Полная регенерация (джен)

Он должен был умереть. Это была единственная мысль, которая пульсировала в нем в первые часы — или дни, он не знал, — когда сознание возвращалось вспышками боли во тьме, какими-то лохмотьями, рваными клочьями смысла.

Он должен был умереть, но не умер.

Люк снял с него бесполезные шлем и маску, остатки легких заполнились едким, выжигающим воздухом и взорвались. Он помнил это. Помнил тепло держащих его рук вперемешку с ледяным холодом металлической палубы. Помнил дрожащий, полный горечи и смятения голос сына. Он думал тогда: как странно, что Люк не хочет его отпускать, что Люк прикасается к его обезображенному лицу без отвращения, что Люк, уже все понимая, продолжает твердить свое упрямое «я тебя вытащу, я тебя спасу».

Проклятые джедаи с их проклятым кодексом. Вытащил. Спас.

Его поместили в камеру с бактой. Он понял это постепенно, сложил из тех полумгновений, когда расслоенное зрение вдруг собиралось, чтобы тут же разъехаться и рассыпаться снова. Тишина в камере и вокруг была обманчивой, созданной специально из не приспособленных для этого составляющих. Строго говоря, она и тишиной-то не была. Ритмично звучала аппаратура. Что-то мягко гудело. Что-то постукивало. Что-то протяжно пищало. Он чувствовал, как препараты вливаются в вены через трубки, которых он не видел, но которые ощущал, — обрубок тела все еще существовал, и кто-то (видимо, Люк, кто еще) считал нужным поддерживать это нелепое существование.

Он не был благодарен. Скорее, наоборот.

Он попытался пошевелиться. Мышцы, привыкшие к поддержке скафандра, отозвались — но с задержкой, с неестественным усилием, словно сигнал от мозга пробивался к ним через жесткие помехи в эфире. Кажется, он еще никогда не чувствовал себя настолько слабым. Он остановил эту мысль — резко, без церемоний. Не сейчас. У него не было ни ресурса, ни инструментов, ни — он не нашел другого слова — права об этом думать. Он попробовал потянуться к Силе. Та была на месте. Где всегда. Но что-то смущало его: Сила была другой. Или он был другим. Или между ним и Силой теперь стояло что-то такое, чего раньше там не было. Он не мог определиться, как это назвать, и не был уверен, что хочет называть хоть как-то.

— Он снова в сознании.

Голос донесся снаружи, через стекло, — он не сразу понял, что есть стекло, но и здесь почувствовал границу, прозрачный барьер. Люди говорили громко и бесстрастно, словно были уверены, что он все равно не мог бы их услышать. Ну, или им было совершенно все равно. Медики. Привычная равнодушная интонация профессиональной озабоченности, медики годами именно так разговаривали о нем в его же присутствии — как о механизме, требующем технического обслуживания.

— Показатели стабилизировались ночью, — продолжал голос. Женщина, молодая. — Нейронная активность в пределах нормы для его состояния. Во время предыдущего прояснения сознания я зачитала полученные судебные документы, в соответствии с распоряжением. Думаю, он воспринял хотя бы частично.

Второй, мужской, голос добавил:

— Регенерационная среда работает лучше, чем мы рассчитывали. Легочная ткань начала отвечать.

— Хорошо. Очень хорошо.

Вот этот голос он узнал. Люк.

— Господин Скайуокер, — в голосе врача появилось нечто испуганно-осторожное, страх он умел считывать мгновенно, — я должен вам напомнить о протоколах посещений. В промежуточном решении суда…

— Я знаю решение суда. — Люк говорил без раздражения, просто констатируя факт. — Я его читал. Я присутствовал на заседании. Я могу находиться здесь в течение одного часа в день в сопровождении персонала. На данный момент я нахожусь здесь в течение двенадцати минут в сопровождении персонала.

— Да, господин Скайуокер.

— Но вам же не обязательно в буквальном смысле стоять у меня над душой, верно?

Послышались шаги, которые, впрочем, тут же стихли: медики отошли, но совсем недалеко, остались в комнате.

Он медленно повернул голову, медленно приоткрыл глаза и увидел силуэт у стекла.

Люк стоял и смотрел на него. Просто стоял и смотрел, как будто ждал чего-то. Чуда. Контакта. Слов, которые хоть что-то объяснили бы. И через Силу — через ту странную, изменившуюся Силу, к которой теперь непонятно было, как прикоснуться, — от Люка сплошным потоком шли беспокойство, сочувствие и все то же тепло, и это было невозможно, абсурдно, это было неуместно настолько, что он, наверное, должен был разозлиться.

