрачнее, чем даже в тот момент, когда они разделились с Братством.

Он вновь и вновь прокручивал, как трактирщик с подозрением поглядывал на него, принимая их за нечто большее, чем просто попутчиков. Вспомнил, как тот буркнул своё "одна комната — одна кровать". И как рохиррим резко потянула его за рукав, словно понимая, что в противном случае он затеет спор.

Но больше всего в голове Боромира крутился тот насмешливый возглас пьянчуги.

«Какая нетерпеливая».

Эти слова резанули его сильнее, чем могла бы ранить стрела.

— Миледи… Они не… — начал было он, но его голос затих, когда он увидел, как она резко подняла руку, останавливая его.

— Замолчи. Кровать моя?

— Да, конечно, — ответил Боромир, пытаясь скрыть раздражение в голосе. Он не мог винить её за резкость — день выдался слишком тяжёлым для них обоих. — Я устроюсь на полу.

Боромир устало опустился на пол, расстелив свой плащ, чтобы хоть как-то смягчить твёрдые доски, которые, он знал, будут впиваться в плечи и бока. Дорожный свёрток он подложил под голову вместо подушки. Он не сожалел, что без колебаний уступил кровать спутнице — иначе и быть не могло. Она была женщиной, раненой и измождённой. Для него же, наследника Гондора и воина, такой поступок был делом чести.

Они не говорили уже почти полдня, с того самого момента, как его спутница, с её обычной язвительной манерой, пророчески пошутила о том, что люди подумают о них на постоялом дворе. Её слова о "грехе" и смех сначала оскорбили Боромира до глубины души. Само предположение, что любовь можно купить, казалось ему ужасным и унизительным. В Гондоре, особенно среди знати, такие вещи считались позором. Дома свиданий не осуждались открыто, но тех, кто пользовался их услугами, часто презирали за слабость и потворство низменным желаниям. Для него, как наследника Наместника, сама мысль об этом была отвратительной.

Он тяжело вздохнул, прикрывая глаза и закидывая руки за голову. Теперь, лежа на холодном полу, он вдруг задумался о том, как эти слова могли зацепить саму девушку. Он осознал, что, осуждая её за неподобающие манеры, он сам был несправедлив. Возможно, ей самой пришлось пережить что-то, что сделало подобные шутки для неё защитной реакцией, способом скрыть боль или унижение.

Боромир перевёл взгляд на кровать. Рохиррим лежала на боку, отвернувшись к стене, натянув на себя эльфийский плащ. Она плюхнулась на кровать, словно бросила себя, как ненужную вещь, и больше не издавала ни звука. Он заметил, как её плечи слегка подрагивали, и это зрелище вызвало в нём смешанное чувство вины и жалости.

Он вспомнил, что в Рохане к таким вещам, как дома свиданий, относились проще. Поговаривали, что сам король имел бастарда от жрицы любви, а один из мужчин из рода Хальфреда, управляющего восточными землями, даже поддерживал один из таких домов. Но он, воспитанный в строгости и чести Гондора, не мог так просто принять это.

И всё же, смотря на неё сейчас, он понял, что, возможно, сам был несправедлив в своих мыслях. Как бы она ни раздражала его своими манерами и насмешками, заслуживала большего, чем его скрытые обвинения. Он машинально попытался лечь на правый бок, но резкая боль от раны пронзила всё тело, заставив его сдавленно выдохнуть сквозь зубы. Перекатившись на левый бок, он повернулся к кровати, стараясь вытеснить из головы и боль, и неприятные размышления. В конце концов, она спасла ему жизнь. И сейчас она лежала на этой кровати, раненая и измученная, так же как он, если не больше.

Боромир прикрыл глаза и, несмотря на дискомфорт твёрдого пола, усталость взяла своё. Пульсирующая боль в боку постепенно притупилась, и сон, неожиданно милосердный, быстро окутал его сознание, избавляя от тяжёлых мыслей о чести и достоинстве в этом несправедливом мире.

Боромир не знал, сколько проспал. Его сон был глубоким, словно тело решило наверстать всю накопившуюся усталость. Но внезапно он почувствовал мягкий удар в бок. Что-то лёгкое и пушистое — как оказалось, подушка — соскользнуло по его плечу и упало на пол. Он открыл глаза и поднял голову, слегка раздражённый, но тут же увидел девушку, сидящую на краю кровати. Её лицо выражало смесь раздражения и недовольства. На её коленях лежал эльфийский плащ, а в воздухе вокруг всё ещё витало одно-единственное гусиное перо, вылетевшее из прорехи на подушке, которое он сдул, почувствовав его у себя на носу.

— Что? — спросила она, как будто он был полным идиотом, неспособным понять, чего она хочет. — Ты храпел, — добавила она резко, и в её голосе прозвучала обида, будто это была его личная атака на её покой.

Боромиру даже не пришлось напрягать слух. В обветшалой таверне было шумно: звуки громких голосов доносились снизу, где кто-то спорил или, возможно, даже затевал драку. Стол скрипнул, за ним раздался грохот перевёрнутой кружки, а потом чей-то грубый смех. Ещё дальше, где-то в другом углу, рычал чей-то пёс. А храп, который и правда звучал в унисон с этими шумами, исходил сейчас вовсе не от него.

Он устало вздохнул, сел, поднял подушку с пола и вернул её на кровать. Посмотрев на спутницу, он вдруг поймал себя на мысли, что сейчас она вовсе не выглядела как воин, каким старалась казаться всё это время. Напротив, в тусклом свете свечей он мог бы поклясться, что перед ним был тот самый испуганный юнец, которого они встретили в начале пути. Она натянула на себя тонкую с прорехами ткань которая лежала на кровати вместо одеяла до самого подбородка, стараясь укрыться как можно плотнее, и смотрела на него с какой-то осторожной недоверчивостью.

Только тогда он заметил, что бинт на её правой руке стал алым, кровь пропитала ткань и слегка стекала вниз. Его брови сдвинулись в хмурой озабоченности. Он протянул руку, чтобы проверить её повязку, но в тот же миг у его лица оказался маленький кинжал, который, как он понял, она прятала под плащом или "одеялом".

— Я хочу осмотреть руку, — сказал он спокойно, удерживая взгляд на её глазах, а не на оружии. — Кровит.

Её взгляд метался, как у пойманного зверя. Она не двигалась, держала кинжал слишком крепко, как будто опасалась, что любое его движение станет угрозой. На мгновение он подумал, что она откажется, но затем её плечи слегка расслабились, и она неохотно опустила кинжал, но не убрала его далеко.

— Осматривай, — бросила она, всё ещё не сводя с него настороженного взгляда.

Боромир поднялся на ноги, двигаясь медленно, чтобы не напугать её ещё больше. Он сел на край кровати напротив неё и аккуратно взял её руку, осматривая бинты. Они были пропитаны кровью, которая проступала через ткань, оставляя алые пятна. Он нахмурился.

— Это нужно перевязать, — произнёс он спокойно. — И сменить бинты.

Девушка фыркнула, приподняв бровь.

— И чем ты собрался это делать? У нас их нет.

Боромир не ответил. Вместо этого он поднялся и потянулся к своему плащу, который лежал среди пожитков, служивших ему подушкой. Достав его и застегнув, он резко встряхнул ткань, а затем без лишних слов начал отрывать полоски от внутренней подкладки. Рохиррим нахмурилась, наблюдая за его действиями.

— Ты что, собираешься… — начала она, но осеклась, когда он поднял на неё взгляд. В его глазах было спокойствие, уверенность, но в то же время настойчивость, с которой спорить не имело смысла.

— Плащ важен меньше, чем ваша рука, миледи — коротко сказал он, сосредотачиваясь на работе. Полоски ткани оказались ровными и достаточно прочными, чтобы заменить бинты. Он взял её руку снова, и на этот раз она не сопротивлялась.

— Упрямый, как осёл, — пробормотала девушка себе под нос, отворачиваясь, чтобы не смотреть, как он разматывает пропитанные кровью бинты.

— Это называется заботой, — ответил Боромир спокойно, не поднимая глаз. Он работал тщательно и аккуратно, хотя видел, как она едва заметно морщилась, когда прикосновение к ране причиняло боль.

Когда он закончил и надёжно закрепил новую повязку, он тихо добавил:

— Мы найдём новые бинты на следующее утро. А пока это должно помочь.

Рохиррим кивнула, всё ещё не глядя на него. Её лицо оставалось хмурым, но в её взгляде сквозило что-то, напоминающее благодарность, хоть она и не озвучила этого вслух.

Боромир коротко кивнул в ответ, вновь устраиваясь на полу. Он лежал, пристально глядя в потолок. Сон не шёл, а мысли путались, вызывая смутное раздражение. Он всё ещё злился на девушку — на её колкости, которые казалась ему невыносимыми. Но его опыт и выдержка напоминали ему, что честь и долг важнее. Сейчас его долг заключался в том, чтобы доставить её в Эдорас. Пусть не в целости и сохранности, но хотя бы в том же состоянии, в каком она была сейчас.

Он снова положил руку под голову, стараясь устроиться удобнее, но мысли продолжали крутиться в голове, не давая покоя.

— А вот Кай спокойно переносил мой храп, ми… — начал он, но осёкся. Само слово "миледи" застряло у него на языке. Может быть, он зря так её называл? Делал это из вежливости, из-за гондорских манер, но теперь он задумался: стоило ли вообще придерживаться этого обращения, если оно ей так явно не нравилось?

Девушка усмехнулась, не скрывая своей язвительности:

— А ты обучаем, — оценила она его старания, и в её голосе прозвучал тот самый насмешливый тон, к которому он никак не мог привыкнуть.

Боромир сдержанно вздохнул, уже внутренне ругая себя за то, что хотел… что? Угодить ей? Найти с ней общий язык? Он ещё не успел обдумать свои мысли, как её следующий вопрос заставил его сердце сжаться.

— Как думаешь… — она замолчала, глубоко вздохнув, как будто собираясь с духом. — Ты думаешь, полурослики живы? Мерри и Пиппин.

Она тоже смотрела в потолок. Тень скрывала её глаза, но голос прозвучал иначе, чем обычно. Без сарказма, без привычного пренебрежения — только тихая, едва уловимая нотка тревоги.

Боромир тоже думал об этом. Его разум рисовал самые жуткие картины: цепкие руки урук-хайев, тёмные леса, звуки боя и страха. Его опыт только подтверждал эти мысли, шепча, что шансы малы. Да, их товарищи погнались за врагами, но какова вероятность, что Мерри и Пиппин всё ещё живы?

Но это ли хотела услышать рохиррим? Ей действительно была нужна правда? Нет. Она не искала правды. Ей была нужна надежда.

Боромир выдохнул, стараясь говорить как можно увереннее:

— Они живы. — Его голос звучал твёрдо, словно он не сомневался ни на мгновение. — Мерри и Пиппин — не просто полурослики. У них есть отвага, которую многие не ожидают. И они не одни. Когда наши друзья их догонят, то сделают всё, чтобы спасти их.

— Герой всех времён Тук… — услышал он тихий голос, он звучал задумчиво, словно воспоминания о юном хоббите вызывали одновременно боль и нежность. Боромир видел, как её плечи чуть расслабились, будто эти мысли позволили ей ненадолго забыть о тяжести происходящего. Он вспомнил, как она и Пиппин сблизились на пути. Особенно тот момент, когда они играли на реке Андуин, разглядывая свои отражения в воде. Тогда ему это показалось глупым и бессмысленным, но сейчас он видел, что в этом была какая-то простая радость, что-то важное, но неуловимое.

— Пиппин, да… — отозвался он, его голос тоже стал тише, как будто он боялся спугнуть эту редкую минуту спокойствия. — Упрям, горяч, как свет. Всегда знает, как рассмешить.

Он замолчал, анализируя их разговор. Что-то в нём напоминало ему о тех моментах, которые обычно остаются незамеченными, но потом приобретают значение. Такие, как та глупая игра на реке — тёплая, живая, беззаботная. И сейчас это воспоминание согревало его, как и её тихие слова о Пиппине.

— Он корит себя в смерти Серого Странника… — начала было девушка, но их перебил протяжный стон из соседней комнаты. Рохиррим нахмурилась, и прежде чем он успел что-то сказать, она приподнялась сердито постучала по стене кулаком.

— Можно как-нибудь потише?! — её голос был резким и недовольным, но не от смущения, а скорее от раздражения, что шум мешал ей спать.

Боромир невольно поднял брови, удивляясь её реакции. Её совсем не смущало происхождение звуков, которые явно не оставляли места для воображения. Скорее её раздражало то, что они просто мешали ей отдохнуть. Он сжал переносицу, стараясь не думать о том, почему её это не смущает, и в который раз задаваясь вопросом, откуда у неё такие странные манеры.

— Что? Скучаешь по скромняге Каю? — усмехнулась она, бросив на него насмешливый взгляд. Её тон был таким, каким он уже привык его слышать: язвительным, но с едва уловимой долей веселья.

— Давай спать, Боромир, завтра в путь, — добавила она, намеренно понижая голос и слегка склоняя голову, пародируя ту самую вежливую манеру, которой пользовался Кай. Этот жест выглядел настолько нарочито, что он почувствовал одновременно раздражение и лёгкое умиротворение. Раздражение от того, как долго велся на эту игру, и облегчение от её несерьёзного тона, который, казалось, разряжал напряжение.

— Есть ли что-то правдивое в твоей истории, Кай? — наконец спросил он, выделяя её имя с явным сарказмом, словно это слово было ненужным и ложным, как и вся её легенда.

Она усмехнулась, глядя на него с вызовом, но, к его удивлению, ответила серьёзно:

— Ты удивишься, но почти всё.

Боромир помолчал, обдумывая её слова. Что-то в её тоне заставило его поверить ей, хотя он и не мог объяснить почему. Может быть, дело было в том, как она произнесла эти слова — без обычной насмешки, с какой-то усталой искренностью.

— Вы правы, я скучаю по Каю… отчасти, — признался он, прикрывая глаза, словно надеясь на минутное спокойствие. — Он мне младшего брата напоминал.

— Хм... неужто Фарамир такой же... бесполезный, надоедливый, неумелый и, как там ещё... о, глупый? — её голос прозвучал с лёгкой усмешкой, но в то же время слишком точно передал его собственные мысли, которые он когда-то не сдержал при себе. Боромир приоткрыл глаза, но удивился не тому, что она знала имя его младшего брата. Девушка утверждала, что происходит из благородной семьи, и об этом свидетельствовали её сапоги и меч, пусть даже не её манеры. Естественно, она знала семью, стоящую у власти в соседнем Гондоре. Нет, его удивило то, что она использовала те самые слова, которые он однажды произнёс о Кае, полагая, что тот их не слышит.

— Ладно, я просто шучу, — добавила она, смягчив тон. — Я не злюсь, милорд. Я просто умею слушать.

Боромир напрягся, но старался не показывать этого. Её насмешливый тон раздражал, но больше беспокоило то, как она смогла уловить что-то настолько личное. Он чуть повернулся к ней, чтобы ответить, но выдержал паузу, обдумывая свои слова.

— В нём нет ничего из того, что вы назвали, миледи, — произнёс он ровно, но с явным усилием, словно каждое слово требовало от него дополнительной защиты своего брата. — Напротив, он… — Боромир замолчал, осознав, что начал говорить слишком много. — Он умён и справедлив.

Его голос задрожал на последнем слове, и он резко осёкся, словно только сейчас понял, насколько обнажил свои чувства. Он отвернулся, будто стараясь скрыть лицо от её взгляда, и нервно провёл рукой по бороде.

Фарамир. Брат, который всегда был рядом, с которым они были так близки. Он скучал по нему, больше, чем готов был признаться даже самому себе. Теперь, вдали от дома, вдали от семьи, он чувствовал эту потерю острее, чем когда-либо. И её лёгкая насмешка задела в нём что-то, что он всегда старался держать глубоко внутри.

— Вы его любите, — тихо заметила рохиррим, и в её голосе не было привычной язвительности. Это прозвучало мягко, почти с уважением. Впервые за всё время она обратилась к нему на "вы" искренне, без намёка на иронию или насмешку.

Боромир не ответил. Он лишь вздохнул и закрыл глаза, словно пытаясь спрятать всё, что вдруг стало таким очевидным. Слишком многое она успела разглядеть за его словами и заминками, слишком многое оказалось выведено на свет.

— Надеюсь, вам приснится воссоединение младшего умного брата с старшим сильным, — произнесла она вернув себе привычную манеру.

— И почему из ваших уст это не звучит как комплимент? — Боромир открыл глаза, бросив на неё усталый, но чуть прищуренный взгляд.

— Потому что это не он, сильный брат, — парировала девушка, не удержавшись от очередного колкого замечания.

Он нахмурился, повернул голову и увидел, как её плечи задрожали. Она смеялась. Её смех был тихим, словно она старалась его сдерживать, но совершенно искренним. Несмотря на всю язвительность, в нём слышалось нечто человеческое, даже тёплое.

Боромир вздохнул и закатил глаза, но на этот раз его раздражение было притворным. Почему-то её смех не задел его так, как мог бы. Напротив, он вдруг почувствовал странное облегчение. Возможно, это был её способ снять напряжение, которое витало между ними весь вечер. А может, она просто старалась, как умела, напомнить, что даже в мрачные времена можно найти место для лёгкости.

Несмотря на всё — на её насмешки, язвительность, поведение, которое он так и не мог принять до конца, — он вдруг почувствовал между ними что-то вроде понимания. Это было тонкое и странное ощущение, но оно было. И, возможно, этого было достаточно.

Темнота наступала быстро, наполняя воздух тихими звуками ночного леса. Фродо и Сэм шли уже несколько часов по бесконечному лабиринту Эмин Муила. Они были уставшими, измотанными как физически, так и морально, но каждый шаг приближал их к цели, пусть и страшной — к Мордору.

Сэм шёл позади, чуть пригнувшись под тяжестью своего походного мешка. Он внимательно смотрел под ноги, чтобы не оступиться, но его глаза то и дело устремлялись на спину Фродо. Маленькая фигурка друга казалась ещё меньше, его шаги стали более тяжёлыми, чем раньше. Сэм знал, что Кольцо угнетает Фродо, но он ничего не мог сделать, кроме как поддерживать его, насколько это возможно.

— Мистер Фродо, — произнёс Сэм, пытаясь разрядить тишину. — Может, сделаем привал? Вы выглядите так, будто сейчас упадёте.

Фродо оглянулся, улыбнувшись слабо, но тепло.

— Я в порядке, Сэм. Надо пройти ещё немного, чтобы выбраться из этих скал.

Сэм не стал спорить, хотя его лицо было полным беспокойства. Он бросил взгляд на хмурое небо, где ни единой звезды не было видно за пеленой облаков.

Их путь вёл через Эмин Муил — место, полное высоких скал, глубоких расщелин и извилистых троп, которые, казалось, кружили их по одному и тому же маршруту. Сэм едва не споткнулся о корень, но вовремя удержался, ухватившись за выступ. Он тихо пробормотал что-то себе под нос о коварстве дороги.

— Вы уверены, что мы идём правильно, мистер Фродо? — спросил он, не скрывая сомнений.

Фродо замедлил шаг, оглядываясь на Сэма. Его лицо было измождённым, но в глазах ещё теплилась решимость.

— Мы должны идти на восток, Сэм. Я помню, как говорил Арагорн. Нам надо найти путь через эти скалы и двигаться к Мёртвым болотам.

Сэм вздохнул, соглашаясь. Но в его сердце росло сомнение. Эта земля была пугающей, и дороги здесь казались бесконечными. Они несколько раз уже кружили, возвращаясь к одним и тем же камням, словно этот лабиринт намеренно хотел их запутать.

Пока они шли, мысли Фродо всё чаще возвращались к Братству. Он вспоминал мудрого Гэндальфа, чья потеря до сих пор отзывалась болью в сердце. Его наставления и предостережения теперь казались ещё более значимыми. Арагорн — благородный следопыт, ставший их предводителем после падения мага в Мории, — его спокойная уверенность и мудрость не раз спасали их в трудные минуты.

Но особенно часто в последнее время он думал о Боромире. Храбрый воин Гондора, гордый и сильный, не устоял перед искушением Кольца. Фродо понимал его лучше, чем кто-либо другой. Каждый день, каждый час он чувствовал, как Кольцо шепчет ему, обещает силу и власть, манит своей тёмной магией. И с каждым шагом к Мордору противостоять этому зову становилось всё труднее.

Он машинально коснулся Кольца через ткань рубашки. Даже такое мимолётное прикосновение отозвалось тревожным эхом в его душе. Теперь он понимал, почему Боромир не смог устоять. Искушение было слишком сильным, оно находило самые потаённые желания и страхи, играло с ними, искажало их.

Фродо был настолько глубоко погружен в свои тревожные размышления, что голос Сэма, доносившийся до него, казался далеким эхом из другого мира. Лишь после третьего оклика, когда Сэм повысил голос от беспокойства, сознание Фродо наконец вернулось к реальности, и он с усилием оторвался от своих мрачных дум.

— Прости, Сэм, я совсем задумался. Ты что-то говорил?

— Да ничего особенного, мистер Фродо, — ответил Сэм с легкой грустью в голосе. — Просто размышлял вслух о судьбе наших спутников — пойдут ли они по нашим следам или все же отправятся с Боромиром защищать стены Гондора?

— Знаешь, Сэм, у них есть и третий путь, — тихо произнес Фродо. — Я помню, как Кай говорил о своем желании вернуться в родной Рохан. Может быть, зов дома окажется сильнее.

Сэм задумчиво покачал головой:

— Может, вы и правы, мистер Фродо. Но мне кажется, что Кай не из тех, кто бросит друзей в беде, даже если сердце зовёт его домой. Он слишком благороден для этого.

Фродо улыбнулся, Сэм всегда видел в людях лишь самое хорошее, совершенно не понимая, что даже в самых благородных сердцах может таиться тьма. Но, возможно, именно эта наивная вера в добро и делала Сэма таким особенным, таким незаменимым спутником.

— Вы улыбаетесь, — заметил Сэм, глядя на своего хозяина с теплотой. — Это хорошо. В последнее время вы так редко улыбаетесь.

Фродо опустил взгляд, и его улыбка медленно угасла. Он снова коснулся Кольца через ткань рубашки, и тревога вернулась в его глаза. Сэм заметил эту перемену, но промолчал, зная, что некоторые тяготы его хозяин должен нести сам.

* * *

Через некоторое время, когда тени становились всё длиннее, Сэм заметил, что Фродо начал слегка покачиваться на ногах.

— Всё, хватит, — решительно сказал Сэм, остановившись. — Мы делаем привал. Хоть ненадолго.

Фродо хотел было возразить, но понял, что Сэм прав. Они нашли укрытие между двух скал, где ветер был не так силён, и сели на землю. Сэм достал свой мешок, начал рыться в нём и достал немного хлеба Лембас.

— Вот, поешьте, мистер Фродо, — сказал он, протягивая кусок. — Это не пир, конечно, но он даёт сил.

Фродо кивнул, принимая хлеб. В тишине слышался только шум ветра. Он задумчиво смотрел на маленький кусок, который держал в руках, но мысли его были далеко. Кольцо висело у него на груди, и его тяжесть, казалось, становилась сильнее с каждым днём.

Сэм внимательно смотрел на Фродо, словно стараясь понять, о чём тот думает.

— Мы справимся, мистер Фродо, — сказал он твёрдо. — Я знаю, что дорога трудна, но мы справимся. Вместе.

Фродо поднял взгляд, встретившись глазами с Сэмом. В этот момент он почувствовал благодарность к своему другу, который был рядом, несмотря ни на что.

— Спасибо, Сэм, — тихо произнёс он. — Без тебя я бы уже давно сдался.

Сэм улыбнулся, но ничего не ответил. Вместо этого он укрыл Фродо своим плащом, чтобы защитить от холода. Сам он прислонился к скале, держа в руке посох, и внимательно слушал звуки ночи. В этих землях не стоило терять бдительность.

* * *

Ночь выдалась холодной, и даже плащи эльфов не могли полностью защитить от пронизывающего ветра, что гулял между скал. Где-то вдалеке слышался одинокий крик ночной птицы, заставляя путников вздрагивать от каждого неожиданного звука. Сэм поправил плащ на плечах Фродо и продолжил своё бдительное наблюдение, понимая, что в этих землях опасность может таиться в каждой тени.

Когда ночь стала глубже, Сэм вдруг услышал тихий шорох неподалёку. Он насторожился, сжимая посох крепче, и тихо разбудил Фродо.

— Что-то есть, мистер Фродо, — прошептал он, глядя в темноту.

Фродо замер, прислушиваясь. И тогда он тоже услышал это: тихие, почти незаметные шаги, которые приближались к их укрытию.

Они оба молчали, затаив дыхание, а затем увидели его. В свете луны мелькнула худощавая фигура с огромными светящимися глазами. Существо двигалось быстро и бесшумно, его голова поворачивалась из стороны в сторону, словно выискивая добычу.

— Это он… Голлум, — прошептал Фродо, его голос был едва слышным.

Сэм нахмурился, напрягая мышцы. Он знал, что это существо будет для них и угрозой, и возможным проводником. Но мог ли он доверять этому созданию? Вопросов было слишком много, а ответов — слишком мало.

Кровать была жёсткой, с продавленным матрасом и странным запахом, а постельные клопы, хозяйничавшие здесь, оставили следы своих ночных визитов на её коже. Но это была кровать. Не холодные камни Мории, не сырая лодка и даже не твёрдая земля, на которой они так часто спали. Настоящая кровать, пусть и далёкая от роскоши.

Эодред медленно приподнялась на локтях, морщась от тянущей боли в животе и груди. На второй день на ране на груди начала образовываться корочка, стянувшая кожу неприятным зудом. А вот, рана на руке была глубже и всё ещё пульсировала болью при каждом движении, хотя уже и не кровоточила. Она осторожно коснулась тугой повязки, стараясь не потревожить рану. Шёлковая ткань бинтов была тонкой, гладкой и совершенно не подходящей для перевязки ран. Но именно эта несоответственность вызвала у неё лёгкую улыбку. Такой дорогой материал для простой, почти унизительной цели — в этом было что-то комичное, но и трогательное.

Её мысли прервал лёгкий скрип стула. У окна, спиной к ней, сидел Боромир, возясь с бинтами. Туника висела на спинке стула, а нижняя рубашка была наполовину снята, обнажая одно плечо. Его широкая спина, хоть и слегка напряжённая от неловкой позы, сохраняла благородную выправку. Но, как она заметила, он не торопился. Каждое движение давалось с видимой осторожностью — рана всё ещё мешала.

Эодред наблюдала за ним, опираясь на подушку. Это зрелище вызвало у неё странное чувство. Жалость, возможно, но не унизительная. Скорее такая, которая напоминает, что даже самые сильные и уверенные в себе люди уязвимы.

Она не знала, что сказать. Да и стоило ли вообще говорить? Казалось, что Боромир полностью сосредоточен на своём занятии, как будто не замечая её. Но, возможно, он просто делал вид.

Эодред ещё несколько мгновений наблюдала за Боромиром, чувствуя, как её мысли всё глубже утопают в странной смеси благодарности и лёгкой неловкости. Чтобы разрядить атмосферу, она тихо прочистила горло. Боромир дёрнулся, будто выныривая из своих мыслей, но так и не обернулся.

— Проснулись? — спросил он ровно, не отрываясь от возни с бинтами, похоже он зажал зубами край бинта, пытаясь закрепить повязку одной рукой. Его плечи сильнее напряглись, когда он потянулся, чтобы затянуть узел.

— Трудно не проснуться, когда тобой пируют, — усмехнулась Эодред, потягиваясь и осторожно разминая затёкшие плечи. Её голос звучал с привычной насмешкой, но на этот раз без яда и добавила, поясняя, — Клопы.

— Что ж, это лучше, чем орки, — отозвался Боромир спокойно, наконец закончив перевязку и снова просовывая правую руку в рукав нижней рубашки осторожно придерживая раненое плечо.

Эодред молча смотрела, как он аккуратно натягивает её на плечо и застёгивая кожаные завязки на груди. Материал лёг плотно, но из-под него всё ещё проглядывали следы старых шрамов и свежей перевязки. Закончив с нижней рубашкой, он взял тунику и начал натягивать её через голову, при этом слегка поворачиваясь к ней боком. Эодред успела заметить, как его лицо на мгновение исказилось от боли, когда он двинул раненой рукой, но он не издал ни звука.

Туника мягко опустилась на его плечи, закрывая широкую грудь и скрывая бинты. Боромир аккуратно расправил ткань, подтянул её у ворота и провёл рукой по складкам, проверяя, чтобы всё сидело как надо. Он на мгновение замер, словно убеждаясь, что всё в порядке, а затем медленно повернулся к ней. Его взгляд был серьёзен, но в нём всё ещё оставалась тень усталости.

Эодред почувствовала, как её взгляд задержался на нём дольше, чем она планировала, и поспешно отвела глаза. Её внимание привлекли свежие бинты и сложенная одежда на краю кровати. Это был простой мужской комплект: рубашка грубого полотна и что-то вроде старого, но целого нижнего платья, явно не её размера.

— Это мне? — спросила она, беря ткань в руки. — И откуда такая роскошь?

— Трактирщик не так жаден, как кажется, — отозвался Боромир, застёгивая пояс. Она с облегчением заметила, что заплатил он явно не им. — Пара серебряных застёжек и лишняя услуга творят чудеса.

Она усмехнулась, качая головой. На его тунике действительно не хватало пары серебряных застежек, хотя Эодред сомневалась, что он отдал их просто так, без какой-то дополнительной договорённости с трактирщиком.

— Лишняя услуга? Ты не хотел бы уточнить? — её голос вновь обрёл насмешливые нотки.

Боромир задержал на ней спокойный взгляд, уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.

— Я оставлю вас одну, чтобы вы могли переодеться, миледи, — произнёс он с лёгкой иронией, словно нарочно подчеркивая, что помнит её реакцию на это слово.

— Постарайтесь не задерживаться. Путь до Эдораса ещё далёк, — добавил он уже серьёзнее, направляясь к двери. Взявшись за ручку, он на мгновение замер, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. Открыв дверь, он вышел, оставив Эодред одну с её мыслями и новыми бинтами.

Упоминание Эдораса вновь унесло её мысли к странному сну. Она давно не видела дом во сне. Казалось, память щадит её, не показывая ни пугающе реалистичных картин, ни маняще фантазийных. Она была уверена, что уже не помнит, как выглядит её родной дом. Но прошлая ночь подарила ей странное видение, будто кто-то нарочно вытащил из её разума то, что казалось давно утерянным.

Дом предстал перед ней живым и желанным. Отец — величественный, полный силы и твёрдой уверенности, окружённый почётом. Его голос звучал, как и прежде, громко и ободряюще, но в глазах вдруг скользнула тень — быть может, от света, а быть может… нет. Старший брат излучал спокойствие и мудрость; его смех раздавался в зале, когда он рассказывал что-то забавное ей или младшему брату. В каждом его движении чувствовалась уверенность и внутренняя свобода — но в какой-то миг ей почудилось, что он задержался в дверях чуть дольше, чем нужно, словно колебался, словно запоминал. Это был мужчина, которому суждено было бы стать великим воином или правителем.

Сестра, нежная и заботливая, проводила много времени, утешая и поддерживая всех вокруг. Её доброта и сила духа придавали дому тепло, которое невозможно было воспроизвести где-то ещё. Младший брат, полный энергии и решимости, каждый день приносил в дом жизнь и движение. Он был смел, напорист, но в его глазах всегда светилась детская радость и надежда, как будто он был уверен, что любая преграда на его пути будет преодолена.

Но, как всегда, реальность была куда жестче. Её отец угасал, его разум затуманивался, а былое величие рассыпалось под бременем лет. Старший брат сгибался под тяжестью ответственности, которая становилась ему всё невыносимее. Сестра храбро держала лицо днём, но ночами её слышали плачущей за закрытыми дверями. А младший брат, хоть и сохранял свою яростную решимость, с каждым днём выглядел всё более ожесточённым, словно мир, полный боли, учил его лишь одному — быть сильным, чтобы не пасть.

Эодред вздохнула, сжимая в руках одежду, которую ей оставил Боромир. Простая ткань, грубая и лишённая утончённости, была полной противоположностью тому, к чему она привыкла в Эдорасе.

Её взгляд задержался на двери, которая мягко закрылась за Боромиром. Его последние слова всё ещё витали в воздухе. Ирония в голосе, с которой он назвал её «миледи», вызвала у неё слабую улыбку. Она плюхнулась обратно на кровать и чуть покачала головой и невольно усмехнулась глупой манере, с которой он пытался проявлять учтивость.

— «Миледи», — тихо пробормотала она себе под нос, глядя на потрескавшийся потолок.

Её мысли задержались на нём дольше, чем она ожидала. Его поступок с серебряными застёжками тронул её глубже, чем она хотела себе признаться. Он просто сделал то, что должен был, и всё же в этом было что-то другое, что-то, что заставляло её чувствовать себя не совсем чужой.

Его действия напомнили ей о доме. О том, как её старший брат, не говоря ни слова, решал проблемы, оберегал её от лишних забот и защищал. Возможно, поэтому она сейчас чувствовала странное тепло — редкое и почти забытое.

На подоконнике остался влажный таз. Она заметила капли воды, стекающие по краям, и сразу поняла: Боромир успел умыться ещё до её пробуждения. Рядом стоял графин с тёплой водой, от которого всё ещё поднимался пар. Этот простой жест вызвал у неё слабую улыбку.

— Крепко же я спала, — пробормотала она себе под нос, поднимаясь с кровати. Её голос звучал хрипловато, но с теплотой. Она подошла к графину, чувствуя, как её ноги едва касаются холодного пола.

— Нет, сначала переоденусь, — пробормотала она, разглядывая свою разорванную рубашку. Ткань была натянута на груди и животе, стянутая узлом, который выглядел готовым разойтись. Она ослабила узел и начала осторожно снимать рубашку.

Её тело, обнажённое до пояса, несло на себе следы недавней битвы. Порезы, затянутые коркой, стягивали кожу, причиняя лёгкий зуд. Эодред провела пальцами по ране на животе, стиснув зубы.

Она отбросила разорванную рубашку в сторону и потянулась за новым нижним платьем. Надев его, она не могла не отметить, как груба была ткань. Полотно слегка царапало кожу, но, по крайней мере, оно было целым. Платье сидело немного свободно, но это её не смущало.

Завязав тонкий пояс, чтобы платье не мешалось при движении, она сделала шаг к тазу. Эодред налила в него немного воды из графина, подняв струю выше, чтобы та красиво плескалась. Затем осторожно окунула пальцы, чувствуя приятное тепло, и начала умываться. Вода коснулась её лица, смывая усталость и пыль дороги. Она тщательно обтерла шею и руки, а затем ладонями прошлась по волосам, приглаживая их, чтобы придать им хоть какой-то вид.

Её взгляд упал на отражение в воде. Лицо, глядевшее на неё, казалось чужим. Она задержала дыхание.

— Я вижу ту, кто… — начала она, но слова застряли в горле. Перед глазами всплыл образ Пиппина. Её память услужливо воссоздала их игру, когда они сидели в лодке, сплавляясь по Андуину. Дождевые капли, разбивавшие гладь реки, те самые, что сейчас стекали с её пальцев в таз, смешивались с воспоминаниями о том, как Пиппин, скорбя по Гэндальфу, тихо плакал у нее на груди, коря себя за гибель Серого Странника.

Где он сейчас? Жив ли? Мысли о полурослике сдавили её грудь. Она нахмурила брови, ощущая, как горячие слёзы медленно катятся по щекам. Её губы дрожали от подавляемых рыданий, и, чтобы не дать себе сломаться, она резко ударила по воде, разбивая отражение.

В этот момент дверь за её спиной скрипнула. Эодред напряглась и быстро проглотила комок слёз. Она осталась стоять к двери спиной, не глядя, кто вошёл.

— Я не одета, милорд, — сказала она колко, пытаясь звучать так, будто её больше заботит возможное смущение Боромира от её полуодетого вида, чем собственные слёзы.

Ответ последовал не тот, которого она ожидала.

— А это и хорошо, пичужка, — произнёс грубый, незнакомый голос.

Её сердце оборвалось. Она развернулась и рванулась к ножу, лежавшему на кровати, но, едва сжав его рукоять, вскрикнула от боли в раненой руке. Незнакомец был быстрее и "целее". Он резко ударил её по запястью, и оружие с глухим стуком упало на пол.

— Что же ты так? Гондорца порадовала, а я чем хуже? Я заплачу, не переживай, — продолжал он, ухмыляясь, и его взгляд мерзко скользнул по её телу.

Эодред почувствовала, как сердце громко стучит в груди, каждая мышца её тела напряглась до предела. Мужчина притянул её ближе, его мерзкая ухмылка всё ещё играла на лице. Её взгляд скользнул к графину с водой на подоконнике, и в отчаянной попытке отбиться она резко дотянулась до него левой рукой. Хватив графин, Эодред развернулась и со всей силы ударила его по голове. Керамика разлетелась на куски, но была слишком дешёвой и хрупкой, чтобы нанести серьёзный урон. Лишь пара мелких царапин и капли воды смочили его лицо. Он недовольно скривился, но не ослабил хватки.

— Отпусти! — закричала Эодред, яростно дёргаясь, пытаясь вырваться. Но его руки, словно железные тиски, держали её слишком крепко.

— Тише, пичужка, не шуми, — прошипел он, притягивая её ближе. Его правая рука грубо скользнула к её бедру, вызывая тошнотворное ощущение. — Ты имей в виду, за буйность не доплачиваю. Можешь просто сделать дело и получить медяк.

Эти слова, пропитанные мерзостью, как ядом, вызвали у неё приступ ярости. Эодред скрипнула зубами, взгляд её заметался по комнате. Она наугад схватила ближайший осколок от графина, но прежде чем успела что-либо сделать, мужчина с силой выбил его из её руки.

— Ну, раз тебе так нравится, — протянул он и схватив её за плечи, прижимал к стене. Его рука вновь двинулась к её бедру, а глаза светились отвратительным удовольствием.

Эодред отчаянно боролась, вырывалась, её ноги били его куда попало, но силы были слишком неравны. Она чувствовала, как правая рука, слабая от раны, лишь усиливала боль при каждом движении. Мужчина резко зафиксировал её руки за спиной, грубо заломив их так, что ей пришлось вскрикнуть от боли.

— Вот, я не обманываю, будет твоя, — произнёс он спокойно, словно обсуждая цену на товар. Он извлёк монету из своего пояса и показал её, будто это должно было убедить её. Затем с холодной расчетливостью положил медяк на подоконник, рядом с тазом.

— Я быстро, можешь особо не стараться, монет у меня больше нет, — добавил он, и его движения стали грубее. Его руки приподняли её нижнее платье, пока он возился с шнуровкой.

Его голос, спокойный и наглый, словно разжигал пламя в её груди. Она почувствовала, как гнев и отчаяние смешиваются в нечто взрывоопасное. Эодред выгнула спину, стиснув зубы. В этот момент её единственной мыслью было сделать всё возможное, чтобы не дать ему осуществить задуманное.

Арагорн осторожно опустился на колено и приник к холодной земле. Его пальцы едва касались почвы, словно он мог на ощупь уловить невидимые глазу следы. Острый взгляд скользил по камням и низким сухим кустам, по выступам скал и складкам оврага. Казалось, он выискивает любую деталь, способную указать путь: обломок веточки, сломанный стебель, незначительно примятый кусок травы. Он шёл так шаг за шагом, не давая себя отвлечь ни посторонним шумом, ни собственными мыслями о пленённых хоббитах. Единственная цель — догнать похитителей.

Леголас ушёл дальше по каменистой расщелине. Порывистый ветер развевал его волосы, а тонкий эльфийский слух улавливал любой шорох. Длинные уверенные шаги позволяли ему быстро преодолевать пересечённую местность, при этом он почти не оставлял следов. Когда-то многие из его народа жили в лесах, но природная лёгкость и зоркость были хорошим подспорьем в любом пейзаже — и в горах, и в долинах, и на равнинах.

Гимли, чуть отстав, тяжело переваливался с ноги на ногу, но упрямо двигался вперёд, не давая себе передышки. Железная решимость сочеталась у него с природной выносливостью гномов, однако ему, более приземистому и коренастому, стоило больших усилий не отстать от вытянутых эльфийских и человеческих шагов. Он покрепче перехватил секиру, чтобы использовать ее в качестве опоры, и попытался прибавить ходу.

Неожиданно в утренней тишине раздался короткий вскрик Леголаса. Мгновенно Арагорн вскочил и бесшумно метнулся к месту, откуда слышался голос эльфа. Гимли, шумно сопя, спешил следом.

Они увидели скопление валунов у неглубокого, лениво текущего ручья. Вскоре стало ясно, что это не просто россыпь камней: с первого взгляда можно было различить чёрные громоздкие силуэты, лежащие неровной грудой. Орки. Точнее — останки орков. Пять трупов, два из них обезглавленные, а вокруг ещё не до конца засохли багровые подтеки крови.

— Что за лютый бой тут произошёл? — вполголоса произнёс Гимли, прислушиваясь к сквозящему в воздухе звуку воды и шороху ветра. — Ничего не разберёшь без факела или ясного света дня.

Леголас запоздало опустил лук, будто только сейчас осознал, что тварь перед ним уже не подаст признаков жизни. Он обвёл взглядом мрачную картину:

— Что бы ни произошло, для нас это, похоже, к лучшему. Кто-то убил этих орков. Значит, он, по крайней мере, не наш враг.

Арагорн, подходя ближе, отметил, что среди убитых нет ни одного крупного урук-хая с белой дланью на чёрном щите. Видимо, это были орки-северяне, которые столкнулись с основным отрядом Сарумана и по какой-то причине повздорили. Случаются ли у орков внутренние распри? Чаще, чем многие думают — и нередко они заканчиваются кровопролитием.

Он прошёл вокруг тел, разглядывая сухую поросль и примятую траву на берегу ручья. Принюхался к воздуху, словно старался ухватить остатки дыма или запаха костров. Но вокруг не было следов человеческих стоянок, ни пищи, ни кострищ. Вряд ли сюда забрёл кто-то из людей или эльфов, а уж тем более рохирримы — до ближайших поселений Рохана было слишком далеко. А единственный дом-трактир был в другой стороне. Оставалась только одна догадка: орки переругались между собой и решили разорвать в клочья тех, кто отделился от общего войска. А заодно и подкрепиться.

— Они ушли вверх по руслу, — наконец прошептал Арагорн. — Смотрите, здесь видно, что большая часть отряда прошла дальше на север. Эти несчастные отстали, и их прикончили свои же.

Леголас и Гимли проследили за его указующим жестом. В узком ущелье к западу от русла виднелась вытоптанная тропа, которую оставили не меньше десятка ног, больших и малых. Топтались поспешно, будто преследуемые кем-то или спешившие догнать остальных.

Эльф, уловив направление, словно натянутая тетива, сорвался с места вслед за следопытом. Его лёгкие шаги скользнули по камням так плавно, что казалось, будто он вовсе не касается земли. Он устремился вперёд, в сторону вытоптанной тропы, обрывающейся где-то вдали.

Гимли задержался на мгновение, бросив хмурый взгляд на лежащие трупы. Путешествие становилось для него всё сложнее. Он тяжело вздохнул, опёршись на секиру, чтобы набрать темп и подтолкнуть себя вперёд.

— А у этих тварей, похоже, неплохой аппетит, — проворчал он, бросив взгляд на раскиданные и обглоданные останки орков.

Сказал ли он это в шутку или просто как способ отвлечься от собственных трудностей, было неясно. Но его голос прозвучал громче, чем он рассчитывал, разлетевшись эхом по ущелью.

Арагорн мельком глянул на него не сбавляя ходу, слегка качнув головой.

— Вперёд, Гимли, — коротко сказал он. — Мы теряем время.

Гимли лишь устало хмыкнул и, опираясь на секиру, с трудом шагнул за ними. Второй день безостановочной погони давал о себе знать — от самого рассвета, что озарил серым сумраком верхушки хребтов, и до наступающей сумеречной дымки они не делали ни единого привала. Их изнуряющий бег приближал их к концу дня, но они и не думали об отдыхе: передышка предназначалась лишь тем, кто остался позади, и кто нуждался в ней острее.

Бремя отдыха, которое непременно ощущалось для в этой ситуации именно так, лежало на Боромире и девушке, которую большинство все еще знало по имени Кай. Сын Гондора и дочь Рохана казались буквально раздавленными чувством вины — оттого, что не сумели уберечь Мерри и Пиппина. Их раны болели не только телесно; сожаление и беспокойство разъедали душу сильнее любого удара клинка. Однако Арагорн настоял, чтобы оба остались.

Боромира, раненого и измотанного, удалось убедить только твёрдыми словами о том, что раненый воин, каким бы сильным он ни был, станет лишь обузой для тех, кто идёт вперёд. Лишь напоминание о том, что его слабость может замедлить погоню, подействовало на упрямого сына Гондора.

Но больше всего противилась уходу от общей цели рохиррим. В отличие от опытного гондорского капитана, она была слишком молода и горяча, чтобы понимать тонкости военной тактики. Она стояла, стиснув зубы, словно упрямый жеребенок, готовый сорваться в галоп при первой возможности, не внимая никаким доводам рассудка. Арагорн понимал, что простыми доводами её не убедить, и потому попросил поговорить наедине.

Они отошли в сторону, за маленький холм, где звуки разговора терялись в редком сухом кустарнике. Леголас и Гимли держались на расстоянии, будто уважали это личное доверие, а Боромир казалось, был слишком поглощен собственными тревогами, чтобы вслушиваться. Голос Арагорна звучал негромко, но твёрдо:

— Он сломлен, его сердце открыто как добру, так и тьме. Твой рассказ о нём лишь подтверждает мои опасения. Я боюсь, он может последовать за Фродо.

— Не со злым умыслом, — возразила Эодред, нахмурив брови. — Он не сломлен. Каждый может оступиться, но…

— Пусть так, — согласился Арагорн, качнув головой. — Но мне будет спокойнее, если ты пойдёшь с ним. Возвращайся домой, Эодред. А мы позаботимся о хоббитах.

Он знал, что попал в точку, хотя по сжатым губам девушки понял, что это решение ранит её гордость. Тем не менее она понимала логику: сына Гондора нельзя было оставить без присмотра, а преследовать урук-хай под силу далеко не каждому, особенно в таком измотанном состоянии. Так завязался крепкий узел её внутренней борьбы. Наконец Эодред с угрюмой покорностью кивнула и вернулась к остальным.

Пока они спорили, глаза Арагорна не раз поднимались к горизонту, туда, где уже растворялись последние светлые полосы заката. Он знал, что им предстоит гнать орков ни одну ночь, если понадобится. Они простились с Боромиром и Эодред, оставив им возможность восстановить силы и вылечить раны. У Арагорна, Леголаса и Гимли не было такой роскоши — за их плечами тянулась цепочка погибших орков и гоблинов, а впереди гремели шаги тех, кто похитил Мерри и Пиппина.

То, что их похитители не были обычными орками, стало очевидно при тщательном осмотре поверженных врагов. Даже беглого взгляда хватало, чтобы заметить, насколько они отличались от привычных порождений тьмы.

Среди павших существ выделялись особенно крупные и устрашающие гоблины, чей внешний вид вызывал невольную дрожь даже у бывалых воинов. Их кривые рты, искажённые вечным оскалом, смуглые, будто обожжённые лица и косые глаза, горящие даже после смерти злобным огнём, выдавали в них нечто большее, чем просто орков. Их массивные руки, способные с лёгкостью крушить доспехи, сжимали короткие широкие мечи необычной работы. Но самым тревожным знаком были их щиты — на чёрном фоне зловеще белела длань, а над ней виднелась загадочная руна «С», при виде которой даже самые отважные из друзей почувствовали, как холодок пробежал по спине.

— С значит «Саурон», — буркнул Гимли, подозрительно оглядывая убитых врагов.

— Но руна эльфийская… — усомнился Леголас, и тень сомнения легла ему на лоб.

— Увы, это так, — грустно произнесла перед своим отбытием Эодред. — Этих тварей порой слишком много в землях Рохана. Мерзкие создания…

Арагорн кивнул, вспоминая рассказы, слышанные им о всевозможных порождениях Тьмы: кто-то ходил под знаком Белой Длани Сарумана, а кто-то, как оказалось, объединялся с ещё более тёмной силой. Впрочем, сейчас не было времени разгадывать, откуда взялись эти орды. Главное — найти хоббитов.

Шли ли они быстрым шагом по каменистым уступам или бежали из последних сил по извилистым низинам, ни один из троих не жаловался. Даже Гимли, чья короткая поступь требовала в разы больших усилий, мрачно подгонял себя шутливыми замечаниями о «неплохом аппетите» орков, притворно сетуя, что не успеет ничего съесть, пока гонится за уродливыми тварями. Арагорн, глянув на него мельком, немного качнул головой и только коротко бросил:

— Быстрей, Гимли. Они ускорили шаг.

— Они бегут так словно их подхлестывают плети хозяев, — вторил ему эльф, — Они уносят хоббитов в Изенгард!

Гном хмыкнул, плотнее сжал топор и принялся ускорять шаг, поклявшись про себя не дать длинноногим людям и эльфам оставить его далеко позади. Свет дня тускнел, ночь опускалась на холмы и овраги, и второй день их бешеной погони близился к своему концу. Но в сердца преследователей закрадывалась лишь новая волна решимости: если они все сумели уцелеть в той кровавой битве, то значит силы Тьмы были не столь всесильны, как казалось их врагам. Даже самая тёмная ночь не могла остановить их преследование. Ведь на кону были жизни друзей, а им невозможно дать угаснуть в плену без боя.

Боромир сидел в тени, у грубого, кое-как сбитого стола в углу таверны, стараясь не бросаться в глаза. Он только что сменил повязку и промыл рану — кожа ещё пощипывала от настоя, пропитанного терпким ароматом трав. Лёгкий, почти незаметный запах полыни и зверобоя тонул в тяжёлом, спертом воздухе, где смешались перегар, дым и усталость.

Боромир успел не только договориться с трактирщиком о лошадях, но и на заре, не сумев уснуть в шумной таверне, наколол дров, помог подлатать перекошенный забор у хлева и натаскал воды для кухни. Работать приходилось с левого плеча, щадя правую руку — но даже осторожные движения заставили рану вновь открыться. И сейчас бинт оказался вновь пропитан свежей кровью. Всё же усилия стоили того.

Лошади оказались не из худших: выносливые, с твёрдым шагом и внимательными глазами. Гнедая — резвая, чуть нервная, но с крепким телом и сильными ногами, словно привыкшая к долгим переходам по бездорожью. Светло-серая — моложе, спокойнее, с мягкой поступью и ясным взглядом. Обошлись они недёшево, но пара серебряных застёжек и несколько уместных слов о помощи по хозяйству склонили трактирщика к сделке. Тот, к тому же, добавил в довесок свежие бинты и пузырёк с буроватым настоем, уверяя, что «затягивает раны лучше любой деревенской ведуньи».

Перед ним стояла деревянная миска с горячим супом. Он не ждал от еды ничего выдающегося, и оказался прав: жидкость была больше похожа на слегка подсоленную воду с несколькими кусковатыми ошмётками чего-то мясного и парой морковных колец. Но она была горячей и жидкой, а после нескольких дней на лембасе это казалось роскошью. Эль, разлитый в деревянный кубок, был резким и кисловатым, что подтверждало его подозрения — кухня здесь так себе. Но после того, как он прожил дни на эльфийском хлебе, который хоть и был вкусным и питательным, но оставлял после себя ощущение сухости во рту, даже эта пища казалась более чем приемлемой.

Боромир взял ложку и начал есть, стараясь не слушать гомон, раздающийся вокруг. Мужчины за соседними столами громко обсуждали последние слухи — о нападениях орков, нехватке продовольствия и странных фигурах, виденных у границ. Один из них даже упомянул мага в сером, но его слова потонули в громком смехе соседей.

Он хмуро покачал головой, делая ещё один глоток. Эти люди жили в своей маленькой реальности, не понимая, что на их земли надвигается куда более страшная угроза. Боромир снова взглянул на миску. Еда хоть и наполняла его тело теплом, всё же не избавляла от тревожных мыслей. Он снова вспомнил, как оставил свою спутницу переодеваться. С её язвительным тоном и резкими манерами она умудрялась выводить его из равновесия, но даже это не могло заглушить растущую в нём обеспокоенность.

Она казалась ему сильной, но раненой не только телом, но и духом. И сейчас, сидя за этим столом, он вдруг осознал, что их отношения стали для него чем-то большим, чем просто вынужденное товарищество. Она не была ему безразлична, и это осознание добавляло груз на его плечи.

Боромир бросил взгляд на свою почти пустую тарелку с супом и тяжело вздохнул. Ей бы тоже следовало поесть. Он знал, что горячая еда могла бы восстановить её силы, особенно после всего, через что они прошли. Но она всё ещё не спускалась, и теперь он начинал понимать, почему. Вчера вечером трактирщик и большинство завсегдатаев зала, судя по их взглядам и ухмылкам, явно думали, что он купил её любовь. Это было оскорбительно и для него, и для неё. Кто бы из них поверил, что девушка прошла с ними от Мории такой трудный путь и едва не погибла там у Амон Хена? Да и стал бы он вообще объяснять что-либо этим людям? Вряд ли.

Он подумал о её подрагивающих плечах, которые видел вчера вечером, когда она отвернулась к стене. Её насмешки и колкости — это была её броня, но в этот момент он понял, что ей, возможно, было гораздо тяжелее, чем он представлял. Её замедленность утром, отсутствие желания спускаться вниз — всё это казалось логичным. И, скорее всего, она снова отшутится, скажет, что платье неудобное, или найдёт ещё какую-нибудь мелочь, чтобы придраться. Но он уже видел то, что она старалась скрыть.

Поднявшись со стула, Боромир направился к стойке. Трактирщик встретил его недовольным взглядом, но не сказал ничего, пока он подходил.

— Ещё одну порцию супа и эля, — коротко бросил он, не положив ни медяка на стойку.

Трактирщик прищурился, явно собираясь возразить, но Боромир, сложив руки на груди, посмотрел на него так, что тот передумал.

— Не смотри на меня так, — добавил он сухо. — Это пойло даже ломаного медяка не стоит.

Трактирщик фыркнул, поднимая одну бровь, но всё же кивнул соглашаясь выполнить просьбу.

— Суп через минуту. Эль сам возьмёшь, там в кувшине, — буркнул он, кивнув на стойку, где стоял запылённый сосуд с жидкостью.

Боромир не поблагодарил, взял кувшин с элем и аккуратно налил в деревянный кубок, стоявший неподалёку, а затем подождал, пока трактирщик с ленцой и явной неохотой наполнил миску горячей жидкостью.

Когда всё было готово, Боромир забрал миску и кубок, уверенным шагом направляясь к лестнице. В зале вновь раздавались хриплый смех и громкие голоса, но он старался не обращать на них внимания. Однако в голове он уже прикидывал, какие слова она скажет ему в ответ на его заботу.

— Вряд ли это будет “спасибо” — буркнул он себе под нос.

Поднимаясь по скрипучим ступеням с миской супа и кубком эля, Боромир нахмурился. Из соседних комнат доносились разнообразные звуки — храп за тонкими деревянными стенами оказался самым безобидным в этой какофонии. Где-то вдалеке слышались чавканье и шумное ворочание, за дверью напротив раздались громкие икота и стон, а чуть ближе к их комнате — глухое рычание, смешанное с шипением.

Боромир замер, прислушиваясь. "Вероятно, — подумал он, — просто очередной пьяница пытается успокоить пса или затеял спор". Но звук был слишком близко — прямо за дверью рядом с их комнатой.

Пальцы крепче сжали деревянный кубок — инстинкты заставили его насторожиться. В зале он уже сталкивался с подозрительными взглядами и теперь не мог игнорировать дурное предчувствие. Тот, кто ставит на карту честь и безопасность, не имеет права на промахи, а этот шипящий звук явно требовал внимания.

Подняв голову, он ускорил шаг, слегка нахмурившись. "Возможно, ничего серьёзного", — сказал он себе. Но, подходя ближе, он уловил слабый, прерывистый звук, похожий на всхлип или стон. Он мгновенно напрягся, кровь в жилах словно застыла. Волосы на затылке встали дыбом.

Рука Боромира машинально дёрнулась к левому боку, где раньше висел его полутораручный меч, обломок которого остался у подножия Амон Хен. Он был безоружен — рог разбит, щит пришлось оставить из-за тяжести. И всё же он решительно приблизился к двери их комнаты, поставив миску и кубок на узкий столик в коридоре.

Шагнув ближе, он задержал дыхание, прислушиваясь. Звук стал чётче: тихий, низкий голос произносил что-то невнятное. В ответ доносился другой звук — приглушённый, словно кто-то пытался кричать, но не мог. У Боромира не оставалось времени на раздумья.

