Магия не в счёт (джен)

I

Все они прибыли одновременно.

Остров встретил их серым небом, солёным ветром и криком чаек. На пустынной скале стоял старинный двухэтажный особняк, кое-где с заколоченными окнами и почерневшим от времени камнем. Перед ним была мощёная площадка, на которой один за другим возникали люди.

Гермиона пошатнулась, когда портал выплюнул её на серый булыжник. В ушах ещё гудело от перемещения, перед глазами плыло — и первые несколько секунд она просто ловила равновесие, жадно вдыхая холодный, пахнущий водорослями воздух.

Рядом один за другим вспыхивали порталы. Справа кто-то выругался — она узнала голос Драко Малфоя, с другой стороны уже тяжело дышал Хагрид, вытирая глаза рукавом.

Она огляделась.

Кингсли Бруствер в аврорской мантии, настороженно озирался. Молли Уизли поправляла шляпку и старательно не смотрела на остальных. Наземникус Флетчер, который уже шарил глазами по фасаду особняка в поисках чёрного хода. Рита Скитер стояла с блокнотом наготове и хищным блеском в глазах. Люциус Малфой, опирающийся на трость, и Драко рядом с ним. Долорес Амбридж в розовом кардигане, от которой все инстинктивно отшатнулись.

И... Гермиона замерла. В тени у двери мелькнул ещё один силуэт. Человек? Призрак? Нет, показалось... А вокруг уже начиналось столпотворение.

— Да что же это такое?! — взвизгнула Молли Уизли. Голос у неё был такой, каким она обычно прогоняла с огорода гномов. — Где мы? Я должна была встретиться с представителем Гринготтса! Мне назначили! Личная встреча!

— И мне назначили! — подхватил Флетчер, мгновенно сориентировавшись. — Деловая встреча, понимаете, конфиденциальная! А это что за остров? Почему нас сюда выкинуло?

— Молли, успокойтесь, — начал Кингсли, но его перебили.

— Успокойтесь? — Молли ткнула пальцем в сторону моря. — Что это за скалы? Где моя встреча? Где банкиры?

Она уже выхватила палочку и наставила на Флетчера — тот отшатнулся.

— А ну признавайся, прохвост, это твои штучки?

— Мои? Да ты спятила!

— Летуче-мышиный сглаз! — рявкнула Молли, взмахнув палочкой.

Ничего не произошло. Она взмахнула ещё раз, яростнее. Снова ничего.

— Не работает, — растерянно сказала она. — Палочка не...

Люциус Малфой, до этого стоявший в стороне с выражением брезгливого превосходства, вдруг резко выпрямился и вытащил из-под мантии какой-то артефакт — Гермиона узнала ключ-портал, похожий на тот, что был у неё.

— Возврат! — прошипел Люциус, он всё еще крепко держал сына за руку.

Тишина. Ничего не произошло.

— Возврат! — сказал он громче, уже с ноткой отчаяния.

Драко незаметно сжал его руку, отчего Люциус дёрнулся, убрал ключ в карман и замер, глядя в одну точку.

— Анти-магический барьер, — констатировал Кингсли ровно, — и очень мощный.

— Магия не работает? — прошептала Гермиона и её собственное сердце забилось быстрее. — Совсем?

Кингсли поднял палочку и попытался вызвать Патронуса, но ни серебристого тумана, ни даже искры не появилось.

— Абсолютно!

В этот момент Рита Скитер отбросила своё Прытко Пишущее Перо и, достав обычную магловскую авторучку, подняла голову и хищно улыбнулась.

— Великолепно, — сказала она. — "Таинственное исчезновение группы известных волшебников на необитаемом острове. Магия отказывает", — она застрочила ручкой в блокноте. — Это будет сенсация.

Гермиона посмотрела на неё с неожиданным уважением. Женщина, которая даже в полной заднице думает о материале для газеты, — это либо безумие, либо профессионализм высшей пробы.

— Мы все умрём! — вдруг завыл голос, полный пафосного ужаса.

Сивилла Трелони, которую Гермиона только сейчас заметила, стояла чуть поодаль, заламывая руки. Её огромные очки поблёскивали, шали развевались на ветру.

— Я видела это! Видела в хрустальном шаре! Остров, туман, смерть! Мои внутреннее Око не обманывало меня! Ах, зачем я его не послушалась, зачем...

— Заткнитесь, — рявкнул Драко.

Трелони обиженно всхлипнула и замолкла, на всякий случай отойдя подальше. Кингсли Бруствер, единственный, кто сохранял полное спокойствие, поднял руку.