Он разозлился.

Злость пришла легко — она всегда приходила легко, это был самый надежный инструмент, который у него оставался, единственное, что работало без сбоев. Злость на Люка, который стоял там с этим своим теплом, как будто тепло что-то решало само по себе. Злость на медиков с их регенерационной средой и нейронной активностью в пределах нормы. Злость на Альянс, или Республику, или как они там теперь назывались, с их решениями суда и протоколами посещений — как будто его нужно было содержать по протоколам, как будто он был каким-то…

Он осекся. Он именно что и был тем, кого требовалось содержать по протоколам. Более того, суд счел необходимым специально проговорить, что ему нельзя причинять себе вред. Ему зачитали это решение тоже — там было много параграфов, и юридический язык был тягуч и мутен, как всегда, один абзац он прокрутил потом в голове несколько раз, потому что не сразу понял, что это значит.

...с учетом выводов о психологическом состоянии субъекта и оценки риска, предоставленных медицинской комиссией, настоящим постановляется поместить субъект в регенерационную камеру класса R-7 засекреченной экспериментальной модификации N12 с ограниченным доступом к предметам, которые могут быть использованы для нанесения самоповреждений или повреждений систем жизнеобеспечения...

Он тогда подумал: они правы. Наверняка он бы попытался это прекратить. Любым из доступных способов. Наверняка.

Это было неожиданно и неприятно. Они были правы, он это знал, и злость не могла отменить этого знания: оно ощущалось холодным и тихим и занимало место где-то в центре грудной клетки, где раньше, практически только что, была панель управления скафандром, а еще раньше — что-то другое, чему он давно перестал давать имена.

Люк пробыл возле камеры ровно час. Перед уходом сказал:

— Я вернусь завтра.

Он не ответил. Возможно, и не смог бы, он не проверял. Но главное — он не был уверен, что у него нашелся бы ответ. «Не приходи» — было бы слишком явной ложью. Что-то внутри него реагировало на присутствие сына с непрошеным, унизительным облегчением, и это парадоксально давило еще одним тяжелым грузом, который сейчас некуда было с себя сложить. «Приходи» — было невозможно по другим причинам, которые он пока что не смог бы сформулировать.

Он висел посреди бакты, приборы звучали, медицинские дроиды лениво перекатывались от одного экрана к другому. Во всем этом был странный, укачивающий ритм, и он начал сползать в темноту раньше, чем успел это заметить. Тело предавало, как всегда, — оно хотело спать, хотело восстанавливаться, выполняло какие-то свои задачи независимо от того, что он об этом думал.

В темноте, отодвигая и рассеивая ее, — он уже не удивился, почти не удивился, — стоял старик в светлом одеянии и смотрел на него так, как смотрят на что-то одновременно знакомое и чужое. На что-то давно утерянное.

— Скверно выглядишь, Энакин…

Слово — имя — легло в темноту, как камень в воду, и круги от него стали расходиться все дальше, дальше, в такие пределы и пространства, куда он не хотел смотреть. Но деваться было некуда.

— Зачем ты здесь? — спросил он. Не спросил даже — просто сказал. Вопрос предполагал бы, что ответ имеет значение.

— Не знаю, — сказал старик.

— Не знаешь… — повторил он глухо, старик при этом поморщился и пожал плечами. — Ты — Сила. Ты знаешь все.

— Нет. Я Оби-Ван Кеноби. Я никогда не знал всего, это было одним из главных моих недостатков. Ты помнишь.

Он помнил. Помнить было невыносимо, это вынуждало видеть одновременно все промежутки и фрагменты времени между «сейчас» и «тогда», и каждый был отдельным, остро заточенным со всех сторон предметом, который невозможно взять, не изрезав руки. Впрочем, у него не было рук.

— Тогда зачем ты здесь? — спросил он снова.

— Может быть, я сам хотел бы выяснить.

Это не было ответом.

Старик явно собирался довести его до белого каления.

— Снова светлая сторона, да, Оби-Ван? Вот так запросто? Всего-то нужно было совершить одно правильное убийство, чтобы оно перевесило миллионы неправильных? Чтобы ты пожаловал в гости из своих джедайских эмпиреев? Почему тогда я по-прежнему хочу сжечь эту галактику за то, что она сделала со мной, и себя — за то, что я сделал с ней? Во мне нет света, учитель, ты не по адресу. Убирайся. Я не звал тебя.

