Полная регенерация (джен)

Он должен был умереть. Это была единственная мысль, которая пульсировала в нем в первые часы — или дни, он не знал, — когда сознание возвращалось вспышками боли во тьме, какими-то лохмотьями, рваными клочьями смысла.

Он должен был умереть, но не умер.

Люк снял с него бесполезные шлем и маску, остатки легких заполнились едким, выжигающим воздухом и взорвались. Он помнил это. Помнил тепло держащих его рук вперемешку с ледяным холодом металлической палубы. Помнил дрожащий, полный горечи и смятения голос сына. Он думал тогда: как странно, что Люк не хочет его отпускать, что Люк прикасается к его обезображенному лицу без отвращения, что Люк, уже все понимая, продолжает твердить свое упрямое «я тебя вытащу, я тебя спасу».

Проклятые джедаи с их проклятым кодексом. Вытащил. Спас.

Его поместили в камеру с бактой. Он понял это постепенно, сложил из тех полумгновений, когда расслоенное зрение вдруг собиралось, чтобы тут же разъехаться и рассыпаться снова. Тишина в камере и вокруг была обманчивой, созданной специально из не приспособленных для этого составляющих. Строго говоря, она и тишиной-то не была. Ритмично звучала аппаратура. Что-то мягко гудело. Что-то постукивало. Что-то протяжно пищало. Он чувствовал, как препараты вливаются в вены через трубки, которых он не видел, но которые ощущал, — обрубок тела все еще существовал, и кто-то (видимо, Люк, кто еще) считал нужным поддерживать это нелепое существование.

Он не был благодарен. Скорее, наоборот.

Он попытался пошевелиться. Мышцы, привыкшие к поддержке скафандра, отозвались — но с задержкой, с неестественным усилием, словно сигнал от мозга пробивался к ним через жесткие помехи в эфире. Кажется, он еще никогда не чувствовал себя настолько слабым. Он остановил эту мысль — резко, без церемоний. Не сейчас. У него не было ни ресурса, ни инструментов, ни — он не нашел другого слова — права об этом думать. Он попробовал потянуться к Силе. Та была на месте. Где всегда. Но что-то смущало его: Сила была другой. Или он был другим. Или между ним и Силой теперь стояло что-то такое, чего раньше там не было. Он не мог определиться, как это назвать, и не был уверен, что хочет называть хоть как-то.

— Он снова в сознании.

Голос донесся снаружи, через стекло, — он не сразу понял, что есть стекло, но и здесь почувствовал границу, прозрачный барьер. Люди говорили громко и бесстрастно, словно были уверены, что он все равно не мог бы их услышать. Ну, или им было совершенно все равно. Медики. Привычная равнодушная интонация профессиональной озабоченности, медики годами именно так разговаривали о нем в его же присутствии — как о механизме, требующем технического обслуживания.

— Показатели стабилизировались ночью, — продолжал голос. Женщина, молодая. — Нейронная активность в пределах нормы для его состояния. Во время предыдущего прояснения сознания я зачитала полученные судебные документы, в соответствии с распоряжением. Думаю, он воспринял хотя бы частично.

Второй, мужской, голос добавил:

— Регенерационная среда работает лучше, чем мы рассчитывали. Легочная ткань начала отвечать.

— Хорошо. Очень хорошо.

Вот этот голос он узнал. Люк.

— Господин Скайуокер, — в голосе врача появилось нечто испуганно-осторожное, страх он умел считывать мгновенно, — я должен вам напомнить о протоколах посещений. В промежуточном решении суда…

— Я знаю решение суда. — Люк говорил без раздражения, просто констатируя факт. — Я его читал. Я присутствовал на заседании. Я могу находиться здесь в течение одного часа в день в сопровождении персонала. На данный момент я нахожусь здесь в течение двенадцати минут в сопровождении персонала.

— Да, господин Скайуокер.

— Но вам же не обязательно в буквальном смысле стоять у меня над душой, верно?

Послышались шаги, которые, впрочем, тут же стихли: медики отошли, но совсем недалеко, остались в комнате.

Он медленно повернул голову, медленно приоткрыл глаза и увидел силуэт у стекла.

Люк стоял и смотрел на него. Просто стоял и смотрел, как будто ждал чего-то. Чуда. Контакта. Слов, которые хоть что-то объяснили бы. И через Силу — через ту странную, изменившуюся Силу, к которой теперь непонятно было, как прикоснуться, — от Люка сплошным потоком шли беспокойство, сочувствие и все то же тепло, и это было невозможно, абсурдно, это было неуместно настолько, что он, наверное, должен был разозлиться.

Он разозлился.

Злость пришла легко — она всегда приходила легко, это был самый надежный инструмент, который у него оставался, единственное, что работало без сбоев. Злость на Люка, который стоял там с этим своим теплом, как будто тепло что-то решало само по себе. Злость на медиков с их регенерационной средой и нейронной активностью в пределах нормы. Злость на Альянс, или Республику, или как они там теперь назывались, с их решениями суда и протоколами посещений — как будто его нужно было содержать по протоколам, как будто он был каким-то…

Он осекся. Он именно что и был тем, кого требовалось содержать по протоколам. Более того, суд счел необходимым специально проговорить, что ему нельзя причинять себе вред. Ему зачитали это решение тоже — там было много параграфов, и юридический язык был тягуч и мутен, как всегда, один абзац он прокрутил потом в голове несколько раз, потому что не сразу понял, что это значит.

...с учетом выводов о психологическом состоянии субъекта и оценки риска, предоставленных медицинской комиссией, настоящим постановляется поместить субъект в регенерационную камеру класса R-7 засекреченной экспериментальной модификации N12 с ограниченным доступом к предметам, которые могут быть использованы для нанесения самоповреждений или повреждений систем жизнеобеспечения...

Он тогда подумал: они правы. Наверняка он бы попытался это прекратить. Любым из доступных способов. Наверняка.

Это было неожиданно и неприятно. Они были правы, он это знал, и злость не могла отменить этого знания: оно ощущалось холодным и тихим и занимало место где-то в центре грудной клетки, где раньше, практически только что, была панель управления скафандром, а еще раньше — что-то другое, чему он давно перестал давать имена.

Люк пробыл возле камеры ровно час. Перед уходом сказал:

— Я вернусь завтра.

Он не ответил. Возможно, и не смог бы, он не проверял. Но главное — он не был уверен, что у него нашелся бы ответ. «Не приходи» — было бы слишком явной ложью. Что-то внутри него реагировало на присутствие сына с непрошеным, унизительным облегчением, и это парадоксально давило еще одним тяжелым грузом, который сейчас некуда было с себя сложить. «Приходи» — было невозможно по другим причинам, которые он пока что не смог бы сформулировать.

Он висел посреди бакты, приборы звучали, медицинские дроиды лениво перекатывались от одного экрана к другому. Во всем этом был странный, укачивающий ритм, и он начал сползать в темноту раньше, чем успел это заметить. Тело предавало, как всегда, — оно хотело спать, хотело восстанавливаться, выполняло какие-то свои задачи независимо от того, что он об этом думал.

В темноте, отодвигая и рассеивая ее, — он уже не удивился, почти не удивился, — стоял старик в светлом одеянии и смотрел на него так, как смотрят на что-то одновременно знакомое и чужое. На что-то давно утерянное.

— Скверно выглядишь, Энакин…

Слово — имя — легло в темноту, как камень в воду, и круги от него стали расходиться все дальше, дальше, в такие пределы и пространства, куда он не хотел смотреть. Но деваться было некуда.

— Зачем ты здесь? — спросил он. Не спросил даже — просто произнес. Вопрос предполагал бы, что ответ имеет значение.

— Не знаю, — сказал старик.

— Не знаешь… — повторил он глухо, старик при этом поморщился и пожал плечами. — Ты — Сила. Ты знаешь все.

— Нет. Я Оби-Ван Кеноби. Я никогда не знал всего, это было одним из главных моих недостатков. Ты помнишь.

Он помнил. Помнить было невыносимо, это вынуждало видеть одновременно все промежутки и фрагменты времени между «сейчас» и «тогда», и каждый был отдельным, остро заточенным со всех сторон предметом, который невозможно взять, не изрезав руки. Впрочем, у него не было рук.

— Тогда зачем ты здесь? — спросил он снова.

— Может быть, я сам хотел бы выяснить.

Это не было ответом.

Старик явно собирался довести его до белого каления.

— Снова светлая сторона, да, Оби-Ван? Вот так запросто? Всего-то нужно было совершить одно правильное убийство, чтобы оно перевесило миллионы неправильных? Чтобы ты пожаловал в гости из своих джедайских эмпиреев? Почему тогда я по-прежнему хочу сжечь эту галактику за то, что она сделала со мной, и себя — за то, что я сделал с ней? Во мне нет света, учитель, ты не по адресу. Убирайся. Я не звал тебя.

— Ну конечно. Страдать проще, чем меняться. Ты кричишь так громко, что тебя слышно, наверное, даже на Татуине. Столько шума, столько хаоса…

— Я?! Попробуй покричи, когда бакта снаружи тебя и бакта внутри тебя. Дарт Вейдер никогда не кричит.

— Дарт Вейдер — нет. Нет, конечно…

— Пошел вон!

Старик издевательски хмыкнул и исчез.

Утром пришла Лея.

Почему-то к этому он оказался особенно не готов. Скрестив руки на груди, она молча смотрела на него с брезгливым любопытством, как на чудище в аквариуме. И если Люк во время своих визитов сиял надеждой («Энакин Скайуокер вернулся!»), то от Леи исходил свет совсем иного рода — настороженный, сдержанный, стальной. Она была дочерью своего отца намного больше, чем сама согласилась бы признать. И она точно не была ему рада.

Белый бейдж с синей полосой.

Он разглядел его на третий день — или на четвертый, дни здесь были похожи настолько, что он сбивался со счета. Просто в какой-то момент навелась фокусировка, глаза начали слушаться чуть лучше — и, когда она подошла ближе, он смог прочитать: «Энжи». Без фамилии, без звания, без должности. Просто имя, написанное чуть косо, как будто она вставляла карточку в держатель на ходу, не глядя и не особо стараясь.

Она была очень молодой. Моложе, чем можно было бы ожидать от человека, которому доверяют такое оборудование. Темные волосы практично убраны назад. Движения уверенные, быстрые и точные, ничего лишнего. Она не смотрела на него так, как обычно смотрели другие медики, — с отстраненностью, скрывающей страх. Она вообще почти не смотрела на него, просто делала свою работу — и все.

Приходила она дважды в день. Утром — раньше Люка и Леи, раньше новой смены медицинских дроидов. Вечером — после того как все расходились и тишина снова становилась белой и ровно-ритмичной. Она проверяла панель управления камерой с той же методичностью, с какой опытный пилот проверяет системы перед взлетом — не ожидая проблем, а выполняя предписания. Снимала показания датчиков, просматривала протоколы дроидов. Вводила что-то в среду камеры через боковой инжектор — он видел, как жидкость медленными разводами расходится в питательном растворе, меняя его цвет с прозрачного на чуть голубоватый, а потом снова на прозрачный.

Почти сразу он отмечал действие препаратов — тело странным образом ускорялось, хотя продолжало неподвижно висеть посреди камеры. Это было не больно, скорее — настойчиво.

Силу в Энжи он почувствовал сразу. С первой минуты.

Это было неожиданно. Не само по себе — форсъюзеры рождались гораздо чаще, чем принято было считать. Неожиданным было другое: он не мог понять, что именно он чувствует. Темная сторона давала определенный отклик — он знал его наизусть, различал оттенки и интонации. Светлая отзывалась иначе — он знал и ее, хотя давно старался не подходить слишком близко и даже не смотреть лишний раз.

Энжи не проявляла ни того, ни другого. Или проявляла все сразу. Или было что-то третье, для чего у него не находилось категории.