Он поднял руку, готовый открыть дверь, не заботясь о том, как это будет выглядеть. Даже без оружия он знал, что его сила и опыт не раз помогали ему справляться с более опасными ситуациями.

Боромир резко распахнул дверь, и картина, открывшаяся перед ним, заставила его застыть на месте. Мужчина с грубыми чертами лица, явно горец из отдалённого поселения, прижимал рохиррима к стене, одной рукой удерживая её запястья за спиной, а другой грубо дёргал шнуровку на её штанах, явно не справляясь одной рукой с запутанным узлом. На его лице застыла мерзкая ухмылка, а низкий голос продолжал произносить что-то глумливое. В уголках её глаз застыла ярость, но её лицо исказила боль, а взгляд казался почти отчаянным. Она сжимала зубы, пытаясь высвободиться, но её раненая рука была беспомощна.

Боромир почувствовал, как его кровь закипает. На мгновение он не мог поверить, что это происходит прямо сейчас, но затем ярость затмила всё остальное. Его голос прозвучал низко и угрожающе, как раскат грома:

— Что здесь происходит?

Мужчина обернулся, его ухмылка на мгновение сменилась растерянностью. Он начал что-то мямлить, будто пытался оправдаться, но взгляд Боромира заставил его осечься. В его глазах читался приговор. Никаких слов больше не требовалось.

— Убирайся, пока можешь идти, — произнёс Боромир твёрдо, делая шаг вперёд.

— Да я просто… — начал было горец, но Боромир не дал ему закончить.

— Убирайся, — повторил он, и его голос звучал как сталь.

Мужчина понял, что спорить бессмысленно, но всё же бросил злобный взгляд на рохиррима. Он вдруг сделал шаг к окну, что-то бормоча о том, что не забрал «своё», но Боромир уже не отрывал от него взгляда. Подойдя ближе, он схватил его за шиворот.

— Я сказал, уходи! — рявкнул он, грубо потянув горца к двери.

На лестнице мужчина попытался вывернуться, но Боромир, не раздумывая, толкнул его вниз. С грохотом горец скатился по ступеням, корчась на полу у подножия лестницы. Он схватился за бок, явно не ожидая такой силы.

— Исчезни, пока у тебя ещё есть ноги, чтобы уйти, — холодно произнёс Боромир, глядя на него сверху вниз.

Горец выругался, бросив на него яростный взгляд, но понял, что дальнейшая борьба бессмысленна. Поднявшись на ноги, он, прихрамывая, направился к выходу. Его ругань ещё разнеслась по таверне, прежде чем дверь с грохотом захлопнулась.

Боромир постоял несколько секунд, прислушиваясь к звукам улицы, чтобы убедиться, что тот ушёл. Затем он развернулся и, шагнув обратно в комнату, плотно закрыл за собой дверь.

Девушка уже сидела на краю кровати. Её руки всё ещё дрожали, а взгляд был потерянным. Она сжимала нож, словно это был единственный якорь её внутреннего спокойствия.

— Вы в порядке? — осторожно спросил Боромир, делая шаг вперёд.

Совершенно глупый, как ему показалось вопрос, но тогда он не мог придумать ничего лучше. Его взгляд метнулся к её дрожащим рукам, к следам борьбы на её одежде, и он почувствовал, как внутри поднимается новая волна гнева на того мерзавца. Но прежде чем он успел что-то добавить, девушка резко подняла нож, выставив его перед собой.

— Не подходи! — процедила она сквозь зубы, её голос дрожал, но в нём звучала отчаянная решимость.

Боромир остановился, подняв руки в жесте примирения.

— Я не трону, — тихо сказал он, его голос звучал мягко, почти умоляюще.

Она крепко зажмурила глаза, дыхание её было сбивчивым и рваным. Её плечи начали слегка поникать, но она всё ещё цеплялась за нож, как за последнее средство защиты.

— Знаю… Просто дай мне… — выдавила она сквозь стиснутые зубы, но так и не закончила фразу, словно боролась сама с собой.

Боромир не двигался, стоя в нескольких шагах от неё и давая ей время прийти в себя. Наконец, её пальцы разжались, и она медленно положила нож на кровать. Затем, будто потеряв все силы, обхватила себя руками, сжимая плечи, чтобы подавить дрожь.

— Всё кончено, — произнёс он мягко, глядя на неё, но оставаясь неподвижным, чтобы не напугать. — Вы в безопасности.

— Он больше не вернётся, — произнёс Боромир, не отводя взгляда. В его голосе звучала твёрдая уверенность, хотя глаза выдавали тревогу. — Ты в безопасности.

Боромир ожидал увидеть слезы, дрожащий голос, возможно даже истерику — обычную реакцию благородных дам на подобные ситуации. Но его спутница вдруг рассмеялась, и этот неожиданный смех был горьким, будто соль, сыпавшаяся на свежую рану. Она закрыла лицо руками, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, но затем убрала руки и посмотрела прямо на него. Её взгляд был настолько прямым, что Боромир почувствовал лёгкое смятение. Ни одна женщина не смотрела на него так долго. Он привык к уважительным, уклончивым взглядам гондорских дам, которые опускали глаза после мимолетного взгляда, но эта... она будто вовсе не стеснялась.

В её глазах читалась боль, но не только она. Там была ярость, скрытая в глубине, и ещё что-то, что он не мог сразу понять. Горечь? Презрение? Возможно, упрямство, так хорошо знакомое ему самому.

Его брови нахмурились, когда он заметил, как её пальцы снова потянулись к ножу, словно ища защиты. В этом жесте было что-то отчаянное, почти детское, и это заставило его сердце сжаться от внезапного сострадания. Нужно было что-то сказать, успокоить её, дать понять, что он не причинит вреда. Но слова застряли в горле, когда он увидел, как её пальцы побелели от напряжения, сжимая рукоять ножа.

— Этот мерзавец… — начал было Боромир, его голос был низким, но она резко перебила его.

— Сделал почти правильный вывод, — бросила девушка, её слова прозвучали холодно, с едва уловимой насмешкой.

— Что?! Нет, — его голос дрогнул, и в нём звучал искренний протест.

— Вы так настаиваете? — усмехнулась она, но без тени веселья. — Бросьте. Любая женщина в таком месте выглядит как жрица любви.

— Это не правда! — резко ответил он, и его голос был полон твёрдой уверенности.

Рохиррим лишь покачала головой, сделав неопределённый жест рукой.

— Это у вас, в Гондоре, это ненормально. Тут, — она снова обвела комнату взглядом, будто намекая на трактир и людей в нём, — тут это не просто нормально. Это часто единственный способ выжить.

Боромир сжал челюсти. В его глазах читался целый спектр эмоций: от гнева к человеку, который унизил её, до собственного внутреннего смятения.

— Я знаю, что у вас это дозволено, но… — он замолчал, потом выдохнул, подбирая слова. — Вы выглядите точно не как… они.

Девушка прищурилась, её губы изогнулись в едва заметной усмешке.

— Правда? Почему?

Он замолчал, разглядывая её лицо, словно надеялся найти ответ, который не мог бы её задеть. Наконец, он сказал:

— При всех ваших манерах, я вижу в вас… благородство.

Она снова рассмеялась, но теперь смех был полон насмешки.

— Благородство? — переспросила она, покачивая головой. — Может, это от отца? Вы же знаете, что даже в наших благородных домах есть те, кто связан с женщинами этого древнего ремесла.

Боромир пожал плечами, но его лицо оставалось серьёзным.

— Ну… не думаю, что вы из них… — его голос дрогнул, и он осёкся, подбирая слова.

— Да и вообще, — добавил он, стараясь не замечать её тона, — у вас слишком твёрдый взгляд. Они так не смотрят.

— Вы встречали их? — спросила она, в её голосе зазвучала едва заметная издёвка.

— Нет, — ответил он после короткой паузы. — Но слышал слухи.

— Слухи? — её тон стал ещё более ехидным.

— Да, — кивнул он твёрдо, глядя прямо в её глаза. — И поверьте, между вами и этими «женщинами» нет ничего общего.

Он старался удерживать её взгляд, и именно взгляд — не позволяя себе опустить глаза ниже, хотя это противоречило правилам приличий. По обычаям Гондора, мужчинам из благородных семей не следовало долго смотреть в глаза женщинам — это считалось признаком неуместного интереса. Особенно неподобающим это было сейчас, когда на ней было лишь нижнее платье и штаны, которые он сам принёс ей ранее, а верхняя рубашка так и лежала на кровати. Как мужчина, он остро осознавал её полуодетое состояние, и потому ещё строже держал взгляд на уровне её глаз — долг капитана Гондора не позволял ему даже намёка на неподобающее поведение.

— Оденьтесь, — сказал он наконец, отводя взгляд и делая шаг к двери. — Я подожду за дверью. Далеко не отойду, позовите, когда закончите. Нужно перевязать вашу руку — рана опять открылась.

Боромир вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь, и остановился в коридоре. Тишина была обманчива, как перед бурей. Он чувствовал, как напряжение всё ещё висит в воздухе, как будто всё, что произошло за последние минуты, оставило невидимый след.

Узкий столик, на который он поставил миску с супом и кубок эля, всё ещё стоял на месте. Но, подойдя ближе, он заметил, что в кубке с элем стало меньше. Кто-то, пользуясь его отсутствием, явно сделал пару глотков. Он невольно нахмурился и провёл пальцем по краю столика, ощущая под пальцами мелкие трещины и шероховатости дерева. Странно, как такие мелочи успокаивали его, возвращая в реальность.

За дверью скрипнула кровать. Лёгкий звук был почти незаметным, но Боромир сразу уловил его. Видимо, рохиррим встала, и это движение прозвучало для него как сигнал. Он выпрямился, его фигура застыла, как скала. Всё его тело, всё сознание были готовы к любому развитию событий.

Он не мог себе позволить расслабиться. Если кто-то из постояльцев этой таверны решит снова сунуть нос не туда, куда следует, он встретит его лицом к лицу. Он стоял на страже, готовый к бою, если потребуется, но его напряжение было больше, чем просто ожидание возможной угрозы. Сегодня это стало личным. Ему казалось, что, защищая её сейчас, он каким-то образом пытается искупить свою вину за то, что не смог спасти других.

Когда дверь открылась, и девушка шагнула в коридор. Она выглядела собранной, хотя в её взгляде всё ещё читалась усталость. На ней теперь была новая одежда: мужская рубашка из грубого полотна, выменянная у трактирщика, штаны и перевязанный пояс. Её приглаженные волосы всё ещё оставались слегка растрёпанными. В глазах блеснул лёгкий вызов, но она казалась спокойнее, чем минуту назад.

— Ты достал лошадей? — спросила она, переходя сразу к делу.

— Да, но сначала… — начал Боромир, глядя на её правую руку.

— Рука в порядке, — быстро перебила она, опуская взгляд. Её тон был почти равнодушным, но Боромир уловил в нём намёк на упрямство.

Он вздохнул, но с места не сдвинулся. Их взгляды встретились, и, несмотря на её попытки казаться твёрдой, она всё же немного смягчилась. Её плечи чуть расслабились и она опустила взгляд ниже — примерно на уровень его груди, чуть ниже линии ключиц.

— Вернёмся в комнату, — сказал он наконец, жестом приглашая её обратно.

Она фыркнула, но, помедлив, всё же вошла в комнату, будто поняв, что сопротивление бесполезно. Боромир подхватил миску с супом и кубок с элем с узкого столика, проверяя, чтобы ничего не пролить, и вошёл следом, закрыв дверь за собой.

— Поешьте, — коротко бросил он, ставя еду на стол рядом с кроватью. — Это не Лембас, но всё же лучше, чем ничего.

Рохиррим взглянула на суп, затем на него, и на её лице промелькнуло что-то вроде лёгкого удивления, но она быстро скрыла это.

— Ты решил, что я совсем беспомощная? — бросила она с оттенком вызова в голосе, но села на край кровати и всё-таки взяла ложку.

Боромир не стал отвечать на её вызов. Вместо этого он молча подошёл к своему плащу, который прошлой ночью использовал как подстилку на жёстком деревянном полу. На плаще лежал его аккуратно сложенный кожаный дуплет. Он накинул его на плечи, но не успел застегнуть — его взгляд упал на свои пожитки.

Свернутый плащ, из которого он уже успел вырезать подкладку на бинты, лежал чуть дальше. Рядом с ним был небольшой свёрток — всё, что у него осталось: сменная туника, пара нужных в дороге вещей, кусок эльфийского Лембаса, завернутого в тряпицу, и кое-какие мелочи. Но взгляд Боромира остановился на предмете, который явно не принадлежал ему.

Меч. Дорогой, изысканный, с богато украшенной гардой, которая говорила о высоком происхождении владельца. Боромир сразу узнал его. Рукоять меча была украшена головами коней, искусно вырезанными. Это был меч для рослого мужчины, оружие, которое не могло принадлежать простому солдату или наёмнику — достойный знатного воина, предназначенный для рослого мужчины. Он ведь уже держал этот меч — да, на привале в Мории… Но память шептала, что встречал он его ещё раньше, и только недосып, боль и усталость мешали уловить забытое.

Он застыл, наклонившись, вглядываясь в оружие, которое неожиданно оказалось среди его вещей. На мгновение он почувствовал смятение. После того, как эльфы Лотлориэна подарили ей более лёгкий клинок, он лишь мельком видел гарду этого меча, торчащую из её пожитков. Боромир медленно выпрямился, держа незастёгнутый дуплет на плечах, и обернулся к рохиррим.

Она сидела на краю кровати с ложкой в руках и с видимым аппетитом ела суп. Её взгляд был прикован к миске, а лицо выражало напускное равнодушие. Однако он заметил, как её рука с ложкой дрогнула, когда он повернулся.

Боромир снова взглянул на меч, потом на неё. Она явно знала, что он обнаружил его, но не поднимала головы, делая вид, что полностью поглощена едой.

Боромир осторожно поднял оружие, ощущая его вес, силу и баланс, которые он уже оценил в Мории, когда впервые взял его в руки. Это было оружие не просто воина, но предводителя — безупречное по размеру и весу, говорящее о том, что его владелец обладал высоким ростом и незаурядной силой.

— Меч вашего отца, — произнёс он, смотря как сталь отражала солнечный свет, проникающий через маленькое окно таверны. Клинок казался почти живым в его руках, словно хранил в себе память о славных битвах и доблестных воинах, державших его прежде.

Девушка, продолжая делать вид, что поглощена супом, не сразу подняла взгляд. Но её плечи заметно напряглись, выдавая, что она услышала его слова.

— Ну вообще-то мой, — сказала она, отпивая эль с деланной небрежностью. — Будет твоим. Пока. Всё-таки безоружный воин в пути бесполезен.

Боромир тяжело вздохнул, её язвительный тон был для него чем-то уже привычным, но всё же тронул его.

— Вы хотите доверить мне его? — спросил он, опуская меч так, чтобы не казалось, будто он ставит её перед свершившимся фактом.

— Разве я сказала, что хочу? — огрызнулась она, поднимая ложку. — Я сказала, что так лучше.

Она снова уткнулась в миску, но он уловил в её голосе нечто большее, чем просто язвительность. Возможно, это было уважение или признание его силы, замаскированное под обыденность.

Боромир посмотрел на меч, затем на неё.

— Этот меч создан для настоящего воина, — тихо сказал он — Я сделаю всё, чтобы вернуть его вам целым.

Она усмехнулась, не поднимая взгляда.

— Конечно, сделаешь, — бросила она, но её голос звучал мягче, чем обычно, — Твой обломок меча я бы тоже починила, но вот незадача — кузница далековато, — она снова усмехнулась.

Он лишь покачал головой, забирая оружие с собой. Закрепив клинок на широком кожаном ремне слева, как принято у воинов Гондора, он ощутил, как знакомая тяжесть у бедра придала ему уверенности.

Она успела доесть кашу, грязной ладонью стерла со щеки крошку, рукавом — остатки подливки. Замерла, глядя в окно. Тогда он медленно подошёл, осторожно, без резких движений, будто к пугливому жеребцу. Ничего не сказал, не стал ни уговаривать, ни приказывать — просто остановился у края койки и протянул ладонь. Его пальцы едва заметно дрожали, выдавая усталость и вину. Она посмотрела на них долгим испытующим взглядом, и — впервые без прежней колкости — вложила в его руку свою. Лишь после этого он опустился рядом.

Краем глаза Боромир вновь отметил богатую насечку на новом клинке и вновь погрузился в мысли, медленно окропляя её правую ладонь целебной настойкой, что дал трактирщик. Кто же она? Безукоризненные манеры, небрежное отношение к дорогим вещам — всё кричало о высоком происхождении. Но знание подножных троп, лёгкость, с которой она бравировала опасностью, и едкий ум делали этот образ непостижимым. Вчерашняя рана, едва начавшая стягиваться, к обеду снова разошлась после схватки с горцем; розовая полоска распухла и вздулась. Он двигался осторожно, но она всё равно вздрагивала от жара спирта и собственных воспоминаний.

Запах зверобоя и полыни смешивался с тёплой железной нотой крови и пробуждал в нём тяжёлое чувство: он должен был быть рядом, когда сталь коснулась её кожи, но опоздал. Теперь оставалось лишь гасить огонь, который сам проглядел, — и надеяться, что и трава, и терпение сотворят малое чудо быстрее, чем придёт новая беда.

Он старался действовать осторожно, но замечал, как она невольно вздрагивает от прикосновений. Лёгкий травяной запах, смешанный с кровью, пробуждал в нём чувство вины — он должен был быть рядом в тот момент, но опоздал.

В её глазах промелькнуло что-то похожее на благодарность, но она тут же спрятала это за привычной маской безразличия.

Его мысли всё же возвращались к мечу и не только к нему. Раньше, когда она представлялась Каем, он уже пытался разгадать загадку её происхождения. Тогда он искал семьи с тремя сыновьями и младшей дочерью — ведь о братьях и сестре она говорила правду, он это чувствовал. Теперь же, зная, что она женщина, он искал семью с двумя дочерьми и двумя сыновьями. Возможно, её отец был богатым торговцем, поставлявшим товары благородным домам Рохана. Или, может быть, управляющим, которому доверяли значительные ресурсы. Это объяснило бы её доступ к дорогим вещам и знание манер. Но меч... такой меч не носит торговец. Это оружие передают из поколения в поколение в великих домах.

Он начал перебирать известные семьи Рохана, собирая кусочки головоломки.

Дом Хальфреда? Эта мысль пришла первой — их лорд содержал местный постоялый двор, где, как все знали, происходили определенные встречи, за которые женщины получали деньги. Расположенные на восточных землях ближе к кочевникам, такие заведения были там не просто нормой, а частью жизни. Это напомнило ему об утреннем инциденте, но он быстро отбросил эту мысль. Хоть и говорили, что у Лорда много бастардов, в том числе и от "падших женщин", такая девушка вряд ли отправилась бы в подобное путешествие. К тому же, этот дом славился своими крепкими доспехами, а не изысканным оружием.

Род Эркенбранда? Возможно, но их удел — Западный край. А в её речи иногда проскальзывали слова, характерные больше для Гондора, что намекало скорее на её южное происхождение, чем на западные земли Рохана.

Дом Гамлинга? Маловероятно, их старшая линия давно угасла.

Королевский дом? Род Эорла? Боромир на мгновение задумался, но почти сразу отбросил эту мысль. Да, Теоден, как известно, имел законного сына и племянников, воспитывавшихся при дворе. Но эта рохиррим… она не могла быть Эовин. Да, ходили слухи, что племянница короля Теодена отличалась упрямством и сильным характером, но никогда не опускалась до той резкости и язвительности, которые были свойственны его спутнице.

Он невольно поморщился, вспомнив грязные слухи, которые порой доходили до Гондора, и решил не продолжать эти мучительные размышления, мысленно вычеркнув род Эорла. Хотя меч вполне мог принадлежать королевскому роду, будь она частью королевской семьи, она бы не скрывала этого столь упорно.

Он вздохнул, продолжая размышлять, пока осторожно обрабатывал её раненую руку. Настойка вытекала из ткани и щипала кожу, но она лишь слегка вздрагивала.

Когда он закончил с обработкой раны и начал накладывать повязку, она наконец позволила себе заговорить. До этого она молчала, явно стараясь не выдать боль ни единым звуком.

— Я буквально вижу, как у тебя там кипит работа, сильный брат, — раздался её насмешливый голос, вырывая его из размышлений.

Боромир сжал зубы, но удержался от ответа. Она уже несколько раз называла его так после того, как он упомянул Фарамира, и каждый раз это имело нужный эффект. Она говорила это не как признание его силы, а чтобы задеть его умственные способности, намекая, что он не так умен, как его брат. Это раздражало его, как щепка в руке, но он умел держать лицо.

— Вы можете быть хоть немного серьёзнее? — сухо бросил он, завязывая повязку и крепко фиксируя её на месте.

Рохиррим усмехнулась, смотря неотрывно за тем как он работает над ее рукой.

— Только когда ты перестаешь мне выкать и звать "миледи". Я слышу, как твои догадки спорят между собой. Всё-таки скажи: на кого поставил?

Боромир чуть задержал взгляд на её лице, а затем ответил, выдерживая паузу:

— Как я могу обращаться на ты к Леди, чей отец носи… — он осёкся, замявшись. Сказать "носил" казалось неправильным, но "носит" тоже звучало неуверенно. Её отец, как она упоминала, был болен, но не пал. И всё же она назвала меч своим. Он вздохнул и продолжил, сделав усилие. — …если твоему роду принадлежит такая реликвия?

— Значит, догадок нет. Хорошо. Пусть так и остаётся, — её голос звучал с удовлетворением, будто она была довольна тем, что оставалась для него загадкой.

Боромир нахмурился, затягивая последний узел на бинте и чувствуя, как её ответ лишь добавил загадок.

— А будешь мне выкать, — продолжила она, осторожно опуская перебинтованную руку на колени, — предупреждаю, брошу тебя, пока ты будешь спать, и меч с собой заберу! Оставь свои гондорские манеры для других дам.

Боромир усомнился в её угрозе. Он вспомнил, как крепко она спала прошлой ночью, несмотря на шум таверны, и как даже его собственные выходы из комнаты не смогли её разбудить.

— Вы слишком крепко спите, чтобы такое провернуть, — заметил он с лёгким оттенком иронии, но в голосе всё же звучала мягкость. — Однако перейду на "ты", если это избавит меня от твоих колкостей. И, возможно, сделает твои манеры хоть на толику достойнее твоего рода.

Она прищурилась, её губы дрогнули, будто она сдерживала усмешку.

— И не надейся, сильный брат.

Он только качнул головой и встал, чтобы убрать бинты. Её тон продолжал вызывать раздражение, но в нём также была странная теплота. Он не знал, что именно его беспокоило больше: её загадочность или собственная готовность уступить ей.

За пару минут до выезда из двора трактирщик, тяжело ступая, догнал их у низких дубовых ворот и неприязненно ухватил Боромира за рукав. Его глаза насмешливо блеснули, когда он потребовал доплаты за «разбитый покой». Судя по раздутым ноздрям и румянцу на щеках, он был полон решимости не выпустить гостей, пока не получит ещё серебра или хотя бы медяков. Боромир с мрачным лицом потянулся к ножу, собираясь отрезать ещё одну серебряную застёжку со своей туники — точно так же, как расплатился за лошадей и бинты накануне. Но вдруг он ощутил, как рука девушки мягко, но настойчиво останавливает его движение.

Она молча опустила взгляд к своему поясу и, скользнув пальцами по внутреннему краю, выудила оттуда монету. Спрятанная за подкладкой, а не в кошеле, где обычно носят деньги люди благородного сословия, эта монета ясно показывала, что рохиррим умела осторожно обращаться с любым, даже самым незначительным, доходом. Лёгкий звон медяка прозвучал совсем не громко, но интонация, с которой она кинула его трактирщику, была куда как более выразительной:

— Держи. Ты должен доплачивать людям за то, что они остаются в такой дыре, а не наоборот. Война на пороге, а ты наживаешься — у тебя рожа в сале, посмотри, — в голосе её звучал такой негодующий упрёк, что трактирщик, только что грозно напыщенный, опустил глаза, словно провинившийся слуга.

Боромир, воспользовавшись секундой замешательства трактирщика, отпустил рукоять ножа и украдкой взглянул на неё. В её осанке и взгляде читалось то самое неприкрытое высокомерие, которое он не раз замечал за людьми благородной крови. Но при этом в её манерах не было и тени жеманства — лишь привычка говорить прямо, не обращая внимания на чей-то статус.

Когда они уже отошли на безопасное расстояние от трактира и Боромир завёл лошадей, он не удержался и спросил:

— Всё ещё гадаю, кто ты на самом деле. Но меня вот что тревожит. Откуда у тебя этот медяк? Ты…

— Заработала утром, — хмуро отрезала она, чуть сильнее сжав поводья.

— Зара… — он осёкся, сначала не понимая. Но затем его глаза расширились, как будто он наконец сложил кусочки головоломки. Он вспомнил, как горец что-то бормотал про деньги «Не взял своё», — сказал он. Значит, медяк всё же был уплачен — и он видел его мельком на подоконнике, но не придал значения. Волна злости и стыда нахлынула на него — злости на тех, кто поставил благородную даму в такое положение, и жгучего стыда за то, что он не смог этого предотвратить. Но больше всего его поразило то, как спокойно и обыденно она приняла эти деньги, словно для неё не существовало унижения в этом. Это противоречило всему, что он знал о знатных дамах, и заставляло его сердце сжиматься от смешанного чувства горечи и презрения.

— Боромир! Не смей, — неожиданно строго окликнула она, останавливая лошадь и глядя ему прямо в глаза. Впервые она назвала его по имени, и это прозвучало как предупреждение. Он моргнул, увидев серьёзность в её взгляде, и кивнул, сдерживая поток вопросов и эмоций.

Удовлетворённая его молчаливым согласием, она одним плавным движением взлетела в седло, словно делала это тысячи раз.

В седле она держалась как прирождённая наездница. Каждое её движение источало ту особую грацию и уверенность, присущую роханцам — народу, чья жизнь неразрывно связана с лошадьми. В её посадке, в каждом жесте проступала истинная дочь своей страны.

Боромир вскочил на своего коня и поравнялся с ней. Не успел он и слова сказать, как она, улыбнувшись, потянулась к одной из его застёжек и без всякого стеснения потянула за неё.

— Тем более, будешь так легко расставаться с застёжками, — сказала она с усмешкой. — Сгоришь от стыда. Ведь всем будет видно твоё исподнее.

Она звонко расхохоталась, и в её смехе смешались облегчение, лихость и вызов. Не дав ему оправиться от этого неожиданного выпада, она резко тронула лошадь пятками и пустила её рысью вперёд, оставляя Боромира в нескольких шагах позади, сгорающего то ли от досады, то ли от невольного восхищения.

Пиппин очнулся от тупой, глухой боли в руках. Они горели, ведь их туго перевязали верёвками, а плечи ломило от неестественного положения. Его качало из стороны в сторону, и при каждом движении он чувствовал, как грудь ударяется о что-то твёрдое и смердящее. С трудом разомкнув веки, он сперва различил лишь размытые силуэты во мраке, прорезаемом редкими отблесками света. Всё плыло перед глазами, а в голове гудело от оглушившего удара.

Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Лишь спустя долгие мгновения он осознал: руки связаны перед ним. Верёвки впивались в кожу с такой силой, что пальцы онемели, а любое движение отдавалось болью. Они были перекинуты через шею чего-то огромного. И только сосредоточившись, он понял — его нёс урук-хай.

Он зажмурился, пытаясь собраться с мыслями. Постепенно всплывали воспоминания: шум боя, крики, мечущиеся тени. В памяти возникли образы Боромира и Кая, сражающихся плечом к плечу. Они бились отчаянно, не жалея себя. Он помнил, как две чёрные стрелы пронзили грудь Боромира, как Кай, уже раненый, продолжал отбиваться от нападающих. Дальше воспоминания обрывались — было слишком больно думать о том, что случилось потом. Огромные фигуры с уродливыми лицами и гулкие удары. Орки. Урук-хаи. Холодный страх пронёсся по его позвоночнику.

Запах носильщика был удушающе резким — смесь пота, грязи и чего-то тухлого. Тело урук-хая тяжело покачивалось при каждом шаге, заставляя Пиппина то и дело ударяться о его спину. Верёвки, перетянутые через массивную шею существа, натягивались, не позволяя даже шевельнуться. Повернув голову, он увидел Мерри. Друг висел точно так же, безжизненно обмякнув в руках своего носильщика, и на его лице не было ни боли, ни осознанности.

— Мерри… — хрипло прошептал Пиппин, но ответом ему была только тишина.

Отряд урук-хайев двигался быстро. Их было много — не меньше трёх десятков, хотя Пиппин помнил как Боромир с Каем успели уложить добрый десяток прежде чем их с Мерри схватили. Существа шагали тяжело, но удивительно уверенно, будто никакая преграда не могла замедлить их. Дыхание каждого было хриплым, почти рычащим, а их голоса порой сливались в грубые, непонятные фразы на их зловещем языке.

Свет луны пробивался сквозь ветви деревьев, подсвечивая их испачканные кровью и грязью доспехи. Каждый из них был вооружён — мечи, топоры, крюки. На плечах и поясах некоторых болтались кожаные мешки, вероятно, с трофеями или провизией.

Он дернулся, пытаясь вырваться, но только сильнее натянул верёвки, и боль тут же вернулась. Урук-хай, что его нёс, лишь рыкнул что-то грубое, встряхнув плечами, отчего Пиппин едва не потерял сознание.

— Тише там, крыса! — прорычал урук-хай, бросив на него короткий взгляд через плечо. Глаза существа горели жёлтым огнём, от чего хоббиту стало не по себе.

Пиппин стиснул зубы, борясь с паникой. Он снова перевёл взгляд на Мерри. Его друг был бледен, почти безжизнен, но грудь медленно поднималась и опускалась. Он был жив. Это единственное, что давало ему надежду.

Урук-хаи уверенно шагали по заваленной валунами тропе, не обращая внимания на хриплые стоны пленных. Вдруг впереди показалась ещё одна группа орков — те были меньше ростом и гораздо тощей, с худыми конечностями и белёсой кожей. Сама их походка отличалась от тяжёлой поступи урук-хаев: более скользящая, почти крадущаяся, как у зверей. Они вышли из-за нагромождения камней, искоса зыркая красными глазами на своих сородичей, и принялись что-то шипеть на резком, отрывистом наречии.

— Опоздали, — прошипел один из мелких орков.

— Могли бы быть здесь раньше, — с явным раздражением добавил другой, при этом глядя исподлобья.

Они перешёптывались между собой, перекидываясь насмешливыми словами, время от времени бросая угрожающие взгляды на высоченных урук-хаев, словно надеялись уличить их в ошибке или слабости. В ответ от крупной группы послышалось тяжёлое рычание. Из рядов урук-хайев выступил, их предводитель — он был на голову выше остальных, а его громоподобный рык был способен заглушить любой шум в округе.

— Я не получаю приказов от мордорских крыс! — рявкнул он, оскалив жёлтые клыки.

Среди урук-хаев раздался низкий, глухой гогот, от которого пробирала дрожь. Мелкие орки завозмущались и зашипели в ответ. Напряжение росло, и, казалось, ещё секунда — и между этими двумя стайками тварей вспыхнет драка. Некоторые из урук-хаев отошли чуть в сторону, начинали скалиться на «младших собратьев».

Воспользовавшись минутой заминки и общим отвлечением, урук-хаи стали пересмеиваться, обмениваться грубыми шутками, кто-то из них просто стоял, а некоторые нетерпеливо переминались с ноги на ногу, ожидая команды идти дальше. Пиппин услышал, как один из крупных орков громко присасывается к бурдюку, гулко сглатывая содержимое. От этого звука у хоббита пересохшее горло словно дернулось в предсмертном спазме — жажда болезненно напомнила о себе. Он вздохнул, облизал потрескавшиеся губы и сглотнул. Горло отозвалось обжигающим зудом, словно покрытым наждаком.

Но ещё сильнее жажды был страх. Не столько перед устрашающими тварями, сколько за друга. Сердце сжалось, стоило ему взглянуть на бледное лицо Мерри. Он был совсем плох.

— Моему другу плохо! — вдруг выкрикнул Пиппин.

Его голос резанул тишину, словно ударил по нервам орочьей стаи. Ответом послужило лишь яростное рычание: тот самый орк, что жадно хлебал из бурдюка, резко отвёл его от пасти и угрожающе щёлкнул клыками. Пиппин почувствовал, как внутри всё сжимается от страха, но он продолжил:

— Дайте воды. Пожалуйста…

Главарь урук-хаев, который только что скалился на мелких орков, обернулся и ухмыльнулся, обводя взглядом своих воинов и новых «союзников» из Мордора.

— «Плохо», говоришь? — прорычал он и, мотнув головой своим дружкам, приказал: — А ну-ка, напоите его!

Ущелье снова сотряс оглушительный гогот. Одна из тварей бросилась к Мерри, схватила его за лицо уродливыми когтями и принялась вливать мутную, зловонную жидкость ему в рот. Мерри закашлялся, едва не захлёбываясь, а потом начал отплёвываться, судорожно хватая ртом воздух. Пиппин беспомощно наблюдал, как друг содрогается от этой жуткой «влаги»; тошнотворный запах ударил по ноздрям даже на расстоянии.

— Прекратите! Прекратите! Не надо! — закричал Пиппин, дёргаясь, пытаясь как-то вырваться или остановить происходящее.

На удивление, пытка внезапно прекратилась. Мерри, с трудом приходя в себя, так и не открыл глаз, но слегка пошевелился. Злобная тварь всё ещё держала его за лицо, будто бы наслаждаясь своей властью, но после насмешливого окрика предводителя отдёрнула лапы.

— Смотрите, кажется, ему не понравилось?! — ухмыльнулся тот. От этого вновь раздалось зловещее ржанье, ещё больше напоминающее рык, чем смех.

— Оставьте его в покое! — сорвалось с губ Пиппина.

Урук-хай повернулся к нему, обнажил клыки и шагнул вперёд.

— Это ещё почему?! — он припал на полусогнутые ноги, будто готовясь к броску, и прошипел, — Тоже хочешь?!

Хоббит застыл, чувствуя, как страх заполняет всё его существо, лишает сил и воли, будто покрывая тело липкой паутиной.

— Нет?! Тогда заткнись! — рявкнул предводитель. Затем он нехотя повернулся, сверкнул глазами на спорщиков из мелких орков и подал сигнал продолжать путь.

Стая пришла в движение столь резко, что Пиппин чуть не лишился чувств: верёвки болезненно врезались в тело, бёдра ударились о твёрдую броню носильщика, а горло перехватило. Тварь, что несла его, рыкнула, почуяв тревогу сородичей, и ускорила шаг, почти переходя на бег. Мерри, до этого полусонно обмякший на плече урук-хая, приподнял голову и невольно зажмурился от хлещущего по лицу ветра. Он пытался сосредоточиться, но в висках стучала усталость, а мерзкий привкус орочьей жижи вызывал лишь отвращение.

— Мерри? — тихо окликнул его Пиппин, стараясь говорить ровно.

Друг лишь чуть приоткрыл глаза и выдавил измученную улыбку. Вид у него был совсем плох, но, похоже, он всё же немного пришёл в себя.

Раздался короткий пронзительный клич, и вся стая рванулась вперёд, стремясь оторваться от неведомых преследователей. Мордорские орки зашипели, возмущённо перебрасываясь ругательствами, но всё же поспешили следом за большими собратьями. Между высокими скалами эхом отдавались хриплые вопли и топот множества ног. Каждый шорох, усиленный эхом в несколько раз, сливался в жуткий вой.

— Привет, Пип... — выдавил Мерри.

— Тебе больно? — спросил Пиппин, пытаясь уловить хоть искру в глазах друга.

— Только самую малость... — слабо улыбнувшись, ответил Мерри.

— Самую малость? — переспросил Пиппин, понимая, что друг явно преуменьшает страдания.

— Да, я... притворился, хорошо, да? Видишь... даже тебя провёл, — Мерри сглотнул, его взгляд затуманился, но он добавил: — Не волнуйся обо мне, Пиппин.

Внезапно стая остановилась. Один из урук-хаев, шедший во главе, резко дёрнул носом, шумно втягивая воздух. Остальные твари повторили это движение, заозирались по сторонам, скаля клыки в злобном предвкушении. Главарь — тот самый, что приказал напоить Мерри, — грубо схватил «нюхача» за загривок и рыкнул:

— Что ты учуял?!

Пиппин напрягал слух, пытаясь уловить хоть малейший звук приближающихся друзей, но слышал лишь лязг доспехов, утробное дыхание, злобный шёпот и хриплые оханья орков.

— Человечина... Нас преследуют, — прохрипел орк, косясь на мрачные склоны ущелья.

Услышав это, Пиппин ощутил, как в груди вспыхнула крохотная искра надежды. Он тут же подумал об Арагорне: кто, как не следопыт, смог бы найти их след среди камней и валунов? Но радость мгновенно сменилась тревогой: что, если преследует их только Арагорн? А значит, Боромир и Кай... Память о недавнем сражении отозвалась болью в сердце.

Судя по перекошенным оскалам, тварям не нравилось это место. А может, они не хотели останавливаться, пока не окажутся на безопасном расстоянии от преследователей. И всё же проход в ущелье был слишком узок, а в темноте следовало двигаться осторожно, чтобы не сорваться в пропасть и не погубить драгоценную добычу.

Пленников ненадолго поставили на каменистую землю: два урук-хая держали хоббитов так крепко, что те едва могли шевельнуться. Мерри закашлялся, облизнул сухие губы и на миг встретился взглядом с Пиппином. В глазах его светилась тревога, но и решимость не падать духом.

— Мерри, держись, — одними губами прошептал Пиппин. Друг кивнул, стараясь не выдать их разговор лишними движениями.

«Ты свет. Герой, Перегрин Тук», — вспыхнули в памяти слова Кая. Вспомнив их, Пиппин на миг зажмурился, пытаясь подавить острый укол скорби. Но времени на печаль не было: предводитель урук-хаев уже орал во всю глотку, подгоняя своих «товарищей».

— Ждёте команд? — прорычал предводитель, стоявший чуть поодаль. — Или думаете, что люди сами уйдут?! Шевелитесь!

Он зло зыркнул на мелких мордорских орков, словно ожидая подвоха. Те нехотя двинулись вперёд, пробуя путь, а за ними потянулись оставшиеся урук-хай. Двое, державшие Пиппина и Мерри, снова взвалили хоббитов на плечи и, дико хохоча, ступили на узкую тропу, стараясь не оступиться.

Сердце Пиппина сжималось от горечи и страха — его друзья могли быть мертвы, а впереди ждали неведомые ужасы. Но вдруг его охватила решимость. Открыв рот, он принялся грызть кусок лотлориенского плаща, который удерживал застёжку-листок. На миг ему показалось, что орки заметят его странные движения, но Перегрин подавил панику. Вырвав из плаща маленький лоскут вместе с серебряным листом, он тут же выплюнул их на землю.

Предметы мгновенно оказались под тяжёлыми сапогами орочьей оравы и был втоптан в пыль, но Пиппин знал: если Арагорн пройдёт этим путём — он найдёт даже такую крохотную зацепку. И, возможно, найдёт их.

Стая двигалась быстро, раздражённо переругиваясь и то и дело оглядываясь, словно ожидая увидеть преследователей, готовых напасть в любой миг. Урук-хаи шли впереди, а за ними, озлобленно шипя и недовольно переглядываясь, плелись мордорские орки. На плечах носильщиков два маленьких пленника качались словно тряпичные куклы — но теперь Пиппин хранил в душе надежду, а Мерри крепче стискивал зубы, борясь с беспамятством.

«Ты свет. Герой, Перегрин Тук», — снова и снова повторял он про себя. И эти слова, словно луч, пробивались сквозь мрак орочьего плена.

С самого детства её воспитывала улица. Она провела большую часть юности в бегах и воровстве, маскируясь и притворяясь кем угодно ради куска хлеба или спасения от погони. Мать, конечно, пока была жива, старалась дать ей хоть какие-то знания — особенно после того, как поняла, кто является отцом Эодред, — но эти уроки были редкими и случайными. Судьба Эодред определилась в день её рождения: приметное родимое пятно под левой грудью указывало, что девочка — не простолюдинка, а носительница крови древнего рода. Мать поняла это, едва увидев характерную отметину, и с того дня её жизнь изменилась навсегда.

Помимо обычных для девушки простого сословия навыков — умения вести хозяйство, шить, готовить, ухаживать за детьми, — Эодред предстояло освоить и другие, которые помогли бы ей выживать в высшем обществе. Но что могла ей дать женщина низшего сословия? Она не знала ни этикета, ни манер высшего общества, ни тонкостей придворного поведения. Однако то, чем мать могла поделиться — умения, которыми она весьма успешно добывала пропитание и серебряные монеты, — могли, как ни странно, пригодиться и в благородном обществе. Парадоксально, но тайны обольщения и интриг, которым научили её женщины того дома, стали для неё не просто набором уловок, а настоящим оружием в мире, где каждое слово могло изменить судьбу. Она учила её использовать свою внешность и обаяние, правильно двигаться и говорить, чтобы привлечь внимание нужных людей, читать их желания по едва заметным жестам. Она передала дочери искусство тонкой лести и умение манипулировать чужими слабостями — навыки, которые, как выяснилось, оказались полезны не только в борделях, но и в благородных залах.

Мать учила её всему этому, прекрасно осознавая, кого именно ей выпало воспитывать. Но работа отнимала у неё время, а позже болезнь начала забирать силы. Уроки становились всё реже, пока не прекратились совсем. И всё же у Эодред было около десяти лет, чтобы получить представление о мире благородных манер и о том, что это значит быть частью высоких домов Рохана. Наставники, лучшие из доступных в стране коневодов, учили её, как держать осанку, говорить с достоинством, понимать скрытые намерения в словах и жестах.

Однако из всех этих советчиков Эодред слушала всерьёз одного-единственного человека — старшего брата. Это был статный, суровый на вид мужчина, чьи глаза, впрочем, горели мягким тёплым огнём, выдававшим в нём доброго и заботливого человека. Он терпеливо рассказывал сестре о великих домах, о политических союзах, о том, как следует держать себя на приёмах при дворе. И порой качал головой, улыбаясь и называя её «дикаркой», когда она, например, пробовала перебить его резкими репликами или играть на чужих слабостях прямо во время беседы. Такая манера поведения поначалу шла у Эодред от уличных привычек, и лишь со временем девушка научилась сдерживаться — но далеко не всегда.

Самым же любимым её занятием стало проверять терпение брата. Для него честь и долг перед народом стояли неизмеримо выше всего остального, и Эодред видела в этом почти вызов. Она поддразнивала, подшучивала, провоцировала его, зная, что внутри ему даже приятно, когда она выводит его из равновесия. Но границы она тоже умела чувствовать — стоило брату взглянуть на неё тем самым особым взглядом, и Эодред понимала: это первое предупреждение. Однако она нарочно «поднимала градус» до тех пор, пока из его уст не раздавалось короткое, холодное: «Эодред». И тогда она знала — пора остановиться и ненадолго вернуться к облику благородной дамы.

С другими людьми она не позволяла себе ничего подобного. Нет, Эодред не превратилась в чопорную барышню из высоких чертогов — вместе с сестрой они славились упрямством и настойчивостью, хотя сестра, видимо, лишь переняла какие-то задиристые черты у старшей. Но такой леденящей язвительности, какую она порой демонстрировала брату, Эодред никому другому не выдавала. Для него это было, впрочем, скорее напоминанием, что мир не замыкается на одном только долге, — а ещё способом уравновесить его чрезмерную серьёзность.

Возможно, именно эти воспоминания и чувства толкнули Эодред на то, что уже второй день подряд бедный гондорец — Боромир — изводился от её колких насмешек и провокаций. Он безумно напоминал ей брата: те же строгие черты, похожая твёрдость характера. Чем ближе она подходила к родным землям, тем сильнее хотелось ей открыть двери знакомых покоев и броситься в объятия любимого брата. Но Эодред забыла сделать поправку на то, что Боромир, будучи чужаком, не знал их семейных сигналов к отступлению. И потому, в отличие от брата, он никак не мог догадаться, когда пора оборвать её язвительные выпады. Эодред же слишком поздно вспомнила, что правилам игры следует обучать каждого, кто хочет играть… а не только родную кровь.

Они прошли точку невозврата на третий день, когда приблизились к границе Рохана. Но трещина в их негласном перемирии дала о себе знать чуть раньше.

Ночь застала их на пустошах. Это был февраль. Холодный ветер гулял по равнинам, порывы заставляли плотнее натягивать плащи, а редкие звёзды выглядывали из-за облаков, предвещая переменчивую погоду. Они остановились на небольшом возвышении — не самое тёплое место, но с правой стороны их прикрывал валун, и ветер не бил в лицо напрямую. Земля под ногами была промёрзшей, покрытой коркой инея, но другого укрытия поблизости не нашлось.

Днём Эодред весь путь не переставала потешаться над его суровостью, над его постоянным следованием долгу и чести. Она язвила о его «непоколебимой морали» и «священной обязанности». Боромир сначала отвечал короткими репликами, но к вечеру замолчал, словно окончательно разуверившись в том, что с ней можно разговаривать. Изредка он сжимал руку на эфесе меча так сильно, что перчатки трещали, а его шумные вздохи лишь вдохновляли её на новые замечания.

Когда они наконец привязали лошадей и начали готовиться к ночлегу, Боромир демонстративно выбрал место подальше от неё. Это её позабавило. Когда она путешествовала в облике юного Кая, он спокойно делил с ней тепло ночлега, как и другие мужчины из Братства. Но теперь, зная её истинную природу, он, видимо, решил, что слишком благороден даже для такой малости — как бы не оскорбить её честь своей близостью.

Заметив его стремление держаться на расстоянии, она лишь насмешливо приподняла бровь.

— На дворе февраль. Будет теплее, если ляжем рядом, — усмехнулась она, разводить костёр было бесполезно: веток было мало, да ветер был такой, что пламя бы не продержалось и минуты.

Гондорец не ответил, только дёрнул плечами. Короткая пауза повисла в воздухе — видно было, что он колеблется между «честью» и «здравым смыслом».

— Спорю, я замёрзну первой. Спорю, ты будешь чувствовать себя виноватым за это, — добавила Эодред с тихим смешком.

Она специально повернулась на левый бок — обычно ей так было неудобно, но она знала, что рана на правом боку не даст ему спокойно спать, если он решится лечь рядом. Она замерла, закрыв глаза, словно сдалась и погрузилась в дрему. На самом же деле внимательно прислушивалась, выжидая.

Тихий, раздражённый выдох и осторожные шаги сказали ей, что Гондорец подходит. «Спорю, он сейчас поджимает губы и хмурится», — с довольной усмешкой подумала она. Он лёг достаточно близко, чтобы поделиться теплом, но ни на волос не прикоснулся к ней. Эодред ощутила его жаркое дыхание, чувствуя, как холод ночи чуть отступает.

— Нам ещё день пути? — спросила она, не открывая глаз.

— Да, — ответил он коротко.

— И ты не изменил своего намерения сдать меня прямо в руки брата?

— Нет.

— Долг и честь, да? Как скучно, — криво ухмыльнулась она.

— Спи, завтра встанем с первыми лучами сол… — он не успел договорить. Она подвинулась ближе, её тело чуть коснулось его, словно это было естественным движением.

— Солнца. Спи! — закончил он, его голос стал резче.

Эодред усмехнулась, закрывая глаза. Тепло его тела теперь обволакивало её, и она чувствовала, как Гондорец наверняка злится на её насмешки, но отлично понимала, что он не отодвинется — не в этот февральский холод. А когда она начала чуть шевелиться, пытаясь найти более удобное положение, его недовольство стало очевидным. Впрочем, её «образование» подсказывало истинную причину его раздражения — близость женского тела, даже через слои одежды, не могла оставить равнодушным ни одного мужчину. И потому каждое её движение вызывало у него всё более резкую реакцию.

— Не ёрзай, — произнёс он тихим, но раздражённым голосом.

— Я просто пытаюсь устроиться комфортнее.

На самом деле поза действительно была не из приятных: она лежала на левом боку, а ночной холод заставлял поискать любое возможное тепло, в том числе в близости к его телу. Но ей не хватало места, и природная подвижность взяла верх — она снова потянулась, сгибая ноги и меняя положение. Гондорец резко приподнял голову:

— Прекрати, я сказал! — он подождал, пока она окончательно уляжется и перестанет ворочаться, и лишь после этого со вздохом вернулся к своему жёсткому плащу, служившему ему подушкой.

Но стоило ему немного успокоиться, как она ещё раз сдвинулась и чуть подтянула колено.

— Ты опять ёрзаешь…

— Правда? Я и не заметила, — последовал её невинный ответ.

На этом Эодред наконец уснула, а проснулась, как ни странно, первой — вместе с первыми алыми лучами солнца, что едва пробивались сквозь утренний туман. Морозный воздух застыл недвижимо, не предвещая хорошей погоды. Она почувствовала, как рука Гондорца обвила её талию, а его нога лежит у неё на бёдрах. Эодред тихо хмыкнула: «Видел бы он себя со стороны — что бы сказали его честь и долг?»

Несколько мгновений она ещё полежала, размышляя о том, как разбудить его. В этой ситуации было еще кое-что забавное — то, что случалось каждое утро в холодные ночи, когда она просыпалась рядом с кем-то из спутников, будь то Гимли или кто-то из хоббитов. Впрочем, это происходило с любым мужчиной — такова была их природа. Она поняла: если ничего не предпринять, он так и будет дремать дальше, продолжая «окружать её заботой» против собственной воли. Она тихонько высвободилась из его объятий, легонько толкнув его локтем в бок.

— Ты мне в спину всю ночь нож тыкал? — со смешком спросила она, как только он начал просыпаться.

Его глаза распахнулись — в первое же мгновение он выглядел так, будто его облили ледяной водой или будто он совершил что-то невообразимо постыдное. Он опёрся на локоть и тут же отодвинулся, садясь и выпрямляясь.

— Что такое? Неужели ты никогда не прижимался к женской… заднице? — Эодред растянула слово с показной наивностью. — Неужели? Так это впервые?!

Он нахмурился, избегая её взгляда, и поспешно поднялся на ноги, неловко одергивая тунику и пытаясь незаметно поправить штаны. Его щеки заметно покраснели, а движения были резкими и неуклюжими, как у человека, отчаянно пытающегося сохранить достоинство в крайне смущающей ситуации.

— Вставай. Пора в путь.

— Сколько тебе лет, мальчик? — не унималась она, вздёрнув бровь.

— Я муж! Я — сын наместника Гондора, наследник Денетора Второго и капитан гондорской стражи, — ответил он с плохо скрываемым раздражением, чеканя каждое слово, словно пытаясь придать им вес своего титула и положения.

Эодред усмехнулась, лениво потягиваясь и выгибая спину, как кошка на солнце. После стольких ночей в походе, после всего, что она повидала в борделе, где росла, такие неловкие ситуации с мужчинами её давно не смущали. Она неторопливо встала, расправляя плечи:

— Нет, ты мальчик, который ни разу не был с девушкой, — с этими словами она подошла к лошади и погладила её по морде. — Разве твои… э-э… шарики не болят, когда твоя пал…

Она не успела договорить: Гондорец с неожиданной яростью схватил её за руку. Она на миг испугалась — хватка была железной, словно он готов был вот-вот взорваться. Но, подавив вспышку, он лишь процедил сквозь зубы:

— Не называй их так!

Эодред, увидев знакомый холодный блеск в глазах, подумала о брате и, по привычке, решила добавить огня:

— Шариками? Или палкой? — спросила она с наигранным замешательством, настолько очевидно притворным, что её желание подразнить было ясно любому.

— Никак! — отрезал он, развязывая свою лошадь и дёргая поводья с такой силой, что та недовольно всхрапнула.

Эодред молча наблюдала за ним с лёгкой улыбкой. Она знала, что честь и долг для Боромира — единственно верные ориентиры в жизни. И чем сильнее он старался держать себя в руках, тем любопытнее ей становилось — где же та грань, которую он не позволит ей переступить. Или, может быть, позволит…

Её уже мало волновало, узнает ли Гондорец о её брате и семье: это казалось неизбежным. Убедить его просто оставить её у ворот Эдораса не вышло бы — он, как назло, оказался таким же упрямцем, как и она сама. И только она собралась в тысячный раз подшутить над тем, как нелепо смотрится отцовский меч, одолженный Гондорцу взамен его старого, рядом с дуплетом, украшенным серебряными цветами и древом, как вспомнила вчерашний разговор, где сама же невольно дала ему неопровержимый довод — такой, что и самый искусный хитрец не смог бы его обойти.

— Меч-то вообще-то мой… ну, технически, — бросила она тогда, с прищуром глядя, как он поправлял пряжку на поясе.

Он моментально нахмурился и отрезал:

— Закон Рохана признаёт такие клинки собственностью вашего рода, но не даёт младшим отпрыскам прав распоряжаться ими без согласия семьи. Твой отец жив — меч принадлежит ему. А раз уж он болен, то передать реликвию должен один мужчина другому, дабы не утерять родовой дар. Значит, я отдам его только твоему старшему брату.

На этом спор закончился. Эодред не могла позволить себе потерять такую реликвию — даже из упрямства. Да, меч сейчас у Боромира, но, если она решит «сойти» пораньше, он увезёт его обратно в Гондор, а ей придётся объясняться минимум с братом. Так что теперь она лишь усмехнулась и, словно успокоившись, продолжала ехать рядом, исподтишка поддразнивая спутника.

Солнце уже стояло высоко, когда Эодред в который раз принялась ехидно расспрашивать:

— Слушай, а я тут слыхала интересную вещь от девушек в таверне, — начала она с притворной невинностью. — Говорят, если мужские… хм… «шарики», — она многозначительно посмотрела вниз и выдержала театральную паузу, — долго остаются без женской ласки, они не просто распухают, а становятся совсем синими, как летние сливы. Правда ли это? — ответа не последовало, и она продолжила еще более настойчиво. — Хотя, знаешь, может быть, это просто такие хитрые отговорки, которые придумали одинокие мужчины, чтобы разжалобить женщин и добиться их внимания? Как будто за их разбухшие причиндалы уже все девушки в округе должны прибежать с состраданием! — она громко рассмеялась собственной шутке, откинув голову назад.

Боромир, сидя в седле, крепко сжал поводья и перевёл короткий взгляд на меч, как если бы искал там спасения. Но промолчал.

— А что в Минас Тирите? Там, что — нет борделей?

— Нет, — отрезал он, не уточняя, что имел в виду: «нет борделей» или «нет желания их посещать».

— А может быть, стоит немного отклониться от маршрута? — протянула она с хитрой улыбкой. — На роханской земле есть особые места, где ты мог бы познать настоящее гостеприимство. Говорят, наши девушки владеют древним искусством обхождения с мужчинами, особенно с такими... неискушенными в делах любви. Они могли бы научить тебя многому, раскрыть тайны, о которых ты даже не подозреваешь...

— Нет.

Его ответ прозвучал настолько категорично и холодно, что Эодред невольно вскинула брови, удивленная такой резкостью:

— Неужели никогда? — спросила она с искренним любопытством в голосе.

— Только после брака, — произнес он размеренно и твердо, будто повторяя священную клятву, данную много лет назад.

— Так что же, до этого момента ты довольствуешься лишь... собственными руками? — Эодред прищурилась и растянула губы в насмешливой улыбке, наблюдая за его реакцией. — Теперь понятно, почему ты всегда такой мрачный и напряженный!

Больше он себя не сдержал. Видимо, насмешки за эти дни накопились, как грозовая туча в летнем небе. Боромир резко остановил коня, развернул его боком к Эодред так, что та едва не дёрнула поводья своей лошади, чтобы не столкнуться. Глубоко вздохнул, и всё, что пряталось за его тихими вздохами и стиснутыми кулаками, вырвалось наружу:

— Да прекрати же, наконец! Ты хоть понимаешь, что несёшь? День за днём ты издеваешься надо мной, насмехаешься над моим воспитанием, над тем, чему меня учили… — он с таким пылом сжал рукоять родового меча, что та еле не хрустнула в его ладони. — Я воин. У меня были другие заботы, кроме как бегать по… по борделям или клянчить женскую ласку! Я жил и сражался в землях, где гибнут люди, где не проходит и дня без тревоги! Думаешь, у меня остались время и желание на все эти твои шуточки про «шарики» да «палочки»? Ты можешь сколько угодно глумиться над моей честью, да только будь осторожна. Честь — понятие, которое легко уязвить, но не факт, что в этот раз тебе удастся отскочить, отделавшись парой подколов!