— Ну конечно. Страдать проще, чем меняться. Ты кричишь так громко, что тебя слышно, наверное, даже на Татуине. Столько шума, столько хаоса…

— Я?! Попробуй покричи, когда бакта снаружи тебя и бакта внутри тебя. Дарт Вейдер никогда не кричит.

— Дарт Вейдер — нет. Нет, конечно…

— Пошел вон!

Старик издевательски хмыкнул и исчез.

Утром пришла Лея.

Почему-то к этому он оказался особенно не готов. Скрестив руки на груди, она молча смотрела на него с брезгливым любопытством, как на чудище в аквариуме. И если Люк во время своих визитов сиял надеждой («Энакин Скайуокер вернулся!»), то от Леи исходил свет совсем иного рода — настороженный, сдержанный, стальной. Она была дочерью своего отца намного больше, чем сама согласилась бы признать. И она точно не была ему рада.

Белый бейдж с синей полосой.

Он разглядел его на третий день — или на четвертый, дни здесь были похожи настолько, что он сбивался со счета. Просто в какой-то момент навелась фокусировка, глаза начали слушаться чуть лучше — и, когда она подошла ближе, он смог прочитать: «Энжи». Без фамилии, без звания, без должности. Просто имя, написанное чуть косо, как будто она вставляла карточку в держатель на ходу, не глядя и не особо стараясь.

Она была очень молодой. Моложе, чем можно было бы ожидать от человека, которому доверяют такое оборудование. Темные волосы практично убраны назад. Движения уверенные, быстрые и точные, ничего лишнего. Она не смотрела на него так, как обычно смотрели другие медики, — с отстраненностью, скрывающей страх. Она вообще почти не смотрела на него, просто делала свою работу — и все.

Приходила она дважды в день. Утром — раньше Люка и Леи, раньше новой смены медицинских дроидов. Вечером — после того как все расходились и тишина снова становилась белой и ровно-ритмичной. Она проверяла панель управления камерой с той же методичностью, с какой опытный пилот проверяет системы перед взлетом — не ожидая проблем, а выполняя предписания. Снимала показания датчиков, просматривала протоколы дроидов. Вводила что-то в среду камеры через боковой инжектор — он видел, как жидкость медленными разводами расходится в питательном растворе, меняя его цвет с прозрачного на чуть голубоватый, а потом снова на прозрачный.

Почти сразу он отмечал действие препаратов — тело странным образом ускорялось, хотя продолжало неподвижно висеть посреди камеры. Это было не больно, скорее — настойчиво.

Силу в Энжи он почувствовал сразу. С первой минуты.

Это было неожиданно. Не само по себе — форсъюзеры рождались гораздо чаще, чем принято было считать. Неожиданным было другое: он не мог понять, что именно он чувствует. Темная сторона давала определенный отклик — он знал его наизусть, различал оттенки и интонации. Светлая отзывалась иначе — он знал и ее, хотя давно старался не подходить слишком близко и даже не смотреть лишний раз.

Энжи не проявляла ни того, ни другого. Или проявляла все сразу. Или было что-то третье, для чего у него не находилось категории.

Это вызывало интерес, но в большей степени — настороженность: все неразъясненное он трактовал как угрозу. Впрочем, сделать его положение и состояние еще хуже вряд ли было возможно, а смерти он не боялся.

Энжи приходила, проделывала свои процедуры и уходила.

Он наблюдал.

Каждое утро появлялся Люк.

К визитам сына он привык — не то чтобы ждал, не то чтобы признавал, что ждет, но привык. К тому же это позволяло ориентироваться во времени. Люк стоял у стекла и иногда говорил что-то — негромко, спокойно, без всяких значительных тем. Рассказывал, как прошел предыдущий день. Что на базе сменилась часть персонала. Что R2 опять что-то сломал, но сам же потом и починил. Это все не было информацией. А то, чем это было, у него не получалось принять.

Однажды Люк положил ладонь на стекло и стоял так с минуту. Потом убрал. Ничего не сказал. Глядя на эту ладонь — а после на теплый след, который еще несколько секунд оставался на стекле, — он думал о чем-то, что не складывалось в слова.

Лея приходила тоже. С этим было сложнее.