Это вызывало интерес, но в большей степени — настороженность: все неразъясненное он трактовал как угрозу. Впрочем, сделать его положение и состояние еще хуже вряд ли было возможно, а смерти он не боялся.

Энжи приходила, проделывала свои процедуры и уходила.

Он наблюдал.

Каждое утро появлялся Люк.

К визитам сына он привык — не то чтобы ждал, не то чтобы признавал, что ждет, но привык. К тому же это позволяло ориентироваться во времени. Люк стоял у стекла и иногда говорил что-то — негромко, спокойно, без всяких значительных тем. Рассказывал, как прошел предыдущий день. Что на базе сменилась часть персонала. Что R2 опять что-то сломал, но сам же потом и починил. Это все не было информацией. А то, чем это было, у него не получалось принять.

Однажды Люк положил ладонь на стекло и стоял так с минуту. Потом убрал. Ничего не сказал. Глядя на эту ладонь — а после на теплый след, который еще несколько секунд оставался на стекле, — он думал о чем-то, что не складывалось в слова.

Лея приходила тоже. С этим было сложнее.

Постепенно он понял, что смотрит все более ясно, что фокус мысли возвращается вместе с фокусом зрения, что стекло между ним и его детьми становится менее непреодолимым — не физически, а как-то иначе. Люка это, кажется, еще сильнее обнадеживало. Лею — пугало. Он понял только спустя некоторое время: она боялась не того факта, что он в принципе смотрит. Она боялась того, как он смотрит. Боялась узнать в этом взгляде что-то знакомое.

На седьмой день — он все-таки смог сосчитать — Энжи закрыла инжектор, записала что-то на планшете. Потом еще постояла, глядя на показания, и он подумал: закончила, сейчас уйдет. Но она вдруг развернулась к нему и сказала:

— Вы отлично справляетесь, милорд.

Голос был ровный, деловой, как будто она озвучивала отчет.

— Правое легкое регенерирует быстрее. Левое отставало первые пять дней, но сейчас выравнивается. Через неделю, если темп сохранится, сможете дышать без поддерживающей системы. Еще не полноценно, но сможете.

Он пристально посмотрел на нее.

— Ткани восстанавливаются по всему телу, — продолжала она. — Нервные окончания — медленнее, это ожидаемо, нервная ткань вообще капризная. Но процесс идет. Конечности — со временем. Это будет долго. Но среда рассчитана на полную регенерацию, а мой брат не делал неработающих аппаратов.

Брат.

— Это его разработка. — Она будто услышала вопрос, который он не мог задать. — Экспериментальная. Вы первый, кого помещают в камеру третьего поколения. Теоретически — и практически, мы надеемся — организм восстановится полностью. Но это значит, что придется заново учиться им пользоваться. Дышать самостоятельно. Говорить. Держать равновесие. Есть. — Она запнулась, почти неразличимо, но он успел отметить запинку. — Это неприятная часть. Но это потом.

Она взяла планшет, шагнула к двери, обернулась:

— Спокойной ночи!

И ушла.

В нем отчего-то моментально сгустилась ярость — горячая, привычная, почти утешительно знакомая. Направленная неизвестно на что — на собственное тело, на необходимость принимать его в расчет, на ситуацию вообще. На незнакомого брата незнакомой Энжи, придумавшего среду, которая не оставляла ему выбора.

На себя.

Злость на себя не имела выхода — просто существовала и занимала место. В ту ночь он не заснул до утра.

Энжи продолжала свои монологи. Не каждый раз — но часто, всегда строго фактически и по делу. Она говорила о регенерации так, как хороший картограф говорит о новых галактиках: точно, без украшений и пафоса, с уважением к сложности материала.

— Волосы растут быстро, — сказала она однажды утром, глядя в планшет. — Хороший признак. Значит, периферийное кровоснабжение фолликулов восстанавливается. — И добавила после секундной паузы: — Светлые, если вам интересно.

Он вспомнил — смутно, тревожно — белокурого мальчика на Татуине, которому мать отводила пряди с лица перед сном. Это воспоминание пришло само, без разрешения, и он убрал его так же автоматически, как убирал все оттуда. Из того времени, из той жизни.

— Конечности начали отзываться, — сказала она на следующий день. — Пока только на уровне ткани, вы еще не почувствуете. Но импульсы проходят. Это хорошо.

Однажды вечером — между показаниями о правом легком и сводкой по нервной ткани — она добавила, не меняя интонации:

— Император Палпатин официально признан мертвым, его статуи сносят на Корусанте. Вы, наверное, знали и так, но я подумала, что вам стоит услышать это. — Она что-то записала в планшет. — Повстанцы у власти. Вернее, будут — идет формирование новых структур. Сенат восстанавливают. Выборы. Это медленно, это всегда медленно — политика.

Какой-то прибор выдал истеричный писк, она подошла и нажала несколько кнопок, прибор замолчал.

— Начались аресты и казни, — сказала она, уже выходя. — Казнят тех, кто не сложил оружие добровольно. Кто сложил — амнистированы. По большей части. Новая Республика милосердна.

Дверь за Энжи закрылась. Он долго смотрел на эту дверь. Новая Республика — вот, значит, как они себя именуют. Не слишком оригинально.

Сотни людей, честно служивших Империи, сейчас платили за свою честную службу. Кто-то из них мог спастись, но не стал. У него самого не было в этой классификации очевидного места: он не сложил оружие добровольно, но после убийства Палпатина сражаться ему уже было нечем и не за что. Интересно, что думает об этом суд, который вынес решение о регенерационной камере.

— Я знаю, как все было на самом деле, — сказала Энжи в середине очередной утренней процедуры. Она в этот момент вводила препарат в инжектор и заговорила как будто продолжая предыдущую реплику, хотя до этого несколько минут молчала. — Я знаю, кто вы.

Он внутренне вскинулся: что за чушь?! Попытка шантажа? Манипуляция? С какой целью? Девчонка вообще понимает, с кем имеет дело?! Он мог бы задушить ее одним движением мысли, даже сейчас.

Она не пояснила и не добавила ничего. Закрыла инжектор, проверила показания, ушла. Он снова разозлился. Просто фраза, брошенная в воздух, — «знаю, кто вы». Что это значило? Что она знает его имя? Так это теперь знает вся галактика. Что она читала какие-то отчеты и досье? Или что-то другое? Что она чувствует его через Силу (а она чувствует, он был в этом уверен)?

Еще несколько дней она повторяла — чтобы он понял: это не случайная оговорка, это намеренно. Я знаю, как все было на самом деле. Я знаю, кто вы.

И каждый раз он злился — уже привычно, уже почти устало, — и каждый раз внутри него что-то замирало и прислушивалось к непонятным словам вопреки злости.

А потом она сказала другое.

Это было вечером. Она закончила с дроидами, заполнила формы, и он ждал — просто уйдет или опять скажет.

— Ваша память вам лжет, — сказала Энжи все тем же ровным голосом, которым говорила о клеточных процессах и восстановлении рецепторов. — Это не ваша память. Было не так, как вы помните. Все было не так.

Она закрыла планшет.

— Вы сильный, милорд, — сказала она. — Вспоминайте. Вы вспомните.

И вышла.

Первым его накрыло недоумение — чистое, почти детское, прежде чем успело нахлынуть другое. Он помнил. В этом и была проблема: он помнил все. Каждый приказ, который отдал. Каждое лицо — хотя нет, не каждое, конечно, не каждое, лиц было слишком много. Он помнил Альдераан. Падме. Оби-Вана на Мустафаре, и слова, которые тот говорил, и собственные слова в ответ, хотя к чему там были какие-то слова. Он помнил Люка на Беспине — и то, что сотворил с этим мальчиком, прежде чем сказать ему правду. Битвы, полеты, аудиенции у Императора. И годы — длинные, холодные, монотонные, совершенно пустые годы, когда он раз за разом делал то, что делал, потому что выбрал то, что выбрал.

Его память не лгала, он был уверен. Он жил в этих воспоминаниях двадцать лет, перебирал их, как четки.

Было не так, как вы помните.

Что значит — не так? Что значит — не его память?

Шок пришел позже, уже ночью, в тот миг между явью и сном, когда мысли теряли структуру и распадались на образы. Шок не от слов Энжи, нет. Он обнаружил в себе что-то, что не было злостью или отрицанием. Что-то, что тянулось к этим словам и пыталось нащупать в них смысл.

Он убрал это — резко, решительно. Но оно осталось — где-то на краю, тихое, настойчивое, как препарат, который Энжи вводила в инжектор и который делал свое дело вне зависимости от любых мнений на этот счет.

На следующий день она не пришла.

Утром был другой врач — мужчина-забрак, немолодой, аккуратный. Он проверил камеру, ввел препарат, посмотрел на показания дроидов — и ушел, не сказав ничего. Вечером тоже он.

Может быть, произошла смена графика. Или что-то еще.

Он мучительно пытался понять, что именно он должен вспомнить, но эти попытки не приводили даже к намеку на какой-то результат, а спрашивать было не у кого.

Той ночью старик снова стоял в темноте.

— Она права, — сказал Оби-Ван без предисловий.

— В чем именно?

— Я не знаю.

— Разумеется, ты не знаешь, как же иначе.

Он смотрел на призрак своего мастера и думал, что это, наверное, единственная форма существования, в которой Оби-Ван Кеноби мог говорить «не знаю» с такой спокойной уверенностью — как будто незнание было не отсутствием ответа, а самостоятельным состоянием, заслуживающим внимания.

— Ты не знаешь ничего, — сказал он. — Ты приходишь и не знаешь ничего.

— Да, — согласился Оби-Ван.

Это не было ответом.

Зато темнота была темнотой, и он лежал в регенерационной среде, которую придумал чей-то брат, и его легкие восстанавливались, и отрастали светлые волосы, и что-то внутри тянулось к диким словам женщины, которая перестала приходить, и он пытался вспомнить то, чего, возможно, никогда не забывал.

Дни без Энжи стали похожи на стенки камеры — белые, ровные, без различимых краев.

Он перестал пытаться. Это случилось не сразу и не в один момент — просто в какой-то день он обнаружил, что слова «вспоминайте, вы вспомните» больше не возвращаются к нему, что они стали чем-то вроде давнего звука, который угас и уже не слышен.

Он позволил себе предполагать, что, возможно, Энжи и не было вовсе. Регенерационная среда, препараты, которые вводили в инжектор, — все это, конечно же, влияло на сознание. Измененное восприятие, галлюцинации — побочные эффекты, о которых ему никто не говорил, но они были возможны. Женщина с бейджем. Слова о памяти, которая лжет. Оби-Ван в темноте. Возможно, все это производил его собственный мозг, перегруженный болью и однообразием.

Врачи — разные — появлялись и пропадали, здоровались, рассказывали о прогрессе — ровно, профессионально, именно столько, сколько нужно. Он слушал. Иногда смотрел на их лица. Иногда не смотрел.

Люк и Лея приходили каждый день. Он просыпался, когда они приходили, — это тоже стало рефлексом, что-то в нем реагировало на их присутствие раньше, чем он успевал осознать. Был день, когда Лея снова пришла одна. Стояла у стекла дольше обычного. Он смотрел на нее и думал о том, как она держит голову — прямо, высоко, с усилием, которое вошло в привычку и оттого перестало быть усилием. Это было знакомо — настолько, что он отвел взгляд первым.

Как-то утром ему объявили, что теперь часть времени он будет проводить вне камеры. Врач объяснял спокойно и скучно: кровать с куполом, поддерживающим влажность и уровень кислорода, сначала лишь несколько минут, потом дольше, периоды будут понемногу увеличиваться. Потом — то же самое уже без купола. Постепенно. Медленно. Это важно — медленно.

— Будет некомфортно, — сказал врач. — Особенно первое время.

Это было, несомненно, профессиональным эвфемизмом, он умел читать такие слова. Но когда его первый раз вынули из камеры — именно вынули, как безвольную вещь, — он тут же понял, насколько скромнее реальных ощущений оказалось это самое «некомфортно».