— Тихо все! — Голос у него был поставленный, аврорский. — Паника нам не поможет. Магия не работает, порталы не активируются. Значит, кто-то нас сюда заманил. Вопрос — зачем? Ответы, скорее всего, вон в том особняке.

Он указал на строение, темневшее в глубине острова. Оно было словно пропитанно магией, вековой сыростью и забытыми тайнами.

— Идём, — сказал Кингсли. — Все вместе. Не рассредоточиваться.

Никто не спорил.

* * *

Особняк внутри оказался ещё мрачнее, чем снаружи, казалось, что всюду витают угрожающие тени. Высокие потолки тонули в темноте, люстры были затянуты паутиной, мебель стояла в чехлах.

Они вошли в гостиную. Это был огромный зал с почерневшими от времени дубовыми панелями, вдоль стен выстроились книжные шкафы, полные фолиантов в кожаных переплётах. Над камином, сложенным из тёмного камня, висел портрет — и это было единственное, что бросалось в глаза в этом царстве пыли и запустения.

Огромное полотно в тяжёлой раме, на котором был изображён... Альбус Дамблдор! Такие знакомые серебряные волосы, длинная борода, очки-половинки, но что-то было не так. Глаза Дамблдора — обычно добрые, живые, сейчас смотрели холодно и торжествующе. И улыбка была не та: слишком тонкая, слишком злая.

В камине под портретом не горел огонь. Вообще ничего не горело — свечи в люстре погасли, хотя только что, кажется, мерцали. Тени сгущались по углам, и Гермионе почудилось, что они шевелятся.

— Добро пожаловать, — произнёс портрет. — Добро пожаловать на Суд.

— Дамблдор? — ахнула Молли. — Это вы? Но как...

Портрет усмехнулся. Все замерли.

— Добро пожаловать на Суд, — продолжал Дамблдор, обводя их взглядом, словно произносил приветственную речь в начале учебного года. — Вы долго шли. Вы и не знали, что идёте, но дорога привела вас сюда.

— Каждый из вас носит бремя вины, — заговорил он снова. — Каждый думает, что его грехи забыты, похоронены, стёрты временем. Но время ничего не стирает, оно копит, оно ждёт.

Гермиона почувствовала, как по спине побежал холодок. Рядом Драко сжал кулаки. Люциус побелел, но держал спину прямо.

— Что это значит? — выкрикнула Рита Скитер, но в голосе её не было обычной наглости.

Портрет медленно перевёл на неё взгляд.

— Это значит, что каждый ответит в ближайшее время, впрочем, время теперь не важно. Важен только счёт.

— Какой счёт? — спросил Кингсли, выступая вперёд. Он единственный сохранял спокойствие, но Гермиона видела, как его рука лежит на палочке — бесполезной, но привычной.

Портрет усмехнулся и усмешка эта вышла страшной — на лице Дамблдора она смотрелась чудовищно.

— Вам предъявлен счёт за ваши преступления, господин мракоборец. Никто не покинет этот остров безнаказанным.

— Кто вы? — рявкнул Кингсли. — Кто вы на самом деле?

Портрет дёрнулся. Изображение на миг исказилось, и под лицом Дамблдора проступило другое — злое, с тяжёлой челюстью и горящими глазами. Но тут же исчезло, и снова на них смотрел старый волшебник.

— Я тот, кто видит, — прошипел портрет. — Я тот, кто помнит, тот, кто всё посчитал.

Он снова обвёл их взглядом — всех сразу, и в этом взгляде было торжество.

— Вы заперты здесь. Остров не отпустит вас, туман не рассеется. Магия не придёт на помощь. Останется только правда.

— Какая правда? — выдохнула Гермиона.

Портрет посмотрел прямо на неё. На секунду ей показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на... сочувствие? Но нет, показалось.

— Правда о каждом из вас, — сказал он тихо. — Та, которую вы прячете даже от себя.

Изображение дёрнулось в последний раз — и застыло. Теперь это был просто портрет Дамблдора, старый волшебник добро улыбался с полотна, и ничего больше.

— Иллюзия, — тихо сказал Кингсли. — Это не портрет Дамблдора. На него наложили личину.

— Кто? — спросила Гермиона. — И главное — зачем?

Кингсли не ответил. Он уже уселся на старинный вычурный стул, стянув с него чехол, и вытащил блокнот — не магический, простой, из аврорского запаса.

— Ладно. Будем разбираться по порядку. Я буду задавать вопросы. Каждый рассказывает, зачем он здесь и что знает. Начнём с вас, мисс Грейнджер.

Гермиона глубоко вздохнула и выложила на стол письмо.