Постепенно он понял, что смотрит все более ясно, что фокус мысли возвращается вместе с фокусом зрения, что стекло между ним и его детьми становится менее непреодолимым — не физически, а как-то иначе. Люка это, кажется, еще сильнее обнадеживало. Лею — пугало. Он понял только спустя некоторое время: она боялась не того факта, что он в принципе смотрит. Она боялась того, как он смотрит. Боялась узнать в этом взгляде что-то знакомое.

На седьмой день — он все-таки смог сосчитать — Энжи закрыла инжектор, записала что-то на планшете. Потом еще постояла, глядя на показания, и он подумал: закончила, сейчас уйдет. Но она вдруг развернулась к нему и сказала:

— Вы отлично справляетесь, милорд.

Голос был ровный, деловой, как будто она озвучивала отчет.

— Правое легкое регенерирует быстрее. Левое отставало первые пять дней, но сейчас выравнивается. Через неделю, если темп сохранится, сможете дышать без поддерживающей системы. Еще не полноценно, но сможете.

Он пристально посмотрел на нее.

— Ткани восстанавливаются по всему телу, — продолжала она. — Нервные окончания — медленнее, это ожидаемо, нервная ткань вообще капризная. Но процесс идет. Конечности — со временем. Это будет долго. Но среда рассчитана на полную регенерацию, а мой брат не делал неработающих аппаратов.

Брат.

— Это его разработка. — Она будто услышала вопрос, который он не мог задать. — Экспериментальная. Вы первый, кого помещают в камеру третьего поколения. Теоретически — и практически, мы надеемся — организм восстановится полностью. Но это значит, что придется заново учиться им пользоваться. Дышать самостоятельно. Говорить. Держать равновесие. Есть. — Она запнулась, почти неразличимо, но он успел отметить запинку. — Это неприятная часть. Но это потом.

Она взяла планшет, шагнула к двери, обернулась:

— Спокойной ночи!

И ушла.

В нем отчего-то моментально сгустилась ярость — горячая, привычная, почти утешительно знакомая. Направленная неизвестно на что — на собственное тело, на необходимость принимать его в расчет, на ситуацию вообще. На незнакомого брата незнакомой Энжи, придумавшего среду, которая не оставляла ему выбора.

На себя.

Злость на себя не имела выхода — просто существовала и занимала место. В ту ночь он не заснул до утра.

Энжи продолжала свои монологи. Не каждый раз — но часто, всегда строго фактически и по делу. Она говорила о регенерации так, как хороший картограф говорит о новых галактиках: точно, без украшений и пафоса, с уважением к сложности материала.

— Волосы растут быстро, — сказала она однажды утром, глядя в планшет. — Хороший признак. Значит, периферийное кровоснабжение фолликулов восстанавливается. — И добавила после секундной паузы: — Светлые, если вам интересно.

Он вспомнил — смутно, тревожно — белокурого мальчика на Татуине, которому мать отводила пряди с лица перед сном. Это воспоминание пришло само, без разрешения, и он убрал его так же автоматически, как убирал все оттуда. Из того времени, из той жизни.

— Конечности начали отзываться, — сказала она на следующий день. — Пока только на уровне ткани, вы еще не почувствуете. Но импульсы проходят. Это хорошо.

Однажды вечером — между показаниями о правом легком и сводкой по нервной ткани — она добавила, не меняя интонации:

— Император Палпатин официально признан мертвым, его статуи сносят на Корусанте. Вы, наверное, знали и так, но я подумала, что вам стоит услышать это. — Она что-то записала в планшет. — Повстанцы у власти. Вернее, будут — идет формирование новых структур. Сенат восстанавливают. Выборы. Это медленно, это всегда медленно — политика.

Какой-то прибор выдал истеричный писк, она подошла и нажала несколько кнопок, прибор замолчал.

— Начались аресты и казни, — сказала она, уже выходя. — Казнят тех, кто не сложил оружие добровольно. Кто сложил — амнистированы. По большей части. Новая Республика милосердна.

Дверь за Энжи закрылась. Он долго смотрел на эту дверь. Новая Республика — вот, значит, как они себя именуют. Не слишком оригинально.

Сотни людей, честно служивших Империи, сейчас платили за свою честную службу. Кто-то из них мог спастись, но не стал. У него самого не было в этой классификации очевидного места: он не сложил оружие добровольно, но после убийства Палпатина сражаться ему уже было нечем и не за что. Интересно, что думает об этом суд, который вынес решение о регенерационной камере.