Кожа горела — абсолютно вся, целиком, как будто воздух был острым и раскаленным и впивался во все клетки сразу. В полубреду ему постоянно мерещился Мустафар, тогда он, не имея уже никаких сил взять тело под контроль, стонал и метался на кровати, врачи увеличивали дозу препаратов. Купол держал влажность, но новорожденная ткань реагировала как безумная на все подряд, от изменения температуры до гравитации. Легкие хрипели. Он слышал и чувствовал этот хрип изнутри — нездоровый, влажный звук. Тело напрочь разучилось работать само по себе, без дополнительных устройств и приспособлений, и сейчас с огромным трудом вспоминало, как это делается.

Но все же он умел примиряться с болью — один из немногих навыков, не потерявших актуальности. Боль была знакома, благородна и честна. Боль говорила: ты все еще существуешь.

Куда хуже была тошнота. Она не была ни честной, ни благородной и накатывала без предупреждения, не реагируя на попытки ее подавить или игнорировать, не поддаваясь никакой дисциплине. Каждая попытка медиков ввести через зонд протеиновую смесь заканчивалась одинаково — быстро и унизительно. С водой дела обстояли лучше, но тоже ненадежно. Из предателя тело сделалось откровенным врагом и наотрез отказывалось принимать то, что ему давали. Это было — он нашел слово только через несколько дней — оскорбительно. Не больно. Оскорбительно.

Дроиды убирали. Врачи меняли трубки. Никто не комментировал.

Потом эти вылазки наружу стали даваться легче. Он лежал, смотрел в потолок сквозь прозрачный свод купола, ни о чем конкретном не думал, просто давал коже гореть и легким хрипеть — это было расписанием на ближайший час, два часа, три часа.

Однажды у него как будто что-то вспыхнуло в груди. Импульс. Рука машинально дернулась туда. Он не принимал решения, рука просто сделала это сама — схватилась за ткань госпитального одеяния, смяла ее в кулаке, — и он несколько секунд лежал, не понимая, что произошло. Потом понял.

Рука. Его новая правая рука. Не бионический протез, не скафандр.

Боль пришла секундой позже — острая, двойная: болела рука, которая еще не знала никакой нагрузки, болела кожа на груди, которую он расцарапал. Он разжал пальцы, посмотрел на ладонь — бледную, слабую, расчерченную венами и сосудами. С остальными конечностями пока что контакта не было. Но эта рука действовала, двигалась, она была настоящей, его собственной. Живой.

Все это изматывало так, как ничто не изматывало его давно.

Купол, без купола, есть, не есть, дышать, не дышать, рука, которая двигается, кожа, которая горит, — к вечеру он чувствовал себя вычерпанным без остатка. Мысль о том, чтобы что-то там вспоминать, казалась идиотской до предела.

Иногда в темноте появлялся Оби-Ван, но они больше не разговаривали.

Когда пришла Энжи, он услышал ее раньше, чем увидел. Узнал шаг — быстрый и точный. Потом она приблизилась, и он подумал, что, наверное, все-таки Энжи не была галлюцинацией: у нее появились чуть заметные круги под глазами.

Она поздоровалась, проверила датчики. Влила препарат в трубку. Привычно, методично, как будто была здесь вчера. Как будто не пропадала столько дней.

Потом она подошла еще ближе и посмотрела ему в глаза. Что-то в этом взгляде было не медицинским, не сугубо профессиональным. Она смотрела не на пациента.

Он приподнял руку — ту самую, правую — в каком-то жесте, смысла которого не понял сам. Она посмотрела на руку. Потом снова на него.

— Когда вокруг тьма, — сказала она, — глаза ничего не видят.

Голос был тем же — ровным, деловым, как будто она продолжала свои медицинские сводки о его состоянии.

— Когда вокруг свет, который слепит слишком ярко, глаза тоже ничего не видят. Легко перепутать. Легко заблудиться. — Она вздохнула. — Легко забыть. Вспоминайте. Вы вспомните.

Следующие несколько дней Энжи снова не приходила. Он пытался куда-то дотянуться, пробиться, но так и не понял, что нужно искать.

Видение обрушилось неожиданно.

Он одновременно узнавал и не узнавал этот коридор — вроде бы это была первая Звезда Смерти, но что-то отличалось, он не успел разобраться, что именно. Потому что Оби-Ван стоял прямо перед ним — в джедайском светлом плаще (он помнил этот плащ), убрав оружие. Спокойно, без напряжения, не ожидая удара или безоговорочно приняв его неизбежность.

В своей собственной руке он увидел световой меч.

Синий.

Синий.

Когда он ударил, гудящий клинок прошел сквозь пустой плащ — без сопротивления, без тела, только ткань, — и плащ медленно осел, собрался на полу бесформенной кучей, сохраняющей на секунду очертания человека, которого в плаще не было.

И тогда — что-то прорвалось. Не снаружи, внутри. Где-то в том месте, где горело, когда рука сжалась на груди. И видение задрожало, стало растворяться, утекать в этот прорыв, и у него в голове колотилась по кругу одна и та же мысль: подожди, подожди, этого не было, ведь этого не было, я не понял, что это было, я не знаю, что это было.

Датчики в камере зашкалило. Он слышал высокий, тревожный писк со всех сторон, сразу несколько тонов одновременно, и гул среды изменился, и дроиды, и голоса снаружи, быстрые шаги, несколько пар сразу — кто-то что-то говорил, обрывисто и беспокойно, как будто отдавал приказы, и в трубки вошло что-то холодное и моментальное. Он пытался удержать — плащ, синий клинок, что-то, что только что прорвалось, — но удержать не получалось. Темнота пришла раньше, чем он успел хоть что-нибудь.

Оби-Ван стоял в темноте. Просто молча стоял в своем светлом джедайском плаще. У Оби-Вана было выражение лица, которого он раньше не видел. Или видел, но так давно, что перестал его узнавать.

Он подошел к старику и сказал:

— Синий.

Не вопрос, просто слово.

Тот долго смотрел на него посреди темноты, потом произнес:

— Да. Синий.

Это по-прежнему не было ответом. Но чем-то это все-таки было.

Темнота оставалась темнотой, и он висел в ней, лекарства бежали по венам, где-то очень далеко затихали успокоенные датчики, и что-то, что прорвалось, было еще там — не исчезло, просто ждало своего часа.

Он не знал, что с этим делать.

С тех пор видения не прекращались. Они не спрашивали разрешения, не ждали удобного момента. Они врывались — во сне, наяву, посреди процедуры, в те короткие минуты без купола, когда кожа горела особенно сильно. Они приходили — и ломали реальность пополам.

Пылающий коридор Храма — и Зал Совета, усеянный крошечными телами юнлингов. Джедаи сами выбрали свою судьбу, заговор есть заговор, за измену Республике и Канцлеру им следовало поплатиться — всем до единого. Но дети не были виноваты. Он, как бы ни старался себе это запретить, слишком хорошо помнил мальчика, собирающего робота из кучи обломков со свалки. Мальчика, вцепившегося в рычаги управления пода во время гонки. И этот мальчик точно не был виноват — ни в чем... Он не успел. Клоны не смогли бы ослушаться приказа. Клоны — но не он, он нашел бы способ, он бы вытерпел наказание. Канцлер потом и сам понял бы: дети могли быть полезны, их можно было обучить, джедайская предательская зараза еще не проросла в них чересчур крепко. Но он не успел. Кто-то нашел детей и расправился с ними до прибытия его отряда.

Видение оборвалось. Датчики пищали — не так сильно, как в первый раз, но достаточно, чтобы дроид подкатился и впрыснул жидкость в инжектор. Бакта в камере привычно ненадолго окрасилась синевой.

Он очень ясно и отстраненно подумал: это ложь.

Он помнил, как входил в тот зал. Помнил лица детей, глядящих на него с надеждой — он был их бесстрашным героем, который конечно же пришел их спасти. «Мастер Скайуокер, их слишком много! Что нам делать?» Он помнил, как активировал меч. Он был уверен в этом.

Дальше был Мустафар. Жар нарастал и нарастал, брызги лавы плавили металлические опоры и переходы платформы, на которой он сражался… с кем-то. Он не видел закрытого капюшоном лица, видел только кроваво-красный меч — и движения, которые он не узнавал, незнакомая, чужая техника боя, что-то мертвое, неправильное. Платформа разваливалась на части, через несколько секунд огненная река поглотила бы ее полностью. Его механическая правая рука не знала усталости, но левая висела плетью, свежая безжизненная культя, а в рассеченном лазером предплечье пульсировало и жгло. Равновесия не хватало. Он сконцентрировался, оттолкнулся, чувствуя, как от его усилия площадка под ногами уходит куда-то вбок, — и взлетел над лавой, двинул себя с помощью Силы в сторону берега. Неведомый противник оказался там на мгновение раньше и вскинул меч. Обе ноги ниже коленей пронзило невыносимой болью, он упал, покатился по раскаленной земле, еще не осознавая, что ног больше нет. Но тут же это стало не важно. Все стало не важно, потому что мир вспыхнул, лава выплеснулась и догнала свою добычу. Потом он горел, и горел, и горел, крича, пока крик не выпарился из горла весь без остатка, и думая только об одном: почему так долго? Почему смерть отвернулась от него и не торопится прекратить это…

Но что-то потянуло его вверх. Он видел — смутно, остатками запекшегося зрения — светлые одежды. Знакомое лицо над собой, искаженное усилием и чем-то еще. Руки Оби-Вана были в ожогах — и Оби-Ван нес его куда-то, и тяжело дышал, и что-то говорил, и голос его был хриплым и незнакомым.

Он решил сперва, что пришел в себя в медицинской капсуле, но это был купол. Врачи склонились над приоткрытым сводом, перекинулись несколькими репликами, препараты вводить не стали. Видение раздавило его, но состояние он стабилизировал сам, усилием воли. Нужна была ясная голова, не затуманенная повышенными дозами лекарств.

Потом купол закрыли, а он лежал и думал: это невозможно. «Ты был Избранным, ты должен был уничтожить ситхов, а не присоединиться к ним!» Он помнил Мустафар. Помнил, как Оби-Ван стоял над ним — на высоком берегу — и говорил свои бессмысленные слова, а потом разворачивался и шел прочь, оставив его в огне. Он помнил ненависть — свою собственную, горячее лавы.

Это было правдой.

Это должно было быть правдой.

Падме. Хуже всего было видение про Падме. Этот момент лежал фундаментом под всем остальным, под той обугленной жизнью, в которую он заточил себя, как в черный уродливый скафандр, и из которой не было пути ни к свету, ни просто наружу. Он не мог на это смотреть — ни так, как помнил, ни так, как подсовывало спятившее видение. Он не мог смотреть, но возможности отказаться ему не предоставили.

Она была испугана, пыталась от чего-то отодвинуться, защититься, и рядом с ней была темная фигура — тот же капюшон, тот же красный меч, — он видел это через Силу, чувствовал, как ей не хватает воздуха, как она хрипит и задыхается, как страх и отчаяние переполняют ее гаснущее сознание… Он видел это через огромное пространство, которое не мог преодолеть. Он был слишком далеко, чтобы помешать этому происходить.

Когда видение ушло, он понял, что его руки — обе руки! — сомкнуты у него на горле. Датчики молчали, дроиды занимались считыванием данных с мониторов, врачей не было вовсе. Никто ничего не заметил.

Он помнил. Помнил, как она сошла с корабля. Как потемнели и покрылись дымной поволокой ее глаза, когда он поднял руку — и невидимые стальные пальцы сжались на ее шее. «Ты душишь ее!» — В голосе Оби-Вана звучало что-то такое, что заставило его опомниться и отпустить, хотя ярость продолжала захлестывать его с головой.

Он это сделал. Не кто-то, не подлый тайный враг, скрывающий лицо капюшоном. Он.