— Я получила вот это утром... От имени МакГонагалл. Выездная практика для особо отличившихся... — она сглотнула. — Я поверила... Очень хотела поверить.

Кингсли взял письмо, повертел, поднёс к глазам.

— Бумага старая, — сказал он, — не министерская, не школьная. Герб... весы... я таких не знаю. И почерк, — он показал на буквы, — взгляните: завитки не те, МакГонагалл пишет иначе. Это подделка, мисс Грейнджер.

Гермина кивнула. Она уже и сама это поняла.

— Ваша очередь, — Кингсли повернулся к остальным. — Показывайте письма, рассказывайте.

Молли замялась, спрятала руки под мантию.

— Я... я его, наверное, потеряла... Там было про приватную консультацию в Гринготтс.

— Проявите письмо, миссис Уизли.

— Нету! Я ж говорю — потеряла!

— А вы? — Кингсли посмотрел на Флетчера.

— Подработка, — бодро соврал Флетчер. — Человек нанял, сказал прийти, заплатит. А письмо — дома оставил, нафиг оно мне тут?

— Мистер Малфой?

Люциус поджал губы.

— Приглашение от старого знакомого личного характера. Я не обязан его предъявлять.

— Обязаны, — твёрдо сказал Кингсли. — Здесь возможно совершается преступление, или вы ещё не поняли?

— Никакого преступления, — отрезал Люциус, — чья-то глупая шутка.

— Письмо, — повторил Кингсли.

— Нет.

Драко промолчал, глядя в сторону.

— Хагрид?

Хагрид почесал затылок.

— Ну, там письмо было... про зверя. Говорят, на острове зверь объявился, никто не может сладить, только я... А письмо того... я на него котелок поставил горячий, оно и испортилось. Извиняйте.

— Скитер?

— Ах, у меня их сотни, — Рита махнула рукой. — Это какое-то рядовое приглашение на светское мероприятие. Я даже не помню подробностей.

— Амбридж?

Долорес поджала губы и демонстративно отвернулась. Кингсли не стал настаивать — видно было, что она на грани истерики.

— Трелони?

— Мне было видение, — закатила глаза Сивилла. — Голос сказал: "Езжай на остров, там ждут твоего дара". Я обязана следовать велениям судьбы. Ах, если бы я знала...

— Достаточно.

— Ладно, — Кингсли спрятал блокнот. — Пока оставим. Все врут, кроме мисс Грейнджер. Или почти все. Предлагаю всем разойтись по комнатам, осмотреться, перевести дух. А мы с Хагридом пока осмотрим дом. Встречаемся здесь через два часа. К тому времени, возможно, прояснится что-то ещё.

— Почему мы должны вам верить? — слащавым голосом произнесла Амбридж. — Вдруг это ваших рук дело, и за два часа вы подготовите новые сюрпризы?

— Дом необходимо обыскать, — резонно заметил Кингсли. — а вам нужно время подумать. Каждому — подумать!

— О чём? — спросила Молли растерянно.

— О том, что вы скрываете, — жёстко сказал Кингсли. — Портрет сказал достаточно, чтобы понять: каждый из вас приехал сюда не просто так. И каждый врёт. Может быть, если мы разберёмся в своей лжи, поймём, кто нас заманил.

Он первым направился к лестнице. За ним, нехотя, потянулись остальные.

Уже в холле Кингсли по-привычке решил проверить, нет ли в доме скрытых помещений или людей кроме их десятерых.

— Ревелио! — взмах палочкой. Ничего.

Он обошёл холл, потыкал палочкой стены — без толку.

Кингсли убрал бесполезную палочку и нахмурился:

— Странно. Магия палочек не работает совсем. Но этот дом... он живёт своей магией. Старые родовые чары иногда сильнее современных заклинаний.

— Вы думаете, артефакты могут действовать? — спросила Гермиона.

— В том-то и дело. Кто-то очень могущественный или очень древний устроил это место так, чтобы мы были бессильны, но его собственная магия работала. Так что, придётся обыскивать дом вручную, — вздохнул он.

II

Гермиона поднялась на второй этаж. Коридор уходил в темноту, на каждой двери висели таблички с их именами. "Гермиона Грейнджер" — прочитала она на одной из них. Рядом — "Драко Малфой", "Люциус Малфой", "Молли Уизли"... Буквы были выведены старомодной вязью, словно кто-то старательно выписывал их пером.

Гермиона вошла и закрыла дверь. Засов лязгнул тяжело, надёжно.

Комната оказалась большой, с высоченным потолком и окном во всю стену. За стеклом клубился туман — ни моря, ни неба, только белая муть. Мебель тяжёлая, тёмная, с резными ножками. Кровать под балдахином, платяной шкаф, письменный стол, кресло у камина.