— Я знаю, как все было на самом деле, — сказала Энжи в середине очередной утренней процедуры. Она в этот момент вводила препарат в инжектор и заговорила как будто продолжая предыдущую реплику, хотя до этого несколько минут молчала. — Я знаю, кто вы.

Он внутренне вскинулся: что за чушь?! Попытка шантажа? Манипуляция? С какой целью? Девчонка вообще понимает, с кем имеет дело?! Он мог бы задушить ее одним движением мысли, даже сейчас.

Она не пояснила и не добавила ничего. Закрыла инжектор, проверила показания, ушла. Он снова разозлился. Просто фраза, брошенная в воздух, — «знаю, кто вы». Что это значило? Что она знает его имя? Так это теперь знает вся галактика. Что она читала какие-то отчеты и досье? Или что-то другое? Что она чувствует его через Силу (а она чувствует, он был в этом уверен)?

Еще несколько дней она повторяла — чтобы он понял: это не случайная оговорка, это намеренно. Я знаю, как все было на самом деле. Я знаю, кто вы.

И каждый раз он злился — уже привычно, уже почти устало, — и каждый раз внутри него что-то замирало и прислушивалось к непонятным словам вопреки злости.

А потом она сказала другое.

Это было вечером. Она закончила с дроидами, заполнила формы, и он ждал — просто уйдет или опять скажет.

— Ваша память вам лжет, — сказала Энжи все тем же ровным голосом, которым говорила о клеточных процессах и восстановлении рецепторов. — Это не ваша память. Было не так, как вы помните. Все было не так.

Она закрыла планшет.

— Вы сильный, милорд, — сказала она. — Вспоминайте. Вы вспомните.

И вышла.

Первым его накрыло недоумение — чистое, почти детское, прежде чем успело нахлынуть другое. Он помнил. В этом и была проблема: он помнил все. Каждый приказ, который отдал. Каждое лицо — хотя нет, не каждое, конечно, не каждое, лиц было слишком много. Он помнил Альдераан. Падме. Оби-Вана на Мустафаре, и слова, которые тот говорил, и собственные слова в ответ, хотя к чему там были какие-то слова. Он помнил Люка на Беспине — и то, что сотворил с этим мальчиком, прежде чем сказать ему правду. Битвы, полеты, аудиенции у Императора. И годы — длинные, холодные, монотонные, совершенно пустые годы, когда он раз за разом делал то, что делал, потому что выбрал то, что выбрал.

Его память не лгала, он был уверен. Он жил в этих воспоминаниях двадцать лет, перебирал их, как четки.

Было не так, как вы помните.

Что значит — не так? Что значит — не его память?

Шок пришел позже, уже ночью, в тот миг между явью и сном, когда мысли теряли структуру и распадались на образы. Шок не от слов Энжи, нет. Он обнаружил в себе что-то, что не было злостью или отрицанием. Что-то, что тянулось к этим словам и пыталось нащупать в них смысл.

Он убрал это — резко, решительно. Но оно осталось — где-то на краю, тихое, настойчивое, как препарат, который Энжи вводила в инжектор и который делал свое дело вне зависимости от любых мнений на этот счет.

На следующий день она не пришла.

Утром был другой врач — мужчина-забрак, немолодой, аккуратный. Он проверил камеру, ввел препарат, посмотрел на показания дроидов — и ушел, не сказав ничего. Вечером тоже он.

Может быть, произошла смена графика. Или что-то еще.

Он мучительно пытался понять, что именно он должен вспомнить, но эти попытки не приводили даже к намеку на какой-то результат, а спрашивать было не у кого.

Той ночью старик снова стоял в темноте.

— Она права, — сказал Оби-Ван без предисловий.

— В чем именно?

— Я не знаю.

— Разумеется, ты не знаешь, как же иначе.

Он смотрел на призрак своего мастера и думал, что это, наверное, единственная форма существования, в которой Оби-Ван Кеноби мог говорить «не знаю» с такой спокойной уверенностью — как будто незнание было не отсутствием ответа, а самостоятельным состоянием, заслуживающим внимания.

— Ты не знаешь ничего, — сказал он. — Ты приходишь и не знаешь ничего.

— Да, — согласился Оби-Ван.

Это не было ответом.