Но видение было ярким и плотным, видение говорило другое. И в какой-то момент он с ужасом осознал, что помнит это тоже. Не как видение — как реальность, другой ее вариант. Палпатин призвал его тогда, и там, прямо во время разговора с Канцлером, волна боли и страха, исходящая от Падме, ударила в него, швырнула на каменный пол, он слышал ее безмолвный крик о помощи. Этого не было. Это было.

Он не знал, какое из воспоминаний ему не лгало.

Когда в очередном видении он влетел на мостик ровно через три секунды после того, как Таркин самовольно отправил смертоносный луч к Альдераану, — он уже не удивился. Он помнил, как это было. Он знал, что офицер, выполнивший этот чудовищный приказ, сейчас повиснет в воздухе, перебирая ногами в пустоте, и схватится за горло. Что Таркин застынет в замешательстве и испуге, бормоча: «Лорд Вейдер, остановитесь… Довольно…» Что сам он прорычит в ответ: «Вы забываетесь, гранд-мофф! Император хотел лично присутствовать при первых испытаниях!» Это было. Одновременно он помнил, как во время выстрела Звезды Смерти держал за плечо Лею, не позволяя отвести взгляд от экрана. Это тоже было.

Вне зависимости от версии воспоминания — Лея, окаменевшая, бледная и сжавшая губы, смотрела туда, где разлеталась на куски ее родная планета, и глаза ее были полны горя и гнева. Ни смягчить, ни изменить это было не под силу никакой обезумевшей раздвоенной памяти.

Видения противоречили друг другу так же, как противоречили его изначальным воспоминаниям. Он пытался выстроить из них что-то — хронологию, логику, причины и следствия — и не мог. Осколки не складывались в целое.

В одном воспоминании юнлинги были уже мертвы, когда он пришел. В другом — он находил их живыми и активировал клинок. В третьем — которое явилось только единожды — он сам был то ли юнлингом, то ли падаваном, — и кто-то (учитель, откуда-то он знал, что это учитель, но это не был ни Квай-Гон, ни Оби-Ван) стоял над ним, только что проснувшимся и ничего не понимающим, с занесенным для удара мечом. Он совсем не понял, что это было, возможно, какая-то другая жизнь. Не его, чья-то еще.

На Мустафаре он сражался с Оби-Ваном. На Мустафаре он сражался с ситхом. На Мустафаре Оби-Ван вытаскивал его из огня, обжигая руки. На Мустафаре Оби-Ван уходил, оставляя его умирать.

Он душил Падме. Он не смог защитить Падме от кого-то другого. Он не смог спасти Падме от самого себя.

Все отменяло все, ничто не соответствовало ничему. Он помнил две жизни сразу.

Энжи пришла в один из дней — он запутался во времени и давно перестал считать, было не до того. Просто в какой-то из дней. Он лежал без купола — и это даже было вполне терпимо, он выдерживал больше двух часов.

В этот раз у Энжи были опухшие веки, круги под глазами сделались больше и темнее (или ему просто стало лучше видно без стеклянных барьеров). Не поздоровавшись, она наклонилась над ним и долго, бесцеремонно и изучающе рассматривала отдельные части его обретающего целостность тела — руки, ноги, волосы, кожу в тех местах, где были шрамы, ожоги и следы от имплантатов. Несколько раз одобрительно кивнула. Как обычно, обошла приборы и экраны, проверила показания среды в камере, сделала пометки. Все как всегда.

Потом повернулась к нему:

— Теперь вы понимаете?

Нет! — хотел крикнуть он. Нет, не понимаю! Что из этого — ложь?

Я не могу! — хотел крикнуть он. Я так не могу! Если это плата за новое тело и сохраненную жизнь, то заберите их обратно! Подавитесь! И если мне нельзя просто сдохнуть, я готов вечно плавать беспомощным гниющим обрубком в вашем аквариуме, только бы знать точно, что я сделал, а чего не делал.

Он все еще не мог говорить. Голосовые связки упорно не хотели восстанавливаться.

Энжи, кажется, прочитала что-то в его глазах. Или он, сам того не заметив, ударил по чему-то в Силе, по каким-то каналам связи, и его немые злые фразы долетели до адресата напрямую. Потому что Энжи вздрогнула, прикрыла опухшие веки и отвернулась.

— Когда сможете, — сказала она, больше не глядя на него, — задайте правильный вопрос правильному человеку.

И ушла.

Голос все же вернулся к нему — еще через несколько дней. Хрипло, с усилием, по нескольку слов за раз — но он говорил. Врачи были довольны. Дроиды фиксировали прогресс. Все шло по плану.

Люк пришел в тот день — как приходил всегда. Купола снова не было, Люк очень осторожно присел на край его кровати, то ли стараясь не зацепить, то ли не решаясь прикоснуться. Пожилая медсестра бросила на них напряженный взгляд, но ничего не сказала.

— Люк… — позвал он.

Голос был чужим. Низким, хриплым, не похожим ни на голос Дарта Вейдера через речевое устройство скафандра, ни на голос того, кем он был до.

Люк тут же просветлел, заулыбался, в глазах плеснула радость:

— Отец?

Слово как будто гладило и било электрическим разрядом одновременно. Он теперь часто слышал это слово — от Люка. От Леи — никогда. Лея вообще до сих пор не говорила ему никаких слов, а таких — тем более.

— Вопрос, — прохрипел он. Речь давалась тяжело. — Один вопрос.

Люк кивнул.

— Спрашивай все что угодно!

— Первая Звезда Смерти… — Ему потребовалось отдышаться, прежде чем продолжить. — Ты видел, как я поразил Кеноби.

Люк все еще улыбался, но что-то изменилось в его лице — появилось выражение, которое он не мог идентифицировать. И все же он договорил:

— Какого цвета был меч?

Повисла долгая и неловкая пауза.

— Отец, — сказал Люк медленно, мягко, как говорят с тем, кто болен или бредит, — о чем ты?

— Меч, — повторил он. — Когда… я убил… Оби-Вана Кеноби. Цвет.

Люк молчал секунду. Пять. Десять. Потом ответил — и тон у него был совсем странным, не испуганным, скорее растерянным:

— Но ты не убивал Бена.

Пауза повисла снова. Люк подбирал слова, кажется, это давалось с трудом.

— Бен умер на «Соколе», когда мы удрали. У него было больное сердце, но пришлось пробираться куда-то, сражаться, отрубать тягловый луч… Мы все тогда знатно побегали, но нам-то что сделается... Бен там оставил свой плащ, как-то Силой его заморозил, что ли. Как будто человек стоит, штурмовики на этот трюк всегда велись. Хоть десять секунд, а выиграть. А потом, когда вырвались и Хан включил гиперпривод, Бен сказал: «Ну вот, теперь можно». И все. Даже тела не было, он просто упал — и исчез. Отец, почему ты спрашиваешь об этом… вот так?

Он не ответил. Не мог.

— И твой меч, — добавил Люк, — всегда был синим. Уж я на него насмотрелся, пока мы это… ну… я уж точно запомнил меч, который мне руку оттяпал… прости… Ее починили, конечно, ничего…

Синий.

Он смотрел на сына и думал: я схожу с ума. Я просто схожу с ума.

— Отец, — спросил Люк тихо, — что ты помнишь?

Он закрыл глаза. Все, хотел сказать он. Я помню все. Но и это не было ответом.

Он не сказал ничего.

— Кем был ваш брат?

Вопрос прозвучал резче, чем он планировал. Голос все еще слушался плохо — сдавленный, неровный, требующий усилия на каждом слоге. Но если не спешить, получалось выдать целые фразы.

Энжи остановилась. Повернулась.

— О, — сказала она. — Это правильный вопрос. Вам будет интересно, милорд. И это длинная история. Только хотелось бы потом остаться в живых. Обещаете?

Она совершенно его не боялась. Абсолютно. Закончила с традиционными процедурами и обходом аппаратуры, потом подошла и открыла купол. Воздух ворвался внутрь. В комнате воздух был теплее той температуры, которую поддерживал купол в закрытом режиме, но это перестало обжигать.

Он всмотрелся в лицо Энжи и очень остро понял, что она носит в себе какую-то изматывающую тяжесть. Что она тоже ведет неизвестную ему войну, и он понятия не имеет о том, кто ее враг и чем ей грозит поражение.

— Обещаю, — сказал он. — Обещаю, что останетесь в живых. Так кем же он был?

— Мой брат… — Энжи задумалась на секунду, как будто вспоминала что-то. — Мой брат был медицинским инженером на одной из космических станций Империи. Орбитальный исследовательский комплекс на окраине системы Брентаал, «Фарнак-7», вы, вероятно, о нем даже не слышали. Маленький, незначительный, занимался в основном регенеративной медициной. А мой брат был гением регенеративной медицины. Только мало кто это видел. Я видела, но я была просто девчонкой, пустым местом. — Она усмехнулась. — Он всем казался странным, тяжело находил общий язык с другими людьми, дерзил начальству… Никто не слушал, когда он пытался представить свои разработки.

Энжи снова помолчала, а потом добавила:

— И еще он был страстным фанатом главнокомандующего имперского флота…

Что-то в ее голосе изменилось на этих словах, проступил едва уловимый оттенок — он не понял, какой именно. Не ирония, не горечь. Что-то еще.

— Дарта Вейдера, — сказала она, как будто это требовало уточнения. — Он был просто помешан на вас. Он вас боготворил. Собирал всю доступную информацию откуда только мог. Впрочем, недоступную собирал тоже. Например, про ваши… повреждения. Мне кажется, он знал каждую царапину на вашем теле, каждый нюанс работы систем жизнеобеспечения в вашем скафандре, каждую модификацию, которую туда вносили. В итоге мне приходилось следить, чтобы у брата хотя бы было что поесть: он совершенно обнищал, все заработанные деньги вкладывал в получение сведений, а ваши личные врачи и техники по обслуживанию ваших медицинских дроидов за информацию брали много, очень много. Не представляю, как он на них вышел и каким образом сумел договориться. С его-то социальными талантами… Даже знать не хочу.

Он оторопело слушал. «Вам будет интересно». О да, ему еще как было интересно. Не зря, не зря она взяла с него это обещание. А вот с врачами и техниками он бы, конечно, сейчас поговорил по душам… Им-то он ничего не обещал. «Самые элитные специалисты, — говорил Император. — Самые надежные во всей галактике».

— Он разрабатывал эту камеру много лет, — продолжала Энжи. — Именно для вас. Не для абстрактного пациента с обширными повреждениями — для вас конкретно. Моделировал. Тестировал. Совершенствовал среду. Это принципиально другая технология. Бакта лечит повреждения — среда, созданная братом, отменяет их. Она возвращает ткани к исходному состоянию. Заставляет организм вспомнить, каким он был до травмы, и перестроить себя заново.

В комнату вошел другой врач, переписал данные с главного монитора. Энжи дождалась, когда он уйдет, и сказала с нажимом:

— Это камера полной регенерации. Понимаете? Полной.

Он, разумеется, понимал слово, но не был уверен, что понимает значение, которое она туда вкладывала.

— Брат был сильным эмпатом. Невероятным. Он видел вас когда-то давно, только однажды, издалека — было какое-то празднество на Брентаале IV, туда прибыл Император, вы его сопровождали. Брат вернулся совершенно раздавленным, не мог работать несколько недель, не мог спать и все время твердил мне, что… что он… всего лишь хочет, чтобы вам не было так больно. Тогда и началось. Эта его одержимость. Думаю, его казнили бы, если бы он хоть раз заговорил об этом с кем-то еще. — Она отвернулась и замолчала.

В тишине сразу же снова стали слышны гудение и потрескивание приборов.

— Что с ним произошло? — спросил он спустя некоторое время.

— Мертв, — сказала Энжи. Ровно, без интонации. — Станцию уничтожили восемь месяцев назад. То ли повстанцы, то ли имперцы, никто не понял. Так или иначе — случайность, насколько я понимаю. Там шли бои…

Она взяла планшет.

