Эхо разбитых зеркал (гет)

Жизнь, — та ещё гадина. Она сначала показывает тебе красивый одухотворенный мир, полный счастливых мгновений, а после поэтапно роняет до самого дна беспросветной безнадеги.

Жизнь дарит тебе родственные души, а потом жестоко отнимает их, забирая и частичку от твоей, оставляя зияющую дыру в сердце: откусывая медленно, раз за разом, пока то не превратится в безэмоциональное решето. И радости жизни проходят через израненное сердце, абсолютно мимо, безнадежно.

Когда человеческий мир потрясли множественные войны и катаклизмы, людям пришлось уйти жить под землю, пока планета не восстановит саму себя. Шли годы, сменялись поколения, но, ничего не менялось. Единственным движением на планете были лишь летающие туда-сюда по ветру песчинки. И когда надежда ускользала из опущенных рук людей, появился он: бледнокожий, измученный, с острыми длинными ушами и затухающими глазами цвета неба. Его белоснежные волосы трепал ветер, а сделанный кое-как из сухого дерева меч, поднятый к небу, призвал из таинственного окна в небесах волшебный дождь.

Казалось, из рук спасителя лилась сама жизнь, и в несколько мгновений мир окрасился в зеленые и яркие цвета. Только вот, похожего на эльфа из детских сказок, юношу больше никто не видел. Он пришел из неизвестности, вернувшись в нее же. Пережившие трудные времена люди решили увековечить в памяти образ эльфа, вознеся его лик чуть ли не до божества. И, как иногда бывает с любой религией, появились фанатики, считающие, что они обязаны пришедшему в их мир жизнью. Здоровая благодарность сменялась идолопоклонством. Здоровое уважение сменялось чрезмерной зацикленностью. Здоровое осуждение этого безобразия воспринималось, как лепет безумного, потому что чаще всего псих считает безумными окружающих, а не самого себя.

Каланта Нил родилась в семье тех, кто возвел эльфу целый храм на руинах позабытой религии из прошлого. Из братьев и сестер она была старше всех, а потому долг хранить деревянный меч, исписанный неизвестными иероглифами, лег именно на ее плечи. Как-то в детстве, когда родители взяли ее с собой на прогулку в лес, она слопала неизвестные ягоды и впала в кому. Когда всё их поселение отпевало дитя всеми известными народными песнями, а младший братик уже почти перетащил свое барахло в ее комнату, пытаясь ее присвоить, девочка почти что восстала из мертвых. Яд ушел в ее волосы, окрасив чистейшую благородную белизну в темно-фиолетовый цвет. Естественно, перемены во внешности не знающих воспитания детей подтолкнули к насмешкам над ребенком, и потому ей пришлось полюбить себя такой, какая она есть, дабы давать обидчикам отпор. Она считала, что аметистовые волосы не сочетаются с зелеными глазами, но уж лучше так, чем окончить свою жизнь по детской глупости.

Хрупкая зеленоглазая девушка всегда ощущала себя чужой в своей родной семье, понимая, что фанатичное поклонение непонятному эльфу неправильно. В восемь лет ей и вовсе напророчили героическую судьбу, из-за чего стало дышать еще сложнее. Дружить с обычными людьми запрещалось, а вот ухаживать за растениями и уделять время выбранному в женихи парню, — было одной из главных задач. У Каланты не было возможности проявить себя, выразить свои предпочтения, озвучить собственные чувства. Разумеется, комичного монаха с украшением на мотив острых эльфийских ушей Нил мысленно посылала во все возможные дали, раз за разом просто молча улыбаясь во время их унылых диалогов. Сер Николас (он же монах, он же недоГендальф, он же вселенский прыщ безумия, он же самый лучший на свете (нет) жених) был дотошным, скучным и самовлюбленным индюком. Диалоги с ним были больше похожими на монолог повернутого на своих исследованиях ученого.

— Как думаешь, люди смогут стать такими же величественными, как его Святейшество, если мы напишем ему молитву? — очередная глупость, резанувшая ухо девушки, сопровождалась молчанием птиц (даже те утратили дар речи). — Наши дети напишут еще несколько таких, они будут молиться с утра до ночи и разговаривать с растениями.