Его голос звенел, и наконец-то Эодред увидела, что он действительно на взводе. Глаза его сверкали, точно в свете факелов под сводами Минас Тирита. Она ощутила, как лошадь под ней нервно переступает, чувствуя напряжение всадницы. И, несмотря на собственное внутреннее беспокойство, впервые за всю дорогу ей действительно стало страшновато, Эодред в глубине души признала: вот сейчас он действительно похож на своего отца — на того непреклонного Наместника, о котором ходили легенды.

— Ты смеёшься над моей честью, видно, оттого что сама таковой не обладаешь! Ты… — Боромир едва сдерживал ярость, слова рвались с его губ, и казалось, что он вот-вот перейдёт к откровенным оскорблениям. Он кипел от гнева, выкрикивая, что её язык недостоин даже самой низшей простолюдинки, не говоря уже об обладательнице такого клинка.

Эодред, однако, не слышала большей части его высказываний — не потому что у неё не хватало смелости смотреть ему в глаза, а потому, что в этот момент её взгляд зацепился за чёрный столб дыма, поднимавшийся вдалеке. В лучах утреннего солнца он смотрелся особенно мрачно, словно тяжёлая чёрная змея, ползущая в небо.

Она выпрямилась в седле, прищурилась, чтобы лучше разглядеть. Казалось, дым тянется со стороны, что вела к Фангорну, или неподалёку от него — там, в отдалении, угадывались хребты, за которыми могли скрываться любые опасности.

— Боромир? — окликнула она, всё ещё не сводя глаз с тревожного знака.

— Не хочу иметь с тобой ничего общего! — огрызнулся он, сжимая поводья так, что даже сквозь перчатки было видно, как напряглись его пальцы. — Скажешь ещё одно слово — я заткну тебе рот… — он запнулся, не решаясь договорить, чем именно. Но тонко прищурился: — Уверен, твой брат не…

— Да погоди же! — перебила его Эодред, вскинув руку, будто пытаясь остановить его гнев. — Смотри!

Она указала на густой чёрный дым, всё так же пульсирующий над горизонтом. Боромир, кипя от злости, на миг растерялся, перевёл взгляд туда, куда указывала Эодред.

Она еще несколько мгновений молча смотрела на поднимающийся к небу чёрный дым, а затем перевела взгляд на всё ещё разгневанного спутника. Его лицо, ещё недавно пылавшее от ярости, теперь приобрело озабоченное, настороженное выражение. Она видела, что он, как и она сама, понимает: столь мощный столб дыма в этих краях не сулит ничего хорошего.

— Изенгард в той стороне, д… да? — спросила она тихо, хотя уже знала ответ. На душе у неё сжалось: сердце подсказывало, что Мерри и Пиппин могли оказаться в самом центре беды.

— Да… — отрывисто подтвердил Боромир, не сводя глаз с чёрной пелены.

Он знал эти земли хорошо: к северу и востоку тянется буйство Фангорна — древнего, опасного леса, чьи заросли способны скрыть целую армию. А за его дальними пределами, чуть ближе к горам, возвышается крепость Изенгард, окружённая кольцевой стеной, с мрачной башней Ортханк в центре. Недалеко от подножия отрогов Мглистых гор рекой течёт Изен, вокруг которой и раскинуты владения Сарумана. К самой границе Фангорна лес здесь подходит вплотную, и дым вполне мог подниматься от чего угодно — от сожжённых трупов орков до опустевших лагерей или чего похуже.

— Нельзя медлить, я отвезу тебя домой, — произнёс он более жёстко, чем, возможно, намеревался.

— Нет! Ты спятил? — возмутилась Эодред. Она-то знала, что его резкий тон — всего лишь прикрытие для внутренней тревоги.

— Оставлю у ворот, как ты и хотела. Меч отдам. — Его взгляд снова метнулся к дыму, рука при этом всё ещё сжимала рукоять фамильного клинка, словно это могло успокоить его решимость.

— И уедешь один? Без оружия?! — удивлённо спросила Эодред, хоть и видела, что он вцепился в меч так, будто не намерен с ним расставаться.

— Малыши могут быть там! — огрызнулся он. Но в его голосе звучала боль. Несколько дней они говорили и о судьбе хоббитов, и о Стране… о том, как важно найти всех членов Братства в целости.

— В том-то и дело… — Эодред перевела взгляд с Боромира на тёмный горизонт. — Мерри и Пиппин дороги не только тебе!

Она умолкла, вспоминая этих двух храбрецов — маленьких ростом, но великих духом, — которые помогали и поддерживали её в пути. Теперь, видя тревожный знак чадящего неба, она не могла и помыслить о том, чтобы вернуться домой и бросить их на произвол судьбы.

Боромир снова тяжело вздохнул и упрямо отвёл взгляд от дыма, словно надеясь, что беда исчезнет сама собой. Но чёрная пелена продолжала тянуться из-за пределов Фангорна, вырастая над холмами грозным предзнаменованием.

Эодред вскинула подбородок и, не медля ни секунды, развернула лошадь к столбу чёрного дыма. В её голосе теперь звучала лишь искренняя тревога за друзей — ни следа прежнего упрямства или насмешек.

— Езжай в Эдорас, если хочешь, а я поеду туда, — бросила она, коротко указав на дым, и пришпорила лошадь.

— Проклятье… — выругался он себе под нос, перехватывая поводья. И, не успев осознать своё решение, Боромир развернул коня следом за Эодред и пустил галопом.

Встревоженные всадники понеслись по неровной дороге. Под копытами разлетались камни и комки сухой зимней травы, сквозь которую уже пробивались первые тонкие стебли. Звуки смешались: ветер хлестал по щекам, заглушая стук сердца, а копыта гулко отдавались эхом.

Эодред ощутила знакомый прилив адреналина и тревоги — чувство, возникающее перед встречей с опасностью и неизвестностью. Глянув на Боромира, она увидела, как он крепче сжал поводья, прижимая к боку родовой меч.

По мере приближения к Фангорну вокруг становилось всё мрачнее и глуше. Дорога уже не была оживлённой тропой: из земли торчали редкие валуны, сквозь голые кустарники пробивались старые корни, а вечный сумрак под ветвями создавал жуткое ощущение, будто сами тени следят за путниками.

Столб дыма рос перед ними, набирая силу и черноту. Его завитки жадно тянулись в небо, словно тени зловещего пламени. Рядом простиралась опушка Фангорна; молчаливые деревья-великаны словно охраняли подступы к лесу. Даже кони нервничали, фыркали и то и дело оглядывались.

Боромир, поравнявшись с Эодред, бросил на неё короткий взгляд — суровый и отчуждённый, но полный решимости:

— Держись ближе к опушке. Если что, укроемся за деревьями. — Его голос звучал тише обычного, словно он опасался привлечь внимание к их присутствию.

Эодред кивнула. Хоть она и не привыкла слепо следовать чужим указаниям, сейчас понимала его правоту. Лучше сначала осмотреться из укрытия и понять, с чем они имеют дело, чем очертя голову нестись в самое пекло.

В нескольких сотнях ярдов впереди земля опускалась к небольшой ложбине. Оттуда поднималась жуткая чёрная копоть. И хотя всадники ещё не видели источника огня, недоброе предчувствие сжимало их сердца. Где-то там, в этом хаосе, могли оказаться Мерри и Пиппин — те самые «малыши», за чьи жизни они теперь всерьёз опасались.

Достигнув края ложбины, они спешились почти синхронно, чтобы двигаться дальше осторожнее, не выдавая себя стуком копыт. Оба инстинктивно затаили дыхание, пригибаясь к земле. Им не терпелось узнать, что скрывается за склоном, но если там засада или орочья орда, безрассудный рывок стал бы самоубийством.

Воздух сгустился от тревоги и мрачных предчувствий. Но пути назад уже не было — точка невозврата осталась позади.

Две темные фигуры медленно и осторожно пробирались сквозь серую мглу, которая, подобно плотному савану, затягивала всё вокруг непроницаемой пеленой. В этом зловещем тумане едва различались размытые, призрачные силуэты далёких холмов, словно тени древнего мира. Зловещая местность вокруг них казалась не просто мёртвой землёй — она была живым, дышащим существом, источающим тяжёлый, удушливый запах гнили и застоявшейся сырости, который проникал не только в лёгкие, но, казалось, просачивался в самую душу путников, оставляя там след безысходности и отчаяния.

Каждый их шаг превращался в мучительное испытание: предательская зыбкая почва внезапно проваливалась под ногами, заставляя путников балансировать на грани падения в темные воды. То тут, то там раздавался пронзительный треск тонкого льда, покрывающего чёрную водную гладь — звук, от которого стыла кровь в жилах. Казалось, будто сама земля, подобно голодному хищнику, выжидает момент, чтобы поглотить незваных гостей в свои бездонные топи.

Фродо шёл впереди, за ним следовал Сэм, изо всех сил стараясь не отстать. Голлум, напротив, двигался по болоту словно по знакомой тропе, грациозно, если конечно что-то в этом теле можно было назвать грациозным, перепрыгивая с кочки на кочку. Он знал путь, и это было их единственной надеждой. Но Сэма не покидало чувство, что это же создание однажды может привести их к погибели.

Воздух здесь был густым и вязким, словно отравленный, наполняя лёгкие тяжестью. В тишине болота время от времени раздавались странные звуки: треск ветвей, зловещий плеск воды, будто невидимые существа наблюдали за ними из тёмных глубин. Иногда Сэму казалось, что он видит в тёмных пятнах воды странные отблески, будто чьи-то глаза смотрят на них из-под мутной поверхности.

— Не нравится мне это место, мистер Фродо, — пробормотал Сэм, стараясь не слишком громко дышать. — Здесь что-то не так… Совсем не так.

Фродо оглянулся, его лицо было бледным и измождённым, но решительным.

— Это болота Мёртвых, Сэм. Гэндальф рассказывал мне о них. Здесь сплелись страх и смерть, которые остались от древней войны… Мы должны быть осторожны.

Голлум услышал разговор и обернулся, его глаза блестели в серой дымке.

— А-а-а, хоббитцы боятся? Смеагорл не боится. Знает, где идти. Не смотрите в воду, хоббитцы, не смотрите… Они там. Притаились, ждут…

— Кто они? — выдохнул Сэм, останавливаясь и всматриваясь в тёмную жижу.

— Лица… лица мёртвых, — Голлум прошептал, и его голос прозвучал так зловеще, что даже воздух вокруг, казалось, охладился. — Не смотреть! Они тянут к себе… затянут в воду.

Фродо невольно опустил взгляд и застыл, словно пригвождённый к месту невидимой силой. В мутных глубинах перед ним постепенно проступали жуткие видения — размытые, призрачные очертания лиц, испускающие неестественное, болезненное свечение сквозь тёмную воду. Эти лица, искажённые вечной мукой и безысходностью, казались застывшими в момент предсмертного крика. Их пустые, лишённые жизни глаза, подобно бездонным колодцам скорби, неотрывно смотрели прямо на него, словно пытаясь достучаться до его души. По телу Фродо медленно разлилось леденящее оцепенение, парализующее каждую мышцу, каждый нерв. В этот момент он остро ощутил, как Кольцо в его кармане налилось свинцовой тяжестью, будто отзываясь на зов этой древней тьмы, таящейся в глубинах мёртвых вод.

Сэм схватил его за руку, вырвав из оцепенения.

— Мистер Фродо! Не смотрите! Давайте идти дальше, скорее!

Сэм крепче сжал руку Фродо, напоминая, что, несмотря на мрак вокруг, у них ещё есть цель. Они продолжили путь за Голлумом, стараясь не смотреть вниз, не слушать шёпотов, что казались эхом в их сознании. Болото, словно живое существо, нашёптывало свои проклятия, подстерегая их на каждом шагу.

Больше Фродо старался не опускать взгляд на тёмную жижу под ногами, он устремил глаза на Голлума, который скользил по болотной тропе с почти нечеловеческой грацией. Его узкое тело, согнутое и покрытое тусклой, почти прозрачной кожей, выглядело как слепок из прошлого, которое должно было бы давно исчезнуть. Каждое его движение напоминало о хищной осторожности зверя: сутулые плечи, длинные, изогнутые пальцы, что то и дело касались земли, и большая голова, чуть вытянутая вперёд, словно всё его существо было подчинено лишь одной цели — идти дальше.

Глаза Фродо не могли оторваться от этой фигуры. Он пытался увидеть в нём следы того, кем Смеагол был когда-то — хоббитом, как и он сам. Но чем дольше он смотрел, тем яснее понимал, что от прошлого Голлума ничего не осталось. Это был пустой сосуд, искривлённый и запятнанный временем, который с трудом сохранял остатки души.

Они встретили его несколько дней назад, когда пытались найти путь через горы. Голлум преследовал их с самого начала, крадясь в тени, словно призрак. Фродо часто чувствовал его присутствие, но не мог быть уверен, пока однажды ночью они не поймали его, пытающегося подобраться к ним во время сна.

Сэм хотел убить его сразу же, но Фродо остановил его. Что-то в глубине души подсказывало ему, что Голлум может быть полезен. И действительно, после того как они связали его эльфийской верёвкой, существо поклялось служить «хозяину Драгоценности». Фродо заставил его поклясться на Кольце — единственной вещи, которую Голлум всё ещё почитал священной.

Теперь он вёл их через болота, утверждая, что знает тайный путь в Мордор. «Есть другая тропа, да-да, тайная тропа», — шептал он своим хриплым голосом. «Смеагорл покажет. Через болота и горы, мимо злых глаз к Чёрным воротам, да-да…»

Путь через Мёртвые болота был его выбором — место настолько жуткое и опасное, что даже слуги Врага избегали его. И хотя ни Фродо, ни Сэм не доверяли Голлуму полностью, у них не было другого выбора, кроме как следовать за ним. Ведь прямая дорога к Чёрным воротам была слишком опасна, а других проводников у них не было.

В груди Фродо иногда возникало чувство жалости. Не к Голлуму — хитрому, зловещему существу, что вело их вперёд, — а к Смеаголу, который когда-то жил мирной жизнью, полной простых радостей. Фродо почувствовал, как его рука невольно тянется к Кольцу под одеждой. Оно стало тяжёлым, давя на грудь.

Он стиснул пальцы, коснувшись его гладкой, холодной поверхности. В сознании тут же вспыхнули странные образы: шёпот, обещающий силу, власть и нечто большее, не поддающееся описанию. Его пальцы застыли, а внутри поднялась тягучая, болезненная тяга. Это ОНО. Только ОНО. Оно было причиной всего: его ухода из Шира, утраты мирной жизни. Из-за него люди, эльфы, гномы и даже сам маг Гэндальф оказались втянуты в этот страшный поход. Оно разрушало всё, к чему прикасалось, переворачивая жизни и судьбы.

Фродо задумался: что же шептало Кольцо Смеаголу, когда он впервые нашёл его? Какие давало обещания? Фродо не знал ни страстей Голлума, ни его пороков, ни того, что в конечном итоге заставило его подчиниться воле артефакта.

С Боромиром всё было проще — его мотивы были понятны, хоть и не менее опасны.

Продолжая путь, Фродо погружался в размышления всё глубже. Кольцо — этот маленький, но могущественный предмет — обнажало слабости каждого, кто с ним соприкасался. Оно словно знало, где искать трещины в душе, куда бить, чтобы разрушить. Сравнивая Боромира и Голлума, Фродо начал понимать: Кольцо подчиняет себе людей и существ по-разному, но всегда бесповоротно.

Боромир ярко показал, как Кольцо воздействует на сильных и амбициозных. Этот благородный воин искренне хотел спасти свой народ, защитить Гондор от надвигающейся тьмы. Но именно его жажда могущества, вера в силу как единственный способ победить Саурона и стала его слабостью. Даже сейчас, в тишине болот, Фродо вспоминал тот безумный блеск в глазах Боромира при попытке отнять Кольцо — не лицо благородного рыцаря, а гримаса человека, охваченного жаждой.

Исильдур служил ещё одним примером. Легенда гласила, что он не смог уничтожить Кольцо, посчитав его законным трофеем. Видимо, он видел в нём символ своей власти и силы. Эта амбиция и самодовольство обрекли его на гибель.

Фродо вздохнул. Амбиция, несомненно, была одной из главных слабостей, на которые охотилось Кольцо. Оно сулило власть, которой нельзя было насытиться, и силу, не поддающуюся контролю.

С Голлумом всё было сложнее. Слабый? Безусловно. Алчный? Возможно. Но Фродо не знал, кем был Смеагол до встречи с Кольцом. Шептало ли оно ему о богатстве или сулило вечную жизнь? Или просто проникло в самые тёмные уголки разума, выискивая страхи и желания, чтобы растоптать душу? Фродо с трудом представлял, каково это — жить столетиями, измученным жаждой обладать тем, что разрушает изнутри. Смеагол пал не сразу — медленно, слой за слоем теряя себя, пока не осталась одна оболочка.

Полностью избежать влияния Кольца, видимо, невозможно. Даже сильнейшие духом чувствовали его соблазн, но, осознавая природу этой силы, сопротивлялись. Гэндальф понимал: Кольцо лишь усилит его могущество, но в итоге погубит, потому даже не прикасался к нему. Галадриэль тоже искушалась возможностью стать великой королевой, но поняла, что это приведёт к её падению.

Фродо и сам ощущал воздействие Кольца, хотя природа хоббитов — их скромность и бескорыстие — делала их устойчивее к его тёмному влиянию. Мериадок и Перегрин, благодаря своей простой и мирной натуре, тоже оказались относительно защищены.

А что с людьми? Может, сила духа и цельность натуры помогают выстоять? Арагорн прекрасно понимал опасность Кольца и не позволял себе даже думать о его использовании. И Боромир, и Исильдур были, несомненно, сильными духом людьми. Почему же старший наместник Гондора не устоял? У Арагорна ведь было не меньше причин желать этот артефакт. Фродо предположил, что дело в возрасте и мудрости: Арагорн был намного старше сородичей и видел всю глубину угрозы.

И тут Фродо задумался о Кае — молодом воине из Рохана, который, подобно немногим другим, казалось, сохранял стойкость перед искушением Кольца. Неужели оно действительно не имело над ним власти? Фродо знал, что это не так. В тихие ночные часы он замечал, как рохиррим метался во сне, как его лицо искажалось от внутренней борьбы, а пробуждаясь в холодном поту, он невольно бросал жадные взгляды на шею Фродо, где на цепочке висело Кольцо. В такие моменты Кай, дрожащими губами, словно молитву, повторял одни и те же слова: «Отец. Мой отец». Фродо начал понимать: именно эта цель — спасти, исцелить отца — служила тем священным якорем, что удерживал душу молодого воина от падения в бездну. Кольцо, при всей своей хитрости и коварстве, не могло предложить ему ничего более ценного, чем возможность вернуть здоровье родителю, и потому его тёмная сила, способная сломить даже могучих владык, разбивалась о простую, но нерушимую сыновнюю любовь.

В отличие от Боромира, чьи благородные, но слишком широкие амбиции сделали его уязвимым для искушения Кольца, человек с единственной, личной целью мог дольше противостоять его влиянию. Но Фродо понимал, что даже такая защита не была абсолютной — рано или поздно тьма находила способ проникнуть в самые светлые уголки души. И всё же, эта преданность конкретной цели, будь то любовь к отцу или верность долгу, а не мечты о спасении целого королевства, давала драгоценное время, необходимое для выполнения важной миссии.

Всё это привело Фродо к пониманию: Кольцо искушает всех, но каждый противостоит ему по-своему. Сила духа, ясность цели и глубокая привязанность к чему-то более важному, чем власть, помогают сохранить себя.

Фродо вздрогнул, когда высокий, пронзительный голос вырвал его из раздумий:

— Сюда, сюда, не отставайте, хоббитцы! Сюда!

Голос Голлума был странно вибрирующим, словно разносился в воздухе, как эхо. Его интонации, то ласковые, то настороженные, поднимали в Фродо непрошеное ощущение тревоги. Тонкие пальцы существа указывали на узкую тропинку, которая извивалась между зияющих трясин, словно ускользающая змейка.

Сэм тяжело дышал, он еле успевал за Голлумом, который всё так же ловко скакал с одной кочки на другую, словно это был его родной дом. Болото вокруг них густело, запах гниения становился ещё сильнее, воздух был сырой и удушливый. Даже шорох их шагов казался громким в этой мёртвой тишине.

— Ну вот ещё, куда так спешить! — недовольно проворчал Сэм, поправляя мешок за спиной. — Как будто нам легко идти по этой трясине.

Фродо остановился на мгновение, чтобы перевести дух, и поднял глаза на Сэма. В свете меркнущей луны лицо его верного друга казалось измождённым, но решительным. Это придало Фродо сил. Он сжал в руке Кольцо, но теперь больше не ощущал панического страха, только холодное осознание тяжести миссии, возложенной на него.

— Мы должны идти, Сэм, — тихо сказал он, взглядом напоминая, что пути назад нет.

Сэм хмуро кивнул, но не произнёс ни слова, только шагнул вперёд, стараясь не отставать от Фродо и Голлума.

— Дальше, дальше! Скоро будет другое место, лучшее место для отдыха, — шипел Голлум, оглядываясь через плечо. Его глаза блестели, как два крохотных огонька, отражающих лунный свет.

И они продолжили путь, каждый шаг утопая в вязкой тишине. Фродо чувствовал, что болота не отпустят их без борьбы, но мысль о доме, о друзьях и о том, что ждёт их впереди, помогала ему двигаться дальше.

Впереди, где-то в далёкой тьме, сиял слабый свет их надежды — путь к Мордорским вратам, где решалась судьба всего Средиземья.

Леголас первым заметил смутные, быстро скользящие тени у северо-восточной границы степей, когда закат уже выцвел, а небо стало бледно-желтым, почти палевым. Отчётливая тёмная линия промелькнула вдали над низкими холмами, и внезапно ветер донёс далёкий ритмичный топот копыт. Троица — Арагорн, Гимли и Леголас — в ту же минуту пригнулась, стараясь не высовываться с открытого места. Неизвестно, друзья это или враги: в землях Рохана теперь легко ошибиться.

Сначала это были едва различимые точки, но вскоре, на фоне светлеющего неба, стали вырисовываться силуэты коней и людей. Слишком контрастны были их фигуры на однотонном небесном фоне — словно чёрные вырезанные тени. Судя по тому, как нестройно они двигались, отряд только что сменил галоп на более спокойный ход, и теперь всадники неторопливо осматривали окрестности. Казалось, они искали кого-то или что-то.

Арагорн жестом пригласил спутников спуститься по северному склону и спрятаться в тени невысокого травянистого бугра. Там они укутались в плащи и сели поближе друг к другу: ветер становился всё более промозглым. Гимли зябко ёжился, время от времени всматриваясь в сгущающиеся сумерки. Он испытывал внутреннее беспокойство — слухи о том, что в Рохане что-то неладно, тревожили его не меньше, чем мрачный ветер, налетавший с востока.

— А что ты знаешь о жителях этих земель, Арагорн? — спросил гном. — Может, не все такие, как наша маленькая воительница, служат свету? Может, мы зря тут сидим, как овцы перед забоем? Гэндальф говорил, что ходят слухи, будто они данники Мордора.

— Я не верю, что Рохан мог так просто продаться Саурону, — отозвался Арагорн. — Точно так же в это не поверил и Боромир. Но я давно не бывал в этих краях, не знаю, как они теперь живут. Народ они гордый, упрямый и великодушный, чтут слово и держат его в бою. С гондорцами у них старая дружба. Правда, я слышал, что Саруман запустил сюда свои корни — возможно, даже подмял под себя короля Теодена. Но пока не увижу всё своими глазами, не буду судить.

Леголас вдруг вскинул подбородок, прижимая ухо к ветру:

— Слышите? Они ближе, чем кажутся.

Топот копыт нарастал, окружая путников, словно кругом колотили барабаны. Из-за складок рельефа показалась кавалерия в богатом, но практичном снаряжении. Судя по плотным плащам, они были готовы к резкой перемене погоды и длительным походам. Лошади их были статные, с широкой грудью и сильными ногами, — видно, рожденные и воспитанные для быстрых марш-бросков по бескрайним степям.

Конники Рохана — рохиррим — держались уверенно и воинственно. Они ехали в разомкнутом боевом порядке, готовые в любую минуту рассыпаться и атаковать. На шлемах некоторых из них шевелились украшения в виде лошадиных хвостов — длинных и светлых, реющих по ветру. Доспехи казались прочными, но не слишком тяжёлыми, чтобы не стеснять быстроты движения коня. У каждого поверх кольчуги был накидной нагрудник или боевая упряжь с гравировкой — простые, но сделанные с тщанием и вкусом. Они, похоже, привыкли к жестким походным условиям: лица молодых и пожилых воинов одинаково суровы и сосредоточенны.

Всадники заметили троих у подножия холма почти одновременно: кто-то свистнул, и в один миг конная цепь сомкнулась вокруг. Слышалось ржание лошадей и визг стянутых поводьев, когда рохиррим ловко осадили своих скакунов. Их копья, длинные и заостренные, тут же подались вперёд, образуя кольцо смертоносных жал. Арбалеты и луки были наготове — и, казалось, достаточно одной искры, чтобы вспыхнула битва.

Самый высокий воин, на чьём шлеме колыхался белый конский хвост, спешился одним плавным движением. Передав копьё ближайшему всаднику, он выступил вперёд, положив руку на рукоять меча. Гимли же яростно выставил свою секиру.

— Кто вы такие? — прозвучал гортанный голос воина. — И зачем пришли в наши земли?

Он говорил на всеобщем языке Средиземья, хотя в его речи проскальзывала та же горделивая твёрдость, что и у Боромира, когда тот отзывался о своём родном Гондоре.

Гимли выпрямился, крепко расставил ноги и стиснул рукоять секиры, его черные глаза сверкали гневом:

— Назови своё имя, коневод, раз уж начал! — рявкнул он. — Тогда услышишь моё и ещё кое-что в придачу!

Высокий воин усмехнулся, глядя сверху вниз на гнома.

— Одним махом снёс бы тебе голову вместе с бородищей, достопочтенный гном, — процедил он, — да только от земли её и не видно.

— А ты приглядись получше, — хладнокровно сказал Леголас, в один миг накладывая стрелу на тетиву. — Может статься, это последнее, что ты увидишь в жизни.

Всадник уже выхватил меч из ножен, и, быть может, всё кончилось бы скверно, когда бы не вмешался Арагорн: он встал между ними, вскинув руку.

— Не надо вражды, — сказал он, и в его голосе прозвучала усталость. — Мы не пришли сюда как враги. Отвечу тебе по чести: Я — Арагорн, сын Араторна. Со мной Гимли, сын Глоина, и Леголас из Лесного Царства. Мы друзья Рохана и короля Теодена.

От упоминания короля лицо Эомера помрачнело.

— Теоден уже не отличает друзей от врагов, — мрачно признался он. — Даже своих сородичей. Саруман, Белый Колдун, проник в его разум и провозгласил себя истинным правителем земель Рохана. Он хитёр: является то под видом старца в капюшоне, то открыто — и повсюду его шпионы.

— Мы не шпионы, — Арагорн жестко выделил «не» и кажется перевесил чашу весов в свою сторону, всадник коротко кивнул.

— Имя моё Эомер, сын Эомунда, я третий маршал Марки.

И Арагорн поведал Эомеру историю их странствия с самого начала. Он рассказал об уходе из Ривенделла и о гибели Гэндальфа в Мории, и когда он дошёл до схватки при Амон Хен, лицо Эомера омрачилось ещё сильнее, хотя, возможно, Арагорну это лишь показалось.

— Знакомая картина, — тихо произнёс Эомер, глядя вдаль. — Слишком часто теперь кони возвращаются без всадников. Такие вестники не сулят ничего доброго… Ни одну семью Рохана не миновало бремя потерь и скорби… — он помолчал, затем добавил с горечью: — Что до гондорского воина — давно уж Боромир, сын Денэтора, поехал за ответом на пророчество, и конь, ему отданный, тоже вернулся без всадника. Я рад слышать, что он жив. По крайней мере, хотя бы у Гондора будет ясность в судьбе своего наследника. Хотя какое это утешение…

Как бы горько ни было слышать такие речи Арагорну и видеть скорбь на лице роханского воина, он понимал — сейчас не время для долгих бесед. Он намеренно умолчал о путнице, присоединившейся к их отряду, толи желая сохранить драгоценное время, толи не желая ставить под удар безопасность девушки, чья личность и происхождение могли вызвать слишком много вопросов у роханского военачальника. В конце концов, в эти смутные времена осторожность была не просто добродетелью, а необходимостью для выживания.

Братство было очень привязано друг к другу, и поставить под удар «Кая» никто не хотел — уж слишком сильным было чувство единства. После стольких испытаний, пройденных вместе, они научились доверять друг другу и заботиться о безопасности каждого члена отряда. Особенно это касалось их юной спутницы, чьё присутствие придавало им дополнительную ответственность.

Гимли, который раньше не проявлял особого внимания к неумелому юнцу, узнав что это девушка, прозвал её «маленькой воительницей» — что звучало довольно забавно, ведь сама она и была выше гнома на четверть его роста, такое прозвище, вероятно, было связано с её хрупким телосложением и юным возрастом. Впрочем, они делили роль самых юных членов отряда с Пиппином.

Когда они поведали Эомеру о своей неустанной погоне за урук-хаями, похитившими хоббитов Мерри и Пиппина, их рассказ заставил военачальника затаить дыхание. Три дня и три ночи они преследовали врага, не смыкая глаз и не останавливаясь даже на привал, пересекая бескрайние равнины и крутые холмы под палящим солнцем и леденящим ветром. Их ноги были стёрты в кровь, мышцы горели от усталости, но они продолжали идти вперёд, движимые лишь отчаянной надеждой спасти своих друзей. В глазах военачальника промелькнуло удивление, смешанное с каким-то странным чувством вины, словно он знал нечто важное, о чём не решался сказать, и эта недосказанность словно тяжёлым камнем легла на сердца путников.

При упоминании о судьбе друзей Гимли крепче стиснул рукоять своего боевого топора, его пальцы побелели от напряжения, а в глазах промелькнула тень отчаяния — гном понимал, что каждый потерянный час, каждое мгновение промедления может стоить хоббитам жизни. В его взгляде читалась решимость продолжать поиски, даже если придётся пройти через все земли Средиземья.

— Мы наткнулись на отряд орков-урук-хаев этой ночью и истребили его до последнего, — наконец сказал Эомер. — Но среди них не было ни детей, ни гномов, ни эльфов. Не было никого, напоминающего ваших друзей. Мы свалили их тела в кучу и подожгли, чтобы не дать чёрной твари осквернять нашу землю. Выживших не осталось.

Сердце Арагорна сжалось — он боялся худшего, но всё же надеялся найти хоть следы пленных. В глазах Эомера он продолжал наблюдать ту же боль утраты и это заставило его сердце сжаться ещё сильнее. Гимли не произнёс ни слова, но в его глазах отразились страх и отчаяние.

— Мне жаль, — мягче произнёс Эомер, пытаясь смягчить холодность речи. — Возьмите хотя бы двух коней, если хотите скакать дальше и искать хоть какую-то зацепку. Я могу лишь посоветовать вам не питать лишних надежд. Этот край давно объят тенью Сарумана. Не знаю, сумеете ли вы отыскать своих друзей живыми.

Он свистнул, и из строя вывели двух прекрасных роханских коней, пониже, чем те, что принадлежали рыцарям, но всё равно крепких и выносливых.

— Хазуфел! Арод! — Эомер взял их под узду и подвёл к троим путникам. Его голос дрогнул, когда он добавил: — Да послужат они вам лучше, чем прежним хозяевам. И пусть ваши поиски окажутся успешнее моих… — он на мгновение отвел взгляд, в котором промелькнула застарелая боль, и Арагорн понимающе кивнул. — Прощайте. И да хранит вас удача.

Ловко запрыгнув в седло одним отточенным движением, Эомер повернул своего боевого скакуна и взмахнул рукой: отряд, точно по беззвучной команде, сомкнул ряды и исчез за гребнем ближайшего холма, оставив лишь отзвуки стука копыт и печальный вздох ветра над выжженными полями.

Они продолжали путь молча. Никто из троих не осмеливался озвучить свои мысли, как будто слово могло разрушить хрупкую оболочку надежды, которую они всё ещё носили в своих сердцах. Лошади шагали неторопливо, их дыхание тяжело вырывалось облачками пара в прохладном воздухе. Ни всадники, ни их кони не торопились пуститься в галоп. Может быть, это была усталость, а может, понимание, что там, у поднимающегося дыма, их ожидал лишь безмолвный ответ.

Ветер доносил резкий запах горелой плоти, отчего Гимли, крепче сжавший топор, невольно сморщился. Леголас держался прямо, его глаза, привыкшие к дальним расстояниям, вглядывались в клубы смога. Арагорн был напряжён, но молчал, как и его спутники.

Когда они приблизились к зловонной груде тел, среди дыма мелькнуло какое-то движение. Вначале им показалось, что это игра теней или поднимающийся жар от тлеющих останков. Но вскоре стало ясно, что это не иллюзия. Двое силуэтов, внушительных по размеру, двигались среди завалов.

— Это не они, — тихо пробормотал Гимли, его голос дрожал от смеси гнева и тревоги.

Но вместо того чтобы повернуть обратно, все трое обнажили оружие. Арагорн крепко сжал рукоять своего меча, Леголас молниеносно наложил стрелу на тетиву, а Гимли взялся за топор двумя руками, готовясь к бою.

Они соскользнули с лошадей, позволив животным отступить чуть в сторону. Все трое двигались бесшумно, каждый шаг был точным, как у охотников, привыкших к скрытности. Их взгляды были сосредоточены на фигурах впереди.

— Осторожнее, — прошептал Арагорн, сдерживающим жестом подавая знак спутникам. — Неизвестно, что это за твари.

Леголас прищурился, его зоркие эльфийские глаза разглядывали детали.

— Орки это или кто-то похуже? — пробормотал Гимли, вглядываясь в дымовую завесу.

Когда тени стали различимее, их шаги замедлились. Фигуры впереди тоже замерли, и казалось, само время остановилось. Дым медленно стелился по выжженной земле, словно завеса, готовая открыть нечто неизведанное. Трое путников остановились, удерживая оружие наготове. Внезапно среди смога мелькнуло движение: одна из фигур слегка повернулась, будто почуяв неладное.

Поле боя изменилось в одно мгновение. Напряжение в воздухе стало осязаемым, тени начали медленно приближаться друг к другу. Ветер усилился, закручивая дым в странные узоры, и на мгновение стало казаться, что тени множатся.

Арагорн сделал знак Леголасу, чтобы тот занял выгодную позицию, а сам тихо скользнул вперёд, стараясь сократить расстояние. Гимли остался чуть позади, его крепкие ноги словно приросли к земле, а руки сжимали топор, готовый к сокрушительному удару.

Вдруг один из «недругов» сделал шаг вперёд, и фигура обрела чёткость. Это был человек — высокий и широкоплечий, с мечом в руке. Его одежда была потрёпана, а волосы растрёпаны, но на лице читалась решимость, а глаза метали молнии. Рядом с ним двигалась ещё одна фигура — худощавая, более лёгкая и подвижная, в брюках и мужской тунике. В её руке блеснул клинок.

— Кто идёт? — выкрикнул Арагорн, его голос был твёрдым, но не угрожающим. Он держал меч наготове, но пока не направил его на фигуры.

Ответа не последовало, только фигуры замерли, а затем медленно начали приближаться. И тут Леголас, чьи зоркие глаза узнали что-то знакомое, вскрикнул:

— Это… ?

Когда дым рассеялся ещё больше, стало ясно, что перед ними стояли не враги, а те, с кем они не ожидали встретиться так скоро: Боромир и Эодред. Оба должны были отправиться на отдых и лечение — Боромир в Минас Тирит, а Эодред в Эдорас — прежде чем продолжать какие-либо странствия.

— Боромир? — голос Арагорна дрогнул, и он шагнул вперёд, не веря своим глазам.

— Вот так встреча! — выкрикнул Гимли, опуская топор, и его лицо озарилось смесью облегчения и радости.

Боромир медленно опустил меч, его взгляд был сосредоточен и серьёзен, но в глубине глаз блеснуло что-то вроде тёплого узнавания.

— Арагорн, — только и произнёс он, коротко кивнув.

Не успели они обменяться и парой слов, как раздался голос Эодред, полный волнения и усталости. Она шагнула вперёд, сжимая рукоять своего меча так крепко, что побелели костяшки пальцев.

— Мы видели дым, — она вздохнула и продолжила с нарастающей яростью. — Но здесь ничего! Абсолютно ни-че-го! Ни следов, ни хоббитов… Скажите, что вы настигли их раньше… умоляю!

Арагорн открыл было рот, чтобы ответить, но его опередил голос Боромира. Он махнул рукой в сторону останков, будто отгоняя дурные мысли, но было видно, что тревога за судьбу хоббитов грызёт и его.

— Не береди…

Но девушка уже продолжала, её голос стал громче, почти крикливым:

— Здесь всё выжжено, будто и не было никакой битвы! — она отступила, её глаза лихорадочно блестели, а руки заметно дрожали.

Арагорн, стараясь сохранять спокойствие, обвёл взглядом место битвы. Его лицо стало сосредоточенным, как у человека, пытающегося уловить самую тонкую нить в хаосе.

— Нужно осмотреть место, — твёрдо сказал он и начал искать следы.

— Я смотрела! — выкрикнула Эодред, непроизвольно мешая его поискам, — Здесь ничего нет! НИЧЕГО! Как…

Её голос сорвался, и она внезапно опустилась на колени, судорожно перебирая пальцами обугленную землю. Боромир, не сводя с неё глаз, на миг задержался, а затем пошёл за Арагорном, надеясь найти хоть какую-то зацепку.

Леголас приблизился к Эодред и, увидев её состояние, мягко коснулся её плеча:

— Твой гнев и отчаяние не помогут им. Лучше встань. Нам всем нужны твои силы.

Она не сразу ответила, но, почувствовав его поддержку, лишь кивнула, оставаясь на земле. Боромир между тем следовал за Арагорном, их взгляды напряжённо скользили по месту битвы.

— Ремешок, — вдруг сказал Арагорн, подняв с земли обрывок верёвки. — Один из них оставил это.

Эодред схватилась за живот, словно от острой боли. Она не плакала, но её напряжённое лицо и тяжёлое дыхание говорили громче любых слёз. Её боль казалась слишком хорошо отражением горя, которое терзало их всех.

— Да найдут они покой после смерти, — пробормотал Гимли, его взгляд был затуманен горем.

Арагорн склонился ниже, проводя рукой по земле.

— Здесь лежал один из них, — произнёс он, показывая на отпечаток. — Рядом с ним другой.

Его лицо вдруг изменилось, и он, словно уловив что-то, быстрым шагом направился в сторону.

— Они… ползли. Со связанными руками, — продолжил он, подняв обрывок верёвки. — Путы перерезали. За ними гнались.

Эти слова повисли в воздухе, и все кроме Эодред повернулись к нему. Девушка, до сих пор смотревшая прямо перед собой, тяжело дышала. Услышав его выводы, она медленно подняла голову.

— Следы ведут прочь от места битвы, — добавил Арагорн. — В лес Фангорн.

— Фангорн? — переспросила Эодред, её голос звучал едва слышно.

— Что за безумие толкнуло их туда? — нахмурился Гимли, сжимая топор.

Эодред наконец встала, опираясь на галантно поданную руку Леголаса.

— Страх смерти, — тихо заключила она, оглядываясь на Арагорна. Её взгляд блуждал между ним и Боромиром, и, наконец, она произнесла с дрожью:

— Мы… мы ведь пойдём за ними?

* * *

Фангорн встретил их гнетущей тишиной и густым воздухом. Леголас заметил, как напряглась фигура девушки из Рохана — она явно чувствовала себя неуютно среди древних деревьев. Её глаза постоянно искали небо, но находили лишь тёмный полог ветвей.

Она старалась держаться ближе к открытым просветам между деревьями — привычка человека равнин. В её движениях читалось плохо скрываемое беспокойство.

— Здесь такой спёртый воздух, — проговорил Гимли, озираясь, его голос звучал хрипло и напряжённо.

— Это старый лес, — ответил Леголас. — Очень старый. Его переполняют воспоминания и гнев. Деревья говорят друг с другом.

Сама Эодред внимательно наблюдала за реакцией гнома, возможно, находя в его тревоге отражение собственных чувств. Фангорн действительно разительно отличался от светлого Лориэна — здесь каждое дерево, казалось, излучало древнюю скорбь.

Внезапно деревья зашумели, их стонущий голос поднимался всё выше, сливаясь в громкий хор. Гимли, дрогнув, схватился за свою секиру, но этот жест только усилил шум.

— Гимли! — тихо, но настойчиво окликнул его Арагорн. — Опусти секиру.

Гимли неохотно подчинился, но его глаза беспокойно метались по сторонам.

Леголас вдруг замер, его взгляд устремился вперёд. Он поднял руку, жестом призывая остальных замолчать.

— Aragorn, ennas benn!Арагорн, там кто-то есть! — прошептал он на синдарине, его голос был напряжённым.

— Man cenich?Что ты видишь? — спросил Арагорн, сжимая рукоять меча.

— Приближается Белый Колдун, — ответил Леголас, перешедший на всеобщий язык. Его лицо стало суровым.

— Не дайте ему заговорить. Он наложит на нас чары.

Все тут же приготовились к бою. Арагорн с мечом наперевес стал вперёд, рядом с ним замер Леголас, его лук был натянут, а стрела готова сорваться с тетивы. Гимли стиснул секиру, в его глазах блеснула решимость. Боромир заметил, как Эодред потянулась к эльфийскому мечу, и быстро заслонил её своим телом, не давая ей выступить вперёд.

— Нужно действовать быстро, — произнёс он тихо, чувствуя, как напряглась девушка за его спиной.

По её позе было видно, что она хотела возразить, но жест Боромира остановил её. Лес вокруг них казался живым, и его дыхание становилось всё тяжелее. Шаги Белого Колдуна приближались, звук мягко касался земли, словно издевательски предвещая беду.

Белый свет, внезапно вспыхнувший среди тёмных деревьев, заполнил всё вокруг, вытеснив даже густую тень Фангорна. Его яркость была настолько ослепительной, что Гимли зажмурился и невольно сделал шаг назад. Леголас быстро натянул тетиву и выпустил стрелу, но та, не долетев до цели, рассыпалась в воздухе на тысячи искр. Гимли, стиснув зубы, метнул свою секиру, но она ударилась о невидимую стену и упала на землю с глухим стуком.

— Моя секира! — воскликнул гном, однако белый свет уже обжигал его кожу, заставляя его отступить.

Мечи в их руках начали светиться странным внутренним огнём. Все трое воинов вскрикнули одновременно, вынужденные отбросить раскалённое оружие. Даже через перчатки жар был нестерпим.

Из ослепительного сияния раздался низкий, глубокий голос, который словно проникал в их сознание, заглушая страх:

— Вы идёте по пятам двух юных хоббитов.

— Где они? — громко спросил Арагорн, его голос звенел от напряжения.

— Они прошли этим путём позавчера, — продолжил голос, спокойный, но властный. — И встретили того, кого не ждали увидеть. Вас это успокоит?

Все замерли. Несмотря на яркий свет, от которого слезились глаза, каждое слово мага странным образом внушало спокойствие. Ветви деревьев перестали шептаться, их шум утих, как будто сам лес прислушивался.

Арагорн шагнул вперёд, его лицо было суровым, но в глазах светился вопрос:

— Кто ты? — произнёс он, почти требуя. — Яви свой лик!

Свет медленно таял, словно нехотя отступая, но не исчезал полностью. Он играл с их зрением, то становясь прозрачнее, то вновь сгущаясь вокруг таинственной фигуры. В этом мерцающем сиянии каждый из них ощущал, как секунды растягиваются в вечность, а сердце замирает в ожидании. Кто предстанет перед ними — друг или враг? Ответ таился где-то там, за пеленой ослепительного света, который, казалось, дышал собственной жизнью.

Голова Боромира гудела, словно в неё били невидимые молоты. Даже рана, хотя всё ещё ныла, казалась не столь болезненной. Она отдавалась тупой болью в правом боку каждый раз, когда он вытаскивал меч или напрягал руку, но это было привычно. Причин его состояния было множество: долгая дорога, бесконечные язвительные комментарии их спутницы, чувство стыда за собственную вспышку гнева, которое глодало его изнутри. Но больше всего его занимала встреча в лесу Фангорн с человеком, которого он давно считал утраченной надеждой.

Гэндальф — или Митрандир, как называли его в Гондоре, — предстал перед ними в новом образе. Белый Маг излучал величие и уверенность, которых Боромир никогда прежде не видел. Его слова принесли надежду и успокоение: полурослики были живы, и их судьба больше не была покрыта мраком. Но вместе с этой надеждой пришло понимание, что их путь ещё не завершён.

Боромир украдкой посмотрел на рохиррима. Её лицо было трудно прочитать: то ли шок, то ли радость, то ли что-то ещё, что он не мог назвать. Но момент, который больше всего зацепил его, был тогда, когда она обратилась к Гэндальфу. Она стояла слишком близко, словно это могло сделать её просьбу более весомой. Её голос, обычно полный насмешки, звучал умоляюще. Она о чём-то просила его, и это тронуло даже Боромира. Он инстинктивно сжал рукоять меча, одолженного ей, и его взгляд задержался на древнем клинке. Судя по размеру и весу оружия, её отец должен был быть статным воином, под стать самому Боромиру — только такой мужчина мог управляться с подобным мечом. Но теперь, судя по тому, как она говорила о нём — с болью и безнадёжностью в голосе — от того могучего воина осталась лишь тень. Вероятно, она молила Белого Мага спасти его, дать надежду. Эта мысль заставила его задуматься, как много боли она скрывает за своей язвительностью.

Но Гэндальф был непреклонен. Их путь лежал в Эдорас, и его единственной целью было освободить короля Теодена от власти Сарумана.

Дорога к городу была долгой и утомительной. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, а тени от холмов становились всё длиннее. Пока они поднимались по извилистой тропе к воротам Эдораса, Боромир не мог отделаться от мысли, что это место выглядит совсем не так, как он помнил его с прошлого визита — теперь оно казалось мрачнее, словно тень Сарумана накрыла некогда величественную столицу Рохана.

— Эдорас и Златые Палаты Медусельда, — произнёс Гэндальф, указывая на величественные, но потускневшие строения на вершине холма. — Обитель Теодена, короля Рохана… чей разум порабощён. Власть Сарумана над королём Теоденом сейчас очень велика.

Холодный ветер принёс запах горящих костров и сена. Усталые взгляды жителей следили за пятёркой всадников, и в этих взглядах читалась смесь страха, недоверия и отчаяния.

— На поминках и то веселее. — буркнул Гимли

Боромир заметил, как при упоминании короля лицо девушки дрогнуло, её губы чуть сжались, а в глазах мелькнула тень раздражения. Она скривилась, словно это имя вызвало в ней гнев или презрение. Он украдкой посмотрел на неё, стараясь понять, чем вызвана такая реакция.

«Что за тайну она скрывает? Почему одно упоминание короля вызывает у неё такую реакцию? Странно видеть столько горечи в глазах той, кто, казалось бы, должна быть предана своему правителю» — подумал он. Может, король имел отношение к её жизни, возможно, он отказал в помощи, или их пути пересекались не лучшим образом?

— Не удивлён, что ты так… напрягаешься при упоминании вашего короля, — произнёс он, не удержавшись от замечания вспоминая о ее манерах, судя по мечу их род был достаточно благородным, чтобы иметь право на аудиенцию у короля. Но то, с каким презрением она реагировала на любое упоминание о Теодене, наводило на мысли о каком-то глубоком конфликте.

Рохиррим сначала удивлённо посмотрела на него, как будто он сказал что-то невероятное. Но почти сразу на её лице появилась привычная маска язвительности.

— Что, сильный брат, снова со мной разговариваешь? — усмехнулась она. Но на этот раз её усмешка была другой: горькой, усталой, с каким-то отголоском боли.

Она отвернулась и пригладила назад свои черные волосы, которые за дни пути стали масляными и грязными, хотя, похоже, это только облегчало ей задачу удерживать короткие отросшие пряди, что настойчиво лезли в глаза. Боромир на миг задумался — должно быть, до похода она носила длинные волосы, укладывая их в изысканные прически, как подобает благородной даме, и эти привычные жесты выдавали в ней память о прежней жизни. На мгновение ему показалось, что он увидел в её глазах что-то похожее на сожаление, но оно тут же исчезло, скрытое за привычной маской равнодушия.

Они спешились у подножия дороги, ведущей к воротам Медусельда. Путь был крутым — мощёные камни дороги обрамляли покрытые инеем травы. Величественные деревянные стены возвышались перед ними, словно немой укор всем, кто осмеливался ступить на эту землю без должного почтения. Рохиррим, вопреки своему обыкновению рваться вперёд, неожиданно оказалась замыкающей. Она держалась позади, позволив высоким фигурам Боромира и Арагорна заслонять её. Опустив взгляд, она словно пыталась укрыться от давящего величия замка. Её глаза цеплялись за каждый камень, за каждую деталь дороги, будто ища убежище в этих мелочах, лишь бы не смотреть на сам дворец.

Когда они достигли ворот, двое стражников в длинных плащах, вооружённых копьями, направились им навстречу. Один из них, выше и с суровым лицом, поднял руку, останавливая их. Второй держался чуть позади, его взгляд был более осторожным, но не менее пристальным.

— Я не могу допустить вас к Теодену, — сказал высокий стражник ровным голосом. — Но вы можете поговорить с его советником, Гримой Гнилоустом. Правда, придётся сложить оружие, Гэндальф Серый.

Маг остановился, и на его лице появилось странное выражение. Он словно оцепенел, обдумывая что-то важное. Это было не похоже на Гэндальфа. Обычно он действовал быстро, уверенно. Прошла минута, затем другая. Напряжение росло.

Боромир услышал тихий вздох за спиной. Рука девушки легла на его плечо, осторожно отодвигая его в сторону. Она шагнула вперёд, и её голос раздался негромко, но властно. В этом голосе прозвучали те же нотки, что и тогда, когда она отчитывала трактирщика:

— Скажи мне, Гамлинг, а давно ли разум покинул это место полностью? Или ты тоже попал под морок Белого Мага? — она обратилась к высокому стражнику, а затем перевела взгляд на второго. — А ты, Гама, нравится ли тебе быть тенью, покорно выполняющей чужие приказы?

Лица стражников резко изменились. Их глаза расширились, словно они не могли поверить своим ушам. Гамлинг, суровый рохиррим с седыми прядями в волосах, напрягся, а Гама, моложе и менее уверенный, опустил взгляд, словно его застали врасплох. На мгновение между ними повисла тишина, затем Гамлинг сделал шаг назад, низко склонив голову.

— Простите нас… госпожа. Мы не признали вас сразу, — произнёс он с заметной осторожностью, — но порядок остаётся неизменным. Король Теоден примет вас и ваших… друзей только если вы сложите оружие.

Она молча выдержала их взгляды. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах вспыхнула искра едва сдерживаемой ярости. Гэндальф мягко положил ей руку на плечо, словно призывая к сдержанности, и кивнул, подтверждая необходимость подчиниться требованиям.

Арагорн первым медленно снял пояс с мечом и бережно передал его стражнику, чуть приподняв бровь, как бы предупреждая о необходимости обращаться с оружием осторожно. Леголас с присущей эльфам грацией отстегнул свой лук и колчан, передавая их с легким поклоном. Гимли, ворча, разоружился менее охотно, но всё же передал свой топор, напоследок бросив на него прощальный взгляд.

— Позволят ли мне оставить палку? — нарушил тишину Гэндальф своим непривычно слабым голосом.

Боромир заметил, как Арагорн едва заметно улыбнулся, переглянувшись с магом.

— Дорога была длинной, а я уже не молод, — добавил Белый Маг с легкой ноткой усталости.

Гамлинг и Гама, бросив быстрый взгляд на рохиррима, испуганно кивнули.

Девушка же, казалось, не обратила внимания на этот обмен взглядами мага и Странника. Она спокойно передала свой эльфийский клинок, сняв вместе с ним пояс, следом отправились нож и даже праща. Она делала это с равнодушием, но её спокойствие было слишком напряжённым, чтобы казаться естественным.

Когда настал черёд Боромира, он отстегнул меч, его рука дрогнула, когда он передавал его, но никто, казалось, этого не заметил. Казалось тело понимало ситуацию раньше разума. Он вздохнул, стараясь сохранять выражение спокойствия, он протянул меч молодому стражнику, однако Гама, едва коснулся эфеса, прежде чем замер. Его взгляд метнулся к девушке, которая смотрела на него с холодной, пугающей уверенностью.

— И ты позволишь себе прикоснуться к этому клинку? — спросила она ровным, ледяным голосом. В нём не было ни насмешки, ни стеснения, ни той лёгкости, с которой она обычно говорила. Это был голос человека, привыкшего к власти.

Рука Гамы застыла, так и не коснувшись меча. Он отступил на шаг назад, опустив голову. Девушка, не отводя взгляда, протянула руку и сама забрала меч, который до этого держал Боромир. Тот почувствовал, как её пальцы скользнули по эфесу, словно забирая не только оружие, но и часть ответственности, что он нёс эти дни.

Таким образом, шестеро вошли в Медусельд: с посохом Гэндальфа и мечом, который держала рохиррим. Их шаги эхом раздавались в зале, где всё напоминало о былом величии Рохана, ныне потускневшем под властью Белого Мага.

Зал Медусельда был величественным, но мрачным. Его стены, некогда сверкающие резьбой по дереву и украшенные символами славы Рохана, теперь покрылись слоем пыли и копоти. Сквозь высокие окна проникал тусклый свет, окрашивая деревянные балки и пол в бледно-серый оттенок. Вдоль стен стояли массивные колонны, поддерживающие своды, украшенные затухающими огнями факелов. В воздухе витал слабый запах затхлости и сырости.

На возвышении, среди грубо вытесанных деревянных стульев, стоял трон. Но тот, кто сидел на нём, не был королём. Это была лишь тень величия. Теоден, некогда гордый и властный, теперь выглядел измождённым и старым далеко за свои годы. Его тело обвисло, плечи ссутулились, а взгляд, потухший и блуждающий, смотрел в никуда. Его лицо было покрыто морщинами, кожа казалась сухой и безжизненной, а волосы — редкими, спутанными и серыми, словно у столетнего старца.

Рядом с ним, склоняясь, что-то шептал советник. Грима Грилоуст стоял слишком близко к королю, словно тень, вечно его сопровождающая. Его тёмная одежда подчёркивала нездоровую бледность лица. Голос его был низким, шипящим, с той странной интонацией, которая одновременно притягивала и отталкивала.

— Гостеприимность твоего двора обмельчала в последние годы… — разнёсся голос Гэндальфа. Он внезапно обрёл силу и твёрдость, словно возраст и усталость от дороги, на которые от ранее сетовал перед стражей, испарились. — Король Теоден!

— С чего мне привечать тебя… — проскрипел голос короля, хриплый, как старый колокол, и каждое слово давалось ему с трудом. — Гэндальф Буревестник?

Боромир бросил взгляд на спутницу. Её лицо исказилось от боли. Она стиснула меч, который прятала за спиной, так сильно, что её пальцы побелели, а глаза наполнились слезами, которые она поспешно скрыла, опустив взгляд. Боромир сглотнул, мысли вихрем пронеслись в его голове, но ни одна из них не обрела ясности.

— Справедливый вопрос, Владыка, — заговорил Грима, распрямляясь и выходя вперёд. Его голос был шипящим, словно змеиное дыхание, наполненный ядом и ложью. — В самый поздний час сей колдун норовит появиться. Лихо носит за собой этот… — он помедлил, наслаждаясь эффектом своих слов, — бродячий колдун, куда бы ни отправился. «Лацпел» нарекаю тебя — вестник зла, вестник горя!

Он пристально смотрел на Гэндальфа, его взгляд был полон презрения и едкой злобы. Хищная улыбка исказила его лицо, делая его ещё более отталкивающим. Но эта самоуверенность исчезла, когда маг распахнул свой плащ и выставил посох вперёд.

— Умолкни! Держи за зубами свой двухвостый язык, — прогремел голос Гэндальфа. — Не для того я прошёл сквозь пламя и тлен, чтобы пререкаться с глупой гадюкой!

Грима отшатнулся, его лицо вытянулось в ужасе.

— Его посох! — взвизгнул он, оглядываясь на стражу. — Я же приказал изъять у колдуна посох!

Стражники двинулись вперёд, окружая путников, но их было слишком мало, чтобы справиться с четвёркой опытных воинов. Арагорн уверенным движением схватил одного из них за руку, выбил меч и ударом ногой отправил другого на землю. Гимли, мгновенно повалил ещё одного, придавив его к полу. Даже без оружия они действовали слаженно и быстро, нейтрализуя противников.