— Он хранил у меня копии всех своих проектов и экспериментов. И потребовал дать ему слово, что я доведу его дело до конца. Что, если с ним что-то случится и он не завершит все сам, я найду способ построить камеру, синтезировать среду и провести испытания. После его гибели я наняла специалистов — биохимиков, техников, биотехнологов, кибернетиков… У меня были на это деньги, наша семья состоятельна, к тому же я не покупала секреты у личных врачей главнокомандующего… — Энжи снова усмехнулась и покачала головой. — Мы сделали камеру, а потом еще одну, исправили дефекты. Естественно, ваше имя нигде не упоминалось, камера работает с кем угодно, просто с вами — глубже и точнее, среда настроена на вас персонально. Правда, на испытаниях выяснилось, что есть… побочные эффекты, но общие результаты позволяли это игнорировать с чистой совестью. Потом мы построили третью камеру, самую совершенную, вот она. — Энжи показала на камеру, как будто он мог забыть, где та находится и как выглядит. — Но, буду честна, я не рассматривала всерьез такое развитие событий, при котором вы узнали бы о ее существовании и тем более о ее специфике. Я даже не пробовала вообразить, по каким каналам можно было бы попытаться донести до вас эту информацию так, чтобы не оставить сиротой моего ребенка. У меня есть ребенок. Камера была полезна, она могла помочь многим людям, а брату я обещала только построить камеру и испытать ее, я не обещала засунуть туда лорда Вейдера лично. А потом это с вами случилось… Вот… Все, конец истории.

Они еще немного послушали треск и щелчки оборудования. Потом подъехал дроид и объявил, что на сегодня пребывание вне среды завершено, пора перебираться в камеру. Он все еще проводил там много времени.

Прежде чем уйти, Энжи сказала:

— Что бы ни было дальше, помните, пожалуйста: он просто хотел, чтобы вам не было так больно.

Он думал об этом половину ночи.

Точнее, думал он о разном, но все время натыкался на брата Энжи (он потом понял, что, рассказывая о брате, Энжи ни разу не назвала имени). А когда натыкался, то сразу пытался отодвинуть этот образ подальше, потому что несуразность всего здесь просто зашкаливала. Но игнорировать эту историю не получалось: он висел посреди камеры, придуманной братом Энжи, в среде, придуманной братом Энжи, и у него чрезвычайно сильно зудела кожа на левой ладони, оказавшейся в его распоряжении благодаря разработкам брата Энжи.

Эмпаты, безусловно, были ошибкой мироздания. Кому могут понадобиться чужие ощущения и эмоции? Но даже если так… даже если принять, что, раз уж явление существует, оно существует зачем-то… Почему брат Энжи увидел боль? Никакой боли давно не осталось. Да, она была когда-то. Он помнил ее, хотя предпочел бы забыть. Он убрал ее практически сразу же, как только впервые почувствовал обугленной кожей внутреннюю обшивку скафандра, как только та впаялась в плоть, слилась с ней в единую, нерасторжимую текстуру. Если бы у него не получилось, если бы он не смог запретить себе эту боль, за двадцать лет она бы сожгла его вернее любых огненных рек Мустафара. Но он смог. Все это время основным ощущением его был гнев. Ярость во всех ее проявлениях. Почему брат Энжи не считал гнев, а считал — или придумал себе — вот это? Может, он и не был никаким эмпатом, так, просто зацикленный (хоть и гениальный) безумец…

Для полной регенерации.

Тело — да, тело собиралось, восстанавливало себя по давно утраченным матрицам, он это чувствовал каждый день, в каждом новом движении руки, в каждом вдохе, который становился чуть легче. Но полной? Что еще могло бы регенерировать?

Память?

Он отбросил эту мысль сразу, как только она пришла. Память не работала так. Память была… Чем была память? Из каких частиц она состояла, как действовала, куда уходила? Он не знал.

Оби-Ван больше не появлялся, а то смог бы не ответить ему и на этот вопрос тоже.

Сначала голоса были частью сна, чего-то смутного и бессвязного, вершащегося в темноте. Потом он понял, что голоса настоящие. Снаружи. У стекла.

Люк и Лея.

Он не открыл глаза, не пошевелился. Что-то — инстинкт, привычка — подсказало, что сейчас пока что лучше просто слушать.

— ...не нравится все это. — Голос Леи был тихим, но полным внутреннего напряжения. — Вот эта грандиозная идея с этой грандиозной камерой. Не нравится.

Он услышал шаги — кто-то из них прошел вдоль стекла в одну сторону, потом в другую.

— И я не доверяю этой девке, — продолжала Лея. — Я наводила справки. Там много странного.

— Лея...

— Нет, послушай. Лайам Крайтон — да, существовал, да, занимался исследованиями на «Фарнаке-7», это правда. Но записи о нем... неполные. Как будто кто-то специально вычищал. И она сама — откуда она взялась? Кто ее рекомендовал? И она, и ее брат работали на Империю. Теперь она работает на Дарта Вейдера. Неужели тебя ничего не смущает в этой ситуации?

— Тише, ты его разбудишь. Энжи Крайтон компетентна. Камера действительно способна на поразительные вещи, отрицать это глупо. К тому же есть решение суда…

— Решение суда, точно! — Лея хмыкнула. — Суду я тоже не доверяю. Мне кажется, они водят тебя за нос.

— В смысле?

— В смысле — решение о камере было принято слишком быстро. Слишком гладко. Подумай сам, Люк! Энжи Крайтон, заштатный имперский доктор из ниоткуда, заявилась к тебе с сомнительным проектом по спасению военного преступника, ничего не требуя, ни на чем не настаивая. Ты потащил ее к судьям, она за пять минут объяснила им принципы работы своей камеры, и они тут же согласились. Ты просил, и тебе дали. Когда такое бывало?

— Ну, Лея, у меня все же есть некоторые заслуги перед Новой Республикой, ты не находишь?

— Поэтому тебе пришлось чуть ли не на коленях упрашивать их разрешить тебе этот час посещений в день? За особые заслуги?

— Лея!

— Прости.

Голоса стихли на несколько минут. Кто-то опять ходил вдоль камеры туда-сюда. Он не мог по шагам распознать, кто именно, бакта немного приглушала и искажала звуки.

— Метод работает, — сказал Люк наконец. — Посмотри на него. Посмотри, насколько он восстановился. Два месяца назад он не мог ни вдохнуть, ни пошевелиться. Сейчас он говорит и скоро встанет на ноги.

— Я вижу.

— Мне нужен отец, Лея. — Голос Люка слегка дрогнул. — Суд это понимает. Как и многое другое.

— Вот именно. Суд понимает. И теперь всю жизнь будет дергать тебя за этот поводок. Управляемый народный герой — это очень удобно.

Снова послышались шаги, на этот раз удаляющиеся.

— Мы поговорим об этом позже, — сказал Люк от двери.

— Нет, стой! Мы поговорим об этом сейчас! — Лея уже не сдерживалась, но дверь открылась и закрылась, Люк ушел.

Подкатили и засуетились дроиды. Он открыл глаза и встретился с дочерью взглядом. Она явно понимала, что он все слышал. Может, поэтому и говорила…

Лея осталась в комнате и молча наблюдала, отойдя в сторону, как его перемещают под купол, как задают нужный режим, как по трубкам в вены его новых рук и ног начинают поступать разноцветные жидкости.

Когда дроиды наконец все подключили и убрались оттуда, Лея подошла к его кровати практически вплотную. Через свод купола он мог разглядеть даже лучистые морщинки в углах ее глаз.

Она молчала. Он молчал.

Потом он сказал:

— Дочь.

Слово вышло странным. Кажется, он никогда до того не произносил его вслух. «Сын» — говорил он Люку всякий раз, при любом случае. «Дочь» — не говорил никому.

Лея не отреагировала — или не показала реакции.

— Какого цвета был мой меч, Лея? — спросил он.

Она смотрела. Он ждал. Секунды обрывались и падали — долгие, тяжелые. Он ждал.

— Красный, — сказала она наконец. Голос был ровным, спокойным. Никаких колебаний, никаких сомнений. — Меч был красный.

Лея развернулась и вышла.

Энжи появилась снова на следующий день.

Он ждал ее — уже не скрывая этого от себя. Если у кого и были ответы, так это у нее. Он был намерен добраться до этих ответов, так или иначе. Игра в правильные вопросы ему надоела, было почти физическое ощущение, что все кости зудят изнутри.

— У меня два набора воспоминаний, — сказал он.

Энжи не удивилась, покачала головой:

— Я знаю.

— Они противоречат друг другу.

— Да.

— Один из них про безжалостного монстра без лица. Другой, конечно, тоже, но… не настолько. Мне необходимо понять, кто из них я, иначе… Иначе смысл всего этого, — он показал на камеру, — ускользает. Если это искупление, то это очень странное искупление: оно приводит только в тупик, продолжение пути невозможно. Это просто другая тюрьма. Другой скафандр.

Она бросила приборы и повернулась к нему:

— Вы помните свою руку?

Он не понял вопроса.

— Руку, — повторила она, — с которой вы родились, которая была... до всего. Правую. Вы помните, какой она была?

Он помнил — кажется. Помнил смутно, гораздо хуже, чем механический протез, служивший ему последние двадцать лет.

— Я помню только то, что она в принципе была, очень давно.

— Но это была ваша рука, — сказала Энжи. — Верно?

— Да.

— Посмотрите на свою руку сейчас.

Он посмотрел. Сжал пальцы, разжал, покрутил кистью. Вены уже не так сильно проступали сквозь бледную кожу, движения с каждым днем становились точнее, увереннее, мышцы работали.

— Это тоже ваша рука, — сказала Энжи. — Понимаете?

— Вы хотите сказать, что правды нет? Что можно ампутировать воспоминания и вырастить новые взамен? Научиться ими пользоваться и убедить себя, что это и есть реальность? Что можно отредактировать прошлое? Оживить убитых, вернуть потерянное, воссоздать разрушенное? Не смешите меня! Может, это сгодилось бы для рыночного торговца пряностями, весь грех которого — три сотни раз за жизнь обсчитать покупателей. Не для полководца. Не для палача. Не для ситха.

Голос слушался его, голос уже мог звучать и громко, и устрашающе. Может быть, поэтому Энжи впервые выглядела смущенной, даже испуганной.

— Я не должна с вами это обсуждать. — Она заговорила быстро и тихо, то и дело оглядываясь на дроидов, которые, впрочем, вроде бы не проявляли интереса к разговору. — Это будет иметь последствия.

Он посмотрел ей в глаза. Злость была наготове, кружилась черными хлопьями пепла в его голове, нарастала.

— Слушайте, Энжи. Я обещал, что вы останетесь живы. Но, поверьте, есть масса способов заставить живого человека говорить. Давайте обойдемся без них. Говорите.

— Милорд…

— Говорите. У вас есть ребенок, вы не забыли?

— Хорошо… — Она вся как-то сразу осунулась, съежилась, как будто из нее вытащили некий внутренний каркас. — Меня, скорее всего, отстранят. Как минимум. Но хорошо. Я упоминала прежде… на испытаниях выявились побочные эффекты. Камера находила травмы — не только физические. Все. Повреждения души тоже. И пыталась их отменить — так же как отменяла шрамы и повреждения тела. Брат этого не закладывал, в его записях ничего такого нет…

— Так… И дальше? Что происходило дальше с вашими, — он недобро усмехнулся, — лабораторными крысами?

— Дальше… было по-разному. Исправленные воспоминания появлялись фрагментарно и поначалу плохо соотносились друг с другом. В них было множество нестыковок, ломалась логика событий. И у части подопытных эффект проходил спустя несколько недель отсутствия контакта со средой. У других, напротив, начинала собираться общая непротиворечивая картина. Точно как кожа, которая восстанавливалась сначала на отдельных участках, но потом формировалась в единую устойчивую оболочку. Нет, непоправимые события там оставались непоправимыми, просто смещались акценты, смягчались условия. Изменялся контекст. В итоге психологическое состояние подопытного в какой-то мере стабилизировалось. Вина делалась переносимой. Ну, вы же понимаете, с кем мы работали…

— И с кем же?