На стене висел листок бумаги. Гермиона подошла ближе. На листке тем же старомодным почерком было выведено:

Десять мерзких магов решили пообедать,

Один вдруг отравился — их осталось девять.

Девять гнусных магов уселись под откосом,

Один заснул и не проснулся — их осталось восемь.

Восемь тупых магов попёрли напролом,

Один из них окаменел — остались всемером.

Семь магов друг другу успели надоесть,

Один вгляделся в Зеркало — и их осталось шесть.

Шесть недостойных магов решили поиграть,

Один упал в ущелье — и их осталось пять.

Пять магов злых суд учинить решили,

Приговорили одного — осталось их четыре.

Четыре глупых мага купались до зари,

Один пошел ко дну — и их осталось три.

Три недалёких мага опомнились едва,

Тут прилетели птицы — и их осталось два.

Два замерзших мага взялись топить камин,

Один из них сгорел — остался жив один.

Последний самый маг поглядел устало,

Он пошел повесился, и никого не стало.

Гермиона перечитала стишок два раза. Потом третий.

— Считалочка, — прошептала она. — Детская считалочка... Это же сюжет Агаты Кристи "Десять негритят". Но там убийца оказывается одним из них. Судья, который вершил правосудие над теми, кто ушёл от закона. Интересно, кто наш судья и когда он объявится?

Она опустилась в кресло и закрыла глаза. Мысли путались. Портрет, обвинения, этот дом, туман за окном, и главное — магия не работает. Совсем. Она уже привыкла полагаться на свою палочку, на заклинания. А теперь осталась только голова, только её ум. Впрочем, другим ещё хуже, она, по крайней мере, в детстве превосходно обходилась и без магии.

— Виновата..., — повторила она слова портрета. — В чём? Что этот портрет имел в виду?

Она закусила губу. Мысли потекли против её желания. Она вдруг вспомнила, как на втором курсе воровала ингредиенты из личных запасов профессора Снейпа, чтобы сварить Оборотное зелье. Проникла в его кабинет, рылась в шкафах, брала то, что не принадлежало ей. Тогда это казалось оправданным — надо было вывести Малфоя на чистую воду, но сейчас, столько лет спустя... она просто взяла чужое. Без спроса.

А Гринготтс? Она участвовала в ограблении банка. Самого охраняемого места в магическом мире. Да, ради спасения мира, но всё равно — они ворвались, применили заклинания, украли дракона. Разве это не преступление?

Гермиона обхватила голову руками. А родители...

Это было самое страшное. Она стёрла им память. Просто взяла и вырезала себя из их жизней. Чтобы защитить, да. Но кто дал ей право решать за них? Они сейчас в Австралии, счастливые, не знающие, что у них когда-то была дочь. А она тянет, не решается вернуться, потому что боится. Знает, что виновата... И самый страшный суд для неё не тот, где её судят другие, а тот, где она судит себя сама.

— Я думала, что поступаю правильно, — прошептала она в тишину. — Я всегда думала, что поступаю правильно.

Внутри поднялась глухая тоска. Может быть, портрет прав? Может быть, она действительно преступила нечто важное? Она посмотрела на свои руки. Сейчас они были чистые, но сколько на них невидимых следов?

Мысли вдруг перетекли на Рона. Она вспомнила его лицо, когда они встретились в кафе Флориана Фортескью. Как он жевал мороженое и говорил, что не поедет на практику. Как легко, почти небрежно, без капли сожаления сообщил, что они не будут видеться целый год.

Она всегда была для него просто "невыносимой заучкой". Даже когда он целовал её в Тайной комнате, тогда, во время битвы, когда они уничтожили крестраж, даже тогда в его глазах не было ничего, кроме минутного порыва. Он поцеловал её, потому что был напуган, потому что нуждался в утешении, потому что она была рядом.

А потом всё стало по-прежнему. Он опять смотрел на неё с лёгким пренебрежением, не понимая половины того, что она говорила, и не пытаясь понять.

Да, даже откровенная ненависть Драко, его прежние оскорбления — всё это было честнее! В них была страсть, было признание её силы.

Здесь, на этом пугающем острове, это стало очевидно: с Роном у неё нет будущего. Они слишком разные, он никогда не станет тем, с кем можно говорить на равных, с кем можно делить не только постель, но и мысли.

III

Драко вошёл в свою комнату и первым делом проверил углы — привычка, оставшаяся с прошлого года, когда каждый тёмный угол в их Меноре мог таить смерть. Никого, только пыль и тишина.

