Полная регенерация (джен)

Белый бейдж с синей полосой.

Он разглядел его на третий день — или на четвертый, дни здесь были похожи настолько, что он сбивался со счета. Просто в какой-то момент навелась фокусировка, глаза начали слушаться чуть лучше — и, когда она подошла ближе, он смог прочитать: «Энжи». Без фамилии, без звания, без должности. Просто имя, написанное чуть косо, как будто она вставляла карточку в держатель на ходу, не глядя и не особо стараясь.

Она была очень молодой. Моложе, чем можно было бы ожидать от человека, которому доверяют такое оборудование. Темные волосы практично убраны назад. Движения уверенные, быстрые и точные, ничего лишнего. Она не смотрела на него так, как обычно смотрели другие медики, — с отстраненностью, скрывающей страх. Она вообще почти не смотрела на него, просто делала свою работу — и все.

Приходила она дважды в день. Утром — раньше Люка и Леи, раньше новой смены медицинских дроидов. Вечером — после того как все расходились и тишина снова становилась белой и ровно-ритмичной. Она проверяла панель управления камерой с той же методичностью, с какой опытный пилот проверяет системы перед взлетом — не ожидая проблем, а выполняя предписания. Снимала показания датчиков, просматривала протоколы дроидов. Вводила что-то в среду камеры через боковой инжектор — он видел, как жидкость медленными разводами расходится в питательном растворе, меняя его цвет с прозрачного на чуть голубоватый, а потом снова на прозрачный.

Почти сразу он отмечал действие препаратов — тело странным образом ускорялось, хотя продолжало неподвижно висеть посреди камеры. Это было не больно, скорее — настойчиво.

Силу в Энжи он почувствовал сразу. С первой минуты.

Это было неожиданно. Не само по себе — форсъюзеры рождались гораздо чаще, чем принято было считать. Неожиданным было другое: он не мог понять, что именно он чувствует. Темная сторона давала определенный отклик — он знал его наизусть, различал оттенки и интонации. Светлая отзывалась иначе — он знал и ее, хотя давно старался не подходить слишком близко и даже не смотреть лишний раз.

Энжи не проявляла ни того, ни другого. Или проявляла все сразу. Или было что-то третье, для чего у него не находилось категории.

Это вызывало интерес, но в большей степени — настороженность: все неразъясненное он трактовал как угрозу. Впрочем, сделать его положение и состояние еще хуже вряд ли было возможно, а смерти он не боялся.

Энжи приходила, проделывала свои процедуры и уходила.

Он наблюдал.

Каждое утро появлялся Люк.

К визитам сына он привык — не то чтобы ждал, не то чтобы признавал, что ждет, но привык. К тому же это позволяло ориентироваться во времени. Люк стоял у стекла и иногда говорил что-то — негромко, спокойно, без всяких значительных тем. Рассказывал, как прошел предыдущий день. Что на базе сменилась часть персонала. Что R2 опять что-то сломал, но сам же потом и починил. Это все не было информацией. А то, чем это было, у него не получалось принять.

Однажды Люк положил ладонь на стекло и стоял так с минуту. Потом убрал. Ничего не сказал. Глядя на эту ладонь — а после на теплый след, который еще несколько секунд оставался на стекле, — он думал о чем-то, что не складывалось в слова.

Лея приходила тоже. С этим было сложнее.

Постепенно он понял, что смотрит все более ясно, что фокус мысли возвращается вместе с фокусом зрения, что стекло между ним и его детьми становится менее непреодолимым — не физически, а как-то иначе. Люка это, кажется, еще сильнее обнадеживало. Лею — пугало. Он понял только спустя некоторое время: она боялась не того факта, что он в принципе смотрит. Она боялась того, как он смотрит. Боялась узнать в этом взгляде что-то знакомое.

На седьмой день — он все-таки смог сосчитать — Энжи закрыла инжектор, записала что-то на планшете. Потом еще постояла, глядя на показания, и он подумал: закончила, сейчас уйдет. Но она вдруг развернулась к нему и сказала:

— Вы отлично справляетесь, милорд.

Голос был ровный, деловой, как будто она озвучивала отчет.