— Сначала это были заключенные. Грабители, убийцы, отбросы общества. Поэтому про побочные эффекты мы поняли не сразу. У многих объектов были физические изъяны, было что переделывать, но вот вины за собой они не чувствовали никакой. А потом к нам стали приходить солдаты… бывшие штурмовики, операторы шагоходов, пилоты… Им становилось легче.

— Ясно. — Он помолчал, потом повторил: — Ясно. А вы были очень убедительны со своим «вспоминайте». Вы же знали, что это лишь побочный эффект. Вы не могли не понимать, что в моем случае это бессмысленно: слишком много свидетелей, слишком велик масштаб. Мне бы не позволили ничего забыть. Почему вы подталкивали меня к этому? На что вы рассчитывали?

— Я не имею права об этом говорить.

— Тем не менее скажете. — Он поднял руку.

Энжи вскинула на него взгляд:

— Не надо. Я скажу. Это было частью сделки. Иначе мне не позволили бы… ничего. Иначе они бы поместили вас в обычную бакта-камеру, которая мало что смогла бы в этом случае. Или просто не стали бы предпринимать никаких действий, тогда все закончилось бы очень быстро.

— Ясно, — снова повторил он. Злость выдыхалась, сдавала позиции. Пепел оседал. Она выполняла последнюю волю брата — любой ценой. А брат просто хотел, чтобы ему не было так больно.

Но это все еще не было ответом.

— Тогда я не понимаю. Люк говорит, что мой меч был синим. Что Оби-Ван умер от сердца. Что я... не делал того, что помню. Лея говорит, что мой меч был красным. И я вижу, что оба верят своей памяти. Моя же память теперь содержит оба варианта. Теперь я знаю, что один из них ложный, наведенный. Но помнить это не мешает. Как это возможно? Почему Люк тоже помнит то, чего не было?

— Что?

Кажется, она совершенно искренне не понимала.

— Они видели одно и то же, но помнят разное, Энжи. И я спрашиваю снова: как это возможно?

Она обхватила руками голову и замерла. Потом то ли усмехнулась, то всхлипнула и несколько минут шумно, глубоко дышала, зажав ладонью нос и рот. Как через маску.

— Энжи?

— Среда настроена персонально на вас, милорд. К тому же это усовершенствованная камера. Брат не понимал, что он делает. Как далеко это может зайти.

— Поясните.

— Судя по всему, ваши исправленные воспоминания прочнее и детальнее, чем это было с другими. Достовернее. И вы транслируете их в окружающий мир, как и первоначальные. Неосознанно, просто поле очень сильное, сопротивляться сложно. Некоторые из подопытных, самые стойкие, проявляли похожие признаки, но уровень был совсем незначительным, можно было пренебречь… — Энжи вздохнула. — Пока что вы помните оба варианта как равноценные, и у оказавшихся рядом есть выбор. Кто-то хватается за одну версию, кто-то за другую. Видимо, это зависит от отношения к вам… Лея же, кажется, не в восторге от ситуации… В отличие от Люка…

У него стучало в висках.

— «Пока что»… Вы сказали — «пока что». А потом?

— А потом исправленные воспоминания сложатся в общую картину и вытеснят прежние. Совсем. И для вас, и для всех остальных. Восстановленная рука не может существовать одновременно с утраченной когда-то. Останется только она.

Вечером, когда дроиды по заведенному распорядку перемещали его в камеру, он попытался возразить. Попытался настоять на том, чтобы провести ночь на кровати под куполом. Или без купола, как угодно, только бы не контактировать со средой. Нужно было осмыслить происходящее, замедлить процесс.

— Прошу прощения, решаете тут не вы, — проскрипел старший дроид смены, и его переместили.

Ночью пришел старик.

— О, вспомнил обо мне наконец? Ты соврал мне, Оби-Ван. Ты, рыцарь-джедай без страха и упрека, — соврал! Ты сказал: синий!

— Я и сейчас это говорю, Энакин.

Первый шаг был почти падением. Дроиды держали его с двух сторон, не позволяя обрушиться, но ощущение было именно таким: не движение вперед, а постоянное сваливание, как у пода, потерявшего воздушный поток. Только благодаря чуду оно заканчивалось не ударом об пол, а следующей точкой опоры. Ноги не понимали, как это делается. Тело помнило вес скафандра, помнило сервоприводы, которые брали на себя большую часть работы, помнило определенную механику движения, которая не имела ничего общего с тем, что было сейчас.

Сейчас требовалось просто идти. Просто — и невозможно.

Он шел: медленно, вдоль стены — от кровати до двери и обратно, шесть шагов в одну сторону, шесть в другую. Пальцы скользили по гладкой поверхности. Колени дрожали. Равновесие приходило и уходило непредсказуемо, и это снова было унизительно, и он злился, злость помогала сделать следующий шаг.

Вскорости он уже проходил это расстояние без участия дроидов, каждый раз все проще и быстрее. Камера и среда продолжали делать свое дело: он выздоравливал. Энжи появлялась несколько раз, но только здоровалась и прощалась, все проверки и процедуры она теперь проделывала молча.

Иногда он думал о мече — не мог не думать. Не о цвете, а просто о мече. О движении, о балансе. О том, как клинок становится продолжением руки, рука — продолжением воли, а воля — частью Силы. Он мог бы начать тренировки. Мышцы были слабы, но базовые формы не требовали усилий — они требовали точности, а точность жила не в мышцах.

Меч ему, разумеется, не давали.

Он часто стоял посреди комнаты — просто стоял, держа равновесие, — и отрабатывал движения пустыми руками. Первая форма Шии-Чо, самая простая, которой учат детей.

Дроиды наблюдали. Камеры записывали.

Он не обращал внимания.

Второй набор воспоминаний разрастался, как опухоль.

Он видел себя на мостике имперского разрушителя — но не так, как помнил до того. В этой версии он отдавал приказы, которые выглядели как приказы Дарта Вейдера, но при ближайшем рассмотрении оказывались чем-то другим: задержками, отклонениями от плана, ошибками. Саботаж, замаскированный под некомпетентность подчиненных. Упущенные цели, списанные на неточность разведданных. Выжившие, которых не должно было быть.

Он видел себя перед Императором — вставшим на одно колено, с опущенной головой, говорящим: «Да, учитель!» — а потом уходящим выполнять полученные задания, но это, казалось бы, безукоризненное выполнение почти всегда приводило совсем не к тому результату, на который рассчитывал Палпатин.

Он отлично понимал, что реальный Палпатин давно раскусил бы подобную игру и раздавил его одним вялым жестом старческой ладони. Он понимал, что эти образы подсовывает камера, и пытался сопротивляться ей — анализировал, выискивал провалы в логике, не совпадающие в разных сценах детали, нарушения внутреннего ритма. Но порой эти новые воспоминания казались ярче и вещественнее всего, что он помнил раньше. Как будто двадцать лет, отданных Темной стороне, двадцать лет крови и бесчисленных смертей понемногу бледнели и истончались на фоне чего-то другого. Они выглядели кошмарным сном, от которого он только сейчас начал просыпаться.

Очень хотелось забыть их. Изо всех сил он старался не дать себе забыть их.

Когда Энжи пришла в очередной раз, она не стала проверять датчики (их уже почти не осталось, большинство сняли, когда он начал ходить), не стала смотреть на экраны и сверять данные с планшетом. Она встала в нескольких шагах от него и молча смотрела воспаленными, явно заплаканными глазами, как он тренируется с воображаемым мечом. Он не стал прерываться и доделал форму до конца.

Потом она сказала:

— Будет суд. Я не знаю, когда точно, но скоро. Комиссия изучила медицинские отчеты и постановила, что вы уже готовы.

Он знал, что рано или поздно это произойдет, так что не был удивлен. Кажется, он и правда был готов.

— Меня отстранили, — продолжила она, — дроиды все-таки настучали про наши непозволительные беседы. Это моя последняя смена, я больше не приду. Если на заседание суда меня не допустят, возможно, мы вообще больше не увидимся. Как там у вас говорят, — она усмехнулась, — «было честью служить с вами, сэр»?

— Энжи, — сказал он. — Я должен вам…

Она его перебила:

— Не надо говорить, милорд. Просто послушайте, пожалуйста. Простите меня. Я не могла представить, что они захотят и посмеют использовать это так. Они попробуют вас запутать. Не дайте им этого сделать, запутайте их сами. И еще. В коридоре перед залом суда висят зеркала. Много зеркал. Пока вас будут вести через этот коридор, посмотрите на себя. Ладно? Вам надо увидеть, вы должны увидеть. Прощайте.

Она собралась уходить, но он окликнул ее:

— Энжи! Подождите.

Она обернулась.

— Я с первого дня уловил в вас Силу. Но так и не смог узнать разновидность. Я чувствую — но не могу понять.

Она молчала.

— Вы джедай? Вы ситх?

Она молчала.

— Кто вы? Какой стороне Силы вы служите?

Она скрестила руки на груди — совсем как Лея в самом начале, во время первых своих визитов.

— Я не служу Силе. К тому же… Это в войнах есть стороны, — сказала она. — У Силы сторон нет.

Он хотел возразить — разумеется есть стороны, он знал их обе, он прошел через обе, а теперь не знал, с какой из них имеет право взаимодействовать.

— Сила всегда одна и та же, — продолжала она, как будто не видела его реакции. Или видела, но не считала нужным реагировать. — Это люди проводят границы. Дотягиваются до каких-то обрывков, называют их темными или светлыми, строят на этом ордена, кодексы, разворачивают войны. Удобно. Страсть ведет к разрушениям, покой ведет к равнодушию. Все считают, что зло — не они, зло — это те, другие, на другой стороне. Если мы используем Силу правильно, значит, они — неправильно. Джедаи говорят это о ситхах, ситхи — о джедаях. И те и другие очень уверены в своей версии правды. А знаете, чем они на самом деле отличаются?

— Чем?

— Почти ничем. И те и другие — слепы, несвободны, готовы убивать сотнями ради своих убеждений. И те и другие очень своеобразно понимают слово «баланс»: мол, чтобы восстановить его, надо уничтожить всех, кто на другой чаше весов. Это не баланс, это геноцид.

Она осеклась и замолчала.

— Тогда кто вы? — спросил он снова. Тихо, очень тихо.

— Никто, — сказала она. — Просто девочка, которой не повезло это увидеть. Я чувствую Силу, да, с самого раннего детства. Но я не пошла к джедаям. И к ситхам не пошла. Я пошла в медицину.

— Почему?

— Потому что кто-то должен лечить тех, кого Сила искалечила. Кого заставила ослепнуть, утратить себя. Кто разрешил себя поглотить — покою или страстям, не так уж важно. Результат похож. Порой лучшее служение Силе — отказаться от Силы. Я отказалась. Прощайте.

На этот раз она ушла. Он больше не останавливал.

Покинуть комнату было странно. С момента возвращения в сознание только она и составляла весь его мир: камера, купол, аппаратура, дверь… Дверь воспринималась просто частью интерьера. Он никогда не представлял себе, что там, за этой дверью, есть какие-то еще пространства, дома, города, планеты, какая-то жизнь, из которой к нему приходили и в которую уходили Люк, Лея, Энжи, дежурные врачи, представители комиссии… Теперь пришел вооруженный до зубов конвой в доспехах.

Ему принесли одежду: коричневый плащ и традиционные джедайские тунику, брюки и пояс, но темно-серого цвета. Черных, судя по всему, не нашлось, а светлые — не решились или не посчитали допустимым.

На него надели наручники — очень массивные, тяжелые, с подавителями Силы. Он подумал: интересно, как их разрабатывали? Кто? На ком и как испытывали? Для этого привлекали джедаев? Не ситхов же… Чтобы сообразить, как подавить Силу, надо ее ощущать. Понимать, что она вообще такое.