Боромир встал рядом с девушкой, когда один из стражников двинулся в её сторону. Она застыла на месте, словно парализованная происходящим. Боромир резко оттолкнул стражника в сторону и заслонил её собой, привлекая внимание противника на себя. Её взгляд был прикован к трону, в то время как Гэндальф медленно направился к королю, его посох был направлен вперёд, словно луч света, разрывающий мрак.

— Теоден… сын Тенгела… Слишком долго ты пребывал в тени, — произнёс он, его голос звучал так, словно в нём говорили тысячи голосов одновременно.

— Я бы сказал, до сих пор прозябает, — усмехнулся Гимли, наступая на грудь поверженного Гримы, который извивался под его ногой, словно пойманная змея.

— Услышь меня! Я тебя освобождаю от злых чар, — Гэндальф уверенно направил посох на короля. Его голос разносился по залу, заполняя каждый угол древнего Медусельда.

Старец вдруг рассмеялся, и смех его был хриплым, надтреснутым, как карканье ворона. Он казался одновременно леденящим и жалким.

— Ты здесь бессилен, Гэндальф Серый, — произнёс он с презрением, выделяя последнее слово, словно хотел унизить мага.

Но внезапно Гэндальф взмахнул руками, сбрасывая плащ, и перед всеми предстал в белоснежном одеянии. Его облик засиял светом, ярким, как рассветное солнце, пронзающим утренний туман. Зал охватило молчание.

— Я изгоню тебя, Саруман, как выпускают из раны яд! — громогласно произнёс он, его слова резонировали в воздухе, словно удар колокола.

Зал замер. Никто из стражников больше не пытался напасть. Никто не говорил. Только слова Гэндальфа и Теодена раздавались в напряжённой тишине, нарушаемой лишь стуком шагов. Они принадлежали девушке с длинными белокурыми волосами, затянутыми в простую косу. Её глаза были широко раскрыты от ужаса и тревоги, и она направлялась к трону с отчаянной решимостью.

Рохиррим, словно очнувшись, бросилась вперёд и перехватила девушку одной рукой, крепко удерживая её. Та сначала пыталась отбиваться, но затем замерла, её взгляд перешёл на женщину, остановившую её. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание. Она перевела взгляд на короля, а потом снова на неё, словно не веря в реальность происходящего.

— Если уйду я, Теоден умрёт, — прохрипел старец, корчась от невидимой боли. Его голос был полон злобного отчаяния. Боромир заметил, как воительница крепче прижала к себе девушку, защищая её, хотя та всё ещё смотрела на короля, не в силах отвести взгляд.

— Ты не сумел убить меня и не сможешь убить его, — твёрдо сказал Гэндальф.

— Рохан мой! — рявкнул Саруман, через короля выражая свою волю.

— Изыди! — громогласно произнёс Гэндальф, и внезапно король обмяк на троне, словно тяжёлый груз покинул его тело.

Девушка высвободилась из объятий и бросилась к королю. Её движения были полны страха и надежды. Воительница шла за ней медленно, её лицо выражало противоречивые чувства — от облегчения до едва сдерживаемой боли.

Король медленно поднял голову. Казалось, с его лица спала тень. Морщины разгладились, плечи выпрямились, а взгляд обрёл ясность. Он выглядел моложе, как будто годы, что казались утраченными, внезапно вернулись.

— Мне знаком твой лик, — произнёс он. Его голос изменился, стал глубоким, но мягким, как ветер, гуляющий по равнинам. — Эовин.

Он осторожно коснулся её волос. В его движениях была нежность и трепет, словно он боялся, что она исчезнет.

Его взгляд перешёл на мага, и он нахмурился, словно пытаясь осознать происходящее.

— Гэндальф? — его голос был полон сомнения и удивления.

— Вдохни снова полной грудью, мой друг, — ответил маг с лёгкой улыбкой, отступая на шаг и открывая королю вид на темноволосую девушку. — Тёмные сны мне виделись намедни. Но теперь они в прошлом.

Она, с глазами, полными слёз, медленно опустилась на одно колено перед троном. Она протянула королю меч, держа его обеими руками.

— Ваша рука быстрее нальётся новой силой, — тихо сказала она понимая меч выше, — Возьмете свой меч, отец.

Теоден не сводил с неё взгляда. Его пальцы дрогнули, когда он коснулся эфеса меча и медленно вытащил его из ножен. Он держал его, словно возвращая себе давно утраченную часть души. Эодред, склонив голову, оставалась неподвижной, покорной и тихой — состояние, которое Боромир не видел за всё их путешествие.

Он понимал теперь, кем она была. Понимал, но всё ещё не мог сказать это вслух, даже в мыслях.

И не мог отвести глаз от Эодред. Теперь, когда пелена тайны спала, он видел то, что было скрыто от него весь путь. Её черты, которые он раньше воспринимал как обычные для юнца, теперь раскрылись перед ним в новом свете. Это были черты женщины, скрывавшей за острым языком и нахмуренным лицом свою истинную сущность. Теперь, зная её происхождение, он видел в ней всё, чего не замечал раньше: лёгкие изящные движения, которые больше не казались резкими; взгляд, в котором скрывалась мудрость, слишком тяжёлая для её лет.

Но его мысли были далеки от восхищения. Вместо этого в груди разрасталась буря чувств, которую он не мог успокоить. То, что он узнал, ударило его, как мощный удар щита. Бастард короля от женщины, чьё ремесло в Гондоре считали позором. В Минас Тирите такие истории обсуждали с пренебрежением и ненавистью. Когда слухи о Теодене и его «позоре» дошли до Гондора, они стали притчей во языцех, примером падения морали.

Боромир слышал эти истории. Слышал, как аристократы пересказывали их с ядовитыми усмешками, как кто-то даже предлагал обсуждать Рохан не как союзника, а как пример упадка. И теперь эта фигура — девушка, что шла рядом с ним, делила с ним хлеб, кров, и даже рисковала жизнью ради него.

Его сердце гулко стучало, словно пытаясь пробить грудную клетку. Не от волнения, но от внутренней борьбы. Радоваться ли тому, что он узнал её тайну, или горевать о её происхождении? Как он мог примирить женщину, которой обязан жизнью, с образом «позора Рохана», который он носил в себе так долго?

Её колкости и нарушения манер, которые ранее вызывали у него раздражение, теперь казались лишь тонкой маской, под которой скрывались её настоящие страхи и боль. Но даже так, он всё ещё ощущал в ней ту же дерзкую спутницу, которая называла его «сильным братом» и насмехалась над его гондорской моралью.

«Она спасла мне жизнь,» — напоминал ему внутренний голос. Это был факт, который он не мог отрицать, какой бы тенью ни был омрачён её образ в его мыслях. Он видел, как она стояла перед королём — смиренная, но сильная. И это лишь добавляло к его смятению.

Её истинное лицо — бастард короля, женщина с презренным прошлым, — боролось в его сознании с образом друга и спасителя, того, кто оказался с ним рядом в самый тёмный час на Амон Хен. Боромир чувствовал, как в нём сталкиваются волны презрения и уважения, ненависти и благодарности.

Он смотрел на неё. Словно пытаясь соединить эти два образа, слепить их воедино, чтобы понять, как ему относиться к этой женщине. Но пока у него не получалось. В нём всё ещё бушевала буря противоречий.

Эодред сидела в деревянной кадке, наполненной тёплой водой, почти по самую шею. Она казалась измождённой — за год странствий по дорогам пропиталась запахом пыли, копоти костров и горечью дурных воспоминаний. Её короткие, чёрные волосы прядями падали на лоб, а тёмные круги под глазами говорили о том, что она давно не знала ни спокойного сна, ни домашнего уюта. Молодая служанка, осторожная и скромная девушка лет семнадцати, тихо умасливала тряпку в ароматном масле и подносила к плечам хозяйки. Но прикоснуться решалась не сразу — что-то в Эодред заставляло её медлить, словно боясь потревожить раны. Но не те раны, что виднелись на теле и уже начинали затягиваться, а те, что таились глубоко в душе.

За это время Эодред оставалась неподвижной. В голове была пустота, словно выжженная беспощадным солнцем степей. На сердце лежал холод. Всё осталось там, у ступеней Медусельда: толпа людей, склонивших колени перед её отцом. Она видела, как Боромир опустил голову в знак уважения, а Арагорн преклонил колено. Но в памяти отпечаталось другое — ищущий взгляд родителя, блуждающий по толпе в поисках фигуры, что исчезла в тот самый миг, когда король наконец сбросил с себя морок, и его вопрос, полный боли и тайного понимания:

— Где Теодред? Где мой сын?

В памяти всплыл и голос её сестры, такой тихий и робкий. Она сжала плечо Эодред, приблизилась к самому уху и прошептала, прерываясь:

— Сожалею… наш брат… Эомер нашёл его у брода Изена неделю назад. Раны были тяжёлыми… слишком тяжёлыми…

В этот миг в груди Эодред как будто раздался треск: её сердце вновь разбивалось на миллион осколков. Она помнила взгляд сестры — испуганный, полный опасения, будто та боялась, что Эодред сломается прямо там. Помнила, как она переместила руку с её плеча, сжав холодную, дрожащую ладонь. Тогда в глазах защипало точно так же, как щипало сейчас, но тогда она не позволила себе плакать. Не выдержав нахлынувшей муки, Эодред, сжавшись и слегка повернувшись, настолько, насколько позволяла круглая кадка, резко опустила голову под воду, откидываясь и уходя в глубину до самых волос. Служанка вздрогнула и ахнула, разжав пальцы — тряпка тут же упала в воду, вызвав небольшую рябь на поверхности.

Под водой Эодред крепко зажмурила глаза, выпуская тонкие потоки воздуха и давая волю немому крику. Внутри неё звучала тихая мольба, обращённая то ли к звёздам, то ли к далёким богам:

“Ты говорила, она помогает… Говорила, что слышит…”

Её мать, Сигрид, всегда особо почитала природу и предков — это была старая традиция роханцев, но было не только это. Сигрид привезла с собой нечто иное, может, с южных земель, откуда, вероятно, шли корни её смоляных волос. В самые тёмные минуты она молилась Вардe, Звёздной королеве. После смерти матери Эодред унаследовала и эти обычаи, и чёрный цвет волос, часто отмечаемый соседями как редкий для Рохана.

Статуя Варды стояла в укромном уголке дворцового сада, под старым раскидистым деревом, куда редко забредали люди. Эодред провела у её подножия почти всю ночь накануне рассвета: на коленях, заливаясь горючими слезами. Она рыдала без остановки, задыхаясь, пока не иссякли все силы. А когда настало время вновь взглянуть на тело Теодреда, уже не могла выдавить из себя ни единой слезинки — ровно так же, как пятнадцать лет назад на похоронах своей матери.

Эовин, рыдая, исполнила протяжную песнь скорби на родном языке, полную печального величия Рохана. Эодред слышала каждую ноту, каждый надрыв в голосе сестры, но её собственное сердце молчало — оно уже достигло предела боли, за которым не существовало ничего. Тело Теодреда лежало на высоком погребальном ложе, накрытое полотном цвета спелой пшеницы и украшенное тонкой вышивкой; на голове у него покоился венок из сухих трав, символ последней дороги Рохиррим. Толпа скорбящих в составе родичей и воинов рассредоточилась по кругу, чтобы увидеть, как наследника прощают по старинному ритуалу. Эодред подошла только один раз — таково было требование обычая. Наклонившись над холодным лицом брата, она коснулась губами его лба и прошептала едва слышно:

— Они заплатят за это, Теодред. Они заплатят…

Сердце сжалось, дыхание перехватило, будто зажало горло со всех сторон. Тогда, на похоронах, она ощутила тот же жгучий спазм, но это был почти мираж — эмоции, заторможенные в душе, не прорвавшиеся наружу. Сейчас же — в кадке — ей на миг действительно не хватило воздуха, и жжение в груди стало невообразимо реальным. Она раскрыла глаза и, будто всплывая из тёмной бездны, резко вынырнула на поверхность.

Вода обрушилась вниз каскадом, отросшие пряди волос облепили лицо, закрывая глаза. Она судорожно вдохнула, разрывая тишину резким, почти отчаянным всхлипом. Лёгкие, наконец, наполнившись воздухом, горели. Эодред откинулась назад, вцепившись пальцами в края круглой кадки и рассыпая капли воды на пол. Служанка, будто очнувшись, поспешила поднять тряпку из воды, осторожно отжала её, позволяя каплям с глухим звуком падать обратно в кадку. Затем она бережно убрала мокрые пряди с лица хозяйки и начала мягко обтирать её плечи, двигаясь осторожно, как будто боялась потревожить её мысли.

— Моя госпожа... Ваши косы...

Девушка держалась на расстоянии, словно понимая, что каждое прикосновение — это риск вызвать бурю эмоций.

— Отрастут… — тихо ответила Эодред, её голос звучал глухо и устало. Она не повернулась, её взгляд был устремлён в одну точку на стене, будто она видела там что-то, скрытое от других.

Служанка продолжила свою работу, промывая волосы хозяйки, намыливая их густой, ароматной пеной. Она старалась не смотреть на лицо Эодред, видя в нём то, что не под силу понять юной девушке, прожившей жизнь в пределах замковых стен. Казалось, каждая прядь волос хранила в себе тяжесть её пути, и каждое движение тряпкой было попыткой стереть хотя бы часть этой боли.

Эодред закрыла глаза. Мыльная пена стекала по её волосам, оставляя после себя запах полевых трав и чего-то едва уловимого, напоминающего о доме. Дом... Это слово потеряло своё значение задолго до смерти Теодреда. Когда тьма начала сгущаться над Медусельдом, когда ядовитый шёпот Гримы Червеуста отравлял разум их отца день за днём, превращая некогда могучего правителя в безвольную тень. Его елейные речи, словно паутина, оплетали замок, делая воздух спёртым, а стены — чужими. Тогда дом сузился до одного человека — Теодреда, единственного, кто оставался прежним. А теперь... теперь его имя пульсировало в её голове подобно удару погребального гонга, не давая ни покоя, ни забвения.

Тяжелые капли воды продолжали стекать по её коже, оставляя за собой холодные дорожки. В этот момент она почти физически ощущала, как вода смывает не только пыль дорог, но и часть той тяжести, что сковывала её душу последние месяцы. Однако боль утраты, словно выжженное клеймо, оставалась неизменной.

— Простите… если я слишком груба, — тихо проговорила служанка, видимо, почувствовав напряжение своей хозяйки.

Эодред чуть приподняла голову, её губы дрогнули в слабой усмешке.

— Ты не груба. Я… просто… так долго не ощущала этого. Заботы, — добавила она спустя мгновение. В её голосе было что-то странное, почти рассеянное, словно она не знала, что на самом деле говорит. — Делай своё дело.

Служанка кивнула, но её руки замерли на миг. Вода успела остыть, тонкие струйки стекали по плечам Эодред, оставляя за собой прохладный след. Она быстро ополоснула волосы, а затем взяла чистую ткань, чтобы промокнуть ими волосы хозяйки.

— Моя госпожа… может, вам стоит отдохнуть? — робко предложила девушка.

Эодред открыла глаза и на мгновение посмотрела на служанку. В её взгляде мелькнула что-то напоминающее благодарность, но слишком слабое, чтобы стать словами.

— Нет… нет… Нужно быть сильной, — прошептала она себе, а может, и не ей вовсе она провела рукой по лицу и вздохнула, — Скажи, что тут было пока меня не было, Лин?

Служанка на мгновение замялась, опуская взгляд на свои руки, всё ещё держащие влажную ткань.

— В замке всё было... иначе без вас, моя госпожа, — начала Лин тихо, словно подбирая каждое слово и старательно избегая упоминания некоторых деталей. — Первые месяцы искали вас... Лорд Теодред…

Служанка замолчала, нервно теребя край полотенца. Упоминание имени Теодреда заставило Эодред вздрогнуть, а её пальцы до побеления костяшек сжались на краю кадки. Лин осеклась, поняв, что невольно коснулась слишком свежей раны.

— Говори дальше, — произнесла Эодред с едва скрываемой дрожью в голосе, не поворачивая головы и крепче сжимая пальцами край кадки, словно готовясь к тяжести слов, которые ей предстояло услышать.

— Ваши братья… они искали вас...

— Братья? — Эодред верила в то, что Теодред мог искать свою "дикарку"-сестру, но чтобы младший брат... Эомер тоже участвовал в поисках — это казалось почти невероятным. Их отношения всегда были натянутыми: он смотрел на неё с едва скрываемым презрением, как на живое напоминание о позоре их семьи. Ведь каждый, кто видел её чёрные как смоль волосы, так непохожие на золотистые локоны настоящих рохиррим, знал — она дочь куртизанки, бастард, которого их отец по какой-то прихоти признал своим. Возможно, именно поэтому новость о его участии в поисках казалась такой невероятной.

— Да, госпожа. — Лин немного выпрямилась, словно собиралась сказать что-то важное. — Когда вернулась ваша лошадь, одна, без седока… это сильно ударило по Лорду Эомеру. Он отказался верить, что вы могли погибнуть. Он искал без устали. Они оба искали.

Эодред нахмурилась.

— Что он сказал? — спросила она холодно, но её голос все еще едва слышно дрожал.

— Ничего, госпожа. Лорд Эомер никогда не говорит о том, что чувствует. Но… он изменился. Стал ещё суровее. Ещё более требовательным к себе и другим. Он постоянно был в дороге, разыскивая вас. Наши люди говорили, что он почти не спал. — Лин опустила глаза. — А ваша лошадь… она была истощена, но вернулась. И он лично ухаживал за ней. И до сих пор следит за ней в конюшне. Каждый день приходит, чтобы проверить, как она. Говорят, иногда его видели разговаривающим с ней, словно надеясь, что животное сможет рассказать о том, что случилось с вами.

Эодред закрыла глаза. Её сердце болезненно сжалось. Она представила Эомера, мрачного и молчаливого, склонённого над лошадью, пытающегося справиться с эмоциями, которые никогда не осмеливался показать.

— А ваша сестра… Леди Эовин… Она хранила вашу комнату нетронутой. Следила, чтобы всё оставалось как было. Каждый день свежие цветы на столе… — голос Лин дрогнул Эодред посмотрела на стол, заметив наконец аккуратно составленный букет сухоцветов в простой глиняной вазе. Засушенные стебли белого вереска и последние сохранившиеся с осени полевые травы, собранные, должно быть, специально для неё, наполняли комнату едва уловимым ароматом увядшей зелени. Их вид странно кольнул сердце — как она могла не заметить раньше это букет?

— Что ещё? — спросила она, её голос звучал как натянутая струна, но в нём слышалось желание говорить, говорить о чём угодно, лишь бы не дать тишине заполнить пространство, где могли притаиться непрошеные мысли. — Что говорят?

Лин замялась, потом сжала руки перед собой.

— Они… они говорят о том, как вы вернулись, госпожа. Многие думали, что вы мертвы. А теперь… теперь не знают, что думать.

Эодред вздохнула, усмехнувшись.

— Что бастард всё-таки дотянулся до трона? — произнесла она с горечью, прикрыв глаза. Лин дёрнулась, словно от удара, и быстро замотала головой.

— Нет, моя госпожа! — воскликнула Лин с неожиданной горячностью. — Люди говорят о том, как вы изменились. О том, что вы привели Гэндальфа Белого и помогли освободить Рохан от тёмных чар Сарумана. О том, как вы спасли короля. Вы спасли нас, Рохан и… его народ.

Эодред молчала, не зная, что ответить на эти слова. Она не чувствовала себя героиней, которую описывала Лин. Зачерпывая воду и выливая её обратно в кадку, она погрузилась в глубокие размышления о своих истинных мотивах, о тех сокровенных причинах, в которых даже самой себе было мучительно стыдно признаться. В глубине души она понимала — все её действия, все решения и жертвы были продиктованы не высокими идеалами служения народу, не священным долгом перед Роханом, не клятвой верности королю и даже не дочерней преданностью отцу... Каждый её шаг, каждое принятое решение было продиктовано глубоко личным, почти эгоистичным стремлением. Она делала это для себя.

В её памяти всё ещё жила та беззаботная улыбка брата, которая теперь казалась далёким воспоминанием из другой жизни. Теперь же, как бы она ни пыталась спрятаться за светлыми воспоминаниями о прежних днях, перед её глазами вновь и вновь возникал образ сломленного мужчины, согнувшегося под тяжестью невыносимого бремени ответственности и долга. Она старалась помнить только счастливые моменты, когда вся семья была вместе, но реальность безжалостно врывалась в её сознание, не позволяя больше прятаться за пеленой забвения. И она была готова пройти через любые испытания, преодолеть любые преграды, вынести любые лишения, лишь бы обратить это в реальность, лишь бы вернуть себе того прежнего Теодреда. Вернуть себе брата. Это желание, эта потребность были настолько глубоко личными, настолько сосредоточенными на собственных чувствах, что она не могла это больше отрицать.

— Всё, что я делала — исключительно для себя и только для себя... — она подняла глаза на Лин, и в её взгляде читалась мучительная внутренняя борьба. — Без морока Белого Мага и без Гримы я следовала кривой тропой всё это время по своей воле, движимая не благородными помыслами, а лишь собственными желаниями. Каждый мой шаг, каждое решение было продиктовано стремлением вернуть то, что я считала своим. И... наверное, это и есть моя кара за такое себялюбие, за то, что посмела думать, будто могу владеть чьей-то душой.. Смерть Теодреда — вот цена моей гордыни, — прошептала она, и опустила голову.

Лин стояла молча, не зная, что сказать. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тихим плеском воды. Наконец, служанка осторожно коснулась плеча Эодред, желая утешить свою госпожу. Её прикосновение было мягким и осторожным, словно к раненой птице. Она хотела что-то сказать, но не находила правильных слов, способных облегчить боль своей госпожи.

— Довольно, Лин, ты меня до дыр сотрешь, — произнесла Эодред, отстраняясь от служанки.

Эодред встала из кадки, осторожно переступив через бортик и опустив босые ноги на шершавые бревенчатые доски пола. Вода стекала с её тела тонкими струйками, оставляя лёгкий пар на прохладном воздухе комнаты. Лин тут же подскочила, накидывая на неё мягкий халат. Ткань была простая, но тёплая, сшитая из местного льна. Эодред слегка передёрнула плечами, привыкая к её прикосновению.

На стуле рядом с кадкой лежало платье, аккуратно разложенное и тщательно подготовленное. Оно было из тонкого, практичного серого полотна с минимальной отделкой. Такое, которое любила Эодред: свободное, не стесняющее движений, без лишних украшений. Она мельком взглянула на него и качнула головой. Она знала путь, правильный путь. Теперь знала.

— Убери это. Достань другое, — коротко сказала она, поднимая руку, чтобы снять с лица прилипшую прядь.

Лин замерла, её глаза удивлённо расширились, но она быстро кивнула, поняв, что госпожа серьёзна. Она подошла к сундуку, открыла его крышку и начала рыться в сложенных тканях, как ни странно служанка видимо поняла какое платье хотела ее госпожа.

Оно всегда выглядело как-то неуместно для Эодред, в прочем как и большинство ее платьев, слишком пышным, слишком роскошным. Ткань глубокого ольхового цвета отливала лёгким блеском на свету. На длинных рукавах и по подолу шла тонкая вышивка золотой нитью: лошади в галопе сменялись узорами, напоминающими роханские стяги. У горловины вышивка утончённо перетекала в кольца, будто венчая её лицо своеобразной короной. Несмотря на богатое убранство, юбка была искусно скроена со складками, позволяющими свободно сесть в седло — как и подобает одеянию знатной дамы Рохана, где даже в самых роскошных нарядах никогда не забывали о верховой езде. И всё же это платье предназначалось для торжеств, для великого двора, а не для «дикарки».

Эодред остановилась, её взгляд задержался на своем отражении высоком зеркале, что стояло у стены. Отражение показывало ей незнакомку — бледную, измождённую, с тёмными кругами под глазами.

Воспоминания нахлынули, как порыв ветра, вновь и вновь напоминая о Теодреде. Он всегда заставлял её носить такие платья, несмотря на её протесты.

— Что, больше не «дикарка»? — всплыла в памяти её язвительная реплика, которую она кидала ему каждый раз, когда он настаивал.

Он тогда качал головой и улыбался, с той мягкой терпимостью, которую редко кто видел.

— Нет, всё ещё «дикарка». Но уже ближе к дочери короля, — отвечал он, поправляя её непослушные волосы, которые так и нравились выбиться из толстой косы.

— Ты хотел сказать к бастарду короля? — уточняла она, прищурив глаза.

— Нет. Дочери, — говорил он твёрдо, с теплом в голосе, которое всегда сбивало её с толку.

Лин чихнула, едва прикрывая рот рукой, когда захлопнула крышку сундука. Эодред подняла на неё взгляд, отметив её слегка смущённое лицо.

— Простите, госпожа… Это пыль. Платье давно лежало здесь, — пробормотала она.

— Ничего. Надеюсь, оно того стоит, — тихо ответила Эодред, глядя на блестящую вышивку. Её голос звучал непривычно мягко, словно она говорила не с Лин, а с самой собой, — Слишком долго я прятала тревожные мысли... слишком долго боялась признаться даже самой себе, что Саруман... — она вздохнула и провела рукой по платью которое Лин положила перед ней, ощущая под пальцами мягкость дорогой ткани. Вышивка поблескивала в свете, падающем из окна, напоминая ей о тех временах, когда она считала такие наряды оковами своей свободы. Теперь же каждый стежок золотой нити казался нитью памяти, связывающей её с братом. — Слишком долго позволяла себе быть слепой к его истинной природе, к тому злу, что он нёс в наши земли. Но теперь... теперь я стану достойной памяти своего брата. Я больше не позволю себе закрывать глаза на истину, какой бы горькой она ни была

Она глубоко вздохнула и бросила взгляд на Лин, что всё ещё стояла рядом, опустив глаза и сжимая в руках полотенце. Служанка, казалось, затаила дыхание, не зная, как сейчас поведёт себя госпожа.

— Помоги мне, — тихо сказала Эодред, коротко кивнув на платье.

Лин ожила, быстро отложила полотенце и вновь приблизилась к хозяйке. Она осторожно подошла к Эодред, взяв в руки халат, чтобы помочь ей снять его. Движения девушки были плавными, словно она боялась потревожить раны на теле своей госпожи. Эодред молча стояла, позволяя ей действовать. Ткань медленно соскользнула с её плеч, обнажая бледную кожу с заметными следами битвы.

Лин не смогла скрыть, как её взгляд на мгновение задержался на длинном порезе, который шёл от пупка до груди. Рана уже почти зажила, покрывшись тонкой коркой, но от тепла и влаги из неё всё ещё сочилась сукровица, оставляя светлые дорожки на коже. На правой руке порез был гораздо глубже. Повязка на ней выглядела неопрятно, местами пропитавшись кровью и мазью. Боль, которую Эодред явно старалась скрыть, угадывалась в её сдержанных движениях.

— Больно было, госпожа? — робко спросила Лин, осторожно коснувшись её плеча, чтобы подать первый слой платья.

Эодред взглянула на неё через плечо. Её лицо оставалось невозмутимым, но глаза выражали усталость.

— Было. И всё ещё есть, — ответила она спокойно, чуть помедлив, добавила: — Но я привыкла.

Лин кивнула, больше не осмеливаясь задавать вопросов. Она подняла первый слой — лёгкую нижнюю сорочку из тонкого белого льна, которая обволакивала тело, словно второе дыхание. Затем добавила плотный корсет, стягивая его мягкими ремнями, чтобы платье сидело ровно.

— Если вдруг будет слишком туго… — начала Лин,затягивая ремни с предельной осторожностью, стараясь не задеть раны, но Эодред покачала головой

— Оставь, как есть.

Следующим был длинный нижний юбочный слой, который Лин подняла и закрепила на талии. Затем она осторожно взяла тяжёлое платье, раскладывая его на стуле, чтобы не помять. Лин помогла Эодред просунуть руки в длинные рукава и аккуратно расправила складки, следя, чтобы ткань не потревожила раны.

— Ещё немного, госпожа, — тихо сказала Лин, закрепляя застёжки на спине и поправляя пояс.

Эодред посмотрела на себя в зеркало. Платье сидело идеально, подчёркивая её стать и делая её похожей на ту, кем её когда-то хотели видеть: благородной дочерью короля. Но её взгляд был холодным, а выражение лица — отстранённым.

На миг ей почудилось, что за её спиной стоит Теодред, такой, каким она помнила его в светлые времена: уверенный, отчаянно скрывающий улыбку, но с лёгкой насмешкой во взгляде которая его выдавала, всегда готовый поддержать и защитить. Казалось, вот сейчас он поправит ей волосы или кинет шутливое замечание о том, как непривычно видеть свою «дикарку»-сестру в роскоши. Но в комнате, отражаемой зеркалом, был лишь призрак воспоминаний.

— Красиво, — пробормотала Лин, опустив глаза, словно боясь встретиться с её взглядом.

— Красиво… — повторила Эодред, но в её голосе слышалась горечь, — Благодарю.

Наступила короткая пауза. Лин смотрела на Эодред с сочувствием и почтительной настороженностью. Казалось, вся хрупкая тишина замерла между ними, пропитывая воздух ощущением чего-то неотвратимого.

— Довольно, — произнесла Эодред, слегка поворачиваясь к двери. — Мне нужно идти.

— Вы… пойдёте к королю? — неуверенно спросила Лин, сжимая руки на груди. Ведь госпожа только недавно вернулась, почти не отдохнула, не поела толком за эти дни, а уже в этом роскошном одеянии собирается покидать покои.

— Нет, — покачала головой Эодред. — Не сейчас. Сначала… — она осеклась, явно обдумывая ответ, — У меня есть дела. И… — она помедлила, — Есть и для тебя поручение.

Эодред на мгновение застыла, её взгляд устремился куда-то вдаль, словно она уже видела перед собой не комнату, а то, что собиралась сделать. Внутри неё боролись две половины её натуры: благородная дочь короля, знающая традиции и песни высоких чертогов, и та другая — дикарка, унаследовавшая от матери простые, но глубокие обычаи, где почтить мёртвых означало соединиться с природой и вложить душу в каждое действие.

Служанка замерла, не осмеливаясь прерывать её размышления. Эодред прошлась по комнате, словно собираясь с мыслями, затем остановилась перед деревянным сундуком у стены и открыла его. Её руки пробежались по мелким предметам внутри, пока она не нашла небольшой кусок дерева — обломок толстой ветви, гладкий и немного сучковатый.

— Это то, что нужно, — пробормотала она себе под нос, затем подняла голову к Лин. — Ты знаешь, где взять травы… ладанник, можжевельник, тысячелистник? Сейчас зима мне не найти их в полях…

Лин кивнула, хотя её лицо выражало удивление.

— Разве вы… — начала она, но осеклась, встретившись с твёрдым взглядом Эодред.

— Ступай. И если в деревне спросят, скажи, что это для меня, — её голос стал чуть мягче, но оставался строгим. — В общем, сама лучше меня знаешь.

Лин поклонилась, но задержалась на месте.

— Госпожа… — произнесла она осторожно. — Я думаю… лорд Теодред оценил бы это.

Эодред на мгновение замерла. Её взгляд был отстранённым, словно она погружалась в воспоминания. Затем она чуть качнула головой и усмехнулась, но горько.

— Он бы назвал меня дикаркой и посмеялся бы. Но… он бы понял, — тихо сказала она, её голос звучал странно глухо.

Служанка поклонилась снова и поспешила выйти, оставив Эодред наедине с куском дерева в руке. Она провела пальцами по его поверхности, почувствовав шероховатую текстуру под кончиками пальцев. В её голове уже складывался образ того, что она сделает: амулет с вырезанным символом защиты, который можно будет сжечь вместе с травами, отпуская душу Теодреда к звёздам.

Мысли метались, толкая её к тому, чтобы достать нож и начать, но сейчас некогда: были дела неотложные, и от них зависело многое.

Она сунула деревяшку во внутренний карман плаща и, непривычным для себя жестом, аккуратно расправила каждую складку ткани, прежде чем выйти из покоев. Раньше она просто набросила бы плащ как придётся, но сейчас каждое движение было выверенным, словно она примеряла на себя новую роль. В коридорах дворца порой царила тишина, порой слышался гул шагов и приглушённые разговоры: в Рохане бурлила новая жизнь после снятия морока, и всё равно над Медусельдом витал дух невосполнимой потери. Стражники, замечая её, вытягивались по стойке смирно — ни один не остановил «дикарку», ведь теперь она была не просто дочерью короля, но и той, что вернулась в самый тяжёлый час и принесла Рохану надежду.

Кузнец Тордред нашёлся там, где и всегда, — в глубине полутёмной кузни. Его морщинистое лицо, освещенное отблесками пламени, просияло при виде вошедшей. Он явно слышал рассказы о её возвращении и подвигах, но до конца не верил, пока не увидел своими глазами. В каменном очаге полыхало пламя, оживляемое ритмичными взмахами кузнечного меха. Густой жар окутывал помещение, пропитанное запахом раскалённого металла и угля. Стены, давние свидетели грома молотов, отражали удары и искры, словно заговаривая с каждым вошедшим, а старый кузнец, на миг забыв о работе, не мог оторвать взгляда от той, кого не видел столько времени.

— Було… — позвал старик, оборачиваясь, но осёкся, заметив, в каком одеянии она явилась.

Эодред невольно улыбнулась, хотя в груди всё ещё ныла тоска по Теодреду. Брат всегда подшучивал над тем, как этот простой деревенский кузнец, которого она когда-то привела из родной деревни матери, упрямо продолжал называть её "булочкой". Детская пухлость давно исчезла с её лица, но прозвище осталось, как и привычка проводить время в кузне. Теодред часто заставал её там — дочь короля, пусть и бастарда, с засученными рукавами помогала старому мастеру. "Моя сестра-дикарка," — говорил он с усмешкой, но в его голосе всегда звучала нежность.

Воспоминания кольнули острой болью. Теодред больше никогда не увидит её здесь, не будет дразнить за простые привычки. Но эта кузня, этот запах угля и железа, этот старик, по-прежнему видевший в ней ту маленькую девочку из деревни — всё это оставалось частью её души, которую она не собиралась терять.

— Всё в порядке, Тордред, — сказала она, улыбаясь и подняв глаза вверх, стараясь сдержать слёзы. Вздохнув, она перевела взгляд на кузнеца и взяла его руки в свои, не обращая внимания на грязь и копоть — это её никогда не смущало. — Зови меня «булочкой», раз уж привык. Расскажу обо всём потом, но сейчас у меня дело.

— Говори, булочка, что тебе надобно? — хмуро поинтересовался кузнец, на миг отпустив её руки, чтобы вытереть о передник мозолистые пальцы. В его голосе, произносящем привычное "булочка", слышалось легкое замешательство — эта статная женщина в богатом платье, с решительным взглядом, казалась такой непохожей на ту девочку, что когда-то бегала по его кузне.

— Мне нужен меч. Новый. Как можно скорее.

Он прищурился, переводя взгляд на эльфийское оружие у неё на поясе: тонкий клинок с изящными узорами, дар из Лотлориэна.

— Но у тебя уже есть клинок... Эльфы создают такие вещи, что даже в лучшие свои годы мои руки не были способны на подобную красоту, как у тебя на поясе, — сказал он, качая головой. — Я могу выковать смертоносный меч, достойный руки королевского рода. Но такого изящества мне не достичь.

Эодред машинально коснулась рукояти меча — она даже не заметила, как по привычке пристегнула его к поясу перед выходом. Золото тускло блеснуло в полумраке кузни. Да, этот клинок служил ей верно все это время. Но теперь... теперь она чувствовала, что нужна ещё одна сталь — для иного пути, для иной руки. И неизвестно, успеет ли он выковать её вовремя.

— Действительно есть, — согласилась она негромко. — Но это другой случай. Я хочу, чтобы он был… — она замолчала, подбирая слова, — Чтобы отражал… нашу силу. Силу Рохана.

Она подробно описала кузнецу, какой именно меч ей нужен, тщательно подбирая слова и намеренно избегая некоторых деталей. Было видно, что за этим заказом кроется нечто большее, чем просто желание получить новое оружие. Закончив объяснения, она добавила с нескрываемой тревогой в голосе:

— И времени у меня совсем мало. Очень мало.

Кузнец поджал губы и оглядел свою кузню. В углу стояли заготовки клинков разной длины и ширины, несколько недоделанных мечей и кинжалов. Он постучал пальцами по наковальне, будто оценивая свои ресурсы.

— Это не простая задача, булочка. Даже если я потрачу все дни напролёт, мне нужно как минимум пять, а лучше семь дней. Хороший меч не делается в спешке. Ты же знаешь.

Эодред нервно провела пальцами по эфесу своего клинка, её взгляд метнулся к раскаленному горну, где металлические заготовки мерцали оранжевым светом.

— Но у меня нет пяти дней, Тордред. — Её голос был холодным, но в нём ощущалось внутреннее напряжение. — У меня есть два. Я надеюсь, что есть...

Кузнец нахмурился, покачав головой.

— Два дня? Ты просишь невозможного. Даже если я начну прямо сейчас, я не смогу довести его до того вида, которого он заслуживает.

Эодред шагнула ближе, опираясь руками на деревянный стол у наковальни. Её взгляд был настойчивым, почти умоляющим.

— Я не прошу изящества, Тордред. Я прошу силы. Пусть он будет простым, лаконичным. Мне нужен меч, который сможет выдержать бой. Остальное не имеет значения.

Старик глубоко вздохнул, вновь оглядывая кузню. Его взгляд задержался на старой заготовке, покоящейся в углу — длинной полосе стали, которую он откладывал для особого случая.

— У меня есть одна заготовка, — сказал он наконец, потирая подбородок. — Это сократит время. Но всё равно… два дня — это почти ничего.

— Пожалуйста, — произнесла Эодред. Она опустила взгляд, на мгновение её лицо стало мягче. — Ты всегда помогал мне, Тордред. Не откажи мне и сейчас.

Старик задумчиво посмотрел на неё, затем тяжело кивнул.

— Ладно. Два дня. Но меч будет только закален и выправлен. Без украшений, без лишних деталей. Только клинок, рукоять и гарда.

— Этого достаточно, — быстро ответила она, её голос наполнился решимостью.

Эодред ответила лишь коротким кивком и повернулась к выходу. За спиной слышались удары кузнечного молота, постепенно сливающиеся с тревожным стуком её сердца. Она не знала, каково будет вернуться сюда и увидеть — успел Тордред или нет. И если успел, то не станет ли его меч всего лишь бесполезным поздним даром?

В дверях она на миг остановилась и, уже не оборачиваясь, сказала:

— Спасибо.

Тордред оторвался от работы, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и склонил голову:

— Возвращайтесь завтра, госпожа, покажу, что получается.

Она улыбнулась. "Госпожа..." — мысли унеслись к Теодреду. "Я знаю путь, и я буду достойна, брат." Эти мысли смешивались в один поток с другими, более тревожными. Долгие странствия научили её — промедление порой губительно. Она лишь надеялась, что Тордред не подведёт: слишком многое зависело от того, сумеет ли он выковать клинок вовремя.

Мерри и Пиппин с благодарностью припали к воде из небольшого родничка, журчащего у подножья огромного ствола в самой глубине Фангорна. По настоянию Древоборода, который отыскал их после побега от орков, они пили неспешно, делая небольшие глотки, но каждый глоток приносил столь необыкновенное чувство бодрости и сил, что хоббиты не могли удержаться от радостных вздохов.

Вкус воды был не похож ни на одну из тех, что когда-либо пробовали Мерри и Пиппин. Сначала она показалась им чуть терпкой, с лёгкими древесными нотками, словно в ней растворился аромат смолы и листьев. Но следом открылась свежесть лесного родника, и каждая капля будто разливала в теле хоббитов новое тепло и энергию. Когда Мерри зачерпнул воды ладонями во второй раз, а Пиппин — в третий, они ощутили, что им уже не сидится на месте: сердце колотилось чуть быстрее, в плечах и ногах возникало непривычное приятное покалывание, а самое главное — возникало странное чувство… роста. Стоило им встать на ноги, как оба вдруг поняли, что их одежды сидят немного теснее, а мир вокруг чуть-чуть «подрос» — или это они сами прибавили в высоте?

— Удивительная вода, правда, Пип? — спросил Мерри, оборачиваясь к другу.

— Да уж, необыкновенная, — отозвался Пиппин, весело поводя плечами.

Тонкая улыбка появилась на губах Мериадока: он невольно вспомнил, как всего пару дней назад они висели, связанные, на плечах злобных урук-хаев. Всего два дня минуло с тех пор, как они сумели сбежать во время нападения роханских всадников на отряд орков. И вот теперь они в относительной безопасности у дружелюбного энта, которого зовут Древобород. Вдвое выше самого высокого человека, с древесной корой вместо кожи, а взгляд у него — древний и мудрый. Он говорил медленно, словно каждое слово оттачивалось веками, но в этой основательности скрывалась могучая сила: энт был способен вырывать деревья с корнем и сокрушать целые каменные стены.

Сейчас Древобород ушёл, чтобы созвать Энтовод — совет энтов. Там, в самой глубине леса, среди старых великанов-деревьев, он должен обсудить необходимость выступить против Белого Мага. Оставшимся без присмотра хоббитам Древобород велел отдыхать и пить эту волшебную воду, которая, по его словам, делала «веточки посильнее и листочки позеленее».

Мерри устроился у мощных корней большого бука, обласканного временем и мхом, и, с облегчённым вздохом, растянулся на тёплой подстилке из хвои. Он набрал горсть воды и плеснул ею себе на лицо, чувствуя, как усталость и тревоги последних дней ускользают прочь. С недавних пор они с Пиппином не могли сдерживать радости: им посчастливилось избежать страшной участи — их могли съесть или, что ещё хуже, доставить к Саруману. Один взгляд на беспросветную тьму под башней Изенгарда был бы куда хуже любой орочьей кухни.

— Что ты там высматриваешь? — спросил Мерри, наблюдая, как Пиппин отходит в сторону и наклоняется к невысокой лужице у корней, где прозрачная вода отражала верхушки деревьев. Сам Мериадок, полусидя-полулёжа, заложил руки за голову и едва не задремал, но заметил, что Пиппин уж больно долго глядит в собственное отражение.

— Да так… ничего особенного, — буркнул Пиппин, опустив взгляд. Мерри заметил, как друг в очередной раз склонился над водой и помрачнел — такое случалось частенько в последнее время. Что-то явно тревожило Пиппина, когда он всматривался в своё отражение. Несмотря на то, что его лицо выглядело осунувшимся, в нём чувствовалась какая-то новая сила. Казалось бы, их спасение — пусть и не окончательное — должно было радовать друга. Однако что-то явно тяготило его душу. Мерри догадывался, что Пиппин беспокоится об остальных, оставшихся где-то там, вдали от них. Впрочем, тот старался не показывать своих переживаний и, подкинув ветку в водяную рябь, попытался сменить тему: — Просто… вдруг показалось…

— Показалось, что? — Мерри приподнялся на локте, с любопытством разглядывая своего старого друга. Что-то определенно изменилось в его облике, но Мерри никак не мог уловить, что именно. Он прищурился, пытаясь разглядеть лучше.

— Ты выше, — вдруг заключил Мерри, поднимаясь и подходя ближе.

— Кто? — растерянно переспросил Пиппин.

— Ты!

— Чем что?

— Выше, чем я!

— Я всегда был выше тебя, — самодовольно ухмыльнулся Пиппин.

— Пиппин, все знают, что я высокий. Ты низенький.

— Пожалуйста, Мерри. Ты сколько, сто семь сантиметров ростом? Самое большее? В то время как я где-то сто двенадцать.

— Рост сто двенадцать? Ты что-то сделал, — недоверчиво покачал головой Мерри и потянулся за ещё одной порцией воды. — Давай-ка я тоже проверю, есть ли прогресс. — Он отхлебнул воды и закрыл глаза, позволяя приятному теплу разлиться по всему телу.

Свет сквозь листву падал мягкими пятнами, наводя на приятные, даже дремотные мысли. Но, несмотря на покой и радость от того, что они в безопасности и, кажется, чуть выросли, в глубине души каждого хоббита всё же таилась тревога. Они знали: где-то там, за пределами этих мохнатых стволов и густых ветвей, остались другие их товарищи и все еще идет война… Где-то далеко Фродо и Сэм в одиночку пробирались к границам Темной страны, а остальные их спутники затерялись в просторах Средиземья. Они не могли сказать наверняка, в каком состоянии те сейчас находятся, но разлука и неизвестность давили на сердце, мешая веселью стать по-настоящему беззаботным.

— Все будет хорошо, Пип, — негромко сказал Мерри, будто почувствовав настроение друга. — Скоро вернётся Древобород, он не даст нам тут пропасть без весточки. Надеюсь, нам удастся убедить энтов пошевелиться. А как только всё прояснится, мы снова будем готовы к действиям.

— Знаю, знаю… — отозвался Пиппин, криво улыбнувшись. Он ещё раз наполнил чашку и приложился к ней, стараясь занять себя чем-то, кроме тяжёлых мыслей. — Хотелось бы верить, что всё к лучшему.

Мерри задумчиво провёл ладонью по влажной коре дерева, у корней которого они с Пиппином расположились. Мысли его невольно возвращались к событиям последних дней и всему тому, что они узнали о надвигающейся войне. Был ли уголок Средиземья, которого ещё не коснулась эта беда?

Он думал о Гондоре, что стоял ближе всех к Врагу. Мерри вспоминал, как в глазах Боромира видел решимость и страстное желание защитить свой народ любой ценой, а в голосе — сдержанный страх за будущее. Затем шли земли Рохана. Кай, сын страны коневодов, хоть и не пылал таким же рвением оберегать родину, всё же тревожился о судьбе своей семьи. А ведь именно роханцы несколькими днями ранее спасли хоббитов из орочьего плена — Мерри ясно помнил, как усталые и измученные всадники всматривались в даль, словно изо дня в день ждали новых битв. Значит, война захлестнула и Рохан.

Он представил себе другие земли: повсюду, где когда-то было относительно спокойно, теперь витала угроза. Лихолесье терзали тени из Дол Гулдура, Мглистые горы хранили в своих недрах орочьи полчища, а в Изенгарде собирал силы Белый Маг. Даже на северо-западе, у Гоблинских врат и долины Андуина, тёмные отряды не дремали. И если уж до Рохана и Гондора докатилась война, может ли тогда Шир уцелеть в стороне?

Сердце Мерри сжалось, стоило ему подумать о Шире. Его дом, тёплые холмы и луга, извилистые речушки и мирные деревенские огоньки, — всё, чем он дорожил. Смогут ли эти тихие уголки уцелеть в грозной буре, что прокатывается по Средиземью?

— Мерри? — тихий голос Пиппина вырвал его из раздумий.

— Что? — Мерри вздрогнул и обернулся.

— Может, и не плохо, если Древобород решит отправить нас в Шир? — предложил Пиппин, пытаясь чуть приободрить друга. — Вернёмся домой, будем жить в мире…

— В мире? Нет больше мира, Пип. Может, война и не дошла пока до Шира, но… — Мерри умолк, сглотнув комок в горле. Ему было тяжело говорить об этом вслух, ведь он знал, как дороги Пиппину родные места. Но мысль, что беда может настигнуть и Шир, жгла душу всё сильнее. Он глубоко вздохнул, собираясь с духом, и всё же договорил: — Пожар Изенгарда расползётся, и леса Тукборо и Бакленда сгорят, и всё, что зеленело и цвело в этом мире, исчезнет. Больше не будет Шира, Пиппин…

Произнеся эти слова, Мерри ощутил горькую пустоту. Боль оттого, что им, возможно, придётся защищать родные земли, прожигала сердце.

— Что же нам делать? — тихо спросил Пиппин, обводя взглядом невесёлые сумеречные тропы Фангорна.

— Бороться. Ждать. Верить, — ответил Мерри, стараясь, чтобы его голос звучал твёрже, чем он чувствовал себя внутри.

— Именно в таком порядке? — Пиппин попытался пошутить, на что Мерри, действительно, слегка улыбнулся.

— Наверное, нет… Хотя… Смотря о чём говорить. Если о помощи энтов, то сначала — ждать. Нет, подожди… всё-таки сначала — верить, а уж потом ждать, когда они примут решение.

— Кажется, это можно делать одновременно, — резонно заметил Пиппин, глядя на друга чуть насмешливо, но глаза его оставались тревожными.

— Всё можно делать одновременно, — согласился Мерри. — Бороться с тьмой и страхами… Верить в то, что свет победит… И ждать встречи с друзьями…

Пиппин, поймав своё отражение в лужице, на мгновение замер: игра света на водной глади напомнила ему отблески костра в глазах их друзей в те вечера, когда Братство было ещё вместе. Мерри заметил, как потускнел взгляд друга, вздохнул и сказал:

— Они в порядке, — проговорил он негромко, подразумевая тех, кто остался позади.

— Ты так думаешь? — Пиппин вскинул на него полный надежды взгляд.

— Знаю, — твёрдо произнёс Мерри. Он на миг колебался, словно решаясь сказать ещё что-то о тех, кого оба боялись потерять, но вместо этого добавил с нарочитой лёгкостью: — Ровно так же, как знаю, что я выше тебя!

— Вот уж нет! Я выше! — фыркнул Пиппин, вскакивая на ноги. Смотря на друга снизу вверх, он возмутился напускной бравадой. — Подойди-ка сюда, сейчас сравним!

Мерри встал рядом, они попытались спиной к спине выяснить, кто из них обгоняет другого на полсантиметра или меньше. Сказать было непросто — оба ощутимо вытянулись после чудесной фангорнской воды.

— Как насчёт спросить у Кая, когда мы их встретим? — предложил Мерри, отойдя на шаг. В голосе мелькнула тень грусти при воспоминании о том, как и где они расстались со своими спутниками.

— Или у Арагорна. Он же выше всех! Пусть он судит, — хмыкнул Пиппин, представляя, как этот статный следопыт, не моргнув глазом, оценит разницу между двумя самыми маленькими членами братства.

С этими словами они оба рассмеялись — негромко и, скорее, от облегчения, чем от подлинной весёлости. На самом деле каждый из них чувствовал в груди тревогу за тех, кого они покинули; хотелось верить, что все по-прежнему живы и невредимы. Но раз уж им сейчас оставалось лишь ждать и надеяться, то пусть хотя бы эти минуты ожидания будут согреты дружеской шуткой.

— Бороться, ждать, верить, — повторил Мерри вполголоса, когда тишина Фангорна снова окутала их. Он посмотрел на Пиппина, затем на деревья, тянущиеся ввысь. — Кто знает, вдруг эта чудесная вода ещё и научит нас терпению. Хотя ты и терпение — вещи не совместимые.

— А пока у нас есть друг-энт и перспективы вырасти до невероятных высот! — подмигнул Пиппин, стараясь придать голосу больше бодрости, чем он чувствовал в душе.

И хотя неведомо, что решит совет энтов и как дальше сложится судьба всего Средиземья, в этот миг Мерри и Пиппин позволили себе поверить в лучшее — вместе они преодолеют все испытания, дождутся возвращения друзей и дадут бой тем, кто решит отнять у них то немногое, что ещё можно уберечь.

Тревога висела в воздухе Эдораса, когда король Теоден принял решение, от которого зависели жизни всех: вести народ в Хельмову Падь. Орки Сарумана, вооруженные до зубов и жаждущие крови, уже сжигали поселения на границах королевства. Беспокойство сжимало сердца — враг был близко, а город, со своими деревянными стенами, не мог противостоять осаде. Теоден, хоть и понимал всю опасность пути, знал: оставаться значило обречь всех на верную смерть от огня и мечей захватчиков.

Напряжение нарастало с каждым часом. Не успев оправиться от потери наследника престола, жители города теперь спешно готовились к исходу — на сборы им дали лишь три дня, один из которых уже ушел на похороны наследного Лорда. По всему городу, в атмосфере всеобщей тревоги, женщины с беспокойством укладывали на телеги самое необходимое, дети плакали, чувствуя страх взрослых, старики с тяжелым сердцем поднимались на ноги, помогая друг другу. В каждом доме, в каждом взгляде читалась горечь — они покидали родные места, возможно, навсегда.

Тревожные разговоры множились. Одни, охваченные страхом, считали, что лучше принять последний бой в стенах города. Другие с беспокойством говорили, что даже стены Хельмовой Пади не спасут их от армии орков. В этот момент всеобщего смятения внезапный отъезд Гэндальфа лишь усилил общее беспокойство, хотя перед уходом он произнес загадочные слова: «Ждите моего прихода на пятый день с первым лучом солнца. На рассвете смотрите на восток.» Никто из Братства не посмел усомниться в решении мага — если он уехал, значит, на то была важная причина.

В Большом зале, пропитанном той же тревогой, что и весь город, собрались Боромир, Арагорн, Леголас, Гимли и недавно освобожденный из темницы Эомер. Они склонились над картой, расстеленной на массивном дубовом столе, пытаясь найти путь к спасению среди множества опасностей.

— Сущее безумие вести людей сюда, — не скрывая раздражения, процедил Боромир, наблюдая, как Эомер водит пальцем по карте. — Посмотри сам: стоит им выйти на равнину, и… — он резко взмахнул рукой, не сдерживая своего недовольства, — Враги сильны и быстры. От них не укрыться — мы будем оставлять следы повсюду: и колёсами телег, и кострами.

Эомер поднял голову и нахмурился.

— И что ты предлагаешь, гондорец? Оставить их здесь? — В голосе Эомера звучала едкая насмешка. — Твой опыт в защите городов впечатляет, но здесь не стены Минас Тирита. Мой король решил защищать свой народ, а не превращать Эдорас в очередную могилу. Или, может быть, великий воин Гондора научит нас, как удержать деревянные стены против армии Сарумана?

В зале становилось всё напряжённее. Боромир стоял напротив Эомера, его лицо было мрачным, а голос — твёрдым, но каждое его слово только усиливало трещину между ними.

— Вы слишком торопитесь! Слишком многое оставляете на волю случая! — настаивал Боромир, указывая на карту. — У меня нет сомнений в мужестве твоих людей, Эомер, но ты не можешь защитить их всех, ведя через равнины, где враг видит каждый шаг!

Эомер скрестил руки на груди, его взгляд метнулся к Боромиру, словно остриё копья.

— А ты, Боромир, когда-нибудь видел, как горят деревянные дома? Как женщины и дети, не успевшие сбежать, гибнут в огне? Ты не знаешь наших земель, наших людей! Ты не понимаешь, что это значит для нас — спасать их, даже если на пути смерть!

Кажется, каждый из них считал свою точку зрения единственно верной. Боромир сжимал кулаки, его собственное чувство долга сталкивалось с эмоциями. Он не мог спокойно смотреть, как жители Эдораса идут на риск. Казалось, он видел эту картину глазами защитника крепости: хаос, разрозненные ряды, напуганные женщины и дети. Но Эомер, напротив, смотрел на это как человек, который всю жизнь жил среди этих людей, знал их страхи, нужды и достоинство. Ему было важно доказать, что он поступает правильно.

Арагорн стоял неподалёку, слегка опираясь на стол, и молча наблюдал за спором. Он уже вмешивался раньше, когда их горячие натуры сталкивались. Вот и сейчас, глядя на разгорячённых воинов, он вздохнул, понимая, что этот спор может тлеть бесконечно, если не произойдёт что-то неожиданное.

И это «что-то» произошло.

Он заметил краем глаза движение у дверей. Взглянув в ту сторону, он на мгновение застыл, увидев Эодред в совершенно ином облике. На мгновение ему показалось, будто перед ним стоит не та девушка, которую он привык видеть в пути — резкую, язвительную и всегда готовую к спору.

Эодред выглядела величественно. Ткань её платья глубокого ольхового цвета отливала лёгким блеском в свете факелов, делая её фигуру стройной и горделивой. Тяжёлая юбка, собранная в складки, подчеркивала её осанку, делая походку плавной, но в ней чувствовалась скрытая мощь.

Чёрные волосы, отросшие за последние месяцы скитаний до плеч, теперь приобрели совсем другой вид — они стали мягкими и блестящими, непослушно завиваясь у висков и шеи, создавая мягкий ореол вокруг лица. Разительно было их отличие от того спутанного комка, которым они были все эти месяцы в дороге, когда о роскоши помывки головы нельзя было и мечтать. Правда они всё ещё были недостаточно длинными для традиционных причёсок знатных дам Рохана — впрочем, Арагорн с трудом мог представить эти причёски на её нетипичном для роханцев лице.

Но взгляд Арагорна заметил детали, выдававшие её недавние действия. Щёки её раскраснелись, а на манжетах рукавов местами виднелись едва заметные следы сажи. В этом сочетании утончённого платья и следов недавнего труда, как и в этих отросших, но всё ещё коротких волосах, было что-то подлинное, говорящее о пройденном пути.