— Правое легкое регенерирует быстрее. Левое отставало первые пять дней, но сейчас выравнивается. Через неделю, если темп сохранится, сможете дышать без поддерживающей системы. Еще не полноценно, но сможете.

Он пристально посмотрел на нее.

— Ткани восстанавливаются по всему телу, — продолжала она. — Нервные окончания — медленнее, это ожидаемо, нервная ткань вообще капризная. Но процесс идет. Конечности — со временем. Это будет долго. Но среда рассчитана на полную регенерацию, а мой брат не делал неработающих аппаратов.

Брат.

— Это его разработка. — Она будто услышала вопрос, который он не мог задать. — Экспериментальная. Вы первый, кого помещают в камеру третьего поколения. Теоретически — и практически, мы надеемся — организм восстановится полностью. Но это значит, что придется заново учиться им пользоваться. Дышать самостоятельно. Говорить. Держать равновесие. Есть. — Она запнулась, почти неразличимо, но он успел отметить запинку. — Это неприятная часть. Но это потом.

Она взяла планшет, шагнула к двери, обернулась:

— Спокойной ночи!

И ушла.

В нем отчего-то моментально сгустилась ярость — горячая, привычная, почти утешительно знакомая. Направленная неизвестно на что — на собственное тело, на необходимость принимать его в расчет, на ситуацию вообще. На незнакомого брата незнакомой Энжи, придумавшего среду, которая не оставляла ему выбора.

На себя.

Злость на себя не имела выхода — просто существовала и занимала место. В ту ночь он не заснул до утра.

Энжи продолжала свои монологи. Не каждый раз — но часто, всегда строго фактически и по делу. Она говорила о регенерации так, как хороший картограф говорит о новых галактиках: точно, без украшений и пафоса, с уважением к сложности материала.

— Волосы растут быстро, — сказала она однажды утром, глядя в планшет. — Хороший признак. Значит, периферийное кровоснабжение фолликулов восстанавливается. — И добавила после секундной паузы: — Светлые, если вам интересно.

Он вспомнил — смутно, тревожно — белокурого мальчика на Татуине, которому мать отводила пряди с лица перед сном. Это воспоминание пришло само, без разрешения, и он убрал его так же автоматически, как убирал все оттуда. Из того времени, из той жизни.

— Конечности начали отзываться, — сказала она на следующий день. — Пока только на уровне ткани, вы еще не почувствуете. Но импульсы проходят. Это хорошо.

Однажды вечером — между показаниями о правом легком и сводкой по нервной ткани — она добавила, не меняя интонации:

— Император Палпатин официально признан мертвым, его статуи сносят на Корусанте. Вы, наверное, знали и так, но я подумала, что вам стоит услышать это. — Она что-то записала в планшет. — Повстанцы у власти. Вернее, будут — идет формирование новых структур. Сенат восстанавливают. Выборы. Это медленно, это всегда медленно — политика.

Какой-то прибор выдал истеричный писк, она подошла и нажала несколько кнопок, прибор замолчал.

— Начались аресты и казни, — сказала она, уже выходя. — Казнят тех, кто не сложил оружие добровольно. Кто сложил — амнистированы. По большей части. Новая Республика милосердна.

Дверь за Энжи закрылась. Он долго смотрел на эту дверь. Новая Республика — вот, значит, как они себя именуют. Не слишком оригинально.

Сотни людей, честно служивших Империи, сейчас платили за свою честную службу. Кто-то из них мог спастись, но не стал. У него самого не было в этой классификации очевидного места: он не сложил оружие добровольно, но после убийства Палпатина сражаться ему уже было нечем и не за что. Интересно, что думает об этом суд, который вынес решение о регенерационной камере.

— Я знаю, как все было на самом деле, — сказала Энжи в середине очередной утренней процедуры. Она в этот момент вводила препарат в инжектор и заговорила как будто продолжая предыдущую реплику, хотя до этого несколько минут молчала. — Я знаю, кто вы.

Он внутренне вскинулся: что за чушь?! Попытка шантажа? Манипуляция? С какой целью? Девчонка вообще понимает, с кем имеет дело?! Он мог бы задушить ее одним движением мысли, даже сейчас.