Но он и сам теперь не вполне понимал, что она такое.

Он не мог идти слишком быстро, конвойные заметно нервничали, но не торопили. Коридор, лифт, переход, еще один лифт… Шаттл ждал прямо возле здания. Пилот был то ли крайне бездарен, то ли крайне напуган, хотелось выкинуть его из кресла и позволить уже наконец бедной машине лететь как положено.

Здание Галактического суда на Чандриле венцом архитектуры точно не было — приземистое, без особых излишеств и украшений, довольно побитое временем. Возможно, еще недавно там располагалось что-то другое, куда скромнее по назначению.

Коридор, ведущий к залу заседаний, тянулся от входа через все здание. Он был довольно узким — и, вероятно, чтобы расширить его хотя бы визуально, создать кажущийся объем, по всем стенам действительно висели зеркала.

Он сразу вспомнил напутствие Энжи. «Посмотрите на себя, вы должны увидеть». Увидеть что? Конвойные шагали по двое с четырех сторон — здоровенные, в полной амуниции, — перекрывая обзор. Он все равно был выше их всех, но не настолько, чтобы увидеть что-то поверх шлемов. Вся операция заняла несколько секунд. На очередном шаге он резко остановился и повернулся вправо. Конвоиры, что шли сзади, не успели замедлиться, врезались в силовое поле, порождаемое наручниками, и немедленно схватились за бластеры. Те же, что шли справа, по инерции проскочили вперед — и между ним и зеркалом на мгновение образовался просвет. И он увидел. Сперва он даже не осознал, что это он сам, а не кто-то еще.

Из зеркала на него взглянул высокий худой мужчина, ни одного шрама на лице (камера убрала все повреждения), ясные и светлые глаза (голубые, вспомнил он, хотя на таком расстоянии, конечно, было не рассмотреть), светлые волнистые волосы до плеч. Выглядел он несколько моложе своего возраста, лет на сорок максимум. И он… Вероятно, при других обстоятельствах он никогда не стал бы думать в таких категориях ни о ком, а уж тем более о себе самом. Но он тут же понял, что имела в виду Энжи. Человек в зеркале был красив. По крайней мере привлекателен — точно. Человек в зеркале был ему знаком, но они давно, очень давно не встречались лицом к лицу. Он пока не знал, что ему делать с этой информацией. «Запутайте их сами…»

Он тут же развернулся обратно, в направлении зала. «Прошу прощения! — сказал он, не глядя ни на кого из конвоиров, как бы всем сразу. — Тело пока что не всегда слушается меня». Те переглянулись, восстановили прежний строй.

Зал уже был полон людей, когда его ввели. И в первый миг наступила оглушительная тишина, которая очень быстро сменилась шелестящим удивленным ропотом множества голосов. Он знал, что они ожидали увидеть. Черный скафандр, маску, шлем. Он сам только что совершенно иррационально ожидал увидеть в зеркале то же самое.

До него долетали отдельные обрывки фраз: «...это он?.. не может быть... это точно он?.. что-то он не похож... вообще не похож...»

Нет, подумал он. Не похож.

Его провели к месту подсудимого — возвышение в центре, открытое со всех сторон, чтобы было видно из любой точки зала. Наручники сняли, но немедленно включилось собственное силовое поле подиума, кажется, еще более мощное. Конвоиры остались и заняли позиции все так же с четырех сторон от него.

Он потер затекшие запястья и оглядел зал.

Люк был в первом ряду. Рядом — Лея. Встревоженные, напряженные — но по-разному. Что ж, они хотя бы сидят рядом, а значит, не рассорились из-за него.

Он скользнул взглядом дальше. Сотни лиц. Камеры. Репортеры. Военные. Политики. Какие-то мутные типы и зеваки. Эти-то как сюда попали? На заседание продавали билеты?

Энжи он не увидел.

— Подсудимый, назовите имя, данное вам матерью.

Видимо, это была юридическая формула. О структуре суда Новой Республики он не знал ровным счетом ничего. Судья — в длинном черном одеянии, монументальный, пожилой, восседающий на центральном месте трибуны — выделялся и опознавался сразу. Роли остальных были туманны, порядок действий ему тоже никто не объяснял. Женщина средних лет с короткими седыми волосами — обвинитель? помощник судьи? — стояла на круглой площадке слева от него и зачитывала вопросы с экрана датапада.

Он отозвался не сразу.

— Я не уверен, что сохранил право называться этим именем.

— И все же суд настаивает. Назовите себя!

— Энакин Скайуокер.

Произнести это оказалось проще, чем он предполагал.

— Говорит ли вам о чем-либо имя Дарт Вейдер?

— Под этим именем я служил императору Палпатину и состоял в Ордене ситхов.

И это тоже далось куда легче ожидаемого. Возможно, потому что дело было не в именах.

Женщина стала зачитывать длинный перечень событий. Названия и даты в ее речи наслаивались друг на друга и мешали сосредоточиться. Храм джедаев, юнлинги, Приказ 66, граф Дуку, Кашиик, НиДжеда-Сити, Альдераан…

— Подсудимый, хорошо ли вы помните все эти эпизоды?

Он посмотрел на судью. На зал. На своих детей.

— Прежде всего, я должен сделать заявление.

Судья медленно кивнул.

— Как уважаемый суд, несомненно, знает, в результате финальной схватки с императором Палпатином я получил тяжелые травмы и проходил долгое лечение. Моя память повреждена, содержит лакуны, подмены и неточности. Я не могу ничего сообщить суду со стопроцентной достоверностью.

В зале зашептались. Судья поднял руку:

— Принято! Лакуны или, — он надавил на следующее слово, — намеренные искажения будут дополнены показаниями свидетелей.

— Итак, — продолжила женщина, — помните ли вы, как в процессе выполнения преступного Приказа 66 убили в Храме Джедаев всех находящихся там юнлингов, учеников первой ступени?

— На данный момент я четко помню, что юнлинги были уже мертвы, когда я вошел в Зал Совета.

Зал зашумел, судья снова поднял руку.

— То есть вы не признаете, что лично убили всех этих детей?

— Признаю.

Слово как будто упало и покатилось по полу. Повисло молчание. Судья непонимающе переглянулся с женщиной и с каким-то еще судебным служащим. Потом уточнил:

— Вы не помните, но признаете?

— Именно так. Я предупредил: моя память повреждена, у меня нет оснований ей доверять. В отличие от моей репутации.

Дальше это повторилось бессчетное количество раз. По каждому факту, на каждый вопрос его ответ оставался неизменным. «Не помню. Признаю». Зал заводился все больше, судья все чаще призывал к тишине. Люк сидел, сжав губы. Лея смотрела в пустоту перед собой.

Потом он вдруг услышал новое.

— Бомбардировка госпитального комплекса на Лотале. Шесть тысяч двести жертв. Вы помните?

Он моргнул. Этого не было ни в одном наборе воспоминаний — ни в новом, ярком, заманчивом, ни в старом, который уже почти совсем выцвел, но который он упрямо удерживал, не позволяя рассыпаться окончательно. Блокада Лотала там была, да. Охота на повстанческие ячейки тоже. Но не бомбардировка больницы.

— Нет. — Интонация вышла другой, но скрыть удивление ему удалось. — Я не помню этого.

— Признаете ли вы свою вину?

Он задумался. Снова обвел взглядом зал. Скрестил руки на груди. И, обернувшись к судье, глядя ему прямо в глаза, громко и уверенно произнес:

— Признаю.

Женщина снова обменялась взглядами с судьей.

— Применение биологического оружия на Явине-4, — продолжила она. — Двадцать три тысячи жертв.

Зал выдохнул и замер. Цифры были слишком большими. Он не помнил и этого.

— Признаете ли вину?

— Да.

— Уничтожение транспортного конвоя в системе Кореллии, — зачитывала женщина. — Четырнадцать тысяч гражданских жертв. Вы помните, как отдали приказ вести огонь на поражение?

— Но позвольте, господин судья! — Из третьего ряда поднялся мужчина в летном комбинезоне. — Я видел трагедию в системе Кореллии собственными глазами.

— Тишина в зале! Сядьте! — в очередной раз прикрикнул судья, но через секунду к нему подбежал секретарь и что-то горячо зашептал на ухо. Судья помрачнел и кивнул, после чего сказал:

— Хорошо, продолжайте, генерал, мы вас выслушаем.

— В системе Кореллии на тот момент не было имперских войск. Я командовал одним из трех кораблей сопровождения. Конвой попал в мощный метеоритный поток, транспортники не могли маневрировать при такой плотности, их щиты не справлялись. У второго корабля сопровождения отказало управление, он врезался в головной транспортник, взорвался, пошла цепная реакция... Но третий корабль сопровождения уцелел тоже, вы можете вызвать командира Улафа в качестве свидетеля, он подтвердит мои слова. Как и полтора десятка пассажиров из последнего транспорта, успевших воспользоваться спасательными капсулами. Мы подобрали их потом. Так что не знаю, как насчет остального, а тут Дарт Вейдер точно ни при чем. Хотя мне и очень странно выступать в его защиту, уж поверьте, господин судья.

Судья выглядел обескураженным.

— По нашим сведениям, выживших не было…

— Ваши сведения неточны. Я заявил о происшествии сразу же по возвращении. Но мой рапорт до сих пор остается без движения. В этот день рядом с сектором наши взорвали какую-то заброшенную базу на естественном спутнике Фаргена, вскорости данные засекретили. Не этим ли взрывом был спровоцирован метеоритный поток? Мои сомнения также отражены в рапорте…

В зале нарастал гул.

— А что еще взял на себя ваш заключенный? — перекрывая общий фон, прозвенел чей-то высокий голос с последних рядов. — Какие еще собственные преступления вы на него повесите? Мы же вроде за правду и справедливость воевали!

— Давайте слушать свидетелей! — закричал еще кто-то. — Какой смысл допрашивать того, кому память отшибло?

— Да и вообще, Вейдер ли это? Вы посмотрите на него, какой это Вейдер, ну?

Судья спешно объявил перерыв и удалился. Женщина-обвинитель потрясенно оглядывалась вокруг.

Он усмехнулся. Поле убрали на несколько секунд. Ему дали стул и кружку с водой, потом поле вернулось. Он сел, сделал глоток — вода была прохладной — и закрыл глаза.

После перерыва стали вызывать свидетелей. В основном это были солдаты и пилоты из числа повстанцев. Он не знал никого из них, но они знали его. Кто-то был в плену, кто-то переметнулся из имперской армии, кто-то пересекался с ним в сражениях… Половину этих сражений он не отличил бы друг от друга — их было слишком много, для него все это слилось в одну нескончаемую битву в разных локациях, но с одинаково безликим противником и одинаково невнятной целью. Соответственно у него не было не то что двух версий воспоминаний, не было толком самих воспоминаний… Зато у свидетелей их хватало. В этих рассказах он представал абсолютным и не обсуждаемым злом. Несколько раз свидетели описывали, как он пытал пленных. Как кого-то задушил, даже не прикасаясь. Как влез телепатически кому-то в голову и заставил несчастного потерять разум. Гораздо чаще — пересказывали расхожие слухи («Нет, сам я не видел, но со мной служил паренек, так вот у него был друг, и он…»). Но больше всего было описаний о том, какой ужас он наводил сам по себе. Черный такой, огромный. Ходил. Дышал. Говорил.

Потом очень быстро выяснилось, что, если он сам помнил упоминаемые события конкретно, свидетели «сыпались». Видимо, тех нескольких секунд, когда выключали силовое поле, хватило, чтобы его воспоминания успели в них просочиться. Они вдруг начинали повествовать в красках, как именно Вейдер лично в последний момент позволял им скрыться, отменял расстрел, распоряжался оказать пленным медицинскую помощь. Он очень ярко видел все эти истории, именно так, как было в свидетельских показаниях. И только фоном, еле различимым контуром стояло другое: как зачастую пленные остаются в живых только потому, что ему сейчас некогда ими заниматься. Как он действительно велит бинтовать раны, потому что выбил из раненого еще не всю нужную ему информацию.