— Потомок нуменорцев и эорлинг спорят, как старухи на базаре? — раздался голос, прозвучавший негромко, но с ноткой язвительности.

Арагорн чуть улыбнулся, склонив голову в знак приветствия, в то время как Гимли приоткрыл рот, будто собирался что-то сказать, но передумал. Леголас же смотрел на неё без недоумения, словно уже примирил в своём сознании ту, кого он знал как Кая, и ту, кем она была сейчас.

Эомер кивнул ей, плохо скрывая тёплоту своего взгляда, но и его раздражение всё ещё сквозило в сжатых челюстях. Он сделал шаг в сторону, как бы приглашая её занять место рядом. Это был жест настолько естественный для брата, что никто из окружающих не обратил на него внимания, кроме Леголаса, который чуть прищурился, явно пытаясь разгадать скрытый смысл этого движения.

Боромир, напротив, замер, словно перед ним был призрак. Его лицо, обычно уверенное, сейчас выдавало странную смесь эмоций — замешательство, негодование, непонимание. Арагорн видел, как сын наместника Гондора изо всех сил старался не смотреть в её сторону, но всякий раз, как её взгляд останавливался на нём, он невольно отворачивался, вздыхая.

Он не знал, что произошло. Странное поведение Боромира началось задолго до того, как открылась правда о её истинном обличии. Хотя её происхождение, несомненно, лишь усугубило ситуацию — ведь в Гондоре говорили об Эодред как о бастарде, дочери жрицы любви, что для высокоморального Гондора, где каждый поступок и родословная имели значение, было сродни клейму — но дело было не только в этом. Что-то другое, более глубокое разъедало Боромира изнутри.

Он снова перевёл взгляд на Боромира. Тот стоял с напряжённой челюстью, его руки были скрещены на груди, но едва заметный нервный жест — как он сжимал и разжимал кулак — говорил о том, что внутри него бушевала буря.

Эодред, казалось, почувствовала его взгляд. Она мельком посмотрела на него, но тут же отвела глаза. Это движение было странным. Обычно она не боялась смотреть прямо в лицо любому — и в этом была её сила. Но сейчас…

Арагорн сдвинул брови.

«Что же между вами произошло, друзья?» — подумал Арагорн, пытаясь сложить картину. Он вспоминал, как ещё в Фангорне Боромир ворчал что-то в сторону Леголаса, бросив короткую, но странно тяжёлую фразу: «В следующий раз сам будешь сопровождать переодетых в юнцов барышень. С меня довольно!». Это было странно, даже для Боромира, который редко избегал конфликтов, но в то же время не позволял себе личных выпадов.

«Что же, Боромир, она спасла тебе жизнь, но твоё сердце не может смириться с тем, кто она такая?» — подумал он, а вслух лишь произнёс:

— Леди Эодред, может вы нас примирите? Что вы думаете о нашем отходе?

Эодред на мгновение замерла, словно подбирая слова, а затем медленно подняла взгляд на Боромира, Эомера и Арагорна.

— Что вам не следует обращаться ко мне на «вы», друзья. Никому из вас, — её голос звучал ровно, но взгляд был острым, а в покрасневших глазах всё ещё отражалась тень боли. Арагорн отметил, что, несмотря на её стать и силу, в её облике появился холодный отблеск. Казалось, что-то внутри неё было сломлено, но что-то другое продолжало держать её на ногах. Она посмотрела на карту и добавила: — А что насчёт моих мыслей… Я позволю решать это вам, более опытным воинам. Я лишь искала сестру. Но услышав ваш спор, решила всё же посмотреть, что тут так волнует героев Средиземья.

Эомер чуть приподнял подбородок, бросив короткий взгляд на Боромира, и уверенно сказал:

— Нравится это твоему южному другу или нет, но мы покинем Эдорас завтра утром.

Боромир молча посмотрел на него, явно готовый снова вступить в спор, но промолчал.

— А нашу сестру ты найдешь в нижних залах, она собирает вещи, — добавил Эомер, смягчив голос.

— Спасибо, — коротко кивнула она, склонив голову в знак прощания. — Господа.

Она развернулась и, не спеша, направилась к выходу. И стоило ей уйти, как Гимли вскинул бровь и повернулся к Арагорну.

— Это что, во славу Махала, такое было?! Неужто кусок ткани так способен изменить человека?

Арагорн чуть усмехнулся, но не успел ответить.

— Поверьте, достопочтенный гном, я задаюсь тем же вопросом, — произнёс Эомер с лёгким вздохом. Его интонация была неожиданно мягкой, как для рохиррима, привыкшего говорить резко и коротко. От такой реплики даже Леголас удивлённо поднял брови.

* * *

Остаток дня прошёл в суете. Жители Эдораса торопились собирать всё необходимое для долгого пути. Повозки скрипели под весом мешков с едой и одеждой. Женщины помогали старикам подниматься на повозки, дети возились с узлами. Мужчины проверяли лошадей, закрепляли поклажу.

Воины проверяли доспехи, мечи и луки. Эомер несколько раз проходил мимо, проверяя, чтобы всё шло по плану. Его голос раздавался среди людей, подбадривая одних и торопя других.

Арагорн знал, что спешка даже при таких жёстких рамках ни к чему, поэтому медленно шёл по коридорам Медусельда, проверяя готовность отрядов и состояние припасов. Проходя мимо тренировочного зала, он заметил одинокую фигуру Эовин. В свете, падающем из высоких окон, она упражнялась с мечом, и её движения излучали уверенность и силу. Каждый удар был выверен до идеала, словно следуя невидимому ритму, сочетая в себе грацию и строгость воинской дисциплины. Это был стиль, отточенный годами учёбы: мощные, линейные атаки с чётким акцентом на защиту и контрудар.

Его взгляд невольно перенёсся к воспоминаниям о другой фигуре — Эодред. В её обращении с мечом чувствовалась настороженность, словно она всё ещё не до конца доверяла этому оружию. Её движения, менее отточенные и изысканные, были продиктованы скорее необходимостью выживания, чем воинским искусством. В каждом её выпаде читалась внутренняя борьба: с одной стороны — желание защитить себя, с другой — явное неудобство от тяжести клинка в руках. Она использовала меч не как продолжение руки, а как вынужденный инструмент, полагаясь больше на природную ловкость и умение использовать слабости противника.

Наблюдая за Эовин, Арагорн размышлял о разительном контрасте между сёстрами. Если Эовин была воплощением классической воинской выучки Рохана, то Эодред олицетворяла собой путь вынужденной воительницы, которой пришлось взять в руки меч не по призванию, а по необходимости. Они были как день и ночь: одна — с врождённой грацией воина, другая — с настороженной решимостью человека, которому пришлось научиться сражаться, чтобы выжить. И всё же каждая по-своему воплощала несгибаемый дух Рохана.

Поглощённая своими мыслями, Эовин не заметила, как Арагорн тихо вошёл в зал. Лишь звон стали, когда его клинок остановил её удар, заставил её широко раскрыть глаза.

— Умеешь обращаться с мечом… — отметил Арагорн, ставя блок с лёгкостью, но его голос был серьёзным.

Эовин, казалось, мгновение колебалась, но тут же резко высвободила клинок. В её движении он узнал ту же резкость и упрямство, которые видел в Эодред, её манеру отвечать на вызов. Сейчас сходство между ними было поразительным.

— Наши женщины давно усвоили: если не владеешь мечом, то погибнешь от него, — ответила она твёрдо, поднимая клинок в защитную стойку. — Я не боюсь ни смерти, ни боли.

Арагорн опустил меч, нахмурив брови. Его взгляд стал задумчивым.

— Что же пугает Её Светлость? — произнёс он, пристально наблюдая за ней.

Эовин на мгновение замерла, её выражение стало напряжённым. Затем, словно решившись, она тяжело вздохнула.

— Клетка, — сказала она тихо, опуская меч. Её голос прозвучал неожиданно мягко, но в нём чувствовалась горечь. — Сидеть за решёткой, пока привычка и старость не заставят смириться, и пока все мечты о подвиге не станут пустыми воспоминаниями.

Арагорн смотрел на неё с явным пониманием, но в его взгляде не было ни жалости, ни осуждения.

— Ты дочь королей. Воительница Рохана. Не верю, что тебя ждёт такая судьба, — произнёс он с твёрдостью, словно пытаясь вселить в неё уверенность.

Эовин не ответила, лишь упрямо сжала рукоять меча, словно его слова были для неё одновременно утешением и вызовом.

Эти мысли всё ещё занимали его, когда позже в тот же день он увидел сестёр за работой. На главной площади Эдораса, среди всеобщей суеты, Эодред осторожно удерживала за узду нервную, испуганную лошадь. Она успокаивающе поглаживала животное по шее, пока Эовин ловко закрепляла тяжёлое седло. Они работали в полной тишине, но их движения были настолько слаженными, словно они читали мысли друг друга. Арагорн невольно отметил, как в уверенных движениях Эовин проглядывала та же решительность, что и у её старшей сестры — годы, проведённые рядом с Эодред, явно оставили свой след. В этот момент он понял, что та сила и несгибаемая воля, о которых говорила Эовин, были не просто её стремлением — они были отражением качеств, которые она всегда видела в своей старшей сестре.

Ближе к вечеру Арагорн снова встретил Эовин в конюшне. Она несла седло для своего коня, когда их обоих отвлекла суматоха в дальнем конце здания. Двое крепких конюхов пытались совладать с огромным вороным жеребцом, обезумевшим от горя. Конь яростно бил копытами о деревянные перегородки, оглушительно храпел и рвался с такой силой, что, казалось, мог разнести конюшню в щепки.

— Это Брего, — тихо пояснила Эовин, подходя ближе. Её голос предательски дрогнул, но она упрямо сдерживала подступающие слёзы. — Это был любимый конь Теодреда, сына короля. С тех пор… С тех пор он словно обезумел от горя, никого к себе не подпускает… Сегодня утром даже сестру укусил, когда она пыталась его успокоить.

Арагорн, видя страдания благородного животного, медленно приблизился к нему. Он держал руки на виду, открытыми ладонями вперёд, показывая, что не желает причинить вреда. Когда он заговорил, его голос зазвучал на древнем эльфийском наречии — мягкий и спокойный, подобный шелесту листвы в летнем лесу, когда её колышет тёплый ветер.

— Sídh, Brego, sídh. Daro i naeth. Losto mae, mellon nín.Тихо, Брего, тихо. Оставь свою печаль. Отдохни спокойно, друг мой.

Постепенно ярость покидала коня. Он перестал храпеть и биться о стены, его большие тёмные глаза, полные боли и смятения, остановились на лице Арагорна, словно пытаясь понять, можно ли доверять этому незнакомцу.

— Nae mae, avo prestad… Agorel vaer. Sui sen.Все хорошо, не тревожься… Молодец. Вот так

— Удивительно, — прошептала Эовин, не в силах скрыть восхищение. — Я столько слышала о древней магии эльфов, о том, как она способна успокоить любое живое существо… Но одно дело слышать легенды, и совсем другое — видеть это собственными глазами…

Арагорн осторожно протянул руку и коснулся бархатистой морды жеребца, продолжая шептать древние эльфийские слова утешения. Затем он обернулся к конюху, всё ещё крепко державшему поводья.

— Отпустите его, — мягко, но твёрдо произнёс он. — Хватит на его долю страданий.

Мужчины с явной неохотой и опаской выполнили его просьбу. К их изумлению, Брего, тихо и почти печально фыркнув, спокойно вышел из конюшни, медленно направляясь к открытым воротам.

Эовин долго смотрела на Арагорна, и в её взгляде читалось не только изумление, но и что-то ещё, более глубокое. Наконец она повернулась к выходу, глядя вслед удаляющемуся коню.

— Этот конь потерял своего хозяина, — произнесла она тихо, и в её голосе звучала неприкрытая боль. — Так же, как и мы.

Эти слова эхом отозвались в мыслях Арагорна. Он видел, как по-разному сестры переживали утрату. В глазах Эовин читалась глубокая, неприкрытая печаль — она не пыталась скрыть свою боль, позволяя ей проявляться в каждом жесте, каждом слове. Но Эодред… её взгляд стал холодным, почти отстранённым, словно она заморозила свою скорбь где-то глубоко внутри.

После похорон он не видел её целый день — она словно растворилась в тенях Медусельда, избегая любых встреч. Когда сегодня он наконец увидел её в тронном зале, перемена была очевидна. В её движениях появилась механическая точность, словно каждый жест был тщательно отмерен. Она стала молчаливее, и хотя в её речи по-прежнему проскальзывали язвительные нотки, она явно держала себя в узде. Горе не сломило её, не полностью, — оно научило контролировать эмоции, пусть и сделало более отстранённой.

Спускаясь в нижние тёмные залы к оружейным мастерам, Арагорн случайно обнаружил Эодред возле мастерских. Впрочем, её появление здесь не было неожиданностью — она упоминала, что раньше часто искала уединения в подобных местах. Закатанные рукава платья и растрепавшиеся волосы говорили о том, что она провела здесь немало времени.

Эодред шагала рядом с седовласым мужчиной крепкого телосложения. Его широкие плечи и руки, покрытые сетью жил, выдавали десятилетия тяжёлого труда. На загрубевших ладонях виднелись следы ожогов, а тёмный передник был пропитан пятнами угля и масла. В руках он нёс длинный и грубый клинок, ещё без отделки, завернутый в толстую ткань, но уже внушающий уважение своим видом. Клинок был неотшлифован, и на его поверхности виднелись следы от молота, но форма уже показывала, что это будет оружие высокой прочности и смертоносной красоты.

Не желая прерывать разговор, он не остановился, но замедлил шаг. Дерево плохо разносило речь, но часть разговора ему была слышна.

—… невыполнимую задачу, булочка, — пробурчал кузнец, тяжело вздыхая. Его голос был низким, будто от долгих лет, проведённых у раскалённого горна.

— Но, Тордред, ты обещал, — напомнила она, с едва заметным отчаянием в голосе. — Вторые сутки на исходе!

— И вторые сутки, как я должен собираться, а не стоять за наковальней! — огрызнулся Тордред. — Я закончу в Хельмовой Пади.

— Исключено! Прошу… Только клинок, рукоять и гарда, ты сам так сказал.

Кузнец хмыкнул, недовольно покачав головой.

— Ты просишь о мече, достойном королевской руки, и для рослого мужчины. Да ещё и за два дня. И полагаешь, что я отдам тебе простой закалённый и выправленный клинок?

— А больше и не надо, — спокойно ответила она. — Его хозяин — человек, который носит честь и долг как броню. Боюсь, он посчитал бы твои украшения лишними.

Кузнец усмехнулся, но его суровое лицо на мгновение смягчилось.

— Значит, этот гондорец не из тех, что мажут волосы благовониями и красуются на пирах?

Эодред молча взглянула на него, и в её взгляде была целая история, которую она не собиралась рассказывать.

Когда они поравнялись с Арагорном, он невольно поймал её взгляд. Он словно слышал, как она мысленно кричала: «Молчи!» Арагорн кивнул, с лёгким поклоном отошёл в сторону и, не сказав ни слова, пошёл обратно.

То, за чем он пришёл, могло подождать. Или, возможно, вообще не пригодиться.

* * *

Он вернулся в покои, которые они делили с другими членами братства. В комнате было сравнительно тихо — Гимли уже спал, похрапывая в углу, Леголаса не было видно, должно быть, эльф всё ещё бродил по крепости. А вот Боромир сидел на лавке в углу комнаты, погружённый в свои мысли. Тусклый свет факела бросал на его лицо неровные тени, подчёркивавшие усталость и внутреннее смятение. Его локти упирались в колени, а руки были сцеплены в замок перед лицом, словно он пытался сдержать бурю эмоций, бушевавшую внутри. Под глазами залегли глубокие тени, придавая его лицу почти болезненный вид. Взгляд Боромира был устремлён в пустоту, но казалось, он смотрит не вовне, а внутрь себя, пытаясь разобраться в собственных мыслях.

На мгновение Арагорн замер, решая, стоит ли нарушать его уединение. Но к его удивлению, Боромир сам заговорил, не поднимая глаз.

— Бывало ли у тебя, друг мой, когда твой разум, глаза и уши не находили общего языка? — его голос был тихим, в нём звучала горечь и усталость.

Арагорн шагнул ближе, бросив взгляд на лавку напротив Боромира, но остался стоять. Его плечи слегка расслабились, но выражение лица оставалось настороженным.

— Много раз, Боромир, — ответил он после короткой паузы. Его голос звучал мягко, почти ободряюще. — Мы живём в мире, где часто видим больше, чем хотим, слышим то, что нас пугает, и понимаем слишком поздно, что всё это связано.

Боромир хмыкнул, но в его коротком смешке не было веселья. Он наконец поднял голову, и Арагорн заметил, как напряжены его челюсти.

— А если то, что ты видишь, друг мой, разрывает твоё сердце на части? Что если то, что ты знаешь, противоречит всему, чему тебя учили с детства? Как ты можешь принять это?

Арагорн внимательно посмотрел на него, чувствуя, что разговор касается чего-то гораздо большего, чем казалось на первый взгляд.

— Что тревожит твоё сердце, друг? — мягко спросил Арагорн. Хотя мужчины избегали прямых слов, оба понимали, о ком идёт речь.

Боромир вздохнул, опустив взгляд.

— Ты слышал, что говорят… говорят, её мать, да и она сама, продают свою честь за медяки. Но, Арагорн, как я могу поверить в это, когда сам видел, как она боялась даже меня? В том трактире, зная, что я не трону её, она боялась. Разве поступит так человек, что утратил честь не раз? Чему мне верить ушам или глазам?

Арагорн выдержал паузу, разглядывая своего друга.

— Слухи не всегда правдивы.

— Но бывают точны, — горько усмехнулся Боромир. — Говорят, в Рохане такие девушки знают подход к любому мужчине. Они могут быть кроткими, словно ягнята, а могут быть дерзкими, как воины, исполняя любое желание — только плати. Как понять, что это не игра? Не маска? Ты видел Кая и видел ту девушку, что шла с нами, и сейчас Эодред?

Арагорн слегка улыбнулся, но в его взгляде теплилась мудрость и сострадание.

— Я видел, Боромир, я видел, — ответил Арагорн спокойно. — И скажу тебе вот что: маска может скрыть лицо, но не может скрыть душу. В глазах той, кого мы встретили у дороги в Морию, я видел страх. Как и ты в трактире, да? Тут, друг мой, ни глаза, ни уши, ни разум не помогут. Только сердце способно увидеть то, что скрыто. — Он положил руку на плечо Боромиру, его голос звучал мягко, но уверенно. — Что говорит твоё сердце?

Боромир задержал дыхание, обдумывая вопрос. На его лице отражалась борьба.

— Оно говорит, что она спасла мне жизнь. И что я должен быть ей благодарен.

— А ты благодарен? — спросил Арагорн, чуть склонив голову, будто приглашая его быть честным не только с ним, но и с самим собой.

Боромир замер, его взгляд устремился в сторону, словно он искал ответ не в комнате, а в глубине своей души.

— Я… не знаю, — наконец признался он. — Быть может, я благодарен. Но я также зол. На неё, на себя. На весь этот проклятый путь, что привёл нас сюда. Она напоминает мне о том, что я не могу контролировать — о своих слабостях. А я не привык чувствовать себя слабым.

Арагорн не сразу ответил. Он позволил словам Боромира повиснуть в воздухе, давая ему возможность услышать собственные мысли.

— Быть слабым — это не стыдно, друг мой, — сказал он наконец. — Стыдно — не признать свою слабость и не попытаться понять её. Иногда те, кто выводят нас из равновесия, учат нас большему, чем те, кто нам привычен.

Боромир поднял взгляд на Арагорна, его лицо было полно сомнений.

— А если она все же играет? Если всё это — ложь? И слухи правдивы?

— Тогда ты узнаешь это. Со временем. Но до тех пор, Боромир, пусть твоё сердце будет твоим проводником. Оно знает правду лучше, чем разум. И если она действительно спасла тебе жизнь, начни с благодарности. А что будет дальше, покажет время.

Боромир вздохнул, прикрыв глаза, словно слова Арагорна дали ему немного покоя, но не избавили от тяжести.

— Ты прав. Но как же это сложно, — пробормотал он.

— Всё, что имеет значение, редко бывает лёгким, — улыбнулся Арагорн.

Арагорн наконец присел рядом с Боромиром на скамью, и тишина окутала комнату. Только громкий храп Гимли, доносившийся с соседней лавки, нарушал это безмолвие, создавая странно успокаивающий ритм. Этот знакомый звук, такой обыденный и земной, казался якорем в море тревожных мыслей.

— Ты ей доверяешь? — спросил Боромир, его голос был напряжённым, но в нём звучало искреннее желание понять.

Арагорн кивнул, медленно и уверенно.

— Да. Но моё доверие не должно быть твоим оправданием. Ты сам должен решить, как поступить. На это я не могу влиять, так же как и на твоё желание вернуться домой.

Боромир опустил голову, задумавшись. Он казался потерянным, разрываемым между долгом, честью и своими личными чувствами.

— Я бы остался с вами до конца… но… — он замолчал, его голос затих, словно слова не могли выразить всей глубины его внутренней борьбы.

Арагорн внимательно смотрел на него, не торопя.

— Но дом зовёт тебя? — тихо продолжил он. — Я понимаю. Каждый из нас несёт в сердце что-то, что зовёт назад. В Гондоре сейчас нелёгкое время, и я не могу осудить тебя, если ты решишь вернуться.

Боромир поднял взгляд, и в его глазах светилась смесь благодарности и тоски.

— Я боюсь, что не смогу оставить вас, зная, через что вам придётся пройти. Но и уйти… не могу без чувства, что предаю свой народ.

— Тогда, возможно, твой путь ещё не завершён, — ответил Арагорн, его голос был мягким, но твёрдым. — Иногда время само подсказывает, когда нужно сделать выбор. А пока, Боромир, позволь дать тебе совет, всё же я старше? — Арагорн склонил голову, его взгляд смягчился, будто он видел насквозь все терзания Боромира. — Пойди, пройдись. Здесь, в четырёх стенах, ты не найдёшь покоя.

Боромир посмотрел на него, словно взвешивая сказанное, но затем тяжело поднялся. Его движения были медленными, словно каждое давалось с усилием.

— Прогулка… да, возможно, ты прав. Свежий воздух может помочь мне прояснить мысли, — пробормотал он, направляясь к выходу.

— Только не забудь, друг мой, — добавил Арагорн, прежде чем Боромир вышел, — ответы приходят, когда ты перестаёшь их искать. Не пытайся решить всё сразу. Начни с того, что разберёшься с вашими разногласиями за те три дня, пока мы были порознь.

Боромир задержался на миг в дверях, словно хотел что-то сказать, но передумал. Лишь коротко кивнул и вышел в ночную тишину.

Арагорн долго смотрел вслед удаляющейся фигуре Боромира, пока та не растворилась в темноте. Его беспокоило не столько решение Боромира — вернуться в Гондор или остаться, — сколько та внутренняя борьба, что разрывала его друга изнутри.

Наследник Исильдура провёл рукой по лбу, стирая усталость. Он понимал, что каждый из них несёт своё бремя: Фродо — Кольцо, сам он — корону, что ждёт его в Минас Тирите, Эодред и Эовин — смерть брата, а Боромир — тяжесть ответственности за свой народ и груз недавних событий.

Тихий храп Гимли, всё ещё доносившийся из угла комнаты, напомнил ему о необходимости отдыха. Но сон не шёл. Вместо этого Арагорн думал о странных путях судьбы, что свела их всех вместе: людей, эльфов, гномов и хоббитов. И теперь ещё эта девушка из Рохана…

Возможно, подумал он, глядя на пляшущие тени от догорающего очага, именно в этом и заключается истинная мудрость — не в том, чтобы знать все ответы, а в том, чтобы уметь принять неизвестность. И помочь другим найти свой путь, даже если он ведёт прочь от изначально намеченной дороги.

Статуя казалась неожиданным и чужеродным элементом среди привычных деревянных сводов и традиционной роханской резьбы Медусельда. В залах, где камень использовался лишь для основания кузниц и мастерских, подобное изваяние выглядело особенно необычно. Роханцы редко работали с камнем для украшений, предпочитая дерево; их мастерство проявлялось в резных узорах на балках и столбах — в их мире, правили кони и воинские доспехи. Тем удивительнее было встретить здесь, в тихом уголке сада, каменную фигуру, в которой угадывалось нечто возвышенное и почти неземное.

Главная странность заключалась в том, что статуя изображала одного из Валар — существа, о которых в Гондоре помнили со времён Нуменора. Но в Рохане не было принято возводить святыни или статуи в честь высших божеств. Роханцы прежде всего чтили своих великих предков, особенно Эорла Юного и славных королей прошлого, а также могучих коней, придавая окружающему миру одушевлённость и особое благоговение. Древние и таинственные силы, известные на западе как Валар, для них оставались лишь туманной легендой, о которой изредка рассказывали скальдыДа, я знаю, что «скальд» — это из скандинавского мира, а не из толкиновского, но, согласитесь, рохирримы так любят песни, подвиги и эпические истории, что скандинавский поэт вполне мог бы затесаться в их ряды. Ну а что, накинул бы плащ, взял лютню — и глядишь, свои же не отличат!.

С первого взгляда невозможно было понять, кого именно из Валар она изображает. У статуи не было ясно очерченного лица, а одеяние являлось лишь намёком на широкие ниспадающие складки. Но при внимательном рассмотрении — особенно в лунном свете — проступали едва уловимые узоры по низу «одежды», напоминавшие звёздные сплетения.

Выполненная грубоватой роханской рукой, статуя всё же передавала трепет перед чем-то высоким и далёким. Именно это поразило Боромира, когда он случайно набрёл на уединённый уголок сада. Вспомнив, что в Гондоре некоторые древние традиции — пусть и ослабшие со временем — хранили память о Звёздной Королеве и других Старших Силах, он задумался о том, как в краю степных коней и старинных королей сумела появиться подобная реликвия.

Боромиру показалось, будто он заглянул в далёкое прошлое, когда люди ещё ощущали присутствие высших сил. Его правая рука невольно потянулась к статуе.

Прикоснувшись к холодной поверхности камня, он почувствовал исходящие от неё силу и величие, словно пробуждающие в нём древние воспоминания. Но внезапная боль в плече, напомнившая о ране, вырвала его из этого состояния. Он отнял руку от камня, провёл по плечу, пытаясь облегчить боль. Это место, казалось, даровало ему редкий покой, и на какое-то время все вопросы и сомнения, мучившие его, исчезли. Но это длилось недолго.

Шаги. Лёгкие, почти неслышные. Сначала он подумал, что это ветер, играющий среди деревьев, но вскоре понял — кто-то приближался. Боромир нахмурился, неожиданно ощутив лёгкое раздражение. Это место казалось таким уединённым, что он даже не подумал, что сюда может прийти кто-то ещё.

Он вздохнул, пытался успокоить боль, продолжая разминать мышцу, но это приносило лишь временное облегчение. Возможно, это был один из местных, ищущий здесь утешения. Воображение рисовало ему незнакомца — высокого, худощавого мужчину с седыми волосами и пронзительным взглядом. Скорее всего, кто-то из старших роханцев, бывалый путешественник или старейшина деревни, человек, который много видел и, возможно, даже бывал в Гондоре в мирные времена. Такой образ казался естественным для этого места.

Но шаги замерли. Боромир нахмурился, образ незнакомца дал трещину. Почему он остановился? Почему не приблизился? Это было странно. Он медленно повернулся, готовый увидеть кого-то, кто напоминал бы ему о древних людях, о мудрости и пережитых годах.

Но вместо этого перед ним стояла Эодред.

Её силуэт, освещённый слабым светом луны, разрушил все его предположения. Единственное во что он попал — это был рост. Она как и другие родственники короля были выше среднего роста рохиррима, что позволило ей успешно выдавать себя за юношу-воина. Она была высокой, но отнюдь не старой. Её волосы не были седые, а глаза хоть и усталые, но ее взгляд был полон того самого непостижимого упрямства, которое он так хорошо знал. Боромир замер, не сразу понимая, что она делает здесь, в этом месте, где он ожидал найти всё, кроме неё.

Боромир, ошеломлённый её неожиданным появлением, невольно пробормотал:

— Ты?

Эодред слегка наклонила голову, а на её губах мелькнула едва заметная усмешка, но в ней не было привычной язвительности.

— Прости, что помешала твоему уединению… — её голос был спокойным, но странно напряжённым, словно за этими словами пряталось нечто большее.

На миг он растерялся. Она казалась другой. Её манеры изменились, голос был тихим, без насмешек, и это выбивало его из равновесия. «Может, дело в платье?» — мелькнула мысль, которую так удачно подсунул ему Гимли пару часов назад, когда снова стал удивляться переменам которые заметили все. Глупая мысль, которая тут же отозвалась злостью. «Очередной маскарад», — холодный голос в голове снова напомнил ему о слухах.

— Ты не мешала. Я всё равно ухожу, — сказал он сухо и, пытаясь смягчить свои слова, добавил: — Приятной ночи.

Он уже сделал шаг, чтобы уйти, но Эодред внезапно схватила его за предплечье. Она будто испугалась собственного движения — вздрогнула, как обжёгшись. Её рука крепко сжала его левое предплечье, а вторая была за спиной, привычка, которая ему не нравилась. Это был жест человека, что привык что-то скрывать.

— Постой, — её голос стал тише, но в нём звучала настойчивость, которая заставила его замереть. Она подняла на него взгляд, и его сердце снова сжалось. Для той, кто якобы боится за свою честь, она слишком уверенно смотрела мужчине прямо в глаза. Это вызывало у него напряжение.

— Я не рассчитывала встретить тебя здесь, но, раз уж так случилось… Время и место, кажется, не оставили мне шансов сбежать.

— Я не держу тебя. И ты мне ничего не должна, — его голос был спокойным, но натянутым, как струна.

— Я так не считаю, — она медленно убрала руку с его плеча и подняла правую. Он заметил, что она что-то держала. Это был меч, длинный, тяжёлый, завернутый в грубую ткань. Острие лежало на её левой ладони, а рукоять она крепко сжимала в правой.

Он замер, не зная, что сказать. За последние недели он слышал от неё только колкости, шутки и язвительные замечания. Даже её поступок, когда она дала ему отцовский меч, был омрачён её словами. А теперь… Она сняла ткань, и он увидел меч. Полутораручный, с минимальным украшением: гладкий клинок, изящная гарда с едва заметным узором. Он не был изысканным, как гондорские мечи, но в нём была простота, говорящая о мастерстве. Меч отличался от того, что ему дали на кузне, только длиной — у них не нашлось ничего подходящего для его роста, а просить меч у Эомера он явно бы не решился, поэтому довольствовался тем, что больше походило на длинный клинок, чем на одноручный меч в его руках. А это был именно такой длинный полутораручный меч, к какому он привык.

— Я хотела бы сказать, чтобы ты принял его и носил, памятуя наш путь… но вряд ли тебе захочется вспоминать эти дни. — Её голос дрогнул, и она опустила взгляд. — Оглядываясь назад, я вижу только стыд. Ты был добр ко мне, а я…

Он смотрел на неё, но в его голове кричал голос разума: «Это спектакль. Не верь ей!»

— Прими этот меч, в знак благодарности… и извинения, — её голос стал почти хриплым. — За то, что в те мрачные дни я позволяла себе пользоваться тобой, чтобы напоминать себе о том, кто был мне дорог.

Он молча протянул руки. Она аккуратно вложила меч в его ладони, и тяжёлая тишина опустилась между ними.

— Наверное, ты даже её не узнал, — она нарушила молчание, кивнув на статую.

Он бросил взгляд через плечо.

— Звёзды на платье выдают её. Варда. Не знал, что роханцы почитают Валар.

— Не все, — она грустно улыбнулась. — Но как минимум трое. — Её голос дрогнул, и она поправилась: — Вернее, двое. — Еще секунду помолчав добавила, — Теперь один.

Её взгляд снова опустился, но она заставила себя улыбнуться, словно пытаясь отогнать горечь.

— Мой отец возвёл её для меня. В первый год, может быть, хотел извиниться, а может… — она вздохнула и сделала несколько шагов к статуе. — Это, пожалуй, единственный подарок, который я успела получить от него. Но она абсолютно отличается от того, что показывала мама.

— Твоя мама… она… — начал Боромир, но слова застряли в горле. Он не знал подробностей её истории. Обычно люди говорили «порочная женщина», а те, кто был менее сдержан, использовали более грубые слова. Но никто не упоминал её происхождение. Если она знала и почитала Валар, то, возможно, была из Гондора. Но как тогда она могла стать тем, кем её называли?

— Я не знаю, откуда она, — ответила Эодред, её голос звучал тихо и отстранённо. — Наверное, помимо крови Эорлингов во мне течёт ещё много чего. Она верила, что Варда слышит и поможет. Но… всё это сказки. Красивые легенды.

Тон её слов вызвал в нём странное чувство. Сердце сжалось, заглушая голос разума, который пытался напомнить о слухах. Он не мог думать об этом сейчас, не мог ни о чём думать, кроме того, что её боль была слишком похожа на ту, которую он мог бы испытать, если бы с Фарамиром… Продолжить мысль было невыносимо. Он резко вдохнул, словно пытаясь прогнать болезненные образы.

Эодред подняла глаза, окинув его фигуру внимательным взглядом, и остановилась на его левом плече. Даже сквозь тунику можно было заметить следы — зашитая ткань и запекшаяся кровь выдавали место, куда совсем недавно вонзилась стрела. Она, должно быть, приняла его напряжение за физическую боль от раны.

— Рана всё ещё беспокоит? — спросила она, её голос звучал мягко, почти осторожно.

— Да, к сожалению, даже самая искусная эльфийская медицина не может заставить раны затягиваться за одну неделю, — отозвался он тихо, но слова прозвучали пусто и безжизненно, как и сам вопрос. В этом диалоге было что-то неестественное, будто они оба пытались спрятаться за бессмысленными фразами. Насколько неуместным был её вопрос о ране, настолько же поверхностным был его ответ, но именно в этой нарочитой глупости крылось спасение — спасение от той слабости, что грозила захлестнуть его. Настоящие слова, те, что рвались из самого сердца, так и остались невысказанными:«Я сожалею о твоей потере».

Она прервала его размышления, её голос стал чуть увереннее, но всё ещё дрожал, выдавая глубоко спрятанные эмоции. Она, вероятно, хотела поскорее закончить этот разговор и избежать дальнейших проявлений сочувствия, которые могли бы окончательно сломить её самообладание.

— Я не рассчитываю на твоё прощение, правда. И знаю, что этот меч не облегчит твоё сердце, но я искренне надеюсь, что ты доберёшься до дома, не обнажив его.

— Эодред… — начал он, но она перебила его, покачав головой.

— Нет, — её голос был твёрдым, но лицо оставалось напряжённым. — Я знаю, как себя вела. Я делала это сознательно, прекрасно понимая, почему. И ты к моей цели не имел никакого отношения. Просто… ты напоминал мне… — она замолчала, её голос предательски дрогнул. — У нас с братом была такая игра. А я, видимо, забыла… что ты не он.

Её слова ударили его, как копьё в грудь. Боромир почувствовал, как руки крепче сжали рукоять меча. Её боль была осязаемой, и он, наконец, осознал, как мало знал об этой женщине, но как сильно она была ему близка. Он колебался мгновение, а затем сделал шаг вперёд и неуклюже положил руку ей на плечо. Этот жест вышел неловким, почти чуждым для воина, привыкшего держать меч, а не утешать. Но в нём было больше искренности, чем во всех словах, которые он мог бы сказать.

Эодред подняла голову, и их взгляды встретились. В её глазах блестели слёзы, но она не позволила им упасть. Она смотрела сквозь него, погружённая в воспоминания, где всё ещё были её брат и счастливые дни. Боромир почувствовал, как его горло сжалось от сочувствия. Он слишком хорошо понимал, как это — терять родного человека.

Тишина между ними длилась, наполненная болью и общим пониманием. Наконец, она отступила на шаг.

Он знал, что должен что-то сказать. Разум подсказывал обвинить её в том, что она водила его за нос, но сердце оказалось сильнее. Он заговорил, и его голос звучал глухо, а слова вышли не совсем те, что он хотел произнести, словно язык отказывался повиноваться и выразить всё то, что теснилось в груди:

— Перед сном я всегда вспоминаю легенды…

Эодред удивлённо подняла брови.

— Легенды? Зачем? Какие? — её голос смягчился.

— Какие только вспомню. Видишь ли, мой брат… — он провёл рукой по плечу, на этот раз усиливая боль, чтобы заглушить тоску. — Фарамир очень умный. После смерти матери он стал часами сидеть в библиотеке, изучая свитки. Когда он был маленьким, я читал ему, пока он сам не научился. А потом… он стал читать мне. Его рассказы стали привычкой, утешением.

Она слушала его внимательно, и впервые за долгое время её лицо смягчилось. В её взгляде появилось понимание, словно она тоже знала, как находить утешение в старых историях.

— Теодред тоже рассказывает мне, но не для утешения, — сказала она с грустной улыбкой, не замечая, как говорит о брате в настоящем времени. — Он слишком серьёзен, чтобы делиться историями ради удовольствия. Всё было «в образовательных целях». Я раньше путала имена правителей, дома, гербы, девизы. Он думал, что я делаю это специально, чтобы его рассмешить. А потом… это стало моей привычкой. Тормошить его, напоминать, что мир больше, чем его долг.

Боромир слушал её, вспоминая, как сам пытался научить брата фехтованию, а тот упрямо тянулся к книгам. Теперь он видел в Эодред то же упрямство, ту же силу духа, что была присуща Фарамиру. Возможно, именно поэтому её присутствие одновременно приносило утешение и причиняло боль.

— Интересная игра, — заметил он с мягкой улыбкой.

— Прости, мне следовало объяснить правила, — ответила она с тенью прежней язвительности.

— Да, и как прекратить эту игру, — усмехнулся он, вспоминая, как она дразнила его всю дорогу. — Спасибо за меч, Эодред. И я не держу на тебя зла.

— Держишь, — спокойно сказала она. Её взгляд был проницательным, словно она видела сквозь него.

Он не ответил. Она права. Он всё ещё не мог заглушить голос разума, который кричал о её лжи.

— Ты сам сказал: «Эльфийская медицина не лечит раны за неделю». А я… я была жестока и беспощадна. Мне не следовало играть с твоей болью. Это было недостойно. Я знаю, что простое извинение недостаточно, но… я искренне сожалею.

Боромир молчал, внимательно глядя на неё. Слова Эодред звучали действительно искренне, но внутри всё ещё боролись противоречивые чувства. Он хотел поверить, что за её словами скрывается нечто настоящее, но прошлое и слухи, которые он знал, мешали ему сделать этот шаг. И всё же, глядя на её измученное лицо, он почувствовал, что её сожаление — это не игра.

— Я… принимаю твои извинения, — наконец сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо. — Но, думаю, дело не только в том, что ты сказала или сделала. Дело в нас обоих. Мы оба были не в себе, и обстоятельства были… тяжёлыми.

Эодред кивнула, её губы тронула слабая, почти невидимая улыбка.

— Спасибо. Я не думала, что ты вообще захочешь меня слушать после всего. Но… — она на мгновение замолчала, словно пытаясь подобрать слова. — Ты оказался сильнее, чем я думала.

Он нахмурился, чуть опустив голову, но усмехнулся:

— «Сильный брат», да? Это комплимент на этот раз? Или ещё одна насмешка?

— Это правда, — спокойно ответила она, её голос был мягче, чем он когда-либо слышал. — Ты сильный не только телом, но и духом. И я знаю, что далеко не все мужчины смогли бы пережить то, что пережил ты.

Её слова пробили тонкую защиту, которую он старательно строил всё это время. На мгновение он почувствовал, как стена недоверия внутри него начала рушиться.

— Спасибо, — ответил он глухо, но искренне.

Между ними снова воцарилась тишина. На этот раз она не была тяжёлой, как раньше, а скорее наполненной тем редким, но ценным пониманием, которое возникает между людьми, разделившими боль и горечь потерь.

— Я рада, что мы поговорили, — сказала Эодред, её голос звучал чуть увереннее. — И что теперь всё… чуть лучше.

— Да, — согласился он, поднимая взгляд к звёздному небу. — Нам всем нужно немного мира перед тем, что ждёт впереди.

Она кивнула, тоже глядя на звёзды.

— Знаешь, — вдруг добавила она, повернувшись к нему. — Может, Варда всё-таки слышит нас.

Боромир усмехнулся.

— Даже если и так, я думаю, она скорее слышит тебя.

— Почему?

— Потому что ты ей веришь, даже если не хочешь это признавать, — ответил он, и в его голосе звучало что-то тёплое.

Эодред удивлённо посмотрела на него, а затем рассмеялась — тихо, но искренне.

— Что ж, может, ты и прав.

Она повернулась к статуе, опустила голову в знак уважения и, оглянувшись на Боромира, тихо добавила:

— Спокойной ночи, Боромир.

— Спокойной ночи, Эодред, — ответил он, наблюдая, как её фигура растворяется в тени.

Когда она ушла, он остался стоять перед статуей, ощущая странную лёгкость. Впервые за долгое время разум, сердце и душа пришли к хрупкому, но важному равновесию.

Тишина окутала его, нарушаемая лишь шепотом ночного ветра и далеким уханьем совы. Постояв еще немного он и сам двинулся в сторону покоев.

В темноте дворца, освещённой лишь редкими факелами, каждый его шаг отдавался в гулкой тишине коридоров. Боль в плече едва уловимо пульсировала, но он не обращал на неё внимания. Его душила другая боль. Он запретил себе думать о том, что с Фарамиром может что-то случиться — эта мысль причиняла невыносимую боль. Вместо этого он позволил себе представить обратное: «Что, если бы он остался один? Если бы, как Эодред, потерял старшего брата?» Эти мысли, хоть и мучительные, приносили странное успокоение. Боль от них была острой, но терпимой — легче, чем страх за брата.

Образ брата был ярким и чётким в его разуме. Ещё мальчишкой Фарамир следовал за ним по пятам, стремясь научиться всему, чему только мог. Даже не смотря на то, что его больше увлекали книги и свитки, чем военное ремесло. Боромир учил его фехтовать, держаться в седле, ловко управляться с луком. Но больше всего его радовали вечера, когда Фарамир, совсем ещё маленький, залезал к нему под бок, чтобы слушать легенды. Боромир знал, что в глубине души мальчик искал утешения. После смерти матери Фарамир видел кошмары, приходил к нему по ночам, пытаясь найти спокойствие в присутствии старшего брата.

Семья всегда была для них особенной. Их отец, Денетор, хоть и казался строгим и холодным, по-своему заботился о сыновьях. Но именно Боромир был тем, кто стал для Фарамира опорой. И теперь, во мраке ночи, эта роль давила на него сильнее, чем когда-либо. Он представлял, что случилось бы, если он пал на Амон Хене. Нашёл бы Фарамир его тело? Как бы это изменило его? «Кто защитит тебя, мой маленький братик, если меня не станет?» — эта мысль была подобна кинжалу.

Конечно, Боромир понимал, что Фарамир уже не мальчик. Он — сильный военачальник, мудрый и проницательный, достойный сын Гондора. Но для него он всегда оставался тем мальчиком, что прижимался к его груди, прося рассказать ещё одну историю. Он знал, что его брат был не просто мечтателем. Фарамир видел сны, и именно это стало одной из причин, почему Боромир оставил Гондор и отправился на Совет у Ривенделла. Фарамир видел в своих видениях угрозу, которую нельзя было игнорировать.

Когда Боромир начал раздеваться снимая меч и верхнюю одежду, его движения заставили половицы скрипнуть, а меч, поставленный рядом с его лавкой, случайно стукнул о стену, издав глухой звук. Гимли что-то пробормотал во сне, а Арагорн, казалось, улыбнулся в темноте, наблюдая за ним.

Он медленно сел на лавку и снял сапоги, затем улёгся, опираясь на жёсткую деревянную спинку. Мысли снова вернулись к дому, к белым стенам Минас Тирита, к брату. Он видел, как тот держится, как управляет войсками. И всё же перед его внутренним взором стоял не взрослый мужчина, а маленький мальчик, которому он всегда был нужен.

«Брат… — подумал он, проваливаясь в сон. — Если меня не станет, помни: я всегда рядом, всегда за тебя.»

Сон пришёл быстро, погружая его в тихую, успокаивающую тьму. Тревожные мысли остались где-то далеко, уносимые плавным течением ночи.

С первыми лучами солнца, когда иней еще покрывал траву серебристой коркой, роханская колонна двинулась из Эдораса. Холодные лучи освещали равнины, расстилавшиеся перед ними, но вид их не приносил облегчения. Путь предстоял долгий и тяжёлый. Мужчины верхом прикрывали колонну со всех сторон, старики и дети, кутаясь в тёплые меха, ехали на телегах, нагруженных нехитрыми пожитками. Молодые женщины, с покрасневшими от холода щеками, вели лошадей за уздцы, запряженных в тяжелые телеги с припасами, их лица выражали усталую решимость. Плакать сейчас было нельзя: не время, не место.

Им нужно было пройти равнины, миновать несколько селений, где к ним могли присоединиться те, кто ещё оставался в окрестностях. Путь до Хельмовой Пади занимал два дня, если не делать долгих привалов, но с такой компанией о роскоши отдыха нечего было и мечтать. Страх гнал их вперёд: война была ближе, чем когда-либо.

Эодред оседлала свою лошадь — тёмно-гнедую кобылу с густой зимней шерстью и гривой, чёрной, как ночь, и яркими огненно-карими глазами. Звали её Майдис, что в переводе с древнего языка означало «дух огня». Она постучала по шее лошади, и та недовольно фыркнула, выпуская облачко пара, будто упрекая хозяйку.

— Ну, прекрати злиться, дурашка, не могла я тебя взять с собой в Морию, — сказала Эодред, глядя на неё с лёгкой улыбкой. Похоже, лошадь до сих пор не простила хозяйку за то, что та оставила её у врат Мории. Плечи и руки Эодред теперь были в синяках — один оставил Брего, конь брата, когда накануне она хотела отвязать его. Он слишком сильно переживал смерть хозяина. А остальные пять были делом «зубов» Майдис. Та фыркала и брыкалась, даже несмотря на лакомства, которые принесла ей Эодред. Она даже начала думать, что придётся ехать в Хельмову Падь на другой лошади, потому что Майдис упорно не позволяла себя седлать, лишь лягалась и кусала.

Майдис в принципе была ревнива и своенравна, как и многие роханские лошади. Эовин рассказывала, что в отсутствие хозяйки она вела себя просто невыносимо: стоило кому-то прийти за своим конём, как Майдис норовила укусить и владельца, и лошадь. А однажды, дождавшись что всадник подойдет к соседнему к ней загону, демонстративно повернулась хвостом к калитке и наложила кучу, как бы заявляя, что ей наплевать на всех. Такая привязанность и ревность были нормой для роханских коней: если они любили хозяина, то безраздельно, а если ревновали — то делали это громко и открыто.

Эодред поравнялась с Эовин, чей белоснежный жеребец с золотистой гривой выделялся на фоне других. Его звали Селемар, и, как говорили в Эдорасе, этот конь был почти столь же красив, как его хозяйка.

— Майдис, ну не надо, — устало произнесла Эодред, когда её кобыла, получив свободу движения, игриво боднула Селемара. Эовин улыбнулась, потянувшись рукой, чтобы погладить дерзкую кобылу.

— Ты и твоя лошадь — одно целое, сестра, — сказала Эовин с теплотой в голосе. Сегодня её настроение было на удивление приподнятым. Её светлые волосы трепал холодный ветер, а в глазах горел огонёк, который редко можно было увидеть в последнее время.

— Думаешь, это хорошо? — усмехнулась Эодред. — Говорят, что с такими как я и Майдис, беда одна.

Эовин рассмеялась, но ничего не ответила. Казалось, утро принесло ей странное облегчение, которое она не могла или не хотела объяснить. Её смех разлился в воздухе, будто отголосок солнечного света в этот тревожный день.

Эодред чуть сильнее натянула поводья, чтобы Майдис прекратила свои шалости. Кобыла недовольно фыркнула и потрясла гривой, но подчинилась, её широкие копыта мягко ступали по промёрзшей с ночи земле, будто отмеряя каждый шаг с врождённым достоинством.

— Она скучала по тебе, — заметила Эовин, глядя на Майдис. — И я тоже, сестра.

Эодред кивнула, но её взгляд оставался устремлённым вперёд, на раскинувшиеся равнины. Ветер приносил запах морозной травы и едва уловимые нотки дыма от костров, которые остались позади. Впереди был путь, а в сердце — всё ещё кипела буря.

— У тебя странное настроение сегодня, — заметила она, оглядывая сестру. — Улыбаешься, будто мы не бежим, а едем на свадьбу.

Эовин слегка пожала плечами.

— Как и у тебя. Просто я рада, что ты здесь. Слишком долго тебя не было.

Эодред хотела что-то сказать, но остановилась. Слова не приходили. Вместо этого она положила руку на шею Майдис, как будто пыталась найти утешение в тепле её шелковистой шерсти. Казалось, что в этот момент весь мир вокруг замер: только хруст инея под копытами и далёкий крик птиц напоминали, что жизнь всё ещё идёт своим чередом.

Раннее утро окрашивало равнины в золотистые и розовые тона, Эодред ехала рядом с Эовин, обе держались в середине основной колонны. Лошади шли размеренным шагом, и вокруг царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь хрустом подмерзшей мартовской травы под копытами да скрипом повозок.

Мысли Эодред крутились вокруг предстоящего пути, но, глядя на фигуры позади, она невольно задумалась: стоило ли попрощаться с Боромиром сейчас? Да и стоило ли вообще? Он ехал чуть позади в компании мужчин, окружённый оруженосцами и воинами. Её взгляд на мгновение задержался на его поясе, где был закреплён подаренный ею меч — впрочем, иначе и быть не могло, ведь воину нужно оружие.

Совсем скоро они достигнут развилки, где дороги расходились: одна на юг, к Гондору, другая вела на запад, к Хельмовой Пади. Но что-то удерживало её от того, чтобы подъехать к нему, как будто её присутствие было сейчас нежеланным.

Развилка приблизилась быстрее, чем она ожидала. Она обернулась, и взгляд её скользнул по лицам Арагорна, Леголаса и Гимли. Все трое сохраняли странное спокойствие, будто и не стояли на пороге расставания. Но всё же больше удивил её сам Боромир. Вместо ожидаемой грусти или сожаления о расставании с братством, он был полностью поглощён горячим спором с Эомером. Их голоса, наполненные эмоциями совсем другого рода, доносились даже до передних рядов.

Она наблюдала, как они, увлечённые своим спором, пересекли развилку. Путь на юг остался за спиной, и Боромир, словно ничего не заметив, продолжал следовать вместе с караваном. Эодред нахмурилась и отвернулась, махнув головой. «Если его выбор таков, то пусть будет», — подумала она, стараясь подавить странное чувство облегчения, которое накатывало волной.

— Ты слишком долго смотришь на гондорца, — раздался насмешливый голос Эовин.

Эодред резко повернулась к сестре и усмехнулась.

— Ой ли, Эовин? Мне сказать вслух, на кого ты слишком долго смотришь?

Щёки Эовин тут же залились краской, и она отвернулась, словно пытаясь скрыть смущение.

— Я не…

— Брось, сестра, — перебила Эодред, её голос был мягким, но в нём сквозила насмешка. — Если он причина твоего приподнятого настроения, то смотри на здоровье. Но…

Эодред замолчала, не зная, как сказать то, что вертелось у неё на языке. Она прекрасно знала, что у Арагорна была возлюбленная, и хоть сам он говорил, что она покинула Средиземье, его сердце, как чувствовала Эодред, навсегда останется с ней. Сказать это прямо сейчас казалось жестоким.

— Просто будь осторожна, — закончила она тихо, её взгляд устремился вдаль.

Эовин нахмурилась, но не стала задавать вопросов. Обе молчали, пока колонна роханцев продолжала своё неспешное движение вперёд, оставляя за спиной развилку и всё, что могло быть связано с ней.

Иногда сестра бросала украдкой взгляд на Арагорна, который, казалось, полностью сосредоточился на наблюдении за обстановкой. Его осанка, спокойная и уверенная, притягивала взгляды не только Эовин, но и других воинов, которые явно видели в нём лидера.

— Ты уверена, что не хочешь поехать с дядей? — неожиданно спросила Эовин, нарушая тишину. Её голос звучал тихо, почти робко.

Эодред посмотрела на неё, подняв бровь.

— И что, оставить тебя одну развлекать наследника Исильдура? Нет уж, спасибо.

— Это не то, что я имела в виду, — поспешно возразила Эовин, слегка покраснев. — Просто… если ты останешься здесь, то… это будет ещё больнее. Ты должна подумать о себе.

— Я уже подумала, — отрезала Эодред. Её голос звучал жёстче, чем она хотела. — Моё место здесь.

Эовин хотела что-то сказать, но передумала. Её взгляд вновь вернулся к Боромиру, который всё ещё спорил с Эомером, явно пытаясь доказать свою точку зрения. Эодред заметила это и слегка усмехнулась.

— Может, он и прав, — вдруг сказала она, кивнув в сторону спорящих. — Без него будет уже тяжелее.

— Тяжелее? Ты же сама привязалась к нему больше, чем хочешь признать, — парировала Эовин с неожиданной смелостью.

Эодред посмотрела на сестру, её глаза сверкнули, но вместо возражения она лишь пожала плечами.

— Ну вообще я имела ввиду его опыт в защите осаждаемых городов. Но это не важно. Сейчас или позже. Он всё равно вернётся в Гондор, а я останусь здесь.

Они снова замолчали, и в этот момент караван замедлил ход. Боромир и Эомер, наконец, прекратили спор, хотя по их выражениям было ясно, что каждый остался при своём мнении.

Караван роханцев остановился у небольшой речушки, извивавшейся через равнину. Люди спешили, чтобы передохнуть, напоить лошадей и немного набраться сил перед долгим путём. Эодред, спешившись, направилась к воде. Она приникла к прохладной струе, пытаясь умыться, но вода не могла смыть тяжесть утраты, что камнем лежала на сердце. Смерть брата всё ещё терзала душу острыми когтями, а мысли о грядущей битве лишь усиливали внутреннюю дрожь. И всё же она держала спину прямо, стараясь не выдать своих чувств — этот привычный жест самообладания был последним, что удерживало её от того, чтобы рассыпаться на части.

Майдис осталась позади, неохотно оторвавшись от травы. Через мгновение кобыла всё же подошла, словно чувствуя смятение хозяйки, и с тихим фырканьем потянула за собой её платье. Эодред, взглянув на свою верную спутницу, почувствовала, как напускная уверенность начинает давать трещины.

— Спасибо, что больше не кусаешь, — пробормотала она, улыбнувшись с горечью, — но знаешь, я всё же хочу умыться. Можно?

Майдис не собиралась сдаваться. Лошадь настойчиво продолжала тянуть ткань подола. Эодред, чувствуя, как раздражение накапливается, всё же попыталась вразумить её.

— Послушай, я больше не уйду, даже если ты отпустишь, все равно тебя не брошу, — сказала она, решительно. Но Майдис фыркнула и дернула ещё раз, напоминая своей поведением, кто тут в доме главнее.

Эодред, вздохнув, подняла руку, а её терпение начало иссякать. Это уже было не просто упрямство, а настоящая борьба, и она готова была её выиграть.

— Ну давай, ещё раздень меня, Майдис! Фу! — с раздражением произнесла она, когда лошадь снова задрала её верхнюю юбку.

Но Майдис не унималась. Лишь после того, как Эодред подошла совсем близко, кобыла наконец отпустила ткань, фыркнув в знак того, что всё же согласилась уступить, и улеглась на траву. Эодред покачала головой, оглядывая повреждённую ткань, на которой расползалось пятно от лошадиной слюны.

— Ну что с тобой делать? — произнесла она, почти с улыбкой, потрепав гриву Майдис.

Майдис фыркнула, словно отвечая на её слова, но даже не успела как следует напиться — привал оказался короче, чем ожидалось. Людям дали лишь время напоить лошадей да промочить пересохшие горла, после чего караван тронулся дальше. В этот момент раздался голос Эомера.

— Эодред! Нам пора выдвигаться. И прекрати потакать капризам этой избалованной лошади! — крикнул он, уже седлая своего коня.

— Слышала? Наверное тебе понравилось, пока за тобой мой братец ухаживал? Может, стоит попросить его продолжать? — Эодред ответила с лёгким сарказмом.

Эомер всегда уделял особое внимание лошадям. Но он подходил к ним с строгостью и требовательностью, привык использовать дисциплину, чтобы добиться от животных послушания. И это не нравилось Майдис, которая, наоборот, привыкла к мягкому подходу своей хозяйки.