На стене листок с считалочкой. Драко пробежал его глазами и скривился.

— Детский сад, — буркнул он, но внутри похолодело.

Он подошёл к окну. Туман, ни черта не видно. Где-то там, за этим туманом, осталась мать. Она ждёт их с отцом, а они, может быть, никогда не вернутся. В тумане показался темный силуэт. Наверное, Кингсли решил осмотреть дом снаружи...

Драко понял, что он не удивлён тому факту, что остров оказался ловушкой. Слишком давно всё шло наперекосяк. Вот и спасение, которое им посулили, оказалось декорацией. Но самое неприятное, да, что там, самое невероятное — это отсутствие магии.

Драко в недоумении посмотрел на крошечную сумочку, которую привёз с Менора. Внутри неё лежало всё необходимое: смена мантий, туалетные принадлежности, запасная палочка, несколько фамильных артефактов. Сумочка весила не больше перышка — пока не попробуешь открыть.

Он направил на уменьшенный багаж палочку и произнёс увеличивающее заклинание. Ничего не случилось. Дёрнул застёжку — бесполезно. Без магии всё это не работало, и сумочка превратилась в обычный кошелёк.

— Чёрт, — выдохнул Драко, глядя на свои вещи, оставшиеся в миниатюре. Чувство беспомощности накатило на него.

Он отошёл от окна и опустился на край кровати. Мысли ворочались тяжело, как камни, но тут перед его внутренним взором встала Грейнджер: худенькая фигурка, огромные усталые глаза, такая открытая, такая смелая, так отчаянно желающая занять своё место в этом чуждом ей мире.

Вот она-то прибыла на остров с маггловским рюкзаком, набитым тёплыми вещами. Хотя, странно, её знаменитая бисерная сумочка, о которой в магическом мире уже ходили легенды, тоже была с ней. "Наверное, под завязку набила расширенное пространство книгами", — подумал Драко и не смог сдержать смешка.

Её присутствие на этом острове — без её привычных "так называемых друзей" — придавало всему иной оттенок. Страшно не было, он уже устал бояться и бороться с судьбой. А вот присутствие Грейнджер будоражило, её вдруг захотелось защитить.

За стеной послышался кашель — отец. Драко прислушался. Люциус кашлял сухо, надсадно. После Азкабана его лёгкие так и не оправились.

— Всё будет хорошо, — сказал он сам себе. — Мы выберемся.

Он не верил собственным словам.

IV

Люциус вошёл в комнату, и первым порывом было крушить всё вокруг своей тростью.

Гнев ударил в голову — горячий, слепой, почти забытый. Он хотел разнести эту пыльную клетку в щепки, разбить окна, сорвать шторы, перевернуть проклятую мебель. Пусть знают, кто здесь находится! Пусть тот, кто заманил их сюда, услышит ярость Лорда Малфоя!

Но рядом — комната Драко.

Он замер, сжимая трость так, что побелели костяшки. Сын не должен слышать, не должен видеть отца в таком состоянии. Ради Драко нужно держать лицо. Всегда.

Люциус медленно выдохнул и заставил себя подойти к окну.

За стеклом стоял серый туман — плотный, как вата, непроглядный. Ни моря, ни неба, ни горизонта. Только белая муть, от которой сжималось сердце.

Он обернулся. На противоположной стене висело зеркало. Старое, в тяжёлой раме, с чуть мутноватым стеклом. Смотреть в него не хотелось — Люциус знал, что увидит.

Но зеркало смотрело само. Из его глубины на него взирал не всемогущий волшебник, вершитель судеб, глава древнейшего рода, оттуда глядел потухший, осунувшийся немолодой человек с тёмными кругами под глазами и синяками, оставшимися после Азкабана. Невзрачный, с редкими выцветшими волосами, которые когда-то были его гордостью.

В мутном стекле зеркала ему вдруг почудилось другое лицо. Молодое, красивое, надменное. Его собственное лицо двадцать лет назад, отражение цветущего, богатого, утончённого, элегантного волшебника. Тогда он стоял в Меноре, перед таким же зеркалом, и примерял новую мантию. Рядом стоял отец.

— Ты должен быть лучшим, Люциус, — сказал Абраксас. — Лучше всех. Имя Малфоев должно сиять.

— Я буду, отец.

— Не достаточно просто быть, надо уничтожать тех, кто слабее: топить, давить, вытирать ноги. Только так выживают в этом мире.

— Я понял, отец.

Он понял, и топил, и давил, и вытирал ноги. А теперь стоит в пыльной комнате, смотрит на своё отражение и видит только старика с потухшими глазами.

— Ты ошибался, отец, — прошептал Люциус. — Тот, кто топит других, тонет сам.