Она не пояснила и не добавила ничего. Закрыла инжектор, проверила показания, ушла. Он снова разозлился. Просто фраза, брошенная в воздух, — «знаю, кто вы». Что это значило? Что она знает его имя? Так это теперь знает вся галактика. Что она читала какие-то отчеты и досье? Или что-то другое? Что она чувствует его через Силу (а она чувствует, он был в этом уверен)?

Еще несколько дней она повторяла — чтобы он понял: это не случайная оговорка, это намеренно. Я знаю, как все было на самом деле. Я знаю, кто вы.

И каждый раз он злился — уже привычно, уже почти устало, — и каждый раз внутри него что-то замирало и прислушивалось к непонятным словам вопреки злости.

А потом она сказала другое.

Это было вечером. Она закончила с дроидами, заполнила формы, и он ждал — просто уйдет или опять скажет.

— Ваша память вам лжет, — сказала Энжи все тем же ровным голосом, которым говорила о клеточных процессах и восстановлении рецепторов. — Это не ваша память. Было не так, как вы помните. Все было не так.

Она закрыла планшет.

— Вы сильный, милорд, — сказала она. — Вспоминайте. Вы вспомните.

И вышла.

Первым его накрыло недоумение — чистое, почти детское, прежде чем успело нахлынуть другое. Он помнил. В этом и была проблема: он помнил все. Каждый приказ, который отдал. Каждое лицо — хотя нет, не каждое, конечно, не каждое, лиц было слишком много. Он помнил Альдераан. Падме. Оби-Вана на Мустафаре, и слова, которые тот говорил, и собственные слова в ответ, хотя к чему там были какие-то слова. Он помнил Люка на Беспине — и то, что сотворил с этим мальчиком, прежде чем сказать ему правду. Битвы, полеты, аудиенции у Императора. И годы — длинные, холодные, монотонные, совершенно пустые годы, когда он раз за разом делал то, что делал, потому что выбрал то, что выбрал.

Его память не лгала, он был уверен. Он жил в этих воспоминаниях двадцать лет, перебирал их, как четки.

Было не так, как вы помните.

Что значит — не так? Что значит — не его память?

Шок пришел позже, уже ночью, в тот миг между явью и сном, когда мысли теряли структуру и распадались на образы. Шок не от слов Энжи, нет. Он обнаружил в себе что-то, что не было злостью или отрицанием. Что-то, что тянулось к этим словам и пыталось нащупать в них смысл.

Он убрал это — резко, решительно. Но оно осталось — где-то на краю, тихое, настойчивое, как препарат, который Энжи вводила в инжектор и который делал свое дело вне зависимости от любых мнений на этот счет.

На следующий день она не пришла.

Утром был другой врач — мужчина-забрак, немолодой, аккуратный. Он проверил камеру, ввел препарат, посмотрел на показания дроидов — и ушел, не сказав ничего. Вечером тоже он.

Может быть, произошла смена графика. Или что-то еще.

Он мучительно пытался понять, что именно он должен вспомнить, но эти попытки не приводили даже к намеку на какой-то результат, а спрашивать было не у кого.

Той ночью старик снова стоял в темноте.

— Она права, — сказал Оби-Ван без предисловий.

— В чем именно?

— Я не знаю.

— Разумеется, ты не знаешь, как же иначе.

Он смотрел на призрак своего мастера и думал, что это, наверное, единственная форма существования, в которой Оби-Ван Кеноби мог говорить «не знаю» с такой спокойной уверенностью — как будто незнание было не отсутствием ответа, а самостоятельным состоянием, заслуживающим внимания.

— Ты не знаешь ничего, — сказал он. — Ты приходишь и не знаешь ничего.

— Да, — согласился Оби-Ван.

Это не было ответом.

Зато темнота была темнотой, и он лежал в регенерационной среде, которую придумал чей-то брат, и его легкие восстанавливались, и отрастали светлые волосы, и что-то внутри тянулось к диким словам женщины, которая перестала приходить, и он пытался вспомнить то, чего, возможно, никогда не забывал.