— Я уже с одним из таких говорю, — пробурчала себе под нос Каланта, но Николас даже ее не услышал, наваливая очередную словесную порцию шизофрении.

С титанической выдержкой затащив монолог жалкой пародии Гендальфа, девушка, как и всегда, отправилась на любимую гору для размышлений. Периодически в их мире откуда-то появлялись устрашающие монстры, и Лане приходилось их отлавливать буквально с деревянным мечом. Из-за почти что бесполезного оружия, она развивала физическую силу и выносливость, что, к большому удивлению, не слишком сказывалось на ее фигуре: девушка была стройной, среднего роста, женственной. На такую посмотришь, и не скажешь, что она способна монстряку размером с медведя уложить голыми руками. В их семье ходила теория, что монстры пришли из мира спасителя, и из-за слишком скромной благодарности человечества, они негодуют. Поэтому монстров ловили, изолировали и давали самые лучшие условия для жизни, даже разговаривали, как с людьми. У Каланты из-за пацифизма ее народа мелких шрамов на спине и руках было столько, сколько родинок… Более того, некоторые монстры и людей убивали, разрушали даже едва возведенные вновь поселения.

Переживая, что поехавший жених сунется за ней и прознает про секретное место для релакса, Каланта решила пойти к горной тропе через густой лес. Она шла бесстрашно, но иногда, всё же, инстинктивно касалась деревянного меча, что болтался в ножнах на поясе. Тот хоть и был бесполезным, но даже не царапался, не требовал ухода, был крепче любого земного металла. Девушка когда-то этому удивлялась, но потом решила, что от знания природы столь ненавистного орудия, ее жизнь лучше не станет. Стараясь не заблудиться, Нил продолжила путь.

* * *

В бескрайней пустоте раздался звон, и его веки неохотно открылись. Какой-то жадный человечишка вновь потревожил покой, ничем хорошим это не закончится. Это случилось бы рано или поздно. По его бы душу пришли, нагло выбивая секреты. Но почему, стоило открыть глаза, пред взором предстало почти детское лицо, и любопытные зеленые глаза, блуждающие по его телу, обвитому ветвями вековых деревьев?

Он неторопливо шевельнул длинными пальцами, скрытыми лианами диковинного растения, высвобождая их, наклонил голову слегка вперед, и россыпь белоснежных волос раскинулась по покинувшей объятия древа спине, почти доходя до пят. Девчонка уходить не спешила, стояла как вкопанная, удивляясь зрелищу всё больше и больше. Ее впечатлительность ему на руку, будет проще разобраться с проблемами. Сонные мотыльки сорвались с его светлых одежд, завораживающе разлетаясь в стороны, лишь босые ноги ласкались травинками, когда юноша ступил чуть вперед к незнакомке.

Его желтые глаза застыли в прищуре, напуская угрозы, давления на ту, что потревожила. Девчушка же, наперекор ожиданиям, не сдвинулась с места даже тогда, когда он заправил прядь волос за длинные остроконечные уши. Видела ли она эльфов раньше? У нее эмоциональное оцепенение или… всё было зря? Он почти наклонился для извинения, увидев в уголках глаз блеск, его лед в сердце чуть треснул, запуская поток теплой крови по телу. Сейчас он извинится и снова уснет долгим сном. Нет. Девчонка, смачно чихнув, благо, в сторону, а не в его лицо, отточено достала из ножен деревянный меч, направив к подбородку эльфа, что был ее на сантиметров десять выше. Он позволил себе удивиться, и когда на бледном лице застыла полуулыбка, она тут же исчезла, стоило присмотреться к этому мечу.

Его не должно здесь быть. Он должен быть уничтожен. Как и всё упоминание о нем. Так правильно. Так безопасно. Махнув рукой и призывая корни деревьев в свою ладонь, одной силой мысли эльф сформировал из них подобие меча.

— Отдай, свой меч, — холодный властный приказ слетел с его уст столь же неожиданно, как и хлынувший внезапно дождь с неба.

— Размечтался, — стрельнувшая в сговорчивость язвительная реплика заставила эльфа понять, что перед ним человеческая девушка, а не дитя. Знакомиться с иной формой жизни, пусть и похожей, у него в планах не было.