Зеркало молчало. Но из глубины его, казалось, смотрел Абраксас и качал головой.

В последнее время он ненавидел своего отца. Абраксас Малфой передал ему титул, богатство, имя — и проклятие. Из-за того проклятия нити рода истончились: в семье рождался только один ребёнок. Один наследник на всех. И теперь, когда Драко — единственный, кто продолжит род, вся надежда лежала на его хрупких плечах.

А Люциус только и делал, что пытался спасти ситуацию. Сначала — выслужиться перед Тёмным Лордом, чтобы защитить семью. Потом откупиться от Министерства, чтобы избежать Азкабана. Теперь бежать на этот проклятый остров, чтобы пересидеть.

И куда это привело? В новую ловушку. Их род может прерваться здесь и сейчас. Если Драко...

Люциус почувствовал, как мелко задрожали руки. Нервы ни к чёрту. После всего, через что он прошёл — падение Тёмного Лорда, допросы, тюрьма, позор в газетах, потеря состояния, — он держался только ради сына.

Эта мысль удерживала его на поверхности, как спасательный круг. Он сделает всё. Всё, чтобы Драко выжил, всё, чтобы их имя продолжилось.

Горло пересохло. Захотелось пить. Он вытащил палочку.

— Агуаменти.

Ничего.

Он повторил громче, почти выкрикнул:

— Агуаменти!

Палочка осталась холодной и мёртвой.

Люциус почувствовал, что внутри что-то обрывается. Отсутствие магии стало последней каплей в череде его неудач. Без неё он никто, просто старый, больной человек в пыльной комнате, запертый на острове посреди тумана.

Он подошёл к ржавому крану в углу. Преодолевая брезгливость, повернул вентиль. Кран заскрипел, дёрнулся, и потекла вода — ржавая, бурая, с противным металлическим запахом.

Люциус смотрел на неё и не мог заставить себя поднести руки. Он закрыл кран.

Захотелось биться головой о стену. Просто биться, пока не погаснет сознание, пока не исчезнет этот кошмар.

— Надо держаться, — прошептал он вслух. — Надо держаться.

И самый гордый, самый надменный Лорд Малфой, потомок древнейшего рода, когда-то владелец несметных сокровищ и Малфой-Менора, сел на неудобный, скрипучий, пыльный стул в этом Богом забытом месте и начал раскачиваться.

Вперёд-назад. Вперёд-назад, чтобы не соскользнуть в сумасшествие.

V

Молли вошла в свою комнату, оглядела запылившуюся мебель и машинально взмахнула палочкой:

— Эванеско!

Ничего не произошло. Пыль осталась лежать толстым слоем.

— Ну конечно, — вздохнула Молли.

Пришлось искать тряпку, и вытирать пыль какой-то старой салфеткой с комода — привычка, от которой невозможно избавиться. Пыль была толстой, въевшейся, и салфетка тут же почернела.

— Прекрасно, — бормотала она, чихая. — Руками, как какая-нибудь маггловская домохозяйка прошлого века.

Через полчаса комната стала чуть чище, но Молли чувствовала себя вымотанной больше, чем после битвы с Беллатрисой.

— Безобразие, — пробормотала она, — такой дом, и никто за ним не следит.

На стене висел листок. Молли прочитала считалочку, и ей стало дурно. Она опустилась на край кровати и вдруг разрыдалась. Тихо, чтобы никто не слышал. Слёзы текли по щекам, капали на мантию.

— Я не воровка, — шептала она сквозь слёзы. — Я не воровка. Дамблдор сам намекнул, что я могу взять немного, когда давал мне ключ от сейфа Гарри. Я имела право. И сейчас... золото нужно детям. Артур получает гроши. Джорджу нужна помощь. Джинни...

Она замолчала, потому что внутри что-то щёлкнуло.

— Зачем я активировала этот порт-ключ? — спросила она себя. — Зачем я послушалась этого письма? Ведь знала, знала, что нечисто...

Но выбора уже не было. Она вытерла слёзы, подошла к окну и уставилась в туман. Где-то там, за этим туманом, остался её дом, её муж, её дети, а она даже никому не сказала куда уходит! Что они подумают? Будут её искать!

Она вспомнила, как впервые взяла на руки Фреда и Джорджа. Два крошечных комочка, два рыжих чуда. Они были такие маленькие, такие беззащитные. И она поклялась себе, что защитит их от всего мира.

А теперь Фреда нет, и она сидит здесь, за тысячи миль от дома, в погоне за золотом, которое ей не нужно. Нужно было детям. Но дети — и Фред, и Джордж, и Джинни, и Рон — они бы сказали: "Мам, не надо. Мы справимся".