Зато темнота была темнотой, и он лежал в регенерационной среде, которую придумал чей-то брат, и его легкие восстанавливались, и отрастали светлые волосы, и что-то внутри тянулось к диким словам женщины, которая перестала приходить, и он пытался вспомнить то, чего, возможно, никогда не забывал.

Дни без Энжи стали похожи на стенки камеры — белые, ровные, без различимых краев.

Он перестал пытаться. Это случилось не сразу и не в один момент — просто в какой-то день он обнаружил, что слова «вспоминайте, вы вспомните» больше не возвращаются к нему, что они стали чем-то вроде давнего звука, который угас и уже не слышен.

Он позволил себе предполагать, что, возможно, Энжи и не было вовсе. Регенерационная среда, препараты, которые вводили в инжектор, — все это, конечно же, влияло на сознание. Измененное восприятие, галлюцинации — побочные эффекты, о которых ему никто не говорил, но они были возможны. Женщина с бейджем. Слова о памяти, которая лжет. Оби-Ван в темноте. Возможно, все это производил его собственный мозг, перегруженный болью и однообразием.

Врачи — разные — появлялись и пропадали, здоровались, рассказывали о прогрессе — ровно, профессионально, именно столько, сколько нужно. Он слушал. Иногда смотрел на их лица. Иногда не смотрел.

Люк и Лея приходили каждый день. Он просыпался, когда они приходили, — это тоже стало рефлексом, что-то в нем реагировало на их присутствие раньше, чем он успевал осознать. Был день, когда Лея снова пришла одна. Стояла у стекла дольше обычного. Он смотрел на нее и думал о том, как она держит голову — прямо, высоко, с усилием, которое вошло в привычку и оттого перестало быть усилием. Это было знакомо — настолько, что он отвел взгляд первым.

Как-то утром ему объявили, что теперь часть времени он будет проводить вне камеры. Врач объяснял спокойно и скучно: кровать с куполом, поддерживающим влажность и уровень кислорода, сначала лишь несколько минут, потом дольше, периоды будут понемногу увеличиваться. Потом — то же самое уже без купола. Постепенно. Медленно. Это важно — медленно.

— Будет некомфортно, — сказал врач. — Особенно первое время.

Это было, несомненно, профессиональным эвфемизмом, он умел читать такие слова. Но когда его первый раз вынули из камеры — именно вынули, как безвольную вещь, — он тут же понял, насколько скромнее реальных ощущений оказалось это самое «некомфортно».

Кожа горела — абсолютно вся, целиком, как будто воздух был острым и раскаленным и впивался во все клетки сразу. В полубреду ему постоянно мерещился Мустафар, тогда он, не имея уже никаких сил взять тело под контроль, стонал и метался на кровати, врачи увеличивали дозу препаратов. Купол держал влажность, но новорожденная ткань реагировала как безумная на все подряд, от изменения температуры до гравитации. Легкие хрипели. Он слышал и чувствовал этот хрип изнутри — нездоровый, влажный звук. Тело напрочь разучилось работать само по себе, без дополнительных устройств и приспособлений, и сейчас с огромным трудом вспоминало, как это делается.

Но все же он умел примиряться с болью — один из немногих навыков, не потерявших актуальности. Боль была знакома, благородна и честна. Боль говорила: ты все еще существуешь.

Куда хуже была тошнота. Она не была ни честной, ни благородной и накатывала без предупреждения, не реагируя на попытки ее подавить или игнорировать, не поддаваясь никакой дисциплине. Каждая попытка медиков ввести через зонд протеиновую смесь заканчивалась одинаково — быстро и унизительно. С водой дела обстояли лучше, но тоже ненадежно. Из предателя тело сделалось откровенным врагом и наотрез отказывалось принимать то, что ему давали. Это было — он нашел слово только через несколько дней — оскорбительно. Не больно. Оскорбительно.

Дроиды убирали. Врачи меняли трубки. Никто не комментировал.

Потом эти вылазки наружу стали даваться легче. Он лежал, смотрел в потолок сквозь прозрачный свод купола, ни о чем конкретном не думал, просто давал коже гореть и легким хрипеть — это было расписанием на ближайший час, два часа, три часа.

Однажды у него как будто что-то вспыхнуло в груди. Импульс. Рука машинально дернулась туда. Он не принимал решения, рука просто сделала это сама — схватилась за ткань госпитального одеяния, смяла ее в кулаке, — и он несколько секунд лежал, не понимая, что произошло. Потом понял.