Майдис, словно услышав насмешку, издала короткое протестующее ржание и, одним плавным движением, встала, потрясая своей густой гривой. Эодред не смогла сдержать усмешку, наблюдая за её демонстративной реакцией.

— Вот видишь, всё гораздо проще, когда мы работаем вместе, — сказала она, слегка потянув поводья.

Эодред на мгновение проверила седло и поправила свою лошадь, когда Боромир, незаметно подойдя, произнёс:

— Это было похоже на битву, а не на общение с лошадью. Но, кажется, ты победила.

— С Майдис победить невозможно, — фыркнула Эодред с нежной усмешкой, встряхнув головой, чтобы убрать непослушные волосы с лица. В её голосе звучала смесь раздражения и гордости. — Она всегда остаётся победительницей, упрямая как все роханские кобылы. Но если найти правильный подход и уговорить её, — она многозначительно посмотрела на Боромира, — можно добиться того, что она сама считает правильным. — Эодред помолчала секунду, затем добавила с лёгким вызовом в голосе: — Кстати о правильном… Развилка осталась давно позади, а ты всё ещё здесь. Неужели настолько нравится спорить с моим младшим братом?

— Спорить с Эомером — всё равно что пытаться переспорить ветер. Он неумолим — ответил Боромир, и Эодред напряглась, заметив, как он нахмурился. Он так стремился к брату, к дому, к народу, но всё же добавил, качая головой: — Провожу вас до Хельмовой Пади. Пусть задержусь на 4 дня в пути, но хоть избавлюсь от мысли о том, что вы идёте через эти равнины таким беззащитным караваном… — он не договорил, но его тон ясно выражал, что он считает этот план безрассудным.

Когда она уже поставила одну ногу в стремя, готовясь подняться в седло, Майдис вдруг рванулась вперёд, почти прижавшись к коню Боромира. Эодред, потеряв равновесие, успела ухватиться за луку седла и, оттолкнувшись свободной ногой от земли, ловко запрыгнула в седло. Его жеребец, с видимым удивлением, встал на месте, фыркнув от неожиданности. Эодред мгновенно потянула поводья, чтобы остановить Майдис, но та, игриво дразня, ещё пару раз толкнула жеребца.

— Майдис! — с раздражением в голосе крикнула Эодред, пытаясь удержать её. — Прости, они с Алдором старые знакомые.

Боромир с удивлением наблюдал за этой сценой, крепче сжимая поводья. Жеребец, привыкший к строгой дисциплине, слегка растерялся от такого фамильярного внимания.

— Надеюсь, он не слишком оскорблён таким… неформальным приветствием? — с усмешкой заметил Боромир.

— О, поверь, ему нравится. Он сам не прочь пошалить, вот только Эомер отбил у наших жеребцов всякое желание это делать. Нет послушания — нет яблок.

Эодред изо всех сил пыталась удержать Майдис на месте, но та ловко уворачивалась от каждого натяжения поводьев, явно наслаждаясь ситуацией. Было сложно понять, кого именно она пыталась раззадорить — статного жеребца, который старался сохранять достоинство военного коня, или свою хозяйку, чьи попытки призвать её к порядку, казалось, только подстёгивали её озорной настрой.

— Так все, нужно эту парочку разлучать. А то она не даст твоему коню сосредоточиться на дороге. Он и так слишком отвлечён, — сказала Эодред, посмеиваясь, заметив, как Алдор, несмотря на всю свою военную выправку, слегка прядал ушами, когда та проходила слишком близко.

— Знаешь, я даже завидую твоей лошади, — произнёс Боромир с улыбкой, взбираясь на коня. — Она точно знает, чего хочет, и не боится этого добиваться.

— Если бы ты был чуть внимательнее, то понял бы, что это касается не только Майдис, — усмехнулась Эодред, отпуская поводья. — Езжай.

Боромир кивнул, не заметив её тонкого намёка, и пришпорил коня, направляя его вперёд колонны. Алдор, как бы невзначай, махнул хвостом, ударив Майдис по морде. Та возмущённо фыркнула, но не успела возразить — жеребец уже горделиво двинулся вперёд, высоко подняв голову. Эодред не могла сдержать улыбку, наблюдая за тем, как статный гондорский воин и его конь пытаются сохранить достоинство после этого маленького столкновения.

— Это было грубо, согласна, подруга, — прошептала она, ослабляя поводья, — Но ты сама как себя вела, а? Ладно, Алдор — он привык. Но что теперь подумает о тебе этот гондорский наследник, после такого представления? Не надейся, что получишь сегодня яблоки.

Майдис фыркнула, но, с некоторым усилием, послушно двинулась вперёд, хотя и продолжала бросать заинтересованные взгляды в сторону удаляющегося Алдора. Эодред лишь покачала головой, не в силах сдержать улыбку от проделок своей своенравной спутницы.

По мере того, как путь продолжался, Эодред всё отчетливее понимала, что её отношения с Майдис стали чем-то большим, чем просто связь наездника и лошади. В этой нескончаемой игре упрямства и нежности, в каждой их маленькой битве за главенство она находила странное утешение. После потери брата боль стала её постоянным спутником, но своенравный характер кобылы, её безусловная преданность и даже шалости каким-то необъяснимым образом помогали притуплять эту боль, заполняя пустоту в сердце теплом живого существа, которое любило её просто так, без условий и ожиданий.

Они остановились на более длительный привал только к ночи первого дня. Усталая от долгого пути и усилий, Эодред наконец спешилась и пошла пешком, давая Майдис передохнуть. Когда объявили, что будет привал, она, опустившись на землю рядом с Эовин, закрыла глаза на мгновение, пытаясь обрести покой.

Скромный лагерь постепенно окутывался уютной вечерней дымкой — языки пламени весело плясали в разведённом костре, распространяя вокруг себя тепло и свет, над котелком поднимался аппетитный пар от готовящегося ужина, а вокруг двигались тени людей, которые, чувствуя приближение ночной прохлады, заботливо укутывались в плащи и одеяла. Тихие разговоры и потрескивание поленьев создавали особую атмосферу спокойствия, пусть и ложного в этих краях. Боромир, верный своим привычкам, держался немного поодаль от основной группы, его внимательный взгляд методично скользил по окрестностям, словно на эти пару часов, он не мог позволить себе ослабить бдительность. И всё же его молчаливое присутствие, несмотря на эту характерную отстранённость, придавало всему лагерю какое-то необъяснимое чувство надёжности и защищённости — будто сама могущественная тень Гондора простиралась над их маленьким временным пристанищем, оберегая от невзгод.

Эовин, сидевшая рядом, внимательно посмотрела на сестру, в её взгляде читалось искреннее любопытство.

— Вы хорошо ладите, — неожиданно произнесла она, продолжая наблюдать за Эодред.

— М? — Эодред вздрогнула от неожиданности, не сразу уловив смысл сказанного.

— Ты и Боромир, — Эовин слегка кивнула головой в сторону молчаливого гондорца.

Эодред издала удивлённый, почти насмешливый звук.

— Шутишь? Ладим, как же. Я более чем уверена, что в последнее время его куда больше занимают мысли о том, сколько мужчин было в жизни моей матери, и, поверь мне, любое число больше единицы вызывает у него явное раздражение и неодобрение. Если не сказать хуже.

Эовин нахмурилась, её обычно мягкий взгляд заметно заострился, став почти пронзительным.

— Ты несправедлива к нему, сестра. Я наблюдала за тем, как он смотрит на тебя — и поверь, он видит в тебе не дочь женщины с сомнительной репутацией, а достойного воина, которому он готов доверить прикрывать свою спину в бою.

Эодред застыла на месте, пытаясь осмыслить услышанное. Её сердце болезненно сжалось, но разум, словно защищаясь, тут же начал подбрасывать противоречивые воспоминания.

— Ты действительно хочешь сказать, что не замечаешь его постоянных сомнений? — произнесла она с неожиданной холодностью в голосе. — Не на меня он смотрит как на воина, а на «Кая». — Она резко оборвала себя, всем своим видом показывая нежелание продолжать этот разговор. — Хотя, возможно, ты права — я действительно не совсем справедлива к нему. Ладно, мне нужно немного пройтись.

— Опять сбегаешь? — спросила Эовин, и в её голосе отчётливо прозвучали нотки беспокойства.

— Просто делаю то, что у меня получается лучше всего, — ответила Эодред с горькой усмешкой, с явным усилием поднимаясь на ноги. Она машинально отряхнула пыль со своей одежды и, слегка пошатываясь от накопившейся за день усталости, медленно направилась прочь от уютного тепла костра, пытаясь скрыть свою внутреннюю тревогу за привычной маской лёгкой иронии.

Майдис, увидев что Эодред уходит, понурив голову, медленно побрела за хозяйкой, усталость после долгого дня пути нависла над ней. Её обычно гордо поднятая шея теперь опустилась, а уши лениво покачивались в такт шагам. Время от времени она тихонько всхрапывала, как бы жалуясь на утомление, но послушно следовала за Эодред, изредка тыкаясь носом в её спину, словно спрашивая, сколько ещё им предстоит идти.

— Майдис… нам ещё день идти, не волнуйся, я далеко не уйду, — тихо сказала Эодред, проведя рукой по гриве лошади. — Отдыхай.

Но та не собиралась оставлять хозяйку. Они остановились у края лагеря, где ещё можно было различить отблески костра, но достаточно далеко, чтобы остаться наедине со своими мыслями. Прохладный ночной ветер играл с её волосами, принося запахи прошлогодней травы и влажной земли равнин Рохана. Эодред прислонилась к Майдис, находя утешение в молчаливом присутствии верной спутницы.

— Ты вела сегодня отвратительно себя и совершенно не заслужила это, — она стала доставать сушеное яблоко и Майдис забыв об усталости вытянула морду жадно хлопая губами, Эодред оттолкнула ее морду, — Подожди! Ты меня итак всю искусала. Посмотри какая красота

Эодред закатала рукав показывая огромный черный синяк и положив на ладонь сухую дольку протянула лошади выгнув пальцы так чтобы та точно не задела. Но Майдис почему то медлила есть, вместо этого она осторожно коснулась мордой синяка на руке хозяйки, словно извиняясь за свою грубость. Её теплое дыхание щекотало кожу, а в больших карих глазах читалось искреннее раскаяние. Только после этого она аккуратно взяла угощение с ладони Эодред, стараясь быть максимально нежной, однако от ее нежности и нерешительности лишь сильнее заслюнявила ладонь хозяйки.

— Ну конечно теперь тебе жалко, красавица. Говорят, думать нужно раньше чем делать. Но это не про нас с тобой, да?

Майдис, словно в знак согласия, качнула головой, отчего её грива мягко всколыхнулась в лунном свете. Она снова осторожно ткнулась носом в руку Эодред, выпрашивая ещё одно яблоко, и та не смогла устоять перед этим молчаливым извинением. Достав еще одну дольку, она протянула её своей верной спутнице, улыбаясь тому, как деликатно та теперь брала угощение.

— А с Алдором ты что устроила? Ну неужели нельзя было хоть раз оставить его в покое? Тебя итак пересилили в другое стойло из-за того что ты постоянно его задирала.

Майдис тихонько фыркнула, словно говоря, что это Алдор сам виноват в её поведении.

— Ах Алдор твой друг, да?

Лошадь повернула голову к своей хозяйке, и в её глазах читалось что-то похожее на возмущение. Она мотнула головой, словно отрицая само предположение о дружбе с Алдором, но её уши предательски дёрнулись вперёд при упоминании его имени. Эодред тихо рассмеялась, наблюдая за этой почти человеческой реакцией своей своенравной подруги.

— Вот ты дурашка, интересно, это я себе фантазирую или вы действительно способны чувствовать так глубоко, как люди? Может быть, вы понимаете гораздо больше, чем мы думаем, — Эодред помолчала, погрузившись в воспоминания. Её лошадь всегда проявляла особенную привязанность к Брего, величественному жеребцу её брата. Когда они были рядом, Майдис становилась удивительно спокойной и послушной, словно присутствие Брего придавало ей какую-то особую грацию. Теперь же Брего был неизвестно где — его отпустили после трагической гибели хозяина, и эта потеря, казалось, оставила пустоту не только в сердце Эодред, но и в душе её верной лошади.

— Интересно, ты скучаешь по Брего… так же как я по… по Теодреду?.. — она вздохнула и сжала гриву лошади

Майдис, словно понимая тяжесть момента, опустила голову и встала вплотную к своей хозяйке, её тёплое дыхание успокаивающе касалось щеки Эодред. В этот момент тишина между ними казалась священной — два существа, потерявшие тех, кто был им дорог, находили утешение в молчаливом понимании друг друга. Эодред позволила себе на мгновение закрыть глаза, опираясь на шею Майдис и погружаясь в воспоминания о тех временах, когда её брат был жив, а Брего гордо носил своего хозяина по равнинам Рохана.

— Жив ли он? Тут опасно одному… Знаешь я так переживала когда отпустила тебя. Думала увижу ли еще когда нибудь мою красавицу Майдис

Майдис снова прижалась к руке Эодред, словно обещая никогда больше не покидать её.

— Куда попадают лошади после смерти? Думаешь мы еще встретимся, когда… — но договорить она не успела Майдис словно была не довольна такой темой разговора и резко дернула головой, отстраняясь от Эодред. Её уши прижались к голове, а глаза сверкнули почти человеческим упреком, словно говоря: «Даже не думай об этом». Она настойчиво подтолкнула хозяйку в сторону лагеря, будто напоминая, что пора возвращаться к живым, а не думать о смерти.

— Ладно, Ладно, возвращаемся, но ты должна знать, в Хельмовой Пади будет битва и тебе придется побыть одной. Но я вернуть, если выживу. Если нет… — она не договорила, но Майдис снова толкнула её, на этот раз сильнее, словно пытаясь прогнать мрачные мысли. — Ну хорошо, хорошо! Я больше не буду об этом.

Эодред медленно направилась обратно к лагерю, а Майдис следовала за ней, мягко подталкивая носом, словно оберегая от тяжёлых мыслей. Звёзды мерцали над их головами, а прохладный ночной ветер нёс с собой запахи костров из лагеря. В такие моменты Эодред особенно остро ощущала, как сильно изменилась её жизнь за последние месяцы. На краю лагеря она заметила две знакомые фигуры — брата и отца. Эомер, завидев её, выступил вперёд.

— Ты понимаешь, как опасно… — начал он, но Теоден прервал его, подняв руку. Эодред задержала дыхание и стала молиться про себя, чтобы ей хватило терпения выдержать предстоящую тираду. Удивительно, но с её приезда ни брат, ни отец не сказали ничего о её побеге и путешествии. Поначалу это радовало, но потом она приняла логичное объяснение: у них просто было слишком много других дел. Она ждала этого разговора, понимая его неизбежность.

— Ступай, Эомер, — сказал король, и Эомер, бросив последний обеспокоенный взгляд на сестру, удалился в темноту. Теоден медленно подошёл к дочери, его лицо было непроницаемым в тусклом свете звёзд. Эодред почувствовала, как её сердце забилось чаще в ожидании отцовского приговора.

Она стояла покорно, не поднимая голову и не встречая его взгляд с вызовом, как делала раньше. Сейчас она опустила глаза и склонила голову, как подобает дочери короля — не из страха или покорности, а из уважения к тому, что её отец снова стал самим собой после долгих месяцев тьмы.

Она стояла так, как должна была, как учил брат, как ей хотелось бы принимать родительский гнев при Теодреде. Хотя это было невыносимо тяжело.

— Подойди ко мне дитя, — неожиданно спокойно и даже нежно прозвучал голос Теодена.

Эодред замерла. Неожиданно для себя она почувствовала, как её сердце сжалось от смеси страха и неуверенности. Она медленно подошла, а отец, словно ощущая её смятение, крепко обнял её. Это было настолько непривычно, что она вздрогнула, замерев на мгновение. С тех пор, как она появилась в их жизни, между ними не было такой близости. Возможно, времени было слишком мало, чтобы по-настоящему привязаться друг к другу, а может быть, всё дело было в том, что Гримма Гнилоуст уже тогда начал плести свои сети при дворе, медленно отравляя разум короля речными ядами. Теперь же, когда тьма отступила, это отцовское объятие принесло странное утешение. Эодред почувствовала, как у неё защипало в глазах, а сердце застыло от непривычной близости.

Её руки беспомощно повисли вдоль тела, и в этот момент объятия отца показались ей такими чужими и непривычными. Она не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала такую близость — разве что с Теодредом. Это он всегда был её защитой, её опорой, тем, кто действительно понимал и поддерживал её. Теперь же, когда брата больше нет, эти отцовские объятия, хоть и искренние, казались запоздалыми и почти болезненными. Слишком многое было потеряно, слишком поздно пришло это понимание. И всё же, несмотря на горечь утраты и годы отчуждения, она заставила себя принять эту неожиданную близость. Не потому что простила или забыла, а потому что знала — впереди их ждут испытания, и ей понадобятся все силы, чтобы встретить их достойно, как учил её Теодред.

Отступив на шаг, Теоден взглянул на неё, как будто пытаясь запомнить каждую деталь её лица, как будто желая убедиться, что она рядом. В его глазах было что-то, что она не видела раньше — не король, а отец, что-то важное и подлинное, то, что она давно не ощущала. Это был взгляд, который она так давно не получала, но от которого не могла отказаться.

— Мне жаль, — сказал Теоден, и в его голосе была искренняя боль, которую Эодред не могла игнорировать. — Жаль, что я не был рядом, когда ты нуждалась во мне больше всего. Что позволил тьме затуманить мой разум и отдалиться от собственных детей.

Эодред почувствовала, как слова отца, такие простые и честные, пробивают её сердце. Она не могла ответить, не могла говорить о том, что было в её душе. Всё, что оставалось, — это молчание, которое было полным, насыщенным болью и пониманием. Вместо ответа, она просто кивнула, потому что слов для этого момента не существовало. Она не могла говорить об утрате, о том, что слишком долго пыталась игнорировать.

Когда Теоден осторожно взял её правую ладонь, она едва сдержала дрожь. Рана, полученная в Амон Хене, только начала затягиваться, и боль от неё ещё не ушла. Теоден внимательно осмотрел её ладонь, и Эодред почувствовала, как его взгляд мягко и бережно касался каждого её движения.

— Я знаю, что ты хочешь сражаться, — продолжил Теоден, его голос стал тверже, но в нем всё ещё звучала некая неуловимая тревога. — Арагорн рассказал мне о твоей храбрости. Но ты моя дочь, моя кровь, и мне больно видеть, как ты идешь туда, где тебя может не быть рядом со мной, с нами. Если дело дойдёт до битвы…

Эодред тяжело сглотнула, пытаясь подавить нарастающее чувство страха и боли. Она ожидала этого разговора, но всё равно не была готова.

— Вы хотите, чтобы я пошла с женщинами в подземелье? — спросила она, глядя в глаза отцу, стараясь найти в его лице хоть какую-то теплоту.

— Да, дитя, — мягко, но твердо произнес Теоден, и в его голосе звучала отеческая забота, смешанная с королевской властью. — Чтобы ты и Эовин помогали в подземельях, пока мы, мужчины, будем защищать Хельмову Падь.

Он на мгновение замолчал, его взгляд скользнул к нежным белым цветам Симбельмини, что покачивались на легком ветру. Эти маленькие звездочки памяти, верные стражи могил предков, появлялись каждую весну, словно напоминая о тех, кто ушел в чертоги вечности. Их хрупкая красота хранила в себе отголоски древних времен, словно приветствие из прошлого. Голос его дрогнул, наполняясь глубокой, невысказанной болью:

— Эти цветы… Они всегда росли на могилах моих предков. А теперь… теперь они цветут на могиле моего сына, — последние слова он произнес почти шепотом, как будто само их звучание причиняло ему физическую боль. — Горько, невыносимо горько, что эти лихие дни выпали на нашу долю. Что молодые гибнут, а старики, подобные мне, обречены доживать свой век, хороня своих детей.

Его глаза, полные непролитых слез, встретились с глазами дочери, и в них читалась мольба, которую редко можно увидеть во взгляде короля:

— Эодред, пойми, я не могу… не имею права потерять ещё и дочь. Не могу жить и видеть закат своего рода. Это бремя слишком тяжело даже для короля.

В его голосе звучала не только глубокая, невыразимая боль, но и отчаяние человека, который уже потерял слишком много. Эодред чувствовала, как разрывается её сердце от понимания его слов, от осознания той тяжести, что легла на плечи её отца. Логика Теодена была безупречна и неоспорима, но как она могла согласиться с этим? Как могла спокойно укрыться в безопасности подземелья, когда каждая клеточка её существа кричала о мести, когда она поклялась на могиле брата отомстить этим тварям за его смерть? Как могла просто сидеть в темноте и ждать, считая минуты, пока другие будут сражаться с теми, кто безжалостно отнял у неё единственного брата, её защитника и друга?

Слова застряли в горле подобно комку льда, не в силах вырваться наружу. Голос Теодреда, который всегда учил её проявлять должное почтение и покорность перед волей отца и короля, теперь звучал в её голове с пронзительной ясностью, словно эхо из прошлого. Память о его наставлениях была столь же болезненна, сколь и дорога. Всё, что она могла сделать в этот момент — это молча склонить голову перед человеком, который, несмотря на годы отдаления и тьму, затуманившую его разум, оставался не только её королём, требующим подчинения, но и отцом, некогда бывшим её главной опорой и защитой, чье одобрение она всегда так отчаянно искала.

— Я не узнаю тебя, дитя, — сказал Теоден, и в его голосе было что-то большее, чем просто сожаление. — Ты слишком покорна. Раньше ты бы спорила со мной до хрипоты.

Эодред почувствовала, как его слова больно кольнули её душу. Это было так верно, так неправдиво по отношению к тому, что происходило в её сердце. Но что могла она сказать? Как могла объяснить, что потеряла столько, что каждый шаг её был наполнен сомнением и болью?

— Неужели смерть брата настолько изменила тебя? Или есть что-то ещё, о чём ты не говоришь мне?

Её сердце сжалось. Но она не могла ничего изменить. Порой даже самые сильные люди приходят к слабости, и что тут делать? Как бы она хотела сказать ему всё, как бы хотелось плакать у него на груди и попросить прощения за свою дерзость. Но нет.

— Мне нечего скрывать перед вами, отец, — она подняла глаза и нагло соврала. Решение было принято: она не останется в стороне, но и отцу не скажет об этом. Сейчас, как никогда, она была безмерно благодарна матери за подаренные знания, за то, что научила скрываться за маской в нужный момент.

Теоден посмотрел на неё с какой-то тенью боли, как будто видел сквозь её слова. Но он ничего не сказал, только кивнул. Возможно, он был слишком поглощён своей болью, чтобы расслышать её обман. Или, может быть, он не хотел видеть правду, которая могла причинить ему ещё больше страданий.

— Идём, — сказал он, усталый, но решительный. — Эомер прав. Здесь опасно быть одной.

Майдис громко фыркнула, возмущенно взмахнув хвостом. Её большие умные глаза смотрели на Теодена с явным укором, словно говоря: «А я тогда кто? Украшение?» Лошадь демонстративно переступила с ноги на ногу, всем своим видом показывая, что она прекрасно справляется с ролью защитника своей хозяйки и не нуждается в напоминаниях об опасности. Эодред не смогла сдержать лёгкую улыбку, глядя на оскорблённую гордость своей верной спутницы.

Теоден тоже улыбнулся. Это была редкая улыбка, не из королевской вежливости, а искренняя — как давно не было такой среди всех этих тяжёлых, мучительных разговоров. Он протянул руку и погладил Майдис по шее, принимая её смелость и преданность.

— Конечно, не одна. Как я мог ошибиться. Все видели, как ты «защищала» свою хозяйку у воды, — сказал он с легкой насмешкой в голосе, но в его глазах было уважение, — Впрочем, в этом преимущество жеребцов перед кобылами.

Майдис недоуменно повела ушами, явно не понимая, о чем идет речь, и с любопытством переводила взгляд с одного человека на другого.

Эодред слегка смутилась, но всё же, не отводя взгляд от отца, улыбнулась в ответ:

— Она не течная, просто молодая и своенравная. Но верная, — Эодред почесала Майдис за ушами, и та довольно прикрыла глаза.

Теоден молча наблюдал за их общением, и в его взгляде мелькнула тоска — то ли воспоминания о временах, когда его сын был таким же юным и беспечным, то ли горечь от осознания, как мало он видел, как росла его дочь, появившаяся в его жизни уже почти взрослой. Он тяжело вздохнул, словно отгоняя мысли о потерянных годах, и указал на путь к лагерю.

Ночь тянулась мучительно долго. В безмолвной степи тяжёлые удары копыт выматывали последние силы, а звон стремён и кольчуг отзывался глухим эхом, будто неумолимо отсчитывал часы. Светало, а Боромир все больше ощущал в себе злость, как камень, оседавший в груди.

— Два дня. Два дня непрерывного пути… — Боромир мрачно прошептал, переводя взгляд на Эомера. — Ты действительно думаешь, что измождённые воины смогут отстоять натиск врага?

Он сжал зубы, продолжая вести Алдора под уздцы. В глазах Боромира застыло беспокойство, которое не могли унять даже звёзды, начинавшие тускнеть на краю горизонта.

— Посмотри на них, они еле двигаются! Сил едва хватает, а нам ещё нужно пересечь пустые холмы, под носом у врага. — Он обернулся к Эомеру, в его голосе звучала горечь, и слова были обрублены.

— И что ты предлагаешь? — насупился Эомер. — Хельмова Падь — наш единственный шанс.

— Ты думаешь, что каменные стены могут защитить нас? Ты хоть раз был в осажденном городе? Когда враг сжимает кольцо, и нет выхода? — Гнев снова закипал в груди, и Боромир не мог сдержаться.

— Прекратите этот бессмысленный спор. — прозвучал голос, обнажённый от усталости, но при этом полный того, что Боромир назвал бы чувством ответственности. — Мы все устали. Задумайтесь, насколько всё это важно.

Боромир перевёл на неё взгляд. Эодред почти всю ночь прошла пешком, давая своей лошади отдохнуть. Только недавно она забралась на Майдис и теперь, почти засыпая в седле, прикрывала глаза, устало прислоняясь к тёплой конской шее. Она пристально взглянула на обоих мужчин, убедилась, что её услышали, и снова пригнулась вперед с тихим вздохом.

Тихо, едва слышно, Эомер хмыкнул, и этот момент, словно глоток свежего воздуха после долгого дня споров и разногласий, разрядил напряжение между ними:

— Мои сестры — невыносимо раздражительны, когда не выспятся…

— Я уже понял, — пробормотал Боромир, и легкая улыбка тронула его губы, когда он вспомнил, как хмур и нелюдим был по утрам Кай.

Кажется, Эодред услышала их разговор, но лишь вздохнула и возмущаться не стала. В этот миг в её облике проглядывало нечто, что напоминало послушного Кая куда больше, чем своенравную дочь короля.

Боромир не мог не отметить, что с тех пор, как впервые встретил эту "девушку", она всё чаще занимала его мысли. Сначала Кай казался ему лишь надоедливым и неумелым мальчишкой, случайно оказавшимся в Братстве и толком не державшим меча. Боромира раздражало его постоянное стремление доказать свою полезность: тот упорно отрабатывал удары, но был таким неуклюжим, что, казалось, скорее свернёт себе шею, чем кого-нибудь защитит. В те дни Боромир считал что юнец, скорее всего, не выживет в бою и от этого ему становилось грустно.

Но затем всё начало меняться. Постепенно он заметил в Кае ту силу, которую невозможно было не уважать. Тот не сдавался, учился, падал и снова поднимался. Он не отставал в пути, даже когда ноги его едва держали. А у Амон Хен он даже спас Боромиру жизнь, оказавшись там, где его не ждали. Именно тогда, в разгар битвы, Боромир впервые задумался: "А может, этот юнец действительно не так прост, как кажется?"

Но так было лишь считанные минуты после битвы, ровно до того как всем стало ясно, что юнец вовсе не юнец, а барышня. Из-за ран их послали вместе отдыхать и восстанавливаться, в то время как Арагорн, Леголас и Гимли погнались за урук-хаями, похитившими хоббитов. И тогда ему казалось, что самым раздражающим будет факт его беспомощности перед слабостью. Но нет. Беспомощность была, но не рана в правом плече была тому виной — виной была дерзость и строптивость барышни, которую он сопровождал. Она даже не удосужилась назвать своё имя — отказалась наотрез. Сейчас, конечно, он понимал ее логику — она вероятно просто знала какую реакцию вызовет у него ее имя. Но об этом рано.

Барышня, хоть и была явно из благородного рода, приобрела свои манеры не так давно — они не были впитаны с молоком матери. У неё были какие-то простые, даже дикие замашки, которые ставили Боромира в ступор. Но не это было самым раздражающим — а то, как она вывела его из себя своими неуместными комментариями. И хоть она попросила прощения, он не мог это отпустить, даже зная, что это был лишь её способ быть ближе к брату. Нет, ему было жаль девушку сейчас — её скорбь была понятна. Да и тогда, что уж греха таить, не из-за девушки он не мог отпустить ситуацию — а из-за себя. Из-за своей реакции. Как он мог? Он наследник, капитан Гондора, тот, кто должен быть образцом благородства, — позволил себе сорваться, высказать ей в гневе всё, что думал. Терпение никогда не было его преимуществом, но допустить такое поведение к женщине... Как он мог? Он гондорец — а в Гондоре женщина почиталась как дар Единого, через неё продолжался род, и лишь благодаря ей мужчина мог "говорить с Единым".

И он не мог сослаться на то, что обращался так с "недостойной", "порочной", как говорили про неё в Гондоре. Нет. Он же не знал тогда, кто она такая. Она была просто женщиной, которую он должен был сопровождать, которую обязан был доставить в сохранности домой — а он...

Затем девушка стала Эодред, и в первый миг, когда он услышал её настоящее имя, у него промелькнула жестокая ассоциация: «Дочь шлюхи». Боромир зажмурил глаза, слишком больно и стыдно было вспоминать: то ли усталость, то ли прерванный сон спутывали мысли. Впрочем была ли какая то ясность вообще? Он помнил те дни как в тумане, словно разум его метался между старыми предрассудками и новым пониманием, не в силах найти опору.

В Минас Тирите ходили мерзкие слухи, запущенные кем-то, кто хотел очернить её и короля Теодена. Война ожесточила людей, и Боромир не был исключением — он сам когда-то презирал бастарда короля, считая её позором для всего Рохана. Через это раздражение он находил выход гневу на самого Теодена: на его слабость перед подлым советником, на допущенное разложение в собственном королевстве.

Но сейчас… Мысли о том, как она менялась в его глазах, не давали покоя. Из надоедливого мальчишки она превратилась в загадку: то дерзкая «дикарка», то благородная дама, то убитая горем сестра. И какая из этих личин была настоящей?

Когда она была рядом с Теоденом, сомнений не оставалось: её черты, светлая кожа и выразительные глаза перекликались с чертами короля. Тёмные волосы лишь немного скрывали фамильное сходство. Когда Эодред ехала в седле, Боромир замечал, насколько уверенно она держится среди рохирримов, и понимал, что она всё-таки дочь своего отца — сильная наездница и воительница. Но при этом в её облике была женственность, от которой у него перехватывало дыхание.

Боромир подмечал округлость её бёдер, плавную линию талии. Грудь у неё была небольшая, но всё равно притягивала его взгляд — он сам себя одёргивал, чувствуя неловкость. Её платья, которые она теперь носила сменив дорожную одежду Кая, только подчёркивали благородство осанки. И ещё — от неё всегда приятно пахло травами, что разительно отличалось от тяжелого запаха пота и дорожной пыли, которым пропитался Кай за месяцы пути, или от той неназванной барышни, чей образ в его памяти навсегда слился с удушливой смесью затхлости старого постоялого двора и горького запаха целебной мази. Этот же аромат был тёплым, успокаивающим, словно напоминание о доме, о безопасности, которую он давно уже не чувствовал. Иногда он замечал, как его мысли уводят его куда-то совсем не туда, куда следовало. Он ловил себя на том, что украдкой наблюдает за ней, когда она поправляет волосы, которые заметно отросли и явно теперь мешали или разглаживает складки платья, когда устроится в седле. И каждый раз, осознав это, он чувствовал, как краска стыда заливает его лицо. Ведь она была не просто женщиной — она была дочерью короля, пусть и...

Он встряхнул головой, стараясь прогнать эти мысли. "Что со мной? Почему я вообще думаю об этом?" — мысленно корил он себя. В такие моменты голоса вельмож, обсуждающих слухи, всплывали в его голове словно рой пчел. И на самом деле это было полбеды.

Со вчерашнего дня, она держалась так, словно ничего и не случилось. Словно не было той сломленной горем девушки, которую он видел третьего дня. Её движения были уверенными, голос твердым, а взгляд — острым и внимательным. Ни следа той хрупкости, что так тронула его сердце.

«Не вообразил ли я всё это? — мелькнула у него мысль. — Может, моя жалость — лишь обман самого себя, чтобы почувствовать себя рыцарем, благородным спасителем?» Вспоминались и обрывки разговоров. Эовин днём упрямо говорила, что «сестру ей не обмануть» и что она видит её истинное лицо. Эодред в ответ только рассмеялась и заявила, что может обмануть любого, даже себя саму. И если Эовин нужна «правда», то пусть видит её, сколько угодно.

Это сбивало Боромира с толку ещё сильнее. Он взглянул на Эодред, которая полусонно кивала в седле: её нежная, но упрямая натура и чужие слухи о её рождении так тесно переплелись в его сознании, что он уже не знал, чему верить. Оставалось лишь шагать дальше, сквозь утро, постепенно зреющее в рассветных сумерках, и следить за тем, как беззащитные путники ищут укрытия в Хельмовой Пади, надеясь выиграть время и борьбу за свою жизнь.

* * *

Был полуденный привал — благословенное время отдыха, когда солнце, поднявшись в самую высь, заливало степи безжалостно-ярким светом. В такой час ни один, даже самый искусный разведчик, не смог бы подобраться незамеченным: горячие лучи выжигали всякую тень, обнажая каждое движение на многие лиги вокруг. За несколько минут до этого люди Рохана вынужденно спешились, дозволяя лошадям перевести дух, а сами тянулись к кострам, где уже дымилось нехитрое варево.

Боромир занял место поодаль от остального отряда — не слишком далеко, чтобы привлечь к себе внимание, но и не настолько близко, чтобы ему не надоедали общими разговорами. Он устроился у отдельного костерка и привычным движением достал точильный камень. В руках у него был тот самый меч, что когда-то подарила ему Эодред: он не нуждался в заточке, но этот ритуал был для Боромира чем-то вроде тихого убежища. Монотонный звук точильного камня, скользящего по лезвию, убаюкивал лучше любой колыбельной, заглушая вокруг смех и оживлённые разговоры.

Неподалёку, под растянутым навесом для лошадей, Эовин разливала дымящееся рагу. Большинство рохирримов, вежливо улыбаясь, отказывались: им понятнее и ближе простая, наваристая похлёбка без лишних приправ, а тут Эовин, похоже, переборщила с «неизвестными травами». Боромир кинул на эту сцену короткий взгляд, хмуро усмехнувшись. «Уж лучше голодать», — мелькнула у него мысль.

Эти слова жили в нём с тех пор, как он стал юным воином и познал все тяготы осад в Гондоре. По сравнению с теми воспоминаниями иногда уж действительно лучше остаться голодным.

Он вновь отвёл взгляд от Эовин и склонился над мечом, добиваясь идеальной гладкости лезвия. Вскоре убаюкивающий звон металла почти поглотил его сознание. Податливая сталь легко поддавалась точильному камню, а мерные движения рук обретали некий ритуальный смысл, помогая держать в узде и дремоту, и беспокойство.

Так он и не сразу заметил, как рядом присела Эодред. Её мягкие, почти неслышные шаги не вырвали его из полудрёмы. Только когда она заговорила, он вдруг ощутил её присутствие:

— Что тебя так тревожит, сын Гондора?

Боромир вздрогнул, оторвавшись от механического движения рук. Он медленно положил меч себе на колени и посмотрел на неё. В её голосе слышалась та особая чуткость, которую обретает человек, привыкший разбираться в чужих тайнах.

— Вероятно, то, что мы все идём на верную смерть, — ответил он, стараясь придать голосу ровный тон. — И как бы я ни спорил с твоим братом, это действительно наш единственный путь.

Ему хотелось говорить спокойно, однако взгляд Эодред вдруг напомнил ему, что она видит глубже, чем ему хотелось бы. Словно чувствует каждую нотку сомнения, таящуюся в нём самом.

— Ты беспокоишься не только об этом… — мягко заметила она.

Их глаза на короткий миг встретились. Боромир ощутил, будто на нём нет ни доспехов, ни привычной чёрствости военного — он стоял абсолютно беззащитный перед её внимательным, цепким взглядом. Рефлекторно отведя глаза, он снова вернулся к мечу, пытаясь сосредоточиться на идеальной грани лезвия.

— Ты точишь меч, — продолжала Эодред. — Я замечаю, ты делаешь это всякий раз, когда ищешь уединения. Не скажу, что спор с моим братом и тревога за нашу безопасность тут ни при чём, но… будь дело только в этом, ты бы просто продолжил пить кровь из Эомера, да и всё. Хотя, может я и не права, но тогда скажи, с кем ты успел сразиться ночью чтобы затупить новый меч? С крапивой?

При последних словах губы Боромира дрогнули — то ли от смущения, то ли от злой усмешки. Но он не ответил сразу. Лишь провёл ладонью по гладкому лезвию, вспомнил горький привкус варева под стенами Осгилиата и усталость долгих лет войны. Ему вдруг стало очень тихо и пусто в груди, но он заставил себя собрать рассеянные мысли, чтобы дать ответ.

— Мысли гложат…

Он едва заметно дёрнул плечом, словно пытаясь сбросить с себя те самые мысли, которые уже не первый день не давали ему покоя. Но отвечать не спешил.

— Мысли? Что ж… — Эодред на миг замолчала, словно подбирая слова. — О доме? О тех, кого ты оставил в Гондоре?

Его губы дрогнули в печальной усмешке. Он кивнул: пусть лучше она считает, что тоска по дому — вот и вся причина. Ведь как он мог ей объяснить, что в его голове борются сразу два вопроса: «Как там Фарамир, от которого столько времени нет вестей?» и «Кто ты на самом деле, Эодред?»

— Ты наблюдательна, — только и бросил он, упрямо не глядя ей в глаза.

Она чуть приподняла бровь, но не отступила.

— А ты отвратительно врёшь.

Рука с точильным камнем застыла. Камень выскользнул из пальцев и с глухим стуком упал на землю. Не успел он подобрать слова, как Эодред тихо хихикнула, будто извиняясь за свою резкость.

— Ой, зря… — выдохнула она, с трудом сдерживая смех.

Боромир бросил на неё изумлённый взгляд. Она кивнула в сторону, и он проследил за её взглядом: Арагорн как раз принял тарелку с рагу из рук Эовин и теперь осторожно пробовал его на вкус. По лицу следопыта было видно, что он держится из последних сил — ровная маска невозмутимости всё же чуть дрогнула. Брови его на миг сошлись, словно он гадал, не отдать ли это блюдо ближайшей лошади.

— Моя сестра готовит так же, как держит иглу в руках, — с едва заметной улыбкой проговорила Эодред. — Не самая сильная её сторона. Но ей это не мешает… нравиться. — Она бросила мимолётный взгляд на Эовин, и Боромир уловил в её чертах лёгкую насмешку.

Он тоже посмотрел на Эовин, а затем снова перевёл взгляд на Эодред.

— Думаю, дело не только в умении твоей сестры, — проворчал он, пряча невольную улыбку и снова беря меч в руки.

— А в чём же? — спросила Эодред.

Боромир неожиданно для самого себя заговорил с такой откровенностью, которая ему вовсе не была свойственна. Он начал рассказывать о том, как в юности пережил осаду Осгилиата, когда каждый солдат на стенах получал скудный паёк, сдобренный разве что дымом горящих домов и горечью поражения. Он помнил, как варили похлёбку буквально из всего, что только могли найти: коренья, сухие травы, даже лишайник со стен. А порой ходили слухи и о более жутких вещах, которых он не мог бы ни подтвердить, ни опровергнуть, но которые до сих пор вызывали рвотный спазм при одном воспоминании.

— Всё это время, — тихо говорил он, опустив глаза, — я не мог отделаться от привкуса страха в каждом таком блюде. С тех пор, если пища напоминала мне о тех днях, я предпочитал голодать. Лучше пустой желудок, чем эти мрачные воспоминания.

Закончив, он на миг нахмурился, как будто возвращаясь к реальности и осознавая, что только что сказал. Самому себе он удивлялся: как легко у него сорвались эти признания — почти такие же по душевной обнажённости, что и те, когда-то произнесённые в разговорах с «Каем» в глубине Мории, у границы Лориэна, и позже — с неназванной «барышней» на постоялом дворе, и наконец, в ту ночь у Варды, когда она, уже будучи Эодред, подарила ему этот меч. Все эти моменты объединяло одно: она умела выслушивать так, что он распахивал перед ней душу. И это дарило странное чувство облегчения, но одновременно страшило его — ведь с ней он становился уязвимым, каким сам себе не позволял быть.

Он скользнул украдкой взглядом по девушке рядом: Эодред мягко улыбалась, будто соглашаясь с тем, что услышала, и в то же время её взгляд был обращён к сестре — там, у костра, Эовин всё ещё уговаривала кого-то попробовать её стряпню. В её лице читалась тёплая забота и чуть заметная грусть; она хорошо умела прятать свои чувства, но сейчас Боромир всё-таки уловил это тонкое изменение.

Боромир попытался вернуться к привычному занятию — взял меч, провёл камнем по кромке лезвия, чтобы успокоить себя чётким, привычным ритмом. Но теперь эта работа не приносила успокоения. Его мысли вновь неуклонно обращались к девушке рядом, её спокойному голосу и тому, как неожиданно легко он выложил ей то, что не доверял почти никому.

— Ты скоро встретишься с братом, — негромко произнесла она, обволакивая его голосом, в котором слышался тихий, но непререкаемый приказ забыть о тревогах.

Боромир невольно улыбнулся, почувствовав, что эти слова тронули в нём что-то глубоко личное: она словно уже видела его воссоединение с Фарамиром и считала, что это обязательно случится. Почувствовала ли она его смущение? Возможно, но не отстранилась. И он не заметил, как она осторожно коснулась его подбородка, поворачивая его лицо к себе.

Пальцы её другой руки медленно и осторожно скользнули вниз от его лба, словно рисуя невидимую линию. Они нежно коснулись опущенных век, заставив его закрыть глаза, будто погружая в состояние глубокого спокойствия, и затем неспешно спустились по щеке, оставляя за собой едва ощутимый след тепла, пока наконец не достигли его губ. У Боромира перехватило дыхание, сердце пропустило удар: такой интимный жест в Гондоре считался бы совершенно неприемлемым, вызывающим возмущение у любого, кто мог бы его увидеть. Даже по меркам более свободного Рохана подобное прикосновение к лицу мужчины было бы непозволительной вольностью для девушки, если только между ними не существовало глубокого, особенного доверия, выходящего за рамки обычного знакомства. Он резко открыл глаза, часто моргая и щурясь, словно внезапно оказался под ослепительными лучами полуденного солнца, и его взгляд встретился с её глазами — в их глубине не таилось ни тени вызова или дерзости, лишь чистая, неподдельная забота и тихая, почти материнская поддержка.

— Оставь свои тревоги, сын Гондора, — мягко произнесла она. — Закрой глаза. И увидишь свою семью.

Он повиновался почти не раздумывая: в его сознании, словно живые картины, начали проявляться образы близких. Первым возник Фарамир — молодой и упрямый, с той же решительностью во взгляде, что была у него при их последней встрече; его тёмные волосы развевались на ветру, а на губах играла едва заметная улыбка, столь характерная для младшего брата. Затем появился образ отца — строгого наместника Денетора, чьё лицо, обычно суровое и непреклонное, в этих воспоминаниях неожиданно смягчилось той редкой, почти забытой улыбкой, которую Боромир помнил из далёкого детства. И наконец, словно окутанный нежным сиянием, возник образ матери — любимой Финдуилас, чьи глаза лучились той особенной, материнской добротой, которую он помнил даже спустя столько лет. Её присутствие, пусть даже в воспоминаниях, казалось таким реальным, что он почти ощущал тепло её объятий. Привычная острая боль, которая всегда пронзала его сердце при мыслях о родных, на этот раз неожиданно отступила, уступая место глубокому, всеобъемлющему чувству покоя.

— Отпусти их — прошептала Эодред. — Позволь себе просто быть здесь и сейчас.

Боромир тихо выдохнул. Никто из окружающих, казалось, не обращал на них внимания, да и ему самому было всё равно. Мысли о ярком полуденном солнце и приятной передышке, которые могли бы отвлечь других, даже не появлялись в его голове. Для него всё вокруг словно замерло. Он ощущал тепло её ладони, проникающее глубже кожи, в саму душу. И даже не заметил, когда именно она убрала руку, оставляя его в этом странном полусне, полном умиротворения.

Когда он открыл глаза, их взгляды снова встретились. В её глазах отражались понимание и участие, будто она видела все те образы, что только что проносились в его сознании. Боромир вдруг ощутил, что ему совсем не хочется отводить взгляд: это было и страшно, и необыкновенно притягательно одновременно.

Его мысли прервал голос Эовин:

— Я потушила мясо, сестра, будешь?

Эодред ответила чуть насмешливо:

— Нет-нет, не голодна. У меня ещё есть лембас из Лотлориэна.

— А вы, лорд Боромир? — обратилась Эовин уже к нему, держа перед собой чашу с рагу и, кажется, недоумевая, почему все от неё отворачиваются.

Боромир вздрогнул, словно её голос выдернул его из какого-то оцепенения. Он повернул голову, но не сразу нашёл слова. На миг ему показалось, что он всё ещё смотрит в глаза Эодред, хотя её не было перед ним. Он осознал, что, наверное, выглядит странно, и быстро отвёл взгляд, пытаясь собрать себя.

— Что? — наконец произнёс он, чуть нахмурившись, будто не расслышал.

— Вы хотите рагу? — повторила Эовин, сдвинув брови, удивлённая его замешательством.

— Нет… спасибо, не хочу, — процедил он, чувствуя, как сердце колотится в груди после всего, что произошло.

Эовин лишь покачала головой и отошла. Эодред тоже поднялась, словно ничего особенного и не произошло. Её улыбка скользнула по нему легко и свободно:

— Правильное решение, — бросила она вполголоса. А затем, едва заметно махнув рукой, направилась к сестре.

Только спустя пару минут Боромир снова потянулся за точильным камнем, пытаясь вернуть себе ускользнувшее чувство контроля. Но пальцы нащупали не камень, а завёрнутый в лист маллорна кусочек эльфийского хлеба. Лембас. Её лембас. Осторожно подняв свёрток, он почувствовал тот же тёплый аромат трав и мёда, а вместе с ним и странное, почти осязаемое воспоминание о её прикосновении. Сердце кольнуло, будто приглашая взять этот хлеб — знак внимания, доверия или… чего-то большего?

Он ощутил, как краска стыда и смущения поднимается к его щекам. Поспешно убрал свёрток за пазуху и сосредоточился на мече, хотя привычное дело не могло уже отвлечь его от мыслей, сверлящих сознание. Почему эта близость с ней даётся ему так легко и одновременно так страшит? Почему именно рядом с ней он забывает о всех былых масках и готов делить тишину, откровения и даже сны?

Он снова сделал вид, что точит клинок, но умиротворение было испорчено растущим смятением. А запах лембаса, такой ненавязчивый и тёплый, по-прежнему витал рядом, словно напоминал о том, что уже не спрятать ни за каким ритуалом.

Путь к Хельмовой Пади занял остаток дня. Дорогу пересекали невысокие холмы и неглубокие овраги, вынуждая отряд двигаться медленно, выискивая ровные тропы. Однако, как ни странно, ни один вражеский дозорный не показался на горизонте. Возможно, причиной тому была осторожность рохирримов, постоянно выставлявших авангард и тыловое охранение. Или же тёмные силы Сарумана были заняты где-то в стороне, выжидая более крупную добычу. Так или иначе, им сопутствовала удача — ни одна стычка не омрачила их путь.

Когда солнце опустилось к закату и вечернее небо заиграло жёлтыми и алыми огнями, из-за каменистого перевала показалась сама Хельмова Падь. Массивные стены чёрным силуэтом пересекали узкую долину, а каменная дорога к главным воротам круто поднималась к крепости Хорнбурга. Гладкие отвесные скалы казались неприступными, напоминая о легендах — о том, как рохирримы испокон веков находили здесь убежище от захватчиков.

У подножия крепостных стен караван воинов и селян наконец ощутил себя в относительной безопасности. Суровые стражи поспешно отворили тяжёлые ворота, и в свете последних солнечных лучей отряд начал въезжать внутрь.

Они двигались тесной колонной, и каждый шаг отдавался гулким эхом. Эодред держалась в седле уверенно, хотя утомление читалось в плавном покачивании её фигуры. Остановившись на просторном каменном плацу внутри цитадели, она спешилась и освободила Майдис от узды и легко похлопала кобылу по шее, словно благодаря за верную службу. Та всхрапнула и склонила голову, будто разделяя усталость хозяйки.

В крепости царило напряжённое оживление. Большой двор, окружённый толстыми стенами, был заставлен повозками с припасами, лошадьми и скамейками, на которых отдыхали раненые. В воздухе висел характерный запах горящих факелов, пота и наспех приготовленной пищи — запах, знакомый всем, кто хоть раз пережил тревожное ожидание штурма. Король Теоден, въехавший в ворота, казался бледнее обычного, но за его спиной сплочённой группой следовали верные рыцари. Народ, завидев его, спешил уступить дорогу, кланяясь в почтительном молчании и благодарить: «Спасибо вам, рохиррим! Спасибо, что не дали нам погибнуть!» Солдаты улыбались в ответ, хотя на их лицах лежала печать тревоги и усталости. Жители, дрожа и утирая слёзы, кланялись Теодену и Эомеру; из полутьмы появлялись другие фигуры, спешащие выразить признательность спасителям.

Женщины, узнав среди отряда своих мужей и сыновей, бросались к ним с криками, плача от радости и облегчения. Одни склоняли головы в благодарности воинам, другие пытались пожать им руки, а самые смелые протягивали цветы или остатки нехитрой снеди из своих сумок. Повсюду люди шёпотом повторяли одни и те же вопросы: «Скоро ли враг подойдёт к стенам? Хватит ли сил удержать оборону? Есть ли вести с равнин?»

Особое внимание привлекали чужаки в рядах рохирримов: высокий эльф с серебристыми волосами и острым взглядом, угрюмый гном с топором за плечом и двое людей — один в простом дорожном плаще, другой в одеждах с явными геральдическими знаками соседнего королевства. Народ перешёптывался, узнавая на груди Боромира символику Белого Древа Гондора. Кто-то негодующе бормотал: «С чего это нам ждать помощи от Денетора? Разве не он позволил силам тьмы набрать силу, когда мы нуждались в нём?» Другие же старались убедить соседей, что «гондорец» явился как посланник судьбы или доброй воли, который принесёт им спасение.

Впрочем, сам Боромир, казалось, был погружён в собственные мысли и не слышал этих толков. То ли от усталости, то ли от внутреннего смятения, он шёл мимо шёпотов, почти не поднимая взгляда, хотя в его глазах читалась напряжённая сосредоточенность. От него словно исходил тихий жар — смесь решимости и какого-то необъяснимого беспокойства.

Эодред, медленно продвигаясь вперед вдруг ощутила, как рука сестры мягко коснулась её локтя. Она обернулась и встретилась взглядом с Эовин, чьи глаза были полны вопросами.

— Что ты сделала с гондорцем? — задала Эовин тихий вопрос, и в её голосе слышался смешанный тон: и серьёзность, и лёгкая ирония.

Эодред постаралась придать лицу невинное выражение, но на губах уже наметилась улыбка:

— А при чём тут я?

— Не станешь же ты отрицать, что после вашей «аудиенции» на привале он даже с братом перестал спорить, — Эовин нахмурила брови, словно старалась понять, что именно за «чары» она применила.

— Я хотела придать ему уверенности, — призналась Эодред, при этом в её глазах сверкнула искра. — Ну, точнее… мне говорили, что это так работает. Теперь я уже и сама сомневаюсь…

Она не удержалась от тихого смеха и косо взглянула на Боромира, как раз в этот миг шедшего неподалёку. Он уловил её взгляд, мельком посмотрел в ответ, но тут же потупил взгляд, словно загнанный врасплох. Эодред обернулась обратно, продолжая тихо улыбаться.

— Ты играешь с огнём, Эодред, — пробормотала значительно тише Эовин, стараясь говорить предостерегающе. — Гондорцы совсем не такие, как наши. Они могут не понять твоего… способа общения.

Эодред пожала плечами, улыбка не сходила с её лица:

— Может, и не поймут. Но ведь он не убежал, верно? — Она немного посерьёзнела, взглянув на сестру. — И это не игра для меня. Просто способ показать, что ему можно доверять. Люди порой нуждаются в этом сильнее, чем хотят признать.

Эовин посмотрела на неё внимательно, словно пытаясь разобраться, что творится у сестры в душе. Наконец пожала плечами:

— Уверена, он теперь ещё больше запутан. И то, что теперь его взгляд стал ещё мрачнее — твоя вина.

Эодред тихо рассмеялась — легко и свободно, будто стряхнула с себя груз воспоминаний.

— Ну, может, я и вправду чуть переборщила, — признала она. — Но, знаешь, он на самом деле забавный, хоть и упрямый как осёл.

Эовин резко приостановилась, развернувшись к сестре:

— Меня заботит не его упрямство, а твоя судьба. Дядя узнает о твоих «штучках» — и будут неприятности. Опять.

Эодред прищурилась, но не выказала смущения. Напротив, в её взгляде появилась твёрдость:

— Если узнает, — произнесла она негромко, — а пока, может, и не узнает. Да и вообще… Не будь этих «штучек», не было бы «бастарда-сестры» у тебя.

Эовин побелела от возмущения:

— Эодред! Как ты можешь?..

— Что? — резко отозвалась она, её голос чуть дрогнул, но продолжил звучать ровно. — Я знаю, кто я, Эовин. И это делает меня сильнее. Я бастард. Моя мать была… кем была. И что с того?

Эовин молчала, неспособная найти ответ. Внутри неё боролись чувства — сострадание, смятение и непонимание. Но Эодред словно бросала вызов не только сестре, а всем сомнениям вокруг.

— Думаешь, это меня унижает? — продолжала она уже тише, но не менее решительно. — Нет, сестра. Это моя правда, и я приняла её. Ещё тогда, когда мне пришлось оставить всё, что я знала, и сражаться за своё место в этом мире. Пускай люди шепчутся — это их выбор, не мой. Я не дам этому определять, кто я.

Эовин отвела взгляд, чувствуя, как душит целый ворох противоречивых мыслей. Но прежде чем она нашла слова, чтобы что-то возразить, раздался громкий звук рога, эхом разнесшийся по всей крепости. Сёстры вздрогнули, мгновенно прервав разговор, и обернулись к воротам. Стражники на стенах уже кричали о приближении вражеского войска.

Равнины позволяли хорошо видеть приближающегося врага, и хоть он двигался медленно, все понимали, что завтра начнётся война.

Так и начался самый долгий день в её жизни — внезапно и без всяких поблажек. Король Теоден объявил, что отдых окончен, и вооружаться придётся всем, кто только способен держать меч. Арсенал Хельмовой Пади был невелик, времени на подготовку — ещё меньше, а людей и вовсе не хватало. И всё-таки Эодред старалась помогать, чем могла, пытаясь заглушить собственную тревогу в общем хаосе.

Она видела, как молодые парни, лишь недавно научившиеся седлать коня, дрожащими руками принимали из кузни выданные им доспехи и мечи. Старики, которых обычно не подпускали к боям, всё равно тянулись к оружию с потускневшим от времени и жизни взглядом: «Что ж, если гибнуть, то хоть с оружием в руках…» Конюхи, что привыкли заботиться лишь о лошадях да копыта чистить, теперь пытались вспомнить, как вообще держат клинок. Остаток рохирримов, уже видавших битвы, метались по двору, призывая новобранцев выстроиться, проверяли амбразуры и выгребали из закоулков стрелы и арбалетные болты.

У неё в памяти мелькнул недавний разговор с Боромиром о том, как в осаждённых городах варили любую жалкую похлёбку: от голода ведь не спрятаться. И тут же возникла мысль: «Если самим не хватит сил удержать стены, то все мы окажемся в одной общей могиле. Какой прок тогда в хлебе и воде?» Невольно сжалось сердце, а ведь она даже не простилась с ним… Но какое это имеет значение? Разве важно?..