— Простите меня, — прошептала Молли. — Я просто хотела как лучше.

В ответ — тишина. Только ветер завывал в трубе, и в этом вое ей слышался смех Фреда.

VI

Рита влетела в комнату и сразу принялась обшаривать углы в поисках чего-нибудь интересного. Выдвинула ящики стола — пусто. Заглянула под кровать — пыль. Открыла шкаф — несколько старых плечиков.

— Ничего, — разочарованно протянула она.

На стене висел листок. Рита схватила его и пробежала глазами.

— Таинственная считалочка смерти в старом особняке. Кто же будет первой жертвой?

Тут её наигранное воодушевление иссякло. На людях она бодрилась, отпускала колкости и делала вид, что происходящее — лишь очередной скандальный материал. Но сейчас, оставшись одна, она поняла, что ситуация оказалась серьёзней, чем она думала.

Рита попыталась достать из сумочки чистый носовой платок. Обычно она вызывала нужную вещь лёгким Акцио, и предмет сам вылетал из бездонных глубин. Сейчас пришлось запустить руку по локоть.

— Где же ты... — бормотала она, шаря в недрах сумочки. Пальцы нащупали что-то пушистое. Она вытащила — старое боа из перьев, которое носила лет десять назад. — Нет, не то.

Снова запустила руку. На этот раз выудила половинку бутерброда, засохшую до состояния камня, и запасную пару очков.

— Чёрт, чёрт, чёрт!

Из сумочки полетели: зонтик, сломанный диктофон, три пера, коробок спичек, носок без пары, фотография какого-то колдуна с автографом, пузырёк с зельем (пустой).

Рита выдохнула и вытерла пот со лба. Сумочка так и осталась лежать открытой, из неё торчал край прошлогоднего календаря — крупные предметы теперь из этой сумочки было не достать.

Так, надо было успокоиться, и к тому же кое-что проверить. Она сосредоточилась, представляя знакомое до мелочей ощущение превращения. Тело начало сжиматься, кожа затвердевать, но на полпути процесс застопорился. Магия будто вязла в паутине невидимых ограничителей. Рита почувствовала, как её форму жука обступают тугие магические сети — ловушки, опутавшие остров. Если она обернётся сейчас, то навсегда увязнет в этой паутине, станет пленницей невидимых сетей.

Она резко разжала пальцы, разрывая концентрацию, и тяжело задышала. Превращаться было можно, но почему-то страшно. Словно сам остров не хотел выпускать добычу.

— Ладно, — прошептала она, — оставлю это на самый крайний случай.

За окном мелькнула чья-то тень, но Рита не решилась подойти к стеклу. Она сидела на кровати и впервые в жизни не знала, что писать. Не потому, что не было материала (материала было выше крыши), а потому, что впервые за долгие годы она боялась написанного.

Она вспомнила себя молодой журналисткой. Тогда, двадцать лет назад, она мечтала писать правду, настоящую правду, какой бы горькой она ни была. А потом правда перестала продаваться. Люди хотели скандалов, сплетен, грязи, и она дала им это.

Она открыла блокнот и вывела дрожащей рукой: "Я, Рита Скитер, хочу, чтобы знали..." И замерла. А что, собственно, она хочет, чтобы знали? Что она была циничной стервой? Что разрушила чужие жизни ради тиражей? Что теперь ей страшно?

VII

Амбридж вошла в комнату. Она увидела стишок на стене и поморщилась, словно увидела дохлую мышь. Потом осмотрела комнату, брезгливо касаясь кончиками пальцев поверхностей. Подошла к окну — туман, ничего не видно.

Вот и старинное зеркало на стене. Она попыталась пригладить волосы — после перемещения, ветра и тумана они были непослушные, торчали в разные стороны, но без магии укладка была не доступна. И её любимый кардиган оставался мятым и чем-то заляпанным, а ведь обычно она изменяла цвет или фасон одежды простым заклинанием.

— Безобразие, — прошипела Амбридж. — Я похожа на нищенку.

Внутри что-то ёкнуло. Это было так непривычно, почти физически больно — чувствовать себя такой... беспомощной. Она привыкла полагаться на силу, на власть, на подвластную ей магию. А теперь осталась только хитрость.

— Хитрости достаточно, — сказала она себе. — Я умнее их всех. Я переиграю любого убийцу. Если понадобится — пережду, спрячусь, дождусь, когда они перебьют друг друга. А потом выйду к спасателям и скажу: "Я единственная выжила. Я знаю, кто убийца." И лучше всего сделать так, чтобы подозрения пали на эту мерзкую грязнокровку, из-за подлой выходки которой... Но нет, не позволю себе вспоминать.