Рука. Его новая правая рука. Не бионический протез, не скафандр.

Боль пришла секундой позже — острая, двойная: болела рука, которая еще не знала никакой нагрузки, болела кожа на груди, которую он расцарапал. Он разжал пальцы, посмотрел на ладонь — бледную, слабую, расчерченную венами и сосудами. С остальными конечностями пока что контакта не было. Но эта рука действовала, двигалась, она была настоящей, его собственной. Живой.

Все это изматывало так, как ничто не изматывало его давно.

Купол, без купола, есть, не есть, дышать, не дышать, рука, которая двигается, кожа, которая горит, — к вечеру он чувствовал себя вычерпанным без остатка. Мысль о том, чтобы что-то там вспоминать, казалась идиотской до предела.

Иногда в темноте появлялся Оби-Ван, но они больше не разговаривали.

Когда пришла Энжи, он услышал ее раньше, чем увидел. Узнал шаг — быстрый и точный. Потом она приблизилась, и он подумал, что, наверное, все-таки Энжи не была галлюцинацией: у нее появились чуть заметные круги под глазами.

Она поздоровалась, проверила датчики. Влила препарат в трубку. Привычно, методично, как будто была здесь вчера. Как будто не пропадала столько дней.

Потом она подошла еще ближе и посмотрела ему в глаза. Что-то в этом взгляде было не медицинским, не сугубо профессиональным. Она смотрела не на пациента.

Он приподнял руку — ту самую, правую — в каком-то жесте, смысла которого не понял сам. Она посмотрела на руку. Потом снова на него.

— Когда вокруг тьма, — сказала она, — глаза ничего не видят.

Голос был тем же — ровным, деловым, как будто она продолжала свои медицинские сводки о его состоянии.

— Когда вокруг свет, который слепит слишком ярко, глаза тоже ничего не видят. Легко перепутать. Легко заблудиться. — Она вздохнула. — Легко забыть. Вспоминайте. Вы вспомните.

Следующие несколько дней Энжи снова не приходила. Он пытался куда-то дотянуться, пробиться, но так и не понял, что нужно искать.

Видение обрушилось неожиданно.

Он одновременно узнавал и не узнавал этот коридор — вроде бы это была первая Звезда Смерти, но что-то отличалось, он не успел разобраться, что именно. Потому что Оби-Ван стоял прямо перед ним — в джедайском светлом плаще (он помнил этот плащ), убрав оружие. Спокойно, без напряжения, не ожидая удара или безоговорочно приняв его неизбежность.

В своей собственной руке он увидел световой меч.

Синий.

Синий.

Когда он ударил, гудящий клинок прошел сквозь пустой плащ — без сопротивления, без тела, только ткань, — и плащ медленно осел, собрался на полу бесформенной кучей, сохраняющей на секунду очертания человека, которого в плаще не было.

И тогда — что-то прорвалось. Не снаружи, внутри. Где-то в том месте, где горело, когда рука сжалась на груди. И видение задрожало, стало растворяться, утекать в этот прорыв, и у него в голове колотилась по кругу одна и та же мысль: подожди, подожди, этого не было, ведь этого не было, я не понял, что это было, я не знаю, что это было.

Датчики в камере зашкалило. Он слышал высокий, тревожный писк со всех сторон, сразу несколько тонов одновременно, и гул среды изменился, и дроиды, и голоса снаружи, быстрые шаги, несколько пар сразу — кто-то что-то говорил, обрывисто и беспокойно, как будто отдавал приказы, и в трубки вошло что-то холодное и моментальное. Он пытался удержать — плащ, синий клинок, что-то, что только что прорвалось, — но удержать не получалось. Темнота пришла раньше, чем он успел хоть что-нибудь.

Оби-Ван стоял в темноте. Просто молча стоял в своем светлом джедайском плаще. У Оби-Вана было выражение лица, которого он раньше не видел. Или видел, но так давно, что перестал его узнавать.

Он подошел к старику и сказал:

— Синий.

Не вопрос, просто слово.

Тот долго смотрел на него посреди темноты, потом произнес:

— Да. Синий.

Это по-прежнему не было ответом. Но чем-то это все-таки было.

Темнота оставалась темнотой, и он висел в ней, лекарства бежали по венам, где-то очень далеко затихали успокоенные датчики, и что-то, что прорвалось, было еще там — не исчезло, просто ждало своего часа.

Он не знал, что с этим делать.