Стараясь вытеснить эти горькие мысли, Эодред ухватила охапку мечей в кузне и поспешила прочь. Она почти не смотрела на окружающие лица — а точнее, старалась не вглядываться. Слишком тяжело было узреть в них обречённость; кто-то чувствовал приближающийся конец, а кто-то уже перепугался до чёртиков, и надежда оставляла лишь тонкую зыбкую полоску. Чем меньше она видела подобных взглядов, тем проще было не заразиться чужим отчаянием самой.

Она пробиралась между суетливых людей во внутреннем дворе, то и дело слыша, как с липким шорохом раскрываются ворота к подземельям — там укрывалась большая часть женщин и детей. С каждой секундой в Пади становилось больше рыданий, сбивчивых прощаний, нервных реплик. Вскоре и сам Теоден отправился наверх, отдавать последние распоряжения, а Эомер с хмурым лицом следом, окружённый несколькими опытными воинами.

«Меня там видеть не хотят, — подумала Эодред, — и я не хочу, чтобы меня туда звали». Она не собиралась сидеть в подземельях и дожидаться, пока враг ворвётся внутрь и перережет всех без разбору. Нет, лучше погибнуть с мечом в руке. Правда, до того ещё нужно дожить: сердце колотилось так бешено, ноги казались ватными от всеобщего напряжения — а у неё ведь был какой-никакой опыт, закалённый скитаниями. Что говорить о тех, кто меч в руках держал от силы пару раз?

Вдруг её слух уловил обрывок разговора — глухой эхо откуда-то со стороны стены:

— Значит, я погибну с ними! — донёсся до Эодред знакомый голос Арагорна.

Она не разобрала, что говорил Леголас; судя по интонациям, они спорили на эльфийском. Но этот полувосклик на общем наречии прозвучал, как удар грома. «С ними». Тени тревоги во взгляде Арагорна Эодред видела не раз, но впервые поймала себя на мысли: «Они все идут на верную смерть? Значит, и я тоже».

С этими невесёлыми мыслями она продолжила путь. Ярус за ярусом она поднималась на стены, раздавая мечи людям, что стояли на боевых позициях. Сверху были видны унылые серые пики гор, а внизу — суетящийся двор Хельмовой Пади, который, казалось, скоро лопнет от числа прячущихся в нём.

Когда в её руках оставались последние два меча, она вдруг замерла. Внизу, на следующем ярусе, она увидела знакомый силуэт: тёмные волосы, широкие плечи в плаще с гербом белого древа. «Что это? Мираж? Он же должен был скакать в Минас Тирит…» — подумала она, нахмурившись. Он мог бы успеть — они бы дали ему свежую лошадь, и он бы проскользнул перед носом у врага, отправился домой. Радоваться ли, укорять ли его за то, что не уехал, или, напротив — благодарить за верность? И тут же новое открытие — рядом стоял Эомер, склонив голову и внимательно слушая. Не спорил, не кричал, а действительно слушал, время от времени кивая и глядя туда, куда указывал гондорец.

— У вас здесь не будет достаточно места, чтобы развернуться с конницей, — звучал уверенный голос Боромира. — Войско врага, скорее всего, нахлынет по всей долине. И коль скоро мы не можем атаковать в открытом поле, придётся использовать каждый рубеж внутри крепости…

Он подошёл к краю парапета, показывая вниз:

— Посмотрите, здесь. Узкий проход. И там. Если перегородить его телегами и повозками, а лучников поставить наверху… Враг будет спотыкаться. Мы сможем задержать их, пока наша кавалерия не откроет для себя проезд. Пусть это будет не фронтальная атака, а лишь фланговая вылазка, но она может дать нам шанс продержаться дольше.

Эомер, свесившись через невысокое зубчатое ограждение, то и дело прикидывал высоту, оглядывал оставшиеся деревянные конструкции, прикидывал, как их можно использовать:

— Да, тут сложновато… Но, похоже, ты прав. Лошади не смогут свободно скакать, когда повсюду… Ладно, давай подготовим преграды на подступах к основной стене. Если пробьются — отступим глубже, внутрь. Будем драться за каждый пролёт!

В их слаженных, отточенных движениях чувствовалась непоколебимая уверенность опытных военачальников, привыкших ценить каждое мгновение перед надвигающейся битвой. Их собранность и деловитый настрой, лишённый всякой суеты или паники, невольно вселяли надежду в сердце наблюдавшей за ними Эодред — если такие воины готовят оборону, возможно, у них ещё есть шанс.

— Госпожа... могу я взять два меча?

Она обернулась на робкий голос и увидела перед собой совсем юного мальчишку, которому едва можно было дать тринадцать лет от роду. Щуплый, с тонкими, как веточки, руками и нерешительным, почти испуганным взглядом, он неуверенно указал на оставшиеся у неё мечи, словно боясь, что ему откажут в просьбе.

— Один мне, — продолжал он вполголоса, — а второй… для моего брата. Он… он… — Юноша покосился в сторону: там, за старой бочкой с гвоздями, скорчившись и обхватив голову руками, сидел юноша постарше, видимо его старший брат, бледный как полотно, весь дрожа от страха. В отличие от младшего, слишком хорошо понимал, что их ждёт впереди. Из горла у него вырывались сдавленные всхлипы.

Эодред сглотнула подступивший к горлу ком жалости. Их едва ли можно было назвать солдатами, но выбора не было. Она тихо вздохнула и протянула юноше оба меча:

— Держи. — Лезвия были тяжёлыми, но юноша принял их так, словно в них заключался весь смысл мужества на этот миг.

— Спасибо… спасибо, госпожа. — Глаза его блеснули, и он, поклонившись, бросился к товарищу, стараясь успокоить того, сунуть ему в руки один из мечей.

Эодред проводила их взглядом. Отчаяние этих мальчишек, их беззащитная смелость — всё это болезненно отзывалось в её сердце. «Они ведь и скакать-то толком не умеют, а уже вынуждены защищать стену…» Тяжело вздохнув, она посмотрела на Боромира с Эомером ещё раз — те уже уходили прочь, двигаясь вдоль укреплений, что-то обсуждая о размещении запасов стрел. Оставалось лишь надеяться, что их планы помогут продержаться как можно дольше.

В груди у Эодред колотилось знакомое чувство: смесь страха и неясного облегчения, что они все — и она сама, и Боромир, и каждый, кто не покинул крепость, остался здесь. Каждый из них понимал, что это, возможно, их последний бой, но они были готовы встретить его вместе, плечом к плечу. В этой готовности было что-то правильное, что-то, придававшее сил, несмотря на неминуемую опасность.

Постояв еще немного, она побежала дальше, снова вниз, снова в кузню за новой порцией мечей. Когда Эодред выбежала на нижний ярус укрепления, ей показалось, что кто-то окликнул её сверху. Она резко обернулась — и едва не столкнулась с отцом, королём Теоденом, который шёл по стене всего одним ярусом выше в сопровождении Гамлинга и Арагорна. Она прижалась к стене, стараясь остаться незамеченной. Сейчас, когда она раздавала оружие, встреча с отцом означала бы неминуемый приказ укрыться в пещерах вместе с другими женщинами, а этого она допустить не могла.

— …Если нам уготован конец, — донёсся до неё глухой обрывок королевской речи, — пусть они встретят смерть так, чтобы об этом сложили легенды.

Судя по разговору, Арагорн пытался уговорить Теодена отправить вестников за помощью, но король лишь качал головой:

— И кто поможет нам? Эльфы? Гномы? Тебе везёт с союзниками больше нашего. А иных друзей у нас не осталось.

— Гондор поможет, — твёрдо произнёс Арагорн.

Эодред застыла, услышав это. Горькая усмешка промелькнула в её мыслях — она слишком хорошо знала цену этим словам. Сколько раз она сама гадала, придёт ли помощь с юга, когда тьма сгущалась над землями Рохана. И всё же что-то заставило её сердце дрогнуть и дело было не только в уверенном тоне Странника. Теоден, не замечая дочери, разразился горячей отповедью:

— Гондор?! Где был Гондор, когда пал Вестфолд?! Где был Гондор, когда враги брали нас в кольцо?!

На миг Эодред сжала пальцы в кулаки, сдерживая порыв возразить отцу. В груди болью отозвались эти слова — теперь, когда она своими глазами видела преданность Гондора. «Где был Гондор? — да прямо здесь, сражается бок о бок с нами. Боромир не просто проводил их до Хельмовой Пади — он остался защищать её вместе с ними. Она пока не знала почему он остался но, не могла не признать эту верность. Но Теоден продолжал, не в силах сдержать горечь:

— Где был Гонд… — и тут его взгляд упал на Эодред, неожиданно оказавшуюся прямо перед ним на ступеньках. Теоден осёкся. Повисла тишина, нарушаемая лишь топотом торопливых шагов да лязгом железа на стенах, что казались громче грома. Наконец король, встретившись взглядом с дочерью, тяжело вздохнул и повернулся к Арагорну: — Нет, друг мой, Арагорн. Мы одни в этом поле.

Он оборвал спор, шагнул вперёд и отдал приказ:

— Отправить женщин и детей в пещеры!

Стражники кивнули и поспешили вниз, сгоняя перепуганных горожан. Один из них неловко протянул руку, намереваясь увести и Эодред, но она смерила его холодным взглядом — и воин мгновенно отдёрнул ладонь, не осмелившись настаивать.

— Отец! — окликнула она короля, обгоняя Гамлинга и вставая у Теодена на пути.

— У нас нет времени на споры, Эодред! — Король нахмурился, вздёрнув подбородок. — Война у самого порога.

— Не надейтесь, что я буду прятаться в пещерах, словно… словно запуганная лань! — процедила она сквозь зубы, уже собираясь выпалить всё, что думает. Но Теоден вдруг взял её за локоть, сильнее, чем следовало, и потащил чуть в сторону от ушей других воинов.

— Я не наследная принцесса, я бастард, — выдохнула она, стараясь вырваться. — Вам не о чем переживать, что род прервётся — я же всё равно не вписываюсь в эту царскую линию!

Почему-то он не прерывал её, не отчитывал — лишь смотрел с лёгкой, почти доброй усмешкой в глазах. Эодред злилась на это, чувствуя, как сердце колотится от накатившего гнева и страха.

— Я прошла слишком длинный путь и даже спасла гондорского воина, — выпалила она, глядя отцу прямо в лицо, — который теперь, кстати, расставляет наше войско так, чтобы наша неопытность в осадах не сгубила нас окончательно.

— Я лично просил лорда Боромира об этом, — спокойно ответил Теоден.

— Гондор помог бы если бы… — он вдруг подняла глаза уловив то что сказал отец. Внутри всё оборвалось. «Он просил Боромира?!» — Эодред лишь сейчас осознала, что отец, оказывается, обратился за помощью в тактике именно к гондорцу. И значит, не столь уж он презирал Гондор, как кричал минутами ранее.

Теоден слегка наклонил голову, словно признавая её замешательство. В его глазах промелькнула тень усталости — той самой, что появляется, когда приходится признавать собственные ошибки. Эодред почувствовала, как её гнев медленно тает, уступая место растерянности.

— Глупо было бы отвергать советы человека, который лично возглавлял войска и отбил Осгилиат, — проговорил король, и в его голосе Эодред уловила нотки уважения к гондорскому военачальнику, — но это все мы обсудим позже, дочь моя. А сейчас…

— Я. Не. Пойду. В. Пещеры, — отчеканила Эодред, уже собираясь отстоять свою позицию во что бы то ни стало.

Теоден вдруг вздохнул, и в его лице смягчилось что-то, чему она никак не ожидала. Он протянул руку и осторожно коснулся её щеки, проводя большим пальцем по родному, давно знакомому силуэту черт дочери.

— Вот эту Эодред я узнаю, — негромко сказал он с лёгкой усмешкой. — Не пойдёшь — хорошо. Выберешь себе место на стене или во дворе, если хочешь. Но подумай о сестре. Сумеешь ли ты пережить, если Эовин узнает, что ты осталась, и тоже возьмёт меч? Ты готова к тому, чтобы видеть её на поле битвы?

Она опустила глаза, чувствуя, как болезненно кольнуло в груди — мысль об Эовин, которая всегда старалась быть достойной рохирримским традициям, пускалась в бой без тени страха… Наконец Эодред тихо выдохнула, поняв, что отец своим последним замечанием вонзил копьё прямо в её душу: ведь она сама бы не хотела видеть Эовин, бушующую в кровавой сече.

Но Теоден уже коснулся её локтя, словно прося прощения за грубый тон, и ободряюще сжал его:

— Решай сама. Я не стану загонять тебя в пещеры силой. Но уж сделай всё, чтобы сестра осталась в безопасности.

С этими словами он отошёл к Арагорну и Гамлингу, которые терпеливо ждали, пока король закончит разговор. Эодред застыла на месте, наблюдая, как король и его спутники удаляются. Мысли о предстоящей битве и об отцовских словах вихрем кружились в её голове, но больше всего её сейчас тревожила Эовин. Она не видела сестру с той самой минуты, когда они вместе вошли в Хельмову Падь, и у неё не было времени выискать её среди множества встревоженных лиц. Как же всё это обернётся для неё, для Эовин?

Она вспомнила ту девочку, которую впервые увидела при дворе Теодена много лет назад. Эовин тогда было всего тринадцать — хрупкая, с серьёзным взглядом, в котором сквозила жажда жизни, и с тонкой гордой осанкой, выдававшей её благородное происхождение. Эодред, напротив, пришла в Эдорас после долгих странствий и испытаний: мать давно не было рядом, имя было под сомнением, и только желание Теодена признать её своей дочерью — пусть и рождённой не в браке — дало ей право ступить под своды Золотого Чертога.

В тот день, когда они с Эовин встретились впервые, во дворе дворца скакали лошади, пахло свежеиспечённым хлебом, а вокруг царил привычный для рохирримов шум. Девочка стояла в стороне от прочих детей знати, казавшаяся строгой и отчуждённой, однако когда Эодред вошла, Эовин вдруг пристально на неё посмотрела, словно заметила кого-то особенного среди всех прибывших гостей. Взгляд у неё был изучающий, даже слишком глубокий для подростка. И это слегка смутило Эодред, привыкшую чувствовать недоверие людей из окружения короля.

А потом случилось нечто совсем неожиданное. Эовин, не сказав ни слова, подошла к Эодред и запустила руку в её растрёпанные волосы, тихо спросив:

— Ты тоже умеешь ездить верхом?

Голос девочки звучал так, будто она давно искала друга, который разделял бы её страсть к лошадям и вольной езде. Эодред, привыкшая бродить в одиночестве и никому не рассказывать о своих странствиях, почувствовала странную теплоту, когда увидела этот робкий интерес. Она кивнула, а Эовин вдруг улыбнулась — осторожно, но очень искренне, словно ребёнок, который, наконец, отыскал свой ключ к дверям взрослого мира.

С тех пор между ними установилась особая связь. Эовин была почти на пять лет младше, но смотрела на Эодред с преклонением, смешанным с завистливым восхищением. Ведь Эодред жила по-своему свободно и дико: ей дозволили бродить по окрестным лугам без проводников, носить штаны вместо тяжёлых дворцовых платьев и, если хотелось, даже тренироваться с оружием вместе с простыми стражниками. Для дочери короля Рохана — тем более для племянницы, которую всем при дворе видели лишь в роли будущей «хранительницы очага», — подобные вольности были немыслимы.

Эовин жадно впитывала каждый жест Эодред: как та умеет оседлать коня и мчаться по полю быстрее ветра, как громко смеётся и не старается скрыть этого за напускной женской скромностью, как смело вступает в споры и отстаивает своё право на собственное мнение. И хоть временами Эодред замечала на себе суровые взгляды придворных, видела, как стискивают зубы королевские советники, когда «дочь от ошибочной связи» показывала свой строптивый нрав, — она всё равно продолжала жить так, как хотела. И девочка при ней тоже расправляла плечи, словно старалась научиться гордой осанке воительницы, которой когда-нибудь станет.

Со временем они сблизились ещё больше: Эодред учила Эовин проскальзывать мимо дворцовой стражи, чтобы посреди ночи выбраться во двор и любоваться лунным светом над пастбищами. Утром их потом ругали за ночные выходки, но Эовин улыбалась за общей трапезой, а Теодред порой лишь укоризненно качал головой. Любая другая принцесса, скорее всего, поплатилась бы за такое поведение, но Эодред словно открывала сестре потайной ход в другую жизнь — ту, в которой были огонь свободы и юная отвага.

С годами, когда Эовин начала взрослеть и становиться красавицей, к ней стали относиться всё более строго. Придворные дамы учили её манерам, а советники поглядывали со всё большей требовательностью: «Будь достойна своего рода». Но каждый раз, когда Эодред оказывалась рядом, Эовин невольно подбадривалась. Она старалась подражать этой независимой, несколько непокорной «бастарду-сестре», которая смотрела на правила свысока. И это придавало Эовин сил — чувствовать, что кто-то уже прошёл дорогой, отличной от уставов дворца, и выжил, не растеряв при этом внутреннего огня.

Сейчас, стоя на грубой каменной лестнице Хельмовой Пади, Эодред думала о том, что прошло уже много лет, но в душе Эовин всё ещё та же — решительная, порывистая, мечтающая скакать в бой рядом с лучшими воинами Рохана. И разве её станет кто-то останавливать, коли сама Эодред собирается остаться на стенах? Если сестра увидит, что бастард никуда не уходит, разве она смирится с ролью запуганной лани и уйдёт в пещеры? Конечно, нет.

«Я не хочу, чтобы она бросалась в гущу боя. Но имею ли я право требовать от неё того, на что сама не согласна? — мелькнула у Эодред мучительная мысль. — Я всякий раз подбадривала её делать выбор самой. Неужели теперь я стану закрывать ей путь к этому выбору?»

Ей вспомнилось, как она впервые показывала Эовин как обращаться с пращей, когда ей было всего четырнадцать. Девочка с таким восторгом крутила пращу, училась прицеливаться и метать камни, что глаза её сияли от радости и гордости, будто уже тогда чувствовала в себе призвание сражаться за родную землю. С возрастом этот интерес только крепчал. Конечно ее обучали управляться с мечом, как и любого рохиррима. Но девушек обучали только ради защиты себя. И теперь перед Эодред стоял ужасный выбор: или смириться, что сестра схватит меч и может погибнуть наравне с остальными, или же пытаться уговорить её спрятаться в пещерах — там, куда она и сама не собиралась спускаться.

Она нахмурилась, осознав, что впервые видит смысл в отцовских словах: «Сумеешь ли ты это вынести?» В глубине души Эодред понимала: отправить Эовин в укрытие — значило бы разрушить их общее стремление к свободе. А позволить остаться — значило подвергнуть сестру смертельному риску. И что из этого выбрать, если сама она никогда не умела согнуть голову под давлением воли других?

На миг она прижалась лбом к холодному камню, задержав дыхание. Сердце колотилось, мысли кипели. Во дворе гремели доспехи, лязгали мечи, люди подтягивались к стенам. Отныне каждый миг приближал их к возможному концу.

«Мы теперь втроём, — она представила Теодена, Эомерa и Эовин, — мы — семья. Но я слишком сильно отличаюсь от них. И тем не менее… », — подумала Эодред, разжимая кулаки.

С этим решением она подняла голову и шагнула в сторону лестницы, что вела вниз, к двору. Нужно было найти Эовин. Нужно поговорить с ней — не скрывать страха, но и не ломать её волю.

«Это всё, что я могу ей дать: правду и свою защиту.», — промелькнуло в её сознании, пока она спускалась по каменным ступеням.

Внизу Эодред уже слышала лихорадочную суету, видела вспышки факелов и тусклый отблеск последних солнечных лучей, скользящих по стенам. Битва могла начаться в любую минуту. Она ещё раз вспомнила про Боромира — о том, что он тоже здесь, рядом, хоть и мог уехать домой. И сердце отозвалось странным теплом: «Если он нашёл в себе силы остаться, то и мы найдём способ устоять. Хотя бы до утра», — прошептала она, вскидывая подбородок с решимостью.

А потом её взгляд вновь устремился в толпу, и она стала искать знакомую статную фигуру с золотистыми волосами. Искать сестру — ту самую, что когда-то была тринадцатилетней девчушкой, в восторге глядевшей на новую, отважную «старшую сестру», которая и сама только училась понимать свою силу…

Эдрик мчался по двору крепости, придерживая шлем, который так и норовил съехать ему на глаза. Шлем был слишком велик — явно рассчитан на взрослого воина, а не на тринадцатилетнего мальчика. Задыхаясь от бега, он крепче прижимал к себе меч, который по просьбе старшего брата должен был «наточить». Эдрик не знал, что это была лишь уловка Ослака — тот, раздираемый собственным страхом, хотел уберечь младшего от тяжёлых сцен, когда слёзы были уже слишком близко к глазам.

После тихого и тесного селения на востоке, которое враги сожгли дотла, крепость казалась Эдрику настоящим лабиринтом: повсюду сновали люди, лошади били копытами, от стен эхом отражались крики и звон металла. Грохот молотов, лязг доспехов и гул голосов сливались в один неумолчный шум, от которого звенело в ушах. Юный рохиррим был поражён: он никогда не видел столь внушительного стечения воинов и беженцев в одном месте. В своей детской наивности Эдрик думал, что все вокруг уверены и бесстрашны, как и его брат, — не догадывался, насколько многим из них приходилось скрывать собственные тревоги.

Добравшись наконец до кузнечных мастерских, Эдрик чуть не врезался в широкоплечего мужчину с напряжённым лицом. Тот искоса взглянул на мальчишку, но лишь коротко кивнул и продолжил свой путь.

— Эй, осторожнее! — послышался чей-то насмешливый голос сбоку.

Оборачиваясь, Эдрик увидел перед собой леди, красивую словно утренняя заря, с длинными светлыми волосами и гордой осанкой воительницы. От неожиданности он едва не выронил меч, а щёки вспыхнули от стыда.

— Как тебя зовут? — спросила она, наклонившись к нему.

— Эдрик… э-э… ваше величество, — пробормотал он, едва выдавливая слова из-за волнения.

— «Величество» — это мой дядя, а я просто леди Эовин, — поправила она и чуть улыбнулась. Скользнув взглядом по мечу, она качнула головой. — И зачем тебе точить клинок, который и без того годен к бою?

— Брат сказал… — начал Эдрик, чувствуя, как у него вновь дрожит голос.

— Понимаю. — Эовин кивнула, словно бы проникаясь какой-то собственной мыслью, и жестом позвала его за собой.

Она провела мальчика мимо очереди к точильному кругу, где из-под мечей, ножей и топоров сыпались яркие искры, похожие на россыпь звёзд в сумрачном дымном воздухе. Для Эдрика всё происходящее было сродни волшебству. Никогда прежде он не видел, как меч обретает свою остроту — а вместе с тем и опасность.

Когда мастер закончил с мечом и передал его леди Эовин и она осмотрев клинок вернула его Эдрику и поправила съехавший шлем. Тёплое прикосновение заставило сердце мальчика забиться ещё быстрее. Смущённый, он поблагодарил леди и, сжимая меч у груди, бросился обратно во двор, помня, что Ослак все еще ждёт его.

Впрочем, путь назад оказался не менее захватывающим, чем дорога в кузню. Воины торопливо укрепляли ворота и расставляли боеприпасы вдоль бойниц; бронники раскладывали кольчуги и грудные пластины, чтобы каждый мог быстро подобрать себе защиту; неподалёку какая-то старая женщина раздавала бинты и травяные настойки. У ворот, возле огромной кучи дров и прутьев, мальчик увидел, как нагруженные лошади нетерпеливо бьют копытами, пока конюхи спешно раскладывают снаряжение. Запах конского пота смешивался с угаром и копотью от факелов, а над всем этим витало пронзительное ощущение близящейся битвы.

Глядя на мельтешащие фигуры людей, Эдрик вдруг заметил в толпе высокого темноволосого воина с пронзительным взглядом. Несмотря на усталое лицо, держался он прямо и уверенно. Мальчик сразу понял: это не рохиррим и не житель их мест. Хоть на нём и был нагрудник их народа, из-под него всё же виднелась туника с изящной вышивкой, напоминающей цветы или растения, ничего не имеющие общего с роханскими стягами

— Нам нужны ещё стрелы! — громко распоряжался воин, и голос его звучал твёрдо, почти не терпя возражений.

— Милорд, у нас больше нет… — ответил мужчина, вытирая пот со лба закопченным рукавом. — Последние стрелы ушли на вооружение лучников на стенах. Да и железа больше тоже нет.

— Собирайте всё, что осталось. Переплавьте старое железо, если придётся, — крикнул он кому-то. — Мы не можем встречать врага надеясь что он пощадит нас и подождет пока мы передислоцируем наши силы в другое место. Каждый лучник должен иметь полный колчан при себе и запас стрел в арсенале. Нам нужно быть готовыми к свирепому штурму. Каждая стрела может решить исход битвы.

Эдрик, затаив дыхание, смотрел на него. «Так вот он какой — гондорский воин, настоящий герольд белой крепости», — подумал мальчик. Он так и не узнает, что того звали Боромиром, и что он пришёл в Рохан бок о бок с отважными спутниками, чтобы помочь отстоять эту землю. Сейчас для Эдрика он был лишь рослым, повелительным незнакомцем, от одного взгляда которого внутри пробуждался трепет.

Чуть поодаль мальчик услышал звуки тихого разговора: обернувшись, заметил седовласого короля, которого сопровождал усатый чужеземец правда в отличие от гондорца на нем не было опознавательных знаков — идущий рядом мужчина держался так, словно прошёл через множество битв, но не потерял ни доли своей решимости. На мгновение их взгляды пересеклись, и Эдрик ощутил тихое, но глубокое чувство спокойствия, исходящее от незнакомца. Эдрик остановился смотря на исполинские фигуры и вдруг понял, что рядом с королем был — тот самый герой-следопыт, о котором в последнее время шептали рохирримы, упоминая вместе с именем короля Теодена.

Стараясь не мешаться под ногами, Эдрик поспешно пошёл дальше. Вскоре его внимание привлекла пара, поразившая его необычным видом. Один из воинов был высоким, с тонкими чертами лица и острыми, словно у хищной птицы, глазами, его длинные светлые волосы были аккуратно стянуты за затылком, а за спиной красовался изящный колчан. Второй же воин — полная противоположность первому: коренастый, больше чем на голову ниже, с густой рыжевато-коричневой бородой и широкими плечами. Он держал массивный топор, который казался ещё больше на фоне его роста.

— Что, никогда не видел гнома, мальчишка? — проворчал низкорослый воин, заметив взгляд Эдрика.

Эльф рядом с ним тихо рассмеялся, хотя глаза его оставались по-солдатски настороженными, словно он готов был в любой миг схватиться за лук. Эдрик вспыхнул от смущения и тут же побежал дальше. Но даже когда он уже свернул за угол, мысли его кипели от изумления: легенды об эльфах и гномах оказались не просто выдумками — они стояли здесь, на одной земле с рохирримами, готовясь к грядущей битве.

Было ли что-то ещё способно удивить его? Казалось, он уже видел всё, что только может встретить ребёнок, приехавший из забытой богами деревушки. Но судьба приготовила ему последнюю, самую странную и в то же время восхитительную картину.

Когда он наконец выбрался в дальний угол двора — туда, где они с братом условились встретиться, — перед ним предстала неожиданная сцена. У каменной стены, скрываясь от общей суеты, Ослак сидел рядом с незнакомой девушкой. Она была определённо не из их селения и даже не из ближайших деревень: ни одежда, ни манера держаться не говорили о том, что она местная. Волосы, небрежно собранные под светлую косынку, выбивались непослушными прядями, придавая её лицу трогательную беззащитность; глаза поблёскивали в полумраке двора тревогой и надеждой.

Они сидели так близко, что ладонь Ослака лежала поверх её руки. И лицо его, обычно мрачное и напряжённое, сейчас выглядело… другим. Будто кто-то зажёг в нём тихий, тёплый свет. Эдрик даже забыл отдышаться после бега и застыл, непонимающе глядя на эту картину. Он не сразу заметил следы слёз на щеках Ослака и покрасневшие глаза, но понял, что что-то в облике брата переменилось. Что-то, чему Эдрик ещё не знал названия.

Услышав его шаги, Ослак медленно поднялся, опираясь на стену, и помог встать девушке. Затем, словно только сейчас опомнившись, он смущённо склонил голову.

— Прости, если я… — начал он, но она легко сжала его пальцы и улыбнулась:

— Всё в порядке. Спасибо.

На миг оба замолчали. Эдрик робко кашлянул, привлекая к себе их внимание. Он всё ещё не понимал, что именно происходит, но заметил, что в глазах Ослака исчез тот мучительный ужас, который брата преследовал все последние дни. Эдрик протянул меч, и Ослак, словно соображая, зачем тот ему сейчас, рассеянно взял его в руки.

— У вас есть приказ, куда идти? — спросила девушка, переводя взгляд с Ослака на Эдрика.

— Да, — ответил Ослак, сжимая меч у груди, будто внезапно обретая в нём поддержку. — Нас поставили на внутреннюю стену, велели держаться подальше от ворот, чтобы… — Он запнулся, не решаясь озвучить страшную мысль вслух. — В общем, мы должны занять там позицию.

Эдрик горделиво выпрямил спину, стараясь выглядеть отважным воином, но вдруг девушка нагнулась к нему и почти нежно поцеловала его в лоб:

— Береги брата, — шёпотом произнесла она, и Эдрик почувствовал тёплую волну смущения и радости, от которой у него вдруг защипало в глазах.

Сбоку Ослак смотрел на этот жест с лёгкой улыбкой и каким-то непривычным огоньком в глазах. Впрочем, в следующую секунду он снова обернулся к девушке, пальцы их рук по-прежнему оставались переплетены. Было в этом прикосновении что-то очень личное, почти священное — по крайней мере, так показалось Эдрику, который с волнением наблюдал за братом.

Наконец девушка вздохнула, мягко освободила свою ладонь и, отступив на шаг, повернулась, чтобы уходить.

— Я должна найти сестру, — сказала она. — Если я сумею уговорить её укрыться в пещерах с остальными женщинами, то…

Голос её дрогнул, и Ослак осторожно провёл рукой по её волосам — неловко, но бережно:

— Иди с ней. Найдите матушку. А мы… Я… давай я пойду, а ты… потом…

Она посмотрела на него с болью и надеждой в глазах, а затем легко коснулась губами его скулы:

— Возвращайся. Я буду ждать, как и обещала.

Ослак едва слышно выдохнул и сделал шаг назад. Она успела улыбнуться Эдрику, прежде чем скрылась в проходе. Однако Ослак, казалось, застыл, глядя ей вслед. Лишь когда Эдрик дёрнул его за руку, брат наконец очнулся.

— Ослак… ты чего? — спросил мальчик, смотря на брата который в упор его не видел.

Ослак моргнул и вдруг рванулся вдогонку за девушкой. Эдрик от неожиданности не знал что делать, но почему то побрел за ним. Он успел увидеть, как брат догнал её и обнял так крепко, что она даже смешливо запротестовала:

— Клянусь, ты меня сломаешь! Умерь свою силу!

В ответ Ослак лишь крепче прижал её к груди, задержав так на долгие несколько секунд, а затем нехотя разжал руки.

— Прости, — пробормотал он, виновато опустив взгляд. — Не знаю, что на меня нашло…

— Всё нормально, — улыбнулась она, раскрасневшись. — Но мне пора…

На прощание она снова коснулась его плеча, словно желая придать мужества, а потом исчезла в глубине крепости. Ослак проводил её взглядом, будто пытаясь запомнить каждую черту её лица.

Когда он вернулся к Эдрику, тот стоял, опустив меч к ноге, и смотрел на брата с немым вопросом в глазах.

— Ослак… Кто она?

Брат чуть усмехнулся, и в его взгляде заплясал странный, ранее невиданный мягкий свет.

— Невеста моя, — ответил он неохотно, словно бы примеряя на язык это слово.

— Невеста?! — изумлённо переспросил Эдрик.

— Да, — Ослак посмотрел в сторону, где скрылась девушка, и улыбнулся почти незаметно. — Осталось пережить эту ночь… а там всё изменится.

Эдрик ощущал, как в груди у него борются радость, страх и растерянность. Как брат мог не рассказать ему о невесте? И когда они успели познакомиться? Эдрик хотел задать тысячу вопросов, но грохот снаружи крепости напомнил ему, что сейчас не время для разговоров.

* * *

Эдрику и Ослаку была отведена позиция у внутренней стены — самой дальней от открытых ворот. Здесь, за каменными сводами и густым сумраком, почти ничего не было видно: высокие парапеты и люди, столпившиеся перед ними, заслоняли обзор. Но зато были слышны звуки. И никогда прежде Эдрику не казалось, что звуки могут быть столь жуткими.

Сначала он услышал барабанный стук дождя по камню: крупные капли стучали о шлемы и доспехи, быстро превращая двор в скользкую, залитую водой площадку. Затем пробился тревожный клич рогов — пронзительный, словно чей-то последний вопль. Эдрик вздрогнул и непроизвольно прижал меч ближе к себе, стараясь унять дрожь в пальцах.

Его окружали такие же неопытные, как он сам, мальчишки и старики, для которых настоящий бой остался в памяти далёких лет. Никого из них нельзя было поставить на передовую — там нужны были крепкие, уверенные воины. Здесь же были те, кто ещё не успел отрастить мускулы и научиться обращаться с оружием, или уже потерял прежнюю силу. Но каждый старался выглядеть отважным.

Снаружи что-то громыхнуло — то ли удар тарана, то ли обвалившийся участок стены; следом прозвучали крики. Не боевой рёв, а крик боли и паники, от которого внутри у Эдрика всё сжалось. Его воображение дорисовывало то, чего глаза не видели: воины, упавшие под натиском врага; расколотые щиты и мечи, ломавшиеся, будто сухие ветки.

— Слышишь? Штурмуют — прошептал кто-то рядом. Эдрик даже не понял, кто сказал это: юноша чуть старше него или ветеран с выцветшими глазами и трясущимися руками. Все стояли вплотную, прижатые друг к другу, словно стая напуганных оленей, загнанных в угол.

Шум становился всё громче. Снова раздался звучный рёв рогов, теперь приглушённый громом раскатов молний. Звук сабель или мечей, сталкивающихся с оружием врага, доносился до внутренней стены в виде далёкого, но жуткого лязга. Время от времени слышались обрывки команд или короткие выкрики — кто-то звал помощь, кто-то выкрикивал имена павших.

— Пока у Хельмовой Пади есть защитники, она никогда не будет захвачена врагами… — произнес хриплый голос справа, но больше устало, чем уверено.

Эдрик, зажмурившись, пытался не слушать, но у него не получалось: каждый вопль пробирал его до дрожи, казалось, удары отдавались эхом не только в каменной кладке, но и в его груди.

Он искал глазами Ослака — и наконец увидел брата чуть поодаль, там, где факел отбрасывал колеблющийся свет на мокрую стену. Подле нее Ослак стоял, запрокинув голову и подставив лицо холодным каплям дождя. Казалось, он жадно вдыхал этот влажный воздух, словно пытаясь вернуть себе равновесие.

— Ослак? — тихо позвал его Эдрик.

Брат не откликнулся. Он был погружён в свои мысли, а может, в отчаянную молитву, обращённую к небесам. Мальчик сделал ещё несколько шагов, на колких камнях эхо стука его сапог теперь заглушал новый раскат грома.

— Ослак! — Эдрик коснулся плеча брата, и тот медленно опустил взгляд. В его глазах отражались пляшущие блики факелов, а по щекам текла дождевая вода, или, возможно, слёзы.

Ещё один тревожный клич раздался со стороны ворот, за стеной зловеще грохнул удар, и стена под ногами Эдрика вздрогнула. Он понял: бой уже вовсю идёт, и то, что им вскоре придётся держать оборону здесь, у внутренней стены, — всего лишь вопрос времени.

— Не бойся, — негромко произнёс Ослак, хотя голос его дрогнул.

В этот миг грохот снаружи слился во что-то неразличимое: топот множества ног, стук копыт, скрежет железа, истошные крики раненых и рёв надрывающихся рогов. Шум становился нестерпимым, почти оглушал. Под глухим звуком дождя, бьющего по камню, его ужасающая какофония представлялась Эдрику чем-то из кошмара, от которого не проснуться, как бы он ни зажмуривался.

— Ослак… — мальчик попытался перекрыть шум, но его голос утонул в перекате грома.

— Брат! — повторил он громче, отчаянно сжимая рукав брата, словно боясь, что тот растворится в окружающем хаосе.

Брат медленно опустил взгляд и выпрямился, расправляя плечи, будто ловя новые силы в этом простом движении. Его лицо, освещённое тусклым светом факелов, отражало внутреннюю борьбу.

— Расскажи мне о ней, — прошептал Эдрик. — Она же не из наших, вы тут встретились?

Ослак долго молчал, словно пытаясь совладать с бурей чувств внутри — радостью воспоминаний и горечью настоящего момента, надеждой и страхом, желанием улыбнуться и невозможностью сдержать тяжёлый вздох.

— Мы познакомились… да, совсем недавно, — произнёс Ослак наконец, и в его охрипшем от волнения голосе появились новые нотки. Одно лишь воспоминание о девушке, казалось, придавало ему сил, словно луч света, пробивающийся сквозь грозовые тучи. — Я… никогда не думал, что всё вот так сложится… что среди этого безумия я найду что-то настолько… настолько важное…

Дождь приглушил очередной раскат, но тут же над крепостью поднялся дикий крик — то ли враг прорубил брешь во внешней стене, то ли это защитники отчаянно бросились в контратаку. Отовсюду слышался звон клинков и стук тяжёлых шагов. Эдрик сжался, будто от сильного ветра, а Ослак обвёл его рукой, прижимая ближе к себе.

— Не слушай — слушай меня, — сказал он, и слова эти прозвучали почти нежно на фоне какофонии битвы.

— А вы… жить будете вместе? — спросил Эдрик, с трудом выдавивая из себя спокойствие, стараясь отвлечься от ужаса, накрывавшего его волной.

Ослак улыбнулся — устало, но в этой улыбке была крупица надежды:

— Да. — Он выпрямился ещё сильнее, будто сам удивлялся собственному ответу. — И ты будешь с нами. И матушка тоже. Мы построим дом… новый, крепкий. Помнишь, какой у нас был двор? Так вот, там будет ещё лучше. Я уже представил, где мы посадим яблоню, а где…

Он запнулся, опустив глаза, будто заподозрил, что говорит слишком много. Но Эдрик уже видел, как у брата горит в глазах та искра, которой давно там не было.

— Все вместе? — переспросил мальчик. — Хорошо.

Он не знал имени той девушки, но чувствовал, что для Ослака она стала чем-то неотделимым от надежды на будущее. И странным образом Эдрику даже не хотелось её называть — казалось, само слово может сгореть в пекле этой войны, исчезнуть в шуме мечей и рёве рогов. Пусть её образ пока будет тайной. Главное, что Ослак держится за эту мечту — и этого мерцания веры достаточно, чтобы не сойти с ума посреди окружающего ужаса.

Снова прогремел удар, и крепость задрожала до самых фундаментальных камней. Эдрик схватился за стену, чтобы удержаться на ногах, и в нескольких шагах от него кто-то вскрикнул, упав на мокрые плиты. На миг мальчик испугался, что это Ослак, но, повернувшись, увидел брата на том же месте — стоящего, как утёс, над которым катятся волны.

— Ослак… расскажи ещё, — неожиданно попросил Эдрик, чувствуя, что ему нужны эти слова о будущем, как глоток воздуха. Не важно — про что, лишь бы это давало надежду в бушующей тьме.

Брат прикрыл глаза, словно заново переживая момент.

— Мы… — он на миг посмотрел на небо, где сквозь дождевые тучи промелькнула вспышка молнии, — Она… поцеловала меня. И я… я не знаю, почему, но сразу поверил, что это возможно. Всё это: дом, сад, вы вместе со мной.

Раздался новый гром — настолько громкий, что слова Ослака почти заглушил. И всё же Эдрик услышал каждую букву. У него покраснели глаза, но то ли от нахлынувшего чувства, то ли от летящих брызг, было не разобрать.

— Ослак… — прошептал он и сам не знал, что хотел сказать. То ли «спасибо, что не сдаёшься», то ли «почему у нас всё так сложно?».

Вдруг откуда-то из дальнего конца двора донеслось пронзительное «К бою! К бою!», и крик этот множился эхом, перебивая все другие звуки. Оруженосцы, старики и юнцы, собранные во внутреннем кордоне, начали переглядываться. Некоторые судорожно крепили ремни доспехов, другие наклонялись, чтобы затянуть обувь.

— Пора, — тихо сказал Ослак, и мальчик увидел, как в его глазах на миг сверкнул страх. Но вслед за страхом там же вспыхнула решимость.

— Запомни, Эдрик: дом мы обязательно построим. Нужно лишь дожить до утра.

И хотя со стороны ворот снова донёсся чудовищный грохот, внутри мальчик вдруг ощутил, будто по земле разливается тепло. Он верил брату. И даже если этот бой сегодня отнимет у них всё, что осталось, он будет держать в своём сердце то самое обещание — о доме, о яблоне и о смехе, который когда-нибудь снова наполнит дворы.

— Я с тобой, — сказал Эдрик и прижал меч к груди, как к талисману, способному отвести беду.

Они так и не разлучались, даже когда их позвали принести боеприпасы к первой линии обороны. Время тянулось медленно.

В воздухе над ними сверкнула очередная молния, рванулся ветер, дождь обрушился сильнее, а где-то в отдалении пророкотал смертельный хор тысяч голосов. Они стояли у древней стены, где сквозь небольшой туннель в её основании бурлил поток воды из горного ручья, теперь вспухший от дождя. Эдрик невольно поёжился от холодных брызг и гулкого рокота воды, но не отступил ни на шаг. Эти двое — мальчик и юноша — замерли бок о бок, готовые на всё, чтобы сохранить частицу света в этом мраке.

Вечерние тени ложились на стены зала, где Фарамир сидел за столом, заваленным картами. Свет одинокого факела отбрасывал причудливые тени на лица его людей, собравшихся вокруг. Его взгляд то и дело останавливался на двух хоббитах, дремлющих на скамье неподалёку. Они делали вид, что спят, но Фарамир замечал, как иногда приоткрывают глаза, украдкой наблюдая за ним. Эти странные маленькие существа, пришедшие из далёких земель… Они путешествовали с его братом Боромиром, и судя по их напряженным взглядам и тревожному молчанию, знали его куда ближе, чем просто случайные попутчики.

В их глазах читалась какая-то тайна, что-то большее, чем простое путешествие. Великая миссия, о которой они молчали. Древняя сила окутывала их, проникая в сердца всех, кто находился рядом. Что-то невидимое, но могущественное таилось здесь — нечто способное испытывать души.

И эта сила лишь усилила те терзания, что давно жили в его душе. Смутные сомнения и тревожные предчувствия, что раньше казались лишь игрой воображения, теперь обрели почти осязаемую форму. Присутствие хоббитов усилило его беспокойство, словно невидимая тень стала ощутимее. Даже за эту короткую ночь его сны стали тревожнее — страхи, что раньше казались лишь призраками разума, теперь обрели почти осязаемую форму.

Тот же самый сон, что преследовал его последние недели, вернулся снова, но теперь он был острее, болезненнее, словно отравленный невидимым ядом. Над Минас Тиритом вновь возвышался холм, и город купался в неестественно багровом закате, искаженный, будто в кривом зеркале. Внизу стоял Боромир — изможденный, с потухшим взглядом, окруженный сгущающимися тучами. Он пытался идти, но шатался, будто раненый зверь. В руках он держал свой рог, расколотый надвое.

Фарамир звал брата, но тот не слышал. Когда он пытался приблизиться, земля превращалась в трясину под ногами. Рог в руках Боромира рассыпался на осколки, и его звон эхом отдавался в пустом небе, пронзительнее и мучительнее, чем когда-либо прежде.

На горизонте возникла огромная тень, нависшая над Гондором подобно грозовой туче. И тогда холодная, тяжёлая рука легла на плечо Фарамира. Рука брата — и в то же время не его, словно искаженная какой-то древней, темной силой.

Фарамир стиснул зубы, отгоняя воспоминания о сне. Зачем продолжать надеяться? Зачем терзать себя этой виной? Никогда ещё видение не казалось таким реальным, таким властным над его разумом.

Слухи из Рохана о человеке в гондорских одеждах больше не приносили утешения. В его разуме поселился чужой голос — холодный, властный, пронизывающий до глубины души. Этот голос нашёптывал, что все истории о живом Боромире — лишь мираж отчаявшегося сердца, а настоящий Боромир в беде. И что-то в этом голосе завораживало, заставляло прислушиваться. Он сулил великие свершения: возвращение брата, восстановление величия Гондора, долгожданный мир.

Фарамир чувствовал рядом присутствие древней силы, способной изменить саму судьбу. Но ещё больше его пугало, как легко он готов был поверить этим лживым обещаниям, словно тьма нашёптывала ему свои соблазны. С каждым днём становилось всё труднее сопротивляться этому искушению.

Хоббиты, вместо того чтобы принести долгожданную ясность о судьбе брата, лишь усилили его смятение. В их глазах таилась какая-то мрачная тайна, недосказанность, которая терзала его душу ещё сильнее. И эта их настороженность, эти украдкой брошенные взгляды — всё говорило о том, что они знают больше, чем готовы рассказать. А может, думал Фарамир, именно их молчание и есть самый страшный ответ?

Даже проведя здесь день в безопасности и оставив притворство со сном, они продолжали держаться замкнуто и настороженно, словно каждое слово могло выдать какую-то тайну. Их глаза часто встречались в молчаливом диалоге, будто советуясь, что можно сказать, а о чем лучше промолчать. Однако когда Фарамир поделился своими тревогами о судьбе брата, их удивление было неподдельным — в их взглядах промелькнула искренняя тревога, на миг пробившаяся сквозь привычную уже скрытность, столь несвойственную хоббитам.

— На все эти вопросы, терзающие теперь и ваше сердце, наверное, мог бы ответить только ты, Фродо, сын Дрого, — начал Фарамир тяжёлым, полным скрытой боли голосом. — Не думай, будто мною овладело наваждение или я поддался пустым страхам: рог Боромира вернулся разрубленным, ровно так как я видел это во сне — ударом топора или острого меча. Осколки нашли порознь, словно сама судьба разбросала их по разным концам земли: один — далеко на севере, в густых камышах близ впадения Энтавы, другой — в глубоком андуинском омуте. Странные случайности, слишком странные, чтобы быть простым совпадением, но правды не скроешь, как говорится. Теперь эти осколки рога старшего сына лежат на коленях у Денэтора, который сидит на своём древнем престоле и с тяжёлым сердцем ждёт страшных вестей. Умолчишь ли ты о том, как был разрублен рог и о судьбе моего брата?

— Умолчу лишь о том, чего не знаю, — ответил Фродо с тяжелым вздохом, опуская взгляд. — Твой рассказ пронзает сердце ужасом и скорбью. Если Боромир действительно пал, то я страшусь думать о судьбе всех моих спутников — братства.

— Я не винил бы тебя за молчание, — ответил Фарамир, и тень боли вновь омрачила его лицо. — Но с вами всё стало ещё сложнее. То, что раньше было просто тревогой, теперь не даёт мне покоя. Знаки указывают на гибель брата, видения пророчат беду, но откуда-то продолжают доноситься слухи о том, что он жив. Хотя я никогда не верил пустым россказням…

Фродо посмотрел на него с сожалением.

— Боромир не просто брат мне — он часть моей души, и сердце подсказывает, что за всем этим кроется нечто более зловещее. Быть может, это проклятие Исилдура сыграло свою роль — не оно ли посеяло раздор в вашем Братстве? В древних преданиях говорится о могущественном талисмане, способном разрушить даже самую крепкую дружбу и верность. Возможно, именно здесь таится ключ к разгадке?

— В твоих словах есть истина, но не вся. Мы не были в разногласиях, лишь некоторые разногласия о пути. А мудрые предания наших предков настоятельно советуют не вести лишних речей о… подобных талисманах.

— Прости, Фродо. Боль от утраты брата слишком велика, чтобы забыть. Ты прав, не время говорить о древних проклятиях. Наш род хранит древнюю мудрость, которую не знают другие. Мы не потомки Элендила, но кровь нуменорцев течёт в нас.

Фарамир вздохнул и, обратившись к своим воспоминаниям, стал вспоминать их детство и юность. Как они тренировались с мечами в садах, как делились мечтами и страхами. Как отличались друг от друга, но были едины.

— Помню, как Боромир мальчишкой, читая летописи о предках, всегда гневался, что наш отец — не король. «Сколько лет надо, чтобы наместник стал королем, если король не возвращается?» — спрашивал он. «В других странах хватало и десятка лет», — отвечал отец. «А в Гондоре и десяти тысяч не хватит». Увы, Боромир. Это что-то тебе говорит о нём?

— Да, — сказал Фродо. — Он всегда относился с уважением к Арагорну.

«Относился» — поначалу Фарамир не понял, что так резануло его слух, лишь до того мгновения, как сам стал отвечать, упоминая брата в прошедшем времени.

— И правильно, — ответил Фарамир. — Если он признал его право на великий престол, значит, признал себя подданным. Пусть и горяч был… — он осёкся и вздохнул, — мой брат горяч, но сердце его чисто.

— Да уж, — буркнул Сэм, нахмурив брови, — Горячесть — хорошее слово, чтобы объяснить то, что Боро… — Он запнулся и покраснел.

— Да? «То, что Боромир» — хотел ты сказать? — Фарамир слегка приподнял брови, на его лице мелькнула тень удивления. — Договаривай!

— Да, милорд, уж вы извините, я не совсем, как сказать… Но вы сами почти догадались, — Сэм поспешно поправился. — Я вот за Боромиром следил, как за ястребом, не то чтобы что-то прямо значительное, но мне ж хозяина беречь надо, — и я вам так скажу: в Лориэне он понял то, что я давно раскумекал, — понял, чего он на самом деле хочет. А он с самого начала хотел Кольцо Врага!

— Сэм! — в ужасе воскликнул Фродо, забыв о всём вокруг. — Ты что?

— Батюшки! — вымолвил Сэм, побелев как стена и вспыхнув как мак. — Ах ты, морковка с помидорами, да что ж я натворил! Послушайте меня, милорд! — обратился он к Фарамиру, стремясь вернуть хоть немного достоинства. — Вы не имеете права обидеть хозяина за то, что у него остолоп слуга. Вы тут красиво говорили про брата, про детство, а я уж уши развесил! Но, как говорится, из словес хоть кафтан крои. Вы вот себя на деле покажите.

— Да уж, придется показать, — очень тихо проговорил Фарамир с странной улыбкой, его голос был полон иронии, но в его глазах всё ещё пряталась тень невыразимой боли. — Вот, значит, ответ на все загадки! Кольцо Всевластья — то, что, как думали, навсегда исчезло из Средиземья! Боромир пытался его отобрать, а вы спаслись бегством? Бежали, бежали, и прибежали ко мне! Заброшенная страна, два полурослика, войско под моим началом и под рукой…

Он поднялся во весь рост, его серые глаза заблестели, а лицо приобрело суровость, почти властную.

Фродо и Сэм, не ожидая такой реакции, вскочили и отступили к каменной стене. Их руки дрожали, они едва сдерживали себя, нащупывая рукояти мечей. Гнетущая тишина внезапно охватила всех присутствующих. Воины, стоявшие рядом, прекратили свои разговоры и с удивлением уставились на хоббитов, прижмённых к стене. Однако Фарамир, к их удивлению, опустился в своё кресло и тихо рассмеялся. Это был смех озарения, когда наконец-то дошло, что его тревоги и предчувствия были не просто мракобесием.

— Бедняга Боромир! Какое тяжкое испытание! — сказал Фарамир, потрясённо глядя на хоббитов. Его взгляд был полон сострадания и боли. — Сколько горя вы мне принесли, два странника из дальнего края, со своей погибельной ношей! Я не жажду вашего талисмана, как и говорил ранее. Может быть, потому, что знаю накрепко: от иной гибели нужно бежать без оглядки. Успокойтесь. А ты, Сэмуайз, утешься. Хоть ты и проговорился, но это был голос судьбы. У тебя верное и вещее сердце, оно зорче твоих глаз. Оно тебя и на этот раз не подвело. Может быть, ты даже помог своему хозяину: я сделаю для него всё, что в моих силах. Утешься же. Но впредь остерегись произносить это слово. Много и одной оговорки.

Хоббиты снова уселись, приземлившись на скамейки. Атмосфера немного расслабилась. Люди вернулись к своим делам, но как бы незаметно для себя, продолжали обсуждать происшедшее.

— Я вижу, Фродо, как вы измождены и напуганы, — сказал Фарамир мягко, с искренним состраданием. — И теперь, когда мы лучше понимаем друг друга, я предлагаю вам безопасное убежище для отдыха. Спите оба, и спите спокойно — здесь вам нечего бояться. Под моей защитой вы можете отбросить тревоги. Я даю слово: я не хочу ни видеть, ни трогать его, не хочу знать о нём больше, чем знаю. Не дай мне судьба оказаться перед тем же гибельным соблазном и проявить меньше стойкости, чем Фродо, сын Дрого. Идите отдыхайте, но прежде — расскажите мне о вашем пути и намерениях. Мне нужно всё обдумать и рассчитать, ведь время не ждёт. На рассвете наши дороги разойдутся.

— Я искал пути в Мордор, — слова давались ему с трудом, голос дрожал то ли от изнеможения, то ли от страха, который всё ещё сковывал его душу. — На Горгорот, к Огнистой горе — бросить его в Роковую Расселину. Так велел Гэндальф. Вряд ли я туда доберусь.

Фарамир смотрел на него с недоумением, но его взгляд был мягким. Он по-отцовски покачал головой и бережно подхватил Фродо, отнёс его на постель и тепло укрыл.

Фродо мгновенно погрузился в сон, не ведая больше забот.

Сэм, немного подумав, поклонился Фарамиру.

— Доброй ночи, господин мой, — сказал он, уже почти с искренним уважением. — Вы показали себя на деле.

— Показал? — Фарамир удивлённо спросил.

— Да, сударь, и, знаете, хорошо показали. Это уж так.

Фарамир улыбнулся, в его глазах было что-то мягкое и добродушное.

— Для слуги ты смел на язык, господин Сэмуайз. Нет, я шучу: хвала от того, кто сам её достоин, — высшая награда. Но я недостоин хвалы, ибо не было у меня побуждения поступить иначе.

— Вот вы, помните, сказали моему хозяину, что он похож на эльфа: оно и верно, и правильно. А я вам скажу, что вы как-то похожи на… — Сэм запнулся. — Да, пожалуй, на мага, на Гэндальфа.

— Вот как, — сказал Фарамир, не скрывая удивления. — Может быть, сказывается нуменорская кровь. Доброй ночи!

Сэм поклонился ещё раз и, пошатываясь от усталости, побрёл к своей постели. Он улёгся рядом с Фродо, который уже крепко спал, и через мгновение тоже провалился в глубокий сон, видимо впервые за много дней чувствуя себя в безопасности.

Фарамир медленно поднялся со своего места и, убедившись, что хоббиты находятся под бдительной охраной его самых верных людей, бесшумно вышел из полутёмной пещеры на свежий ночной воздух. Он остановился на широкой каменной площадке у подножия величественной серой скалы, всматриваясь вдаль, где мерцали тусклые огни далёких костров, едва различимые в густом мраке. Глубокая ночная тишина окутывала всё вокруг плотным покрывалом, и только едва уловимый шорох ветра, который осторожно пробирался между древних развалин, нарушал это всеобъемлющее безмолвие.

Мысли Фарамира были тяжёлыми, но после разговора с Фродо и Сэмом он наконец понял, кто или что нашёптывало ему леденящие душу слова. Теперь он осознал: этот чужой голос, который внушал ему сомнения и обещал невозможные чудеса, исходил от самого зла — от Кольца, чьи тени тянулись дальше, чем можно было представить. Поняв природу этой тёмной силы, Фарамир ощутил и облегчение, словно с души его упал тяжёлый камень. Пусть буря ещё не утихла, но самое страшное — неведомая угроза — обрело для него чёткие очертания.

Он поднял голову к небу, ожидая увидеть знакомое мерцание звёзд, но там не было ни единого светлого луча — лишь чёрная бездна, словно сама Варда отвела взор и больше не желала смотреть на беды, обрушившиеся на Средиземье. Казалось, чудовищная тьма, что надвигалась с Востока, рвала и метала всё вокруг, и даже бессмертные звёзды не могли пробиться сквозь неё.