Вызвали Хана Соло. Тот рассказал, что, ну, летали, ну, стреляли, да, ну так война была, как вы хотите, все летали, все стреляли. И что, мол, Вейдер пилот первоклассный, конечно, но и сам он, Хан, тоже ничего так, поискать еще. А что Вейдер в карбоните его заморозил, так это ему, возможно, жизнь спасло. Если бы он в натуральном виде к Джаббе Хатту попал, тот бы его сразу и прикончил. А так и отморозился потом, и сбежать смог, и на даму впечатление произвел.

Взгляд Леи, направленный на свидетеля, был очень красноречив и не обещал тому ничего хорошего.

— И вообще, — добавил Хан, — я против отца моего друга и моей женщины свидетельствовать не буду, мне еще с ними жить как-то.

Еще одно слово — и Лея испепелила бы его без остатка. Но тут свидетеля отпустили.

Сама Лея от выступления отказалась, сославшись на какую-то статью какого-то закона.

Вызвали Люка, и Люк что-то долго и эмоционально говорил, и женщина-обвинитель перебивала его вопросами, и в зале то шумели, то затихали. Он отключился, ушел в себя, позволил себе погрузиться на самое дно: он больше не мог это слышать.

И в глубине то ли сознания, то ли… души, он ощутил знакомую равномерную вибрацию Силы — и кого-то еще там же, на той же частоте. Энжи. Сигнал был еле ощутим, но все же пробивался. «Хилые у них подавители, — подумал он. — Не справились с необученной девчонкой». Он сконцентрировался на сигнале, очистил его от помех и искажений, насколько было возможно, и наконец смог расслышать: «Я свидетель. Мне есть что сказать, милорд. Пусть меня вызовут».

Люк тем временем закончил свою пламенную речь. Видимо, он описывал сцену с Палпатином, потому что, как только Люк вернулся на свое место в первом ряду, судья сказал:

— По этому поводу у меня как раз вопрос к подсудимому. Вы столько лет служили императору Палпатину, но в итоге предали и его. Почему?

Вода в кружке закончилась, и это было досадно, он бы сделал глоток, прежде чем отвечать. В горле было сухо. Он хотел выдать что-то едкое, издевательское. Цирк, который они тут развели, пора было сворачивать. Но он посмотрел на Люка и ответил:

— Я спасал сына.

— То есть это вы помните хорошо? Без лакун и неточностей?

— Это — помню.

— Что ж… Если свидетелей больше нет, суд удаляется для…

— Подождите. — Он снова пожалел, что не знает процедуры. Тогда можно было бы обойтись без вопросов. — Я могу вызвать свидетеля со своей стороны?

— Да, но… вы не заявляли, что…

— Я заявляю сейчас. Вызовите моего врача, Энжи Крайтон.

— Доктор Крайтон была отстранена от работы и, насколько мне известно, на данный момент уже покинула границы сектора.

— Отчего же. Доктор Крайтон здесь, — послышалось с задних рядов, из толпы случайных зевак. — И готова дать показания.

Энжи поднялась. Стало понятно, почему он ее не разглядел среди публики. На ней был комбинезон техника (высокий воротник, капюшон), волосы коротко острижены. Наверное, он не узнал бы ее и с более близкого расстояния. Не узнали и те, кто хотел услать ее побыстрее за границы сектора.

Судья был в видимом замешательстве, но, судя по всему, правила не предполагали никаких легальных способов запретить свидетелю высказаться.

Он подумал, что сейчас Энжи выступит — и процесс полностью захлебнется. Невозможно будет подтвердить или опровергнуть хоть что-то — ни его собственные слова, ни рассказы свидетелей, ни даже выводы судьи. Никто не будет разбираться с нюансами, решат, что он просто подчиняет всех себе, меняет людям память направо и налево, как заблагорассудится. Тогда, скорее всего, его отправят в камеру — уже не регенерационную, а тюремную, с пятью силовыми барьерами и десятками подавителей Силы — дожидаться дальнейших решений. А в таких камерах есть много возможностей устранить опасного заключенного, с которым не знаешь, что делать дальше. Газ в отсеке системы вентиляции, растворенный в воде яд (от пищи можно долго отказываться, с водой такой номер не пройдет), электрический разряд (замкнуло силовое поле, несчастный случай, какая жалость)… Он хорошо знал эту логику. Но суд и так уже загнал себя в угол как только мог, так что все равно этим кончилось бы… Они думали, что осудить Дарта Вейдера будет очень просто. Всем же и так понятно, что чудовище. Все и так знают, что виновен. Что там рассуждать-то. Он снова усмехнулся.

Энжи вышла к трибуне. Он видел, что ей страшно. Что решение далось ей очень непросто. Но она стояла там, на виду у всех, и готовилась сообщить залу — не суду, суд явно знал это и без нее, а залу — что-то, что зал должен был услышать. Он совершенно не понимал, почему она это делает, почему так рискует из-за него. Ее миссия была выполнена, ее совесть перед братом была чиста.

— Знаете, почему память моего пациента повреждена? — начала Энжи тихо. — Я ее повредила. Точнее, я спровоцировала это, позволила технологии, моей регенерационной камере, сработать именно так. Не только допустить развитие побочных эффектов, но и выкрутить их на максимум.

— Зачем? — спросили из зала. Судья уже даже не пытался что-то контролировать.

— Затем, — сказала Энжи, — что суду не нужен был гордый Дарт Вейдер, признающий ответственность за свои действия и готовый с достоинством принять свою дальнейшую судьбу, какой бы она ни оказалась. Разум с такой сильной волей не позволил бы камере и среде влиять на его восприятие реальности. Он не нуждался в самооправдании такого рода и заблокировал бы любое, даже незначительное ментальное вмешательство еще на подступах. Но суду нужен был сломанный, дезориентированный человек, позволивший себе надеяться… хоть на что-то. Поверивший во что-то хорошее в себе. Чтобы потом — перед всеми, публично — отобрать у него эту надежду и наблюдать, как он корчится. Чтобы человеку, отчетливо помнящему, что не убивал детей, объявить: убивал, — и слушать его растерянные, панические возражения. И, как теперь стало понятно, чтобы заодно подсунуть ему еще и те преступления, которых он не совершал, но за которые кто-то должен ответить. Только на этих условиях мне было позволено лечить моего пациента. Только ради этих побочных эффектов лечения. Чтобы отомстить, унизить, нанести максимальный удар. — Энжи сделала паузу, после чего закончила: — Чтобы добро наконец окончательно возвысилось над злом, растоптав его тяжелыми сапогами. Только вот все пошло не по плану, да, господин судья?

«А, — устало подумал он. — Вот оно что. Ну конечно. Так изысканно и так бездарно. Но Император, пожалуй, оценил бы».

Что-то в зале изменилось. Атмосфера. Что-то достигло критической массы.

Люк подался вперед, встал. Долго стоял, глядя в пол, потом медленно поднял взгляд на судью.

— Вы говорили мне, что согласились на это из милосердия.

— Господин Скайуокер… — начала женщина-обвинитель, но тут же умолкла.

— Вы говорили, что сохраняете его психику. Что отец сыграл решающую роль для финальной победы над Императором, что это не может остаться без внимания, что это дает основания для переоценки. Что он не смог бы существовать на светлой стороне Силы с багажом таких воспоминаний. Что это разрушило бы его.

— Господин Скайуокер, суд считает необходимым…

— Из милосердия, — повторил Люк. — А это что? Что это такое? Разновидность пытки? Я не давал согласия на пытку!

— Вывести из зала! — сказал судья. Но никто не пошевелился. Энжи так и стояла на месте свидетеля. Она сказала все, что хотела, но на нее тоже нахлынуло это всеобщее — или ее собственное — оцепенение.

«Бедный, бедный Люк, — подумал он. — Понимаю, нет более жалкого и отвратительного зрелища, чем попытки вести грязную игру в белых одеждах».

Лея встала тоже. Он подумал, что она сейчас уйдет, хлопнув дверью. Но вместо этого она подошла к подиуму вплотную, почти к самому силовому полю, и, глядя прямо и открыто, громко произнесла:

— Отец…

— Дочь… — сказал он.

— У тебя был синий меч, отец. Я помню синий меч. — Она помолчала и добавила: — Но я помню и то, что еще недавно помнила красный.

Он кивнул:

— Спасибо, Лея. Кто-то должен помнить.

Судья сидел бледный, как полотно.

Какой-то юный служитель суда, не очень понимающий, что происходит, видимо, решил разрядить обстановку. Кашлянул, прошелестел:

— Господин судья, кстати, как быть с вещественными доказательствами? — И взял со стола такую знакомую ему рукоять.

Он внутренне дернулся, но остановил себя.

— Не трогай оружие, мальчик, если не умеешь с ним обращаться, — убийственно спокойно сказал он. — Порежешься, будет много крови.

И протянул руку. Терять было нечего.

Меч рванулся к нему, обдирая кожу на ладони служителя, рассекая сгустившийся воздух, пробивая силовое поле. Искры разлетелись по залу, как фейерверк, поле рассыпалось. «Ух ты! — подумал он. — Сработало». Он направил рукоять вниз и активировал клинок, услышал привычное слабое гудение. Посмотрел на клинок и снова подумал: «Ух ты!»

— Ваша память вам лжет. — Он обернулся к судье. — Это не ваша память.

Судья побледнел еще больше, руки у него тряслись. Публика ждала. Он остро чувствовал, что публика на его стороне, — а теперь, когда его воздействие уже не подавлялось силовым полем, — тем более. В глазах Энжи он прочитал восхищение. В глазах Люка — одобрение. В глазах Леи — вопрос. По большому счету никто больше в этом зале его не интересовал.

— Уважаемый суд не может судить меня. Уважаемый суд не имеет для этого ни процедуры, ни прав, ни… — он взглядом показал на клинок, — …физической возможности. Как видите, ни прежнего Энакина Скайуокера, ни Дарта Вейдера больше не существует. Уважаемые граждане Новой Республики не будут против, если я, кем бы я ни был, сейчас просто отправлюсь жить свою жизнь где-нибудь подальше отсюда?

Зал откликнулся шумно и одобрительно. Граждане Новой Республики были вполне не против. «Демократия как она есть, — подумал он. — Вы же хотели демократию? Вот».

Он спустился с подиума, обошел остолбеневших конвойных и медленно двинулся к выходу. Мимо сотен лиц, мимо трибун, мимо записывающих все камер. Никто даже не подумал его останавливать. Клинок он так и не убрал — и тот отбрасывал на каменные плиты пола фиолетовые блики.

Лея догнала его в коридоре.

— Отец!

Он остановился. Повернулся.

Она стояла в нескольких шагах, так похожая на обоих своих родителей, решительная, гордая, умеющая прощать и не прощать. Умеющая не доверять никому — но все равно приходить каждый день и стоять у стекла.

— Куда ты пойдешь? — спросила она. — Что ты будешь делать?

— То, что умею лучше всего, — сказал он. — Воевать.

— С кем?

— С памятью, — сказал он. — С прошлым. С самим собой. Никто кроме меня самого не разберется с этим бардаком в моей голове. А такой, как есть сейчас, я опасен для… для галактической истории. Ничего нового, впрочем, обычное дело.

Они усмехнулись одновременно. Потом она долго смотрела ему в глаза. Не отводя взгляда, боковым зрением он заметил, что дверь зала открылась снова, вышел Люк, потом Энжи. Они тоже направились к нему и молча встали рядом с Леей, не подходя ближе. Как будто вокруг него все еще было силовое поле.

— Возвращайся, — сказала Лея. — Когда победишь.

— А если нет?

— Ты победишь.

Он кивнул. Посмотрел на сына, посмотрел на Энжи, кивнул снова. Потом развернулся и пошел к выходу, отражаясь во всех зеркалах по очереди, но уже не глядя ни на одно из отражений.