Амбридж на секунду закрыла глаза, отгоняя болезненные воспоминания.

— Ничего страшного, — продолжила она. — Долорес, ты бывала в переделках и похуже. Этот остров, эти люди... Временные неудобства. Главное — свобода.

Она опустилась в кресло, стараясь не касаться спинки. Мысли побежали привычным руслом.

Азкабан. Одна мысль об этом месте вызывала дрожь, которую она тут же подавила. Холод, сырость, эти твари... Нет, остров определённо лучше. Здесь есть крыша над головой, камин. И самое главное — здесь нет дементоров и нет Министерства.

Она вспомнила, как начинала с мелкой чиновницы в Отделе магического правопорядка. Как пробивалась наверх, шагая по головам, подсиживая, подлизываясь, где надо — угрожая. Сколько врагов она пережила, сколько недоброжелателей остались позади! А она всё плыла, как розовый фламинго по мутной воде.

Даже когда пал Тёмный Лорд, когда все эти идиоты из Ордена Феникса начали размахивать палочками, она сумела сохранить лицо. Да, посадили, да, допрашивали, но она не сломалась. А теперь — теперь она здесь, и это только начало. Она выберется, вернётся, найдёт способ оправдаться. Может быть, даже выставит себя героиней, которая рисковала жизнью, распутывая заговор на острове.

За дверью послышался шорох.

Амбридж вздрогнула, вцепилась в подлокотники. Сердце забилось быстрее. Но она заставила себя успокоиться.

— Просто дом, — подумала она. — Просто старый дом. Здесь всегда что-то скрипит.

Она подошла к двери, прислушалась. Тишина.

— Я справлюсь, — повторила она мысленно. — Я всегда справляюсь.

VIII

Сивилла Трелони вошла в свою комнату и плотно закрыла дверь.

Снаружи остались эти люди — перепуганные, подозрительные, жалкие в своей беспомощности без магии. Она играла свою роль: заламывала руки, бормотала пророчества, они смотрели на неё как на полоумную старуху, и это было удобно.

Но сейчас, оставшись одна, Трелони сбросила маску.

Она подошла к окну. Туман. Белый, плотный, как молоко. Ни проблеска, ни надежды. За ним — море, а за морем — Англия, Хогвартс, её башня, её кресло, её карты. Всё, что она знала и любила. Всё, чего она могла больше никогда не увидеть.

Она опустилась в кресло и закрыла глаза. Пальцы сами потянулись к колоде Таро, но она отдёрнула руку. Не сейчас, не надо. Страх сидел внутри, холодный и липкий, как тот туман за окном. Она боялась. Боялась смерти, боялась этого дома, боялась неизвестности. Но был ещё один страх — глубже, тяжелее.

То пророчество, то, о котором она старалась не думать. В «Кабаньей голове», много лет назад. Из-за неё... Из-за слов, которые она сама даже не помнила...

Трелони открыла глаза и посмотрела на свои руки. Худые, унизанные кольцами и бусами. Эти руки раскладывали карты, предсказывали смерти, вершили судьбы, даже не понимая этого.

— Я не хотела, — прошептала она в пустоту. — Я никогда не хотела никому зла.

Ей вдруг вспомнился один молодой волшебник, что пришёл к ней много лет назад. Молодой, бледный, с тёмными кругами под глазами. Он просил погадать — узнать, что ждёт его впереди. Она разложила карты, увидела воду, тьму, смерть. И сказала ему, просто сказала то, что увидела.

Он поверил. Ушёл и не вернулся. А она даже не задумалась тогда, что натворила. Просто очередное предсказание, очередной клиент. Но если бы она сказала ему: "Борись, у тебя есть шанс"? Если бы не вселила в него эту обречённость?

— Я не виновата, — прошептала Трелони, — я только вижу, я не создаю будущее.

Но голос внутри, похожий на голос её матери, сказал: "Ты шарлатанка, Сивилла. Ты никогда ничего не видела. Ты просто говорила страшные вещи, и люди в них верили".

Она села в кресло и закрыла глаза. За окном завыл ветер.

Трелони вдруг отчётливо поняла: она не выйдет отсюда. Этот остров станет её могилой. И, может быть, это справедливо. После всего, что она натворила, после всех смертей, которые случились из-за неё, — может быть, она заслужила такой конец.

— Я не хочу умирать, — прошептала она. — Пожалуйста, я не хочу.

Ответа не было. Трелони достала карты, разложила их на столе дрожащими руками.

Смерть. Везде Смерть.