«Что же ждёт наш город?» — промелькнуло в мыслях Фарамира. Он вспомнил белые башни Минас Тирита, такую родную высоту стен и холод благородного камня под ладонью, отца, сидящего в зале с высеченными львами, и Боромира… Брат, возможно, ушёл в вечную тень. Но отчего тогда на сердце не лежит холод окончательной потери? Почему где-то внутри жива искра надежды, будто говорящая, что всё ещё может быть иначе? Слухи из Рохана… О как он хотел в них сейчас верить. Если это правда — брат на пути домой, и он когда-нибудь появится в воротах Белого Города, таким, каким Фарамир помнил его в лучах солнца.

Он прикрыл глаза, стараясь унять дрожь, и тихо шепнул в пустоту ночи:

— Брат, звёзды тут погасли, но в моём сердце для тебя всё ещё горит огонёк надежды…

Штурм длился уже несколько часов, и казалось, что мрачная тьма ночи слилась воедино с тягучими тучами дождя. Чернильное небо, вспарываемое яркими вспышками молний, отражалось в мокром камне стен Хельмовой Пади. Вода тонкими струйками стекала по щитам и панцирям осаждённых, пробираясь под воротники и в стянутые ремнями наручи. Под оглушающий грохот капель и далёкие раскаты грома, воины отчаянно удерживали позицию у крепостных стен, где мощные удары таранов и десятки боевых лестниц усложняли каждый вдох.

На гребне стены стоял Боромир, единственный гондорец среди защитников Рохана. Дыхание его было тяжёлым, раненое плечо саднило при каждом движении, но он упорно не обращал на это внимания, захлёбываясь в приступах ярости и адреналина. Отголоски недавнего боя у Амон Хена ещё не выветрились из памяти: казалось, рана только начала затягиваться, и тут же испытала новое, беспощадное напряжение. Однако заботиться о себе Боромир не привык — его долгом было возглавлять оборону и поддерживать людей, истощённых долгим сражением.

Оглядываясь, он замечал, как упавшие факелы превращают дождь в лёгкую дымку, смешанную с копотью. По стене с грохотом бились волны урук-хаев: широкоплечие, свирепые, они держались плотными группами, взбегая на тяжёлые деревянные лестницы. Сверху летели стрелы рохиррим, поражая их с явной точностью, но ярость и количество врагов казались бесконечными. Грубые тяжёлые таранные орудия уже сотрясали главные ворота: доски скрипели, а железные кованые шипы скрежетали о врата.

Боромир, сжимая меч в правой руке, вглядывался в подъём уродливых фигур на очередной лестнице. Шторм резал глаза, делая видимость неполной, а из-за шума дождя и треска ударов было трудно различать крики людей от рёва урук-хаев. Каждый стон и лязг металла отдавался эхом в его груди, а правая рука уже не слушалась так, как прежде. По щеке скользнула капля, и он сам не понял, была ли это дождь или пот.

Сзади послышалось быстрое скольжение ног — один из роханских воинов подбежал, сообщая, что новые подмоги стягиваются к основной стене. Тотчас Боромир уверенно кивнул, передавая указания, опираясь на опыт обороны Осгилиата: распределял лучников, указывал, где сосредоточить катки с камнями и тяжелые бревна. Ему казалось, что каждый взмах руки отдаётся тупой болью в плече, но времени на передышку не было. Он чувствовал ответственность, знал, что люди обращают на него взоры, и подталкивал себя вперёд одной лишь волей.

С грохотом на стену взметнулась очередная лестница, и Боромир поспешил к месту, где рохиррим отчаянно пытались отбросить взбирающихся урук-хаев. Не успел он подскочить к краю, как одна из тварей уже навис над стеной — глаза его горели красным злобным светом. Боромир встретил урука тяжёлым ударом в бок, проломив броню и отбросив врага назад, прямо в омут темноты и дождя. Кругом мелькали чёрные силуэты штурмующих, а звенящая сталь становилась словно продолжением бесконечной бурной ночи.

Урук-хаи наступали неумолимо, заполняя собой всё пространство у подножия крепости, жадно стремясь проломить ворота и захватить Хельмову Падь. Но защитники, воодушевлённые примером смелости, не давали им передышки, сбрасывая осадные лестницы, отчаянно защищая бреши, где каменные блоки от ударов уже стали шататься.

— Держаться, люди! — громко выкрикнул Боромир, хотя голос саднило и скользил на фоне рёва бури. — Сбейте эти лестницы, пока они не добрались до брустверов!

Роханские воины, задорно улюлюкая, навалились на хлипко зацепившуюся лестницу, стараясь опрокинуть её обратно во мрак. Но очередные воины Урук-хаев, с устрашающими боевыми кличами, подтаскивали новые. Боромир, заметив одного раненого юношу, осевшего на колени, тут же метнулся к нему, опускаясь рядом:

— Поднимайся, друг. Сжимай копьё крепче. Ночь долга, но не вечна — рассвет всё равно придёт.

Юноша, бледный от крови, смытой дождём, коротко кивнул и с помощью Боромира поднялся, опираясь на древко своего оружия. Он смотрел на гондорца с восхищением и страхом:

— Я думал, что падём ещё до полуночи, — признался он дрожащим голосом.

— Не думай о том, что будет, — Боромир лёгким рывком поправил ремень на юноше, укрепляя его доспех. — Сражайся здесь и сейчас. Рохан стоял веками, и сегодня он не падёт. Запомни это.

Сказав это, он похлопал парня по плечу и с трудом поднялся сам — боль в ране становилась настойчивее, но он гнал её прочь. У него не было права ослабевать.

— Мэрси, твоя группа прикроет нам фланг, — крикнул он рослому рохирриму, чьё лицо покрывали свежие порезы.

— Слушаюсь, лорд Боромир! — откликнулся тот, приоткрыв шлем. В глазах воина светился огонёк решимости.

— Зови меня просто Боромир, — бросил гондорец и указал мечом в сторону осаждённой бреши.

Мэрси кивнул и махнул рукой своим сослуживцам. Те заняли позиции, приготовив короткие копья и мечи, ожидая момента, чтобы внезапной атакой сбросить врагов со стены.

— Милорд, врата трещат, — произнёс он, срывающимся шёпотом. — Ещё чуть-чуть, и придётся защищать внутренний двор!

— Мы сможем удержаться, — ответил Боромир, стараясь звучать уверенно. — Распорядитесь, чтобы катки с камнями перетащили к главной браме. Лучников — на башни, каждый мечник тут на счету! Продержимся до рассвета, а там…

Он оборвал фразу, понимая, что сам не знает, наступит ли утро для них. Грянул гром, осветив на мгновение страшную картину: затопленная водой предкрепостная стена, усеянная телами союзников и врагов, а за ней — густая масса урук-хай, двигавшихся как единый сплочённый таран. Болезненная судорога вновь пронзила Боромира, отзываясь тупой болью в правом плече, но он сжал зубы и выпрямился.

Вдруг к нему подскочил статный воин с волосами цвета соломы, прижимая к боку рассечённый наруч, — это был Гамлинг, один из ближайших советников короля Теодена. Ему самому недоставало духа и сил, но в глазах всё ещё полыхала решимость.

— Держимся как можем, — выпалил он, переводя дыхание. — Часть людей короля Теодена сместилась к подножию стены, чтобы укрепить ворота с внутренней стороны. Но там слишком тесно: если их сожмут, им некуда будет отступать!

Боромир тяжело кивнул:

— Нужно вывести часть сил наружу, чтобы сбивать осадные лестницы, пока они не пошли на второй штурм стен. Если мы позволим им подтащить больше таранных орудий, Хельмова Падь падёт. А вы сами? Рука на месте?

Гамлинг сжал окровавленный наруч, скрипнув зубами:

— Проклятый клинок задрал пластину… да и сам я не молод. Но теперь уже некогда жаловаться. И всё же… я рад, что вы с нами. Без вашего опыта нам пришлось бы тяжелее, лорд Боромир.

Боромир чуть растянул губы в кривой подобии улыбки:

— Тяжелее, чем это? — он махнул рукой вокруг, на сумасшедшую бурю и оглушительный рёв битвы. — Я не знаю, видел ли я когда-нибудь более отчаянную осаду. Но мы держимся, Гамлинг. И будем держаться.

Он шагнул вперёд, пресекая очередной натиск одного из урук-хай, появившегося из тёмного проёма. Одним рывком Боромир отбросил его, но тварь, несмотря на нанесённую рану, все ещё шипела и отбрыкивалась, не желая сдаваться. Раздался звон мечей, эхо которого отдалось жутким гулом в ночном воздухе. Внезапно вмешался подоспевший роханец, и враг пал окончательно.

— Назад! — скомандовал Боромир, встречаясь взглядом с несколькими бойцами у лестницы. — Сбросьте её, не дайте им забраться! Скиньте бревно!

Двое мужчин с рваным дыханием ринулись к тяжёлому бревну, припасённому для укрепления проёма. Прикладывая нечеловеческие усилия, они столкнули его с края. Раздался скрежет, вопль, треск — и осадная лестница, вместе с десятком врагов, рухнула вниз в бушующие потоки дождя.

Но радоваться было рано.

Сквозь ливень и грохот битвы Боромир услышал, как где-то у пролома на стене звучит знакомый голос Арагорна. Слова, прорезавшие рев бури, были ему непонятны, но он различил обрывки на эльфийском:

— Legolas! Tolo ho! Egla ho! Egla ho!Леголас! Сними его! Подстрели! Подстрели его!

Надрывное эхо этого крика металось по стенам, и на миг у Боромира перед глазами встал образ Фарамира. Младший брат так любил старинные истории и языки, он не только знал квенья, но и глубоко интересовался культурой эльфов и говорил на синдарине. «Сколько же раз я отмахивался, когда он пытался меня учить…» — мелькнуло у гондорца в голове.

Что-то изменилось во вражеском гуле: резкий свист и зловещий шорох, вскоре достигший самого сердца крепости. Защитники начали переглядываться, а кто-то закричал в панике. Боромир, сжимая рукоять меча, обвёл взглядом зубцы крепостной стены, покрытые тёмной пеленой дождя и прорывающимся огнём факелов. И вдруг его сознание словно застыло, уловив какое-то движение внизу, у подножия стены.

— Что за… — только и успел прошептать он, стараясь понять, что делают урук-хаи у основания крепостных камней. Но осознание опасности пришло запоздало.

Чуждый грохот раздался настолько неожиданно громким, что Боромир почувствовал, как земля уходит из-под ног. Небо прорезало слепящее пламя, осветившее ливень на мгновение неземным, кровавым сиянием, и тут же ударная волна отлетела кверху, выбивая воздух из лёгких.

Всё вспыхнуло и тут же погрузилось во тьму. Боромир не знал, куда падал и что происходило вокруг. Он чувствовал лишь, как дрожит земля, а ветер вместе с градом каменных осколков неистово бьёт по лицу. Было ощущение падения, было ощущение, будто время замедлилось — а затем наступил провал в сознании.

Когда слух к нему вернулся, звуки проникали постепенно. Сперва возник гул и звон в ушах — словно далёкая струна вибрировала у основания черепа. Боромир попытался пошевелиться и ощутил под собой что-то мокрое, холодное и податливое — вероятно, грязь вперемешку с осыпавшимися камнями и землёй.

Вокруг всё ещё бушевал ливень, но его заглушала пульсация в голове. Туман перед глазами начал рассеиваться. С трудом втянув в лёгкие сырой воздух, Боромир попробовал приподняться на локте — и тут же резкая боль пронзила всё тело. Невозможно было определить, где болело сильнее: казалось, огонь горит в каждом суставе и каждом ребре.

Сквозь этот гул ему послышался тихий, но отчётливый шёпот:

— Брат… Брат… Где мой брат?..

Резкая мысль промелькнула в сознании Боромира: «Фарамир?» Он не сразу понял, что слышит реальный голос, а не бред из собственных воспоминаний. Попытался окликнуть брата, но из горла вырвался лишь хрип, и Боромир невольно подумал, что сам шепчет эти слова. Однако вскоре до него дошло, что шёпот исходит откуда-то сбоку, совсем рядом.

Он ощутил, как внутри поднимается тревога. Образ Фарамира всплыл в памяти — вот он, задумчивый, склонённый над книгами, любящий древние языки и знания. Но голос, который вновь прозвучал сквозь завывания ветра, принадлежал вовсе не брату Боромира.

Внезапно раздался грохот падающих камней, крики и воинственные вопли урук-хай, прорвавшихся через пролом. Боль не давала Боромиру встать, но он, превозмогая её, перевернулся на бок и попытался подняться на колени, лихорадочно ища рукой меч.

«Где остальные? Где я сам?» — мелькнуло в голове. Страх и решимость сплетались воедино: он должен был сражаться дальше, ради Гондора, ради брата, ради всех, кто вверил ему свою судьбу.

Наконец, опершись на край разбитой стены, Боромир выпрямился. Перед глазами предстала жуткая картина разрушенной крепости: обломки камней, доски, вырванные с корнем балки. Краем глаза он заметил силуэт Арагорна — то ли зовущего на помощь, то ли пытающегося прийти в себя. Где-то в стороне пронзительно кричали рохиррим; «голос эльфийского лука», слышанный ранее, теперь стих, уступив место более отчётливым боям и гулу вражеских орудий.

И всё же надежда теплилась в сердце: раз он жив, значит, оборона крепости держится. Боромир понял — взрывом пробили брешь в стене, и судьба решается здесь и сейчас: если не сдержать натиск, всё будет потеряно. Превозмогая боль, он шагнул к ближайшей расщелине в завале, чтобы оценить обстановку.

С невероятным усилием Боромир сфокусировал взгляд на том месте, откуда слышал загадочный шёпот. В рваном проломе стены, склонившись над телом, стоял молоденький рохиррим. Несмотря на ливень и кровь, заливавшую ему лицо, можно было заметить, как сильно он похож на изувеченного мальчишку, лежавшего рядом на обломках. Видимо, это были братья — один безжизненно распростёрт у ног другого.

— Брат, где мой брат?! — вскричал юноша, вскидывая взгляд на Боромира; в его глазах пылало безумие и отчаяние.

И тут Боромир осознал, что всё это время принимал слова «Брат… где мой брат?» за бред собственного сознания или отголосок своих мыслей о Фарамире. Но голос принадлежал не ему — его шептал этот юноша, ищущий пропавшего среди завалов родственника.

Слабость подкосила колени Боромира, но он всё же ухватился за сломанный брус, чтобы не упасть. Вокруг уже клубился отряд урук-хаев — они вылезали из пролома, как чёрная стайка хищников, готовых добить всех выживших. Боромир стиснул зубы и сжал рукоять уцелевшего обломка меча.

«Я вернусь домой, Фарамир…» — пронеслось в голове Боромира. Но сперва ему предстояло сражаться — ради жизни и памяти тех, кто стоял рядом и тех, кто уже не поднимется. Даже в этом хаосе и кровавом месиве он ощутил внезапный прилив сил: пусть он изранен и оглушён, но жив, а значит — будет биться до конца. И рядом с ним уже не одно лишь эхо голоса, а настоящий человек, потерявший брата, точно так же бросившийся в этот бой.

— Держись рядом, — тихо сказал Боромир юноше, скользя взглядом по телу его погибшего брата, — мы ещё можем выстоять.

— Брат… вы не видели моего б… б. брата?

— Тише, он в безопасности! — хрипло выдавил Боромир, хватая мальчика за разорванный ворот и с силой толкая его в сторону уцелевшей части внутреннего двора. Нужно было вывести его из-под удара любой ценой.

В ответ юноша всхлипнул:

— Вы видели его? Скажите, умоляю!

Боромир провёл взглядом по завалам.Сказать правду сейчас означало похоронить последнюю надежду юного воина.

— Видел, — тихо, но уверенно произнёс он, обманув собственные сомнения, — он защищается там же, где и остальные. Ему помогают.

Услышав это, парень ощутимо вздрогнул, в глазах вспыхнул проблеск решимости.

— Беги! — скомандовал он, увидев, как всё больше тварей Урук-хай лезут сквозь пролом в стене. — Держись ближе к другим воинам! Я прикрою!

Взявшись за рукоять найденного меча, Боромир сомкнул зубы, глуша боль, и поднялся навстречу врагу. Глаза его, посуровев, блеснули решимостью, и он сделал шаг вперёд — туда, где рвалась оборона, но всё ещё оставалась надежда удержать Хельмову Падь.

* * *

Однако так было не везде. Темнота в пещерах, казалось, сгустилась ещё сильнее, когда первые раскаты взрывов достигли укрытия. Гулкий звук напоминал раскаты грома, но ему вторило дрожание сводов — то тонкое, то оглушающее. Женщины и дети, укрывшиеся здесь, вздрогнули, инстинктивно прижимаясь друг к другу. В глазах мелькал страх, а в голосах эхом разносились шёпоты молитв. Эовин стояла чуть поодаль, сжимая меч, спрятанный за подолом платья. Она ненавидела это ощущение — быть запертой в каменном мешке и чувствовать себя бесполезной.

— Бегите в горы! В горы! — раздался голос Эодред.

Эовин повернулась и замерла, увидев, как её сестра крепко сжимает рукоять меча, взгляд её — твёрдый, даже отчаянный. Но за этим отчаянием угадывалось нечто большее, что понимала лишь она.

— Эовин, уводи их! — крикнула Эодред, делая шаг вперёд.

— Без тебя я не уйду, — ответила Эовин, с трудом удерживая голос от дрожи.

Эодред бросила на неё строгий взгляд, полный скрытого страха. Она знала, что сестра готова остаться и сражаться, но это было недопустимо. Она уже видела достаточно боли и утрат, чтобы позволить ей рискнуть жизнью.

Среди этих воспоминаний отчётливо проступал тот момент, который навсегда изменил её. Её решение. Молодой воин, рослый и крепкий, в первый миг показался воплощением силы и храбрости. Но когда Эодред подошла ближе, она увидела совсем другую картину: он рыдал как ребёнок, дрожа всем телом, словно от холода, хотя каменные своды защищали от ледяного ветра. Его пальцы до побеления сжимали плечи. Почему-то у него не было даже меча.

Тогда она застыла, поражённая увиденным. Этот сильный на вид юноша был сломлен, полностью поддавшись страху. Эодред пыталась найти слова утешения, но у неё самой сжалось горло. Она вдруг поняла, что это мог быть её брат. Или её отец. Или любой из тех, кто так отчаянно защищал то, что было им дорого.

В этот момент Эодред почувствовала, как внутри что-то изменилось. Она больше не могла смотреть на битву как на единственно правильный путь. Её сердце наполнилось страхом — за себя, за сестру, за тех, кого она могла спасти, если не поддастся безумию борьбы.

Решение было принято в тот же час. Эодред молча обняла сестру, словно пыталась передать ей часть своей силы.

— Мы идём в пещеры. Как и все женщины. И ждём утра, — твёрдо произнесла она, сжав её плечи.

— Но…

— Без «но». Идём, или так и не узнаешь, за кого выходит замуж твоя сестра.

Теперь же страх сжимал ей горло. Страх не только за сестру, но и за собственную жизнь. Внезапно она осознала, как отчаянно хочется жить, создать семью, познать простое человеческое счастье. Все мечты, которые она считала недостойными воина, нахлынули с новой силой.

Она оглянулась на сестру и в этот момент поняла — нужно выбирать. Они и так потратили слишком много времени в молчании из-за глупой ссоры. Промолчали все то время пока были в пещерах. Эовин справедливо не понимала, как сестра может так поспешно решить свою судьбу, а Эодред, то ли злясь на своё положение, то ли на ситуацию, зачем-то выдала гневную тираду:

— Не у всех есть возможность отказывать гондорским наследникам. Отец, конечно, обернул это всё в красивые речи, но как ты тогда сказала? Что не станешь женой того, кто прозябает в тени своих амбиций? Амбиции, ну конечно! Амбиции сейчас руководят нашими войсками наравне с отцом, хотя мог бы уехать домой к брату и избежать этой сечи. Но это не важно. Важно то, что кто-то должен быть жёнами и пахарям, и крестьянам, и я тебя удивлю, но что-то за двадцать восемь лет никто из лордов так и не польстился на бастарда короля. Что скажешь, война виновата? Как бы не так… Он смотрел на меня словно я одна в мире. И вон сидит его мать, и знаешь, чего? Я не боюсь — если я подойду к ней, то вряд ли она скривится — люди с востока более свободны…

Впрочем, не было бы это ложью, может, она бы действительно подошла и представилась, но она боялась и просто смотрела на женщину, сжимая в руках талисман, подаренный ей юношей.

Вот и сейчас, рубя плоть врага и прикрывая женщин, она вспомнила тех двух братьев — младшего в великоватом шлеме с искренней улыбкой и старшего с дрожащими губами, перекидывающего меч из руки в руку. Эта картина отозвалась острой болью — и физической от раны в руке которая сейчас сжимала меч, и душевной от того, как словно песок утекали её надежды, в которые, может, она и сама до конца не верила.

Казалось, сейчас она не смотрит на хаос битвы, а вновь сидит рядом с юношей, который обхватил голову руками и с трудом сдерживает всхлипы, как это было без малого шесть часов назад…

* * *

Опустившись на колени рядом, она положила ладонь на его руку. Тот вскинул глаза на неё — в его взгляде не было узнавания, лишь замешательство, будто он смотрел сквозь неё. Теперь, на близком расстоянии, Эодред увидела, как дрожат его ресницы, а лицо побледнело настолько, что казалось почти прозрачным.

Рука у юноши была большая и холодная, шершавое запястье казалось чужим, словно он уже не чувствовал собственное тело. Он попытался взять себя в руки: сжал зубы, поднял глаза, но, встретившись взглядом с Эодред, тут же опустил их снова, боясь, что всё в нём выдаст слабость.

Ничего не говоря, Эодред чуть сжала его руку, стараясь передать через это прикосновение хоть толику спокойствия и тепла. Она не пыталась прорицать, что всё будет хорошо, — он не поверил бы, да и сама не имела права на такие заверения. Она просто молчала, создавая для него возможность выдохнуть без осуждения. Слышала лишь гул голосов и лязг металла где-то вокруг, но сейчас они звучали далеко и глухо, словно не имели к ним никакого отношения.

— Я… я… я… — Он сжался всем телом, пытаясь взять себя в руки, но губы его дрожали сильнее с каждой секундой.

Эодред посмотрела на его широкие, шершавые пальцы и попыталась выровнять дыхание. Откуда-то сверху донёсся лязг оружия, будто кто-то уронил доспех, и он вздрогнул, на миг вырвав руку. Ей удалось вновь осторожно, почти ласково взять его пальцы в свои и удержать.

Парень сжал ее ладонь, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Один раз он судорожно всхлипнул, будто не в силах более сдерживать себя. На короткое мгновение он посмотрел в глаза Эодред и едва слышно произнёс:

— Я не хотел… просто…

Он оборвался, не договорив. Но в этом прерывистом дыхании и полувзгляде отчётливо сквозило отчаяние. Она неотрывно смотрела на него, и когда он вновь попытался опустить голову, осторожно провела ладонью по его рукаву, стараясь передать через это прикосновение всю свою поддержку и сочувствие. В этом простом жесте читалось невысказанное: «Посмотри на меня, пожалуйста. Я знаю, какой тяжелый груз лежит на твоих плечах, знаю, как страшно тебе сейчас, но ты не один в этой темноте. Я здесь, рядом».

— Какие крепкие руки, — тихо произнесла она, стараясь мягкостью голоса разбить паутину страха, оплетшую юношу. Внутренне она благодарила судьбу за то, что инстинктивно протянула ему здоровую левую руку — его пальцы сжимали её ладонь почти до хруста, и она была искренне рада, что раненая правая, хоть и привычно рабочая, осталась свободной. — Ты работаешь с землёй?

— Да… я… я пахарь, миледи, — выдавил он, чуть ослабив железную хватку и сморщившись, словно признание в крестьянском происхождении было чем-то постыдным, будто он извинялся за то, что родился не воином.

— Не называй меня так, — с теплой, почти материнской усмешкой поправила его Эодред. Она бережно разжала его напряженные пальцы и стала неспешно водить по его ладони своим указательным пальцем, вычерчивая причудливые узоры, словно древние руны защиты. — Пахарь, говоришь. И сколько же тебе лет?

— Двадцать четыре… а брату — тринадцать, — юноша кашлянул, опустив глаза, словно стыдясь своей молодости. В тусклом свете факелов особенно заметно было, как истощение и лишения последних месяцев наложили свой отпечаток — оба брата выглядели куда младше своих лет, будто недозревшие колосья, которым не дали налиться силой.

Казалось, он начал понемногу успокаиваться под её ласковыми прикосновениями, но вдруг где-то в глубине коридора с грохотом обрушился тяжелый ящик, и парень вздрогнул всем телом, словно от удара. Руки его снова затряслись, и он прошептал срывающимся, полным отчаяния голосом:

— Я… не хочу… не хочу умирать… пожалуйста… — Он резко опустил голову, прижимая её к коленям, словно пытаясь спрятаться от всего мира в складках своей одежды, вжимаясь спиной в холодную каменную кладку стены, как испуганный ребенок. Его плечи мелко дрожали, а пальцы судорожно цеплялись за ткань штанов.

Эодред ощутила, как в груди сжимается сердце от жалости к этому почти что ребёнку в теле взрослого парня. Она подвинулась ближе, мягко запустила пальцы в его светлые волосы, пропахшие потом и копотью, слегка массируя кожу головы успокаивающими движениями. Он, видно, давно не мылся, но сейчас это не имело ни малейшего значения — важно было лишь то, что перед ней сидел напуганный человек, нуждающийся в утешении.

— Я… я… — он судорожно сглотнул, его голос дрожал и прерывался. — Я ничего не видел в жизни. Ничего не успел… даже невесты нет… которая бы ждала… некому будет оплакивать меня, если я…

На какую-то долю секунды Эодред прикрыла глаза, чувствуя, как от его слов щемит сердце. Она понимала, что времени на долгие уговоры нет — скоро младший вернётся с наточенным мечом, и им предстоит разойтись по стенам. Но ведь именно такие слова, несущие хотя бы искру надежды, могли удержать его от полной потери духа, дать ему причину сражаться и выжить.

— Очень жаль, что ты так думаешь, — негромко произнесла она, стараясь, чтобы в её голосе звучала уверенность и тепло. — Знаешь, что… давай я буду тебя ждать. Если… Нет, когда всё закончится и ты захочешь взять меня в жёны — я соглашусь. Сможешь найти меня?

Парень медленно приподнял голову, глядя на Эодред широко раскрытыми глазами, как на наваждение или видение из прекрасного сна.

— Знаешь, кто я? — уточнила она, с грустной полуулыбкой, в которой читалась и нежность, и лёгкая самоирония.

Он кивнул, нервно сглатывая: явно понимал, что рядом с ним сидит не просто девушка из деревни, а бастард короля, дочь благородной крови, пусть и незаконнорожденная.

— Не побрезгуешь? — чуть насмешливо спросила Эодред, стараясь скрыть предательское сердцебиение и дрожь в собственном голосе.

Он медленно покачал головой, пытаясь подобрать слова, но дыхание у него всё ещё сбивалось от волнения и недавнего страха. Тогда она продолжила, стараясь придать своему голосу притворно-деловитый тон:

— Хорошо. А где твой дом? Мне ж надо понимать, куда ты меня приведёшь, когда я стану твоей женой.

— Наш дом… сожгли, — хрипло выдохнул рохиррим, и в его голосе прозвучала застарелая боль. — Но я могу построить новый. Я раньше помогал отцу, знаю, как это делается. Нужно только время… вы же… то есть ты… — Он запнулся, боясь прозвучать слишком дерзко или самонадеянно.

— «Ты» и я готова подождать, пока ты его построишь, — мягко согласилась Эодред и улыбнулась, присаживаясь поближе, прижимаясь тёплым плечом к его боку. — Я и сама в деревне выросла, знаешь ли. Знаю, как доить корову и даже чуть-чуть разбираюсь в кузнечном деле. Сгодится для жены такого сильного рохоррима?

— Жену выбирают не за то, как она коров доит или молотом орудует… — смущённо пробормотал он, но в его голосе уже слышалась тень улыбки.

— А за что же? — спросила она, чуть склонив голову набок.

— Ну… чтобы люба была… чтобы сердце к ней тянулось…

— Я тебе люба? — спросила Эодред, глядя прямо в его бледное лицо, всматриваясь в глубину его глаз.

Парень на миг закрыл глаза, нервно облизал пересохшие губы и кивнул, едва слышно выдохнув:

— Очень…

Его щеки залил румянец. Эодред почувствовала, как ей самой становится неловко — слишком интимный разговор посреди грохочущей крепости, готовящейся к осаде. Несмотря на все те грязные слухи о её якобы распутности и богатом опыте, которые давно ходили по всему Рохану и даже за его пределами, в действительности она целовалась лишь однажды, по глупости, с каким-то мальчишкой у кузни. Тот поцелуй показался ей ужасно мокрым и неловким. Но сейчас, глядя на этого юношу, сжимающегося от ужаса перед грядущей битвой, она вдруг поняла, что хочет подарить ему мгновение тепла и нежности — то самое, чего он, возможно, никогда не знал в своей короткой жизни. И, быть может, получить это тепло взамен — ведь в эти тёмные времена каждый нуждался в капле света и человеческой близости.

— Поди не целовался ни разу, воин? — полувопросительно произнесла она, пряча лёгкую улыбку, смотря как парень опускает глаза. — А я лишь однажды. И это было… не слишком удачно. Слишком мокро.

Сквозь остатки страха в его глазах проскользнуло искреннее смущение:

— Прости, я…

Она не дала ему договорить — просто наклонила голову и мягко коснулась его губ своими. Поцелуй вышел коротким, чуть неловким, но удивительно тёплым и трепетным, словно прикосновение крыла бабочки. Рохиррим, кажется, на мгновение оцепенел, а затем робко прижал ладонь к её щеке, словно боясь спугнуть этот драгоценный миг близости. У Эодред отозвалось в груди странное смятение — между жалостью, нежностью и каким-то щемящим чувством, которому она не могла подобрать названия.

Когда она отстранилась, парень ещё долго смотрел на неё затуманенным взглядом, не в силах сказать ни слова. Но дрожь в его руках заметно утихла, словно этот поцелуй придал ему сил.

— Найди меня, если мы выживем, хорошо? — негромко попросила она, и в её голосе слышалась непривычная для неё самой надежда.

Парень сглотнул, словно преодолевая ком в горле, и расправил плечи, стараясь выглядеть твёрже:

— Хорошо… Только, если со мной что-то случится… позаботься о моей матери. Её зовут Хильда.

— Хильда… — Эодред медленно повторила это имя, и улыбка тронула её губы. Глубоко внутри она чувствовала, как обретает нечто новое, пугающе-светлое: хрупкую веру в то, что их «уговор» — не просто слова от отчаяния. Она на мгновение задумалась: «Что, если мать парня осудит меня, бастарда короля, за такое обещание? Не покажется ли ей это капризом?» Но, заметив, как лицо её «жениха» проясняется, она с удивлением поняла, что и сама начинает верить в их общее будущее, как бы фантастично оно ни звучало сейчас, накануне боя.

Парень словно прочитал её тревогу и улыбнулся мягко, по-доброму:

— Она добрая женщина. Уверен, она обязательно примет тебя. — он вложил ей в ладонь каменный амулет, — Вот передай ей, это сбережет вас.

— Примет? — Эодред невольно нахмурилась, смотря на амулет в своих руках, ещё не веря, что кто-то может воспринять её всерьёз, зная всё, что болтают о «дочери короля-бастарда».

— Конечно примет, — утвердительно повторил он, и в его голосе звучала уверенная решимость, какой не было ещё минуту назад. — Она всегда говорила, что главное — чтобы сердце было доброе. А у тебя… оно самое доброе из всех, кого я встречал.

Эти слова ударили в сердце Эодред сильнее любой молвы. Она сделала судорожный вдох, пытаясь усмехнуться:

— Значит, слухи говорят не только о моей распутности?

* * *

Эодред вновь отбила удар, крепко сжимая окровавленные лезвия в дрожащих руках. Горячая кровь струилась по рукояти из вновь открывшейся раны, но физическая боль отступала перед воспоминанием. В её голове, словно защитное заклинание, звучали простые и честные слова того пахаря, заглушая страдание и наполняя душу странным спокойствием: «Слухи… это просто слова, пустая болтовня. Они ничего не значат.»

Ночь казалось бесконечной и темной, как сама смерть. Воздух был пропитан запахом крови и страха, а крики раненых эхом отражались от древних стен крепости. Но даже в этой кромешной тьме Эодред продолжала сражаться, черпая силы в воспоминании о том простом и чистом моменте близости.

С древних времён, как бы долго ни длилась ночь, за нею неизбежно наступает новый день. Тьма, словно жадная пропасть, поглощает свет, но лишь для того, чтобы в конечном итоге расступиться перед первыми лучами солнца. И вот в тот самый миг, когда казалось, что надежда в Хельмовой Пади уже угасла, на востоке небо начало светлеть, приобретая нежный, прозрачный оттенок зари.

Грохот битвы на стенах смолкал, переходя в мрачное шипение последних отступающих урук-хаев. Мокрые от дождя камни крепости медленно начинали золотиться под робкими лучами восходящего солнца. Усталые роханские воины, стоявшие на окрашенных кровью врагов и товарищей стенах, с удивлением глядели на появляющийся над горами свет.

Вначале воины на стенах не могли разглядеть, кто ведёт приближающиеся войска. Но вот дождь слегка поредел, и из-за горных хребтов пробился яркий луч рассвета, ударивший по мокрым камням и выхвативший из сумерек знакомую фигуру в белых одеяниях. Это был Гэндальф, вернувшийся в час глубочайшей нужды Рохана. И пришёл он не один: рядом с ним ехал Эркенбранд с отрядом воинов Вестфолда, которых Гэндальф сумел собрать и привести на выручку. Их рога заглушили отголоски дождя и приглушённый стон ночной битвы.

— Смотрите! — воскликнул кто-то из защитников, прочищая глаза от дождевых струй. — Это Гэндальф… И войска Вестфолда!

В ответ до защитников донёсся чистый, как утренний ветер, звучный клич, перемешанный с ржанием коней. И в тот же миг солнечные лучи прорвали последние клочья тьмы, ярко осветив предгорья. Великий Белый всадник поднял жезл, осветив им поле перед собой, и внезапно всё вокруг залил слепящий солнечный свет. Урук-хаи, оценив внезапную смену обстановки и решительный натиск свежих сил, запаниковали. Новые всадники, ведомые Гэндальфом и Эркенбрандом, ударили с такого размаха, что весь правый фланг неприятеля пал в смятении.

Отступающие твари в панике бросились к тёмному лесу, надеясь найти там укрытие. Всадники Рохана преследовали их, но остановились у самой кромки леса. Внезапно деревья зашумели как никогда прежде — их скрежет эхом разносился по долине. Вскоре из чащи донеслись душераздирающие вопли и стоны: бежавшие от мечей рохиррим урук-хаи угодили в объятия разгневанных хуорнов. В этот день древние стражи леса тоже внесли свою лепту в борьбу со злом.

И не только здесь древние существа поднялись против тьмы. В то же время, далеко от мест кровавой битвы, в каменных чертогах Изенгарда, уже вершилось другое важное дело. Мерри и Пиппин, два хоббита, чьи сердца были полны смелости и искреннего стремления помочь, стояли на одной из стенных площадок и с затаённым восторгом глядели вниз, где размашистыми ударами свои ветвистые руки-ветви вкладывали в разрушение тёмных орудий энты. Под руководством могучего Древобородого они обрушивали разомлённый металл, подрывали дамбы и плотины. Вода рвалась наружу бурными потоками, затапливая кузницы и ямы, которые Саруман вырыл для своей чёрной магии и порождений войны.

— Ох, Пиппин! — воскликнул Мерри, уворачиваясь от летящей щепки, — мы когда-нибудь вообразить не могли, что станем причастны к столь грандиозному делу!

— Точно! — согласился Пиппин, вцепившись в край парапета, чтобы не свалиться с трясущейся от ударов энтов стены. — Гляди, как они сносят эти конструкции, будто карточные домики!

Несколько энтов грузно качнулись, ломая укрепления, и оглушительный треск перекрыл даже раскаты ветра. Мерри и Пиппин переглянулись, и на их лицах, перепачканных копотью и брызгами воды, расцвели радостные улыбки: Изенгард очищался от зла, и в этом — пусть малой частицей — была и их заслуга.

В Хельмовой Пади, тем временем, отзвучал последний бой. Небо прояснялось с каждой минутой; потоки дождя ослабевали, и воины наконец могли перевести дух, не озираясь непрерывно по сторонам в поисках врага.

Женщины, что укрывались в глубоких подземельях, теперь осторожно выходили наружу, ведущие за руки детей и поддерживая раненых. Сердца у них трепетали между горем и радостью: вокруг лежали павшие, устилающие брусчатку и внутренняя дворы крепости. Многие воины не сдерживали слёз, находя среди тел родных и друзей. Но вместе с этим глубоким горем росла и благодарность — люди обнимались, ощущая свежее, тёплое дыхание наступающего утра.

Прямо перед воротами на обломках камней лучом солнца отражались струйки воды, смывающие грязь и тёмную кровь. Кто-то из рохиррим воскликнул:

— Посмотрите! Как будто сама земля смывает нашу боль и скорбь…

Гэндальф, слезая с коня, внимательно оглядел уцелевшие укрепления. Его светлые глаза выражали всю скорбь и серьёзность этого утра, но в глубине мерцала искра надежды. Эркенбранд же, подавая руку раненому соратнику, громко прокричал:

— Мы ещё живы! Хельмова Падь не пала, и Рохан будет стоять!

Радостные возгласы подхватили его слова. Даже те, кто совсем недавно истекал кровью, находили в себе силы улыбнуться. Вокруг разливалось ясное солнечное тепло, согревая не только тела, но и души — ведь самое страшное осталось позади, и утро наконец вступило в свои права.

Слабые лучи восходящего солнца уже освещали двор Хельмовой Пади, когда Эовин, едва оправившись от ужасов ночного боя, заметила вдалеке знакомую фигуру брата. Эомер, покрытый пылью битвы, шёл неторопливо, слегка прихрамывая. Но, увидев сестру, он тотчас расправил плечи. Не успел он сделать и шага, как она сорвалась с места и влетела в его объятия, обхватив за шею.

— Эовин… — тихо выдохнул Эомер, прижимая сестру к себе.

Плечи девушки вздрагивали: то ли от слёз, то ли от бурного смешения радости и страха. Она снова и снова повторяла его имя, словно хотела убедиться, что это не сон. Эомер с осторожностью поставил её на землю и отстранился, чтобы взглянуть в глаза. Эовин всхлипнула, улыбнулась сквозь слёзы и обернулась, вглядываясь в полуразрушенную арку выхода из подземелий.

Там, сжимающая в руке меч, появилась Эодред. Девушка вышла следом за женщинами и воинами, что покидали укрытие. Её короткие, но уже отрастающие волосы были спрятаны под простой льняной косынкой, чтобы не мешали в бою, а в глазах читалась неуверенность. Если Эовин излучала бурную радость, её эмоции выплескивались наружу словно весенний поток, в то время как Эодред замерла неподвижно, как зимний лёд, крепко стискивая рукоять меча в напряжённых пальцах. Она видела, как брат и сестра обнялись, как в их глазах светилась безусловная любовь. И поневоле ощутила то самое горькое чувство, которое преследовало её всю жизнь: она не такая, она другая, она — бастард, место которого всегда оставалось в стороне.

Эомер, всё ещё тяжело дыша от недавнего сражения, повернулся к Эодред, и на несколько мгновений между ними повисла почти осязаемая тишина. Эовин медленно перевела взгляд с одного на другого и ощутила, как её сердце сжимается в предчувствии возможной ссоры или холодного отчуждения. Казалось, больше всего она боялась увидеть, как Эомер отворачивается и уходит прочь, оставив Эодред стоять с опущенным взглядом.

Но внезапно Эомер, сжав кулаки, сделал три широких шага вперёд и заключил Эодред в крепкие объятия. Девушка выдохнула резко, на миг перестав дышать, и не сразу поняла, что происходит. Горячие слёзы, которым она втайне не давала воли всю ночь, вдруг хлынули и застлали ей глаза. Она уткнулась лбом в его бронированное плечо и ощутила, как от напряжения дрожат её собственные руки. Всё напряжение, стеснение, боль этих лет вылились в один жалкий всхлип.

Эомер закрыл глаза и крепко прижал Эодред к себе, будто хотел защитить от всего мира. Он осторожно покачал её, ничего не говоря — да и не нужно было слов. Эовин, тихо улыбаясь и утирая краем рукава влажные глаза, понимала, что этот короткий миг переворачивает горькие страницы прошлого и связывает их всех новой ниточкой единства.

…Позднее, когда ожесточённые бои стихли, а выжившие рохирримы начали разбирать завалы и собирать раненых, трапезная Хельмовой Пади стала местом, куда стянулись те, кто хоть чуть-чуть мог передохнуть и согреться. В огромных котлах бурлило нечто вроде похлёбки, и люди с радостью делились этим простым, но таким желанным теперь угощением.

Эодред сидела, поджав ноги, и неловко теребила кружку. Мысли её путались: в душе бушевала радость спасения и горечь утрат. Она никак не могла до конца поверить, что всё это действительно закончилось, по крайней мере на сейчас, что ночь и бой позади, что близкие рядом, и они живы. От размышлений её отвлёк знакомый «сербающий» звук: рядом, чуть склонившись над миской, Эомер спокойно ел, улыбаясь при каждом глотке. Эовин, разносившая пищу другим воинам, на миг остановилась и тоже улыбнулась, видя, как её брат наконец-то может спокойно поесть.

— Вкусный суп, — прокомментировал Эомер и тут же коротко хмыкнул. Было очевидно, что его слова преувеличены, ведь похлёбка почти не имела ни вкуса, ни запаха. — А может, просто всё кажется вкусным, когда…

Он не договорил, заметив, как Эодред смотрит на него, видимо решил сменить тему и продолжил небрежно:

— Помнишь пироги старой Нэн?

— С горохом и луком?— оживилась Эодред. На миг в памяти всплыла кухарка из Эдораса — полноватая женщина с тёплой улыбкой, которая тайком подкармливала детей горячими лепёшками. Но приятные воспоминания тут же померкли от осознания, сколько воды утекло с тех пор. — ...Кажется, целая вечность прошла.

Улыбка девушки угасла, и она опустила глаза. В них отразилась боль. Когда Эодред уехала из Эдораса в отчаянной попытке найти помощь для короля, время и события закрутились страшным вихрем. пусть она и привела помощь для отца, и Теоден теперь был жив и здоров, в этом путешествии она, казалось, потеряла частичку себя — ту, что ушла вместе с гибелью брата

— Зря ты ушла из Эдораса, — негромко произнёс Эомер, глядя перед собой.

Эодред только горько хмыкнула, продолжая смотреть на пустой стол:

— Жаль, что нельзя вернуться в тот день и закричать самой себе: «Остановись, глупая!» — она вздохнула, и в глазах мелькнуло чувство вины и беспомощной злости. — Тогда, может быть…

— Откуда нам было знать?.. — пробормотал Эомер и замолчал.

Молчание повисло тяжёлым занавесом. И, казалось, в этом молчании они оба ощущали — сколько всего потеряли, сколько обрели, сквозь какие испытания прошли. Эомер никогда не был многословным человеком, предпочитая действовать, а не говорить. И хотя раньше он относился к Эодред с пренебрежением и даже презрением, когда она пропала, он первым вызвался искать её, не в силах смириться с потерей сестры, пусть и незаконнорожденной. Теперь же, нарушая безмолвие, он повернулся к ней:

— Я много думал о том, как гадко вёл себя с тобой… И хотел бы всё изменить, — голос Эомера звучал тихо, почти приглушённо.

— Ты был ребёнком, — произнесла Эодред с лёгкой улыбкой пожав плечами.

— На год младше тебя, — с иронией продолжил он. — Но я ведь был просто невыносим, да?

— Временами, да. — Эодред чуть шире улыбнулась. — Хотя и я была не подарок: задирала вас своими манерами. Иногда специально, признай, я провоцировала конфликты…

Они оба коротко усмехнулись, понимая, что это, пожалуй, самый длинный и откровенный разговор, какой у них когда-либо был. Наконец Эомер снова взглянул на Эодред:

— Ты простишь меня?

— Прощать-то нечего… — начала она, качнув головой.

— Прости меня, — неожиданно твёрдо повторил Эомер, не давая ей уйти от ответа.

— Хорошо, я тебя прощаю, — после паузы ответила она, невольно улыбнувшись.

Он тоже улыбнулся широко и искренне, словно эти простые слова прощения сняли с его души тяжкий груз, копившийся годами. В этот момент между ними словно рухнула последняя невидимая стена. Эодред, поддавшись внезапному порыву легкости, мягко фыркнула и, совершенно по-свойски, потянулась к его кружке с элем. Она сделала глоток, даже не задумавшись о том, чтобы спросить разрешения — такой естественной казалась теперь эта простая фамильярность между ними. Эомер лишь приподнял брови, наблюдая за ней с едва заметной усмешкой и явным любопытством во взгляде. Когда терпкая горечь напитка обожгла неподготовленное горло Эодред, она закашлялась, чувствуя, как слезятся глаза.

— Крепко?— рассмеялся Эомер с теплотой в голосе, забирая у неё кружку.

— Да... Гораздо крепче, чем то пойло в бурдюке у гондорца. Даже дыхание перехватило, — прохрипела она проводя рукой по шеи и заулыбалась в ответ, всё ещё чувствуя, как горит горло. — И что ты будешь делать теперь?

— Что мы будем делать, — поправил он с особым ударением и тоже глотнул эля, задумчиво глядя в кружку. — Если я за тобой не присмотрю, призрак брата не даст мне покоя. Да и сам я теперь не смогу иначе.

Эодред на миг встретилась с ним взглядом, и в этот краткий момент между ними словно пробежала искра понимания. В её глазах отражалась сложная смесь чувств — то ли благодарность за принятие, то ли готовность к новым испытаниям, то ли предвкушение совместного пути, то ли всё вместе.

— Куда мы направимся?— спросила она, делая особое ударение на слове "мы", понимая, что после такой ночи все прежние преграды рухнули, и их путь отныне будет общим.

Эомер вздохнул, его сильные плечи опустились, словно всю тяжесть битвы он нёс до сих пор и только сейчас осознал, сколь велик груз.

— Когда закончим с погибшими, надо идти в Эдорас. У нас много раненых, а враг не дремлет. Путь будет не легким. — он перевёл взгляд на сестру. — Впереди новые угрозы.

— Я думала о более глобальной цели. И сдается мне, у нас она одна — мир. Серый странник прав — тучи сгущаются над Гондором. Мы должны помочь.

— Как? — в голосе Эомера зазвучала горечь. — У меня почти не осталось армии.

— Но ведь кто-то остался, — мягко возразила Эодред. — Мы соберём войска, призовём всех рохиррим. Они пойдут за королем и за тобой, за его наследником.

Эомер медленно отвернулся, собираясь с мыслями.

Эодред… — начал он, но не знал, как выразить то, что крутилось в голове.

Эодред встала, подошла к брату, сидевшему за столом, и остановилась рядом. Она смотрела в ту же точку, что и он — на каменную стену вдали.

— Ты — старший мужчина нашего рода после отца, — сказала она тихо. — А я лишь бастард. И наш дом — это не только Рохан. Это Гондор, Шир, Эребор, всё Средиземье! Мы должны отвоевать наш дом.

Эомер вдруг резко выпрямился, в его глазах вспыхнула горькая усталость:

— Я устал воевать! — он поднялся, возвышаясь над ней, и громким, прерывающимся шёпотом произнёс: — Я только и делал, что сражался. Рубил орков, урук-хай, бился с наёмниками, горными племенами… Даже с нашими же рохиррим, что пошли на тёмный путь. — Он провёл рукой по растрёпанным волосам и добавил уже с тенью обречённости: — Я сражался. И проиграл.

— Пока зло живёт в Средиземье — мы все в опасности, — не отступала Эодред. Её голос звучал глухо, но уверенно. — Я хочу, чтобы ты помог мне. Но если придётся, я справлюсь сама.

Она повернулась и направилась к выходу. Это прозвучало как точка в их разговоре. Эомер молчал, переваривая её слова, наблюдая, как она уходит по коридору прочь.

В утреннем свете её фигура слилась с мерцающими тенями коридора. А он всё стоял, борясь с мыслями и чувством внутренней борьбы, понимая, что покоя им ещё долго не обрести, ведь великая война только начинается.

Время перевалило за полдень, когда Эодред вышла во внутренний двор Хельмовой Пади. После ночного шторма воздух был пропитан запахами копоти, сырости и железным привкусом крови. Повсюду она видела, как измождённые воины методично разбирают завалы, бережно переносят раненых и укладывают павших на телеги. Несмотря на то, что почти никто из них не спал последние двое суток, они упорно держались на ногах, словно их вела вперёд какая-то высшая сила — то ли надежда на лучшее будущее, то ли священный долг перед павшими товарищами.

Внезапно глаза Эодред зацепились за один из возков, куда уже погрузили тела. Она застыла, сердце гулко стукнуло: рядом лежали два брата. Младший — с искажённым лицом, изуродованным, должно быть, взрывом или мечом. Старший — с пробитой кирасой, явно погибший на месте от стремительного удара. На миг ей почудилось, что это просто дурная иллюзия, ведь ещё вчера они дышали, старались держаться, и у одного из них был такой же испуганный взгляд, как у любого, кто впервые столкнулся с войной. Но нет, смерть коснулась их обоих — бесповоротно и жестоко.

Она сделала шаг ближе и не заметила, как пальцы тихо, почти механически поправили плащ на холодеющем теле старшего. Внутри у неё будто что-то оборвалось, смешивая жалость, вину и горечь потерь. Мысли метались, пробуя найти объяснение, уцепиться за любую надежду, но, по сути, надежды не осталось — только пустота.

— Соболезную… — послышался сзади низкий, проникновенный голос.

Она обернулась рывком. Перед ней стоял Боромир — в доспехах, поблёкших от дождя и крови, с усталым, но живым взглядом. Очевидно, он давно наблюдал за ней. Эодред и сама не сразу поняла, как оказалась здесь, у телеги, зачем именно стала поправлять одежду на покойнике. Но в голове стучала одна мысль: «Я обещала… но не успела…»

— Я бы… я хотел узнать его имя, — проговорил Боромир, покачнув головой в сторону старшего брата. В его голосе звучала горечь. — Он спас мне жизнь. И что вас так всех тянет… прыгать на мечи вместо меня? Я должен был…

Гондорец осёкся, стиснув челюсти, а Эодред отвернулась, чтобы спрятать дрожь в глазах.

— Я... не назову…

— Эодред, — голос Боромира взлетел на полтона выше, — это жестоко. Ты не сказала своего имени, когда сама спасла меня. Теперь не говоришь и его… Что за дурацкие игры?!

Она молча покачала головой, словно боялась, что любой звук выдаст, каково ей на самом деле. Затем выдавила:

— Не скажу!.. Потому, что не... не знаю... — она рвано вздохнула и сказала чуть тише, — Я не знаю его имя. — В груди всё сжалось: частичка правды была в том, что она действительно не успела услышать его настоящее родовое имя, но ведь знала его больше, чем просто имя… — И вряд ли остался хоть кто-то, кто может тебе помочь…

Боромир нахмурился. Ему показалось странным, как она сжимает кулаки, глядя на убитого, словно тот был ей не чужим. Но он не стал торопить её расспросами: скорбь на лице Эодред говорила громче любых слов.

— Помоги... мне… — голос девушки дрогнул. Она кивнула куда-то за угол внешнего двора, туда, где уже готовили ещё одну телегу. — Там их мать. У пещер. Надо… чтобы они были вместе.

Глядя, как она обходит телегу и берёт убитого мальчика за руки, Боромир без колебаний пришёл ей на помощь. Осторожно, стараясь не причинять ещё большего урона повреждённым телам, он подхватил старшего брата, подняв его на руки. Эодред трепетно, словно боясь потревожить смертную тишину, подняла младшего на руки, и они направились к месту последнего упокоения семьи. Тела казались неестественно лёгкими, словно сама смерть забрала не только жизнь, но и земную тяжесть. В полуденном свете их скорбная процессия медленно двигалась среди руин.

Всю дорогу они шли молча; только шаги по влажным камням доносились до ушей. Добравшись до нужного места, они обнаружили у обломков стен небольшую телегу. Там, в полумраке, виднелся силуэт женщины, укрытой одеялом. Кожа её была мёртво-бледной, а лицо застывшим. Как и сыновья, она так и не увидела рассвета.

— Пусть лежат вместе… — тихо проговорила Эодред и почувствовала, как её голос срывается.

Боромир помог уложить тела рядом, аккуратно расправляя остатки одежд, чтобы закрыть следы кровавых ран. Эодред смотрела на них с болезненной отрешённостью. В груди у неё бушевало тысячей безымянных чувств: от гнева на судьбу до глухого сожаления о несбыточных словах.

Гондорец тяжело выдохнул и отстранился, опустив голову, будто в безмолвной молитве. Эодред стояла поблизости, не глядя на него. Казалось, весь окружающий мир затих — только далёкие крики о помощи и шорох лопат, расчищающих завалы, напоминали, что жизнь продолжается.

— Спасибо… — выдавила она в какой-то миг, сжимая в пальцах потрёпанный ремень от ножен. И, не дождавшись ответа, бросила на Боромира короткий, почти умоляющий взгляд, отвела глаза и быстро пошла прочь, растворяясь в сутолоке воинов и беженцев.

Он медленно проводил её взглядом, понимая, что за этим “спасибо” скрывается нечто большее, чем простая благодарность. Но задавать вопросы сейчас не имело смысла: и так было очевидно, что раны Эодред глубже, чем любые нанесённые клинком.

Слабые отблески огня мерцали на тёмных камнях, от которых ещё веяло холодом ночи. Возле восточного склона крепостной стены, где привычно разводили костры, догорал первый погребальный костёр. Столпившиеся вокруг воины и жители Хельмовой Пади тихо молились или безмолвно стояли, провожая павших в последний путь. Ветер растаскивал пепел и языки пламени, и всё вокруг пахло чадом, смешанным со свежей сыростью рассвета.

Эодред стояла чуть поодаль, стараясь не мешать другим. Чуть ниже, на равнине, люди уже складывали тела на следующую партию погребальных костров, однако были воины, уже преданы огню. Огонь подрагивал, как живое существо, с шипением пожирая бревна. Эодред судорожно сжала в руке небольшой деревянный амулет с вплетёнными в него иссохшими травами. Она закончила его ещё в пещерах — по обычаю своей матери. Издавна такие обереги сжигали на могилах близких, дабы отпустить к предкам и защитить в дальнем пути. Девушка собиралась отправить этот амулет к Теодреду — у его могилы в Эдорасе. Но сейчас, глядя на дымящиеся костры и ряды тел, она понимала: есть люди, которым это нужно ещё больше, чем мёртвому принцу.

В памяти всплыл образ юноши, которому она на миг подарила надежду — на будущий дом, избу, о которой он с такой уверенностью рассказывал, и на ту жизнь, о которой сама себе Эодред толком не успела сказать ни «да», ни «нет». Она представила его младшего брата, который, возможно, расспрашивал о семье, вспоминал отца. И Хильда, их мать, тоже пала прежде, чем Эодред нашла в себе смелость подойти к ней. Девушка боялась осуждения, боялась разочаровать… а теперь уже было слишком поздно.

Опустив взгляд на амулет, она тихо прошептала несколько слов молитвы — не для себя, а для тех, кто не встретит больше рассвет. Затем, подойдя ближе к огню, осторожно поднесла плетёное изделие к пылающим углям. Травы вспыхнули шипящими искрами; языки пламени мигом охватили дерево, и амулет стал истончаться, обугливаясь на глазах.

— Ты бы понял, брат, — проговорила Эодред беззвучно, и на губах появилась грустная улыбка. — Я сделаю тебе другой. У нас впереди ещё много времени.

Ведь пока войска и уцелевшие крестьяне будут возвращаться в Эдорас, пройдут долгие дни. Столь же долгими станут и недели после этого, а за ними — месяцы войны и надежды. Но на всё будет время — чтобы создать новый оберег, чтобы почтить память Теодреда, чтобы побыть вместе.

— Да, это правильно, Теодред, — выдохнула она, глядя, как остатки амулета рассыпаются в пепел и исчезают в пляшущем пламени. — Ты знаешь это. И я знаю.

Порыв ветра раскидал обломки углей, и смоляной дым поднялся над погребальным костром. Эодред закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Чувства болью хлынули в сердце, но вместе с ними пришла и тихая решимость идти дальше. Впереди ждал Эдорас, ждали люди, для которых она ещё могла стать защитой и надеждой. А пока же растущее светило над горами свидетельствовало: новый день наступил — и вместе с ним началась новая глава её жизни.