Ирда: Дети Звезд / The Irda: Children Of The Stars (джен)

— Дорогая моя, ты же знаешь, что магия, помимо той, что необходима для повседневных нужд, запрещена для всех, кроме правящих семей.

Лорд Терагрим Семи, старший из пяти членов Правящего Совета огров, которого многие при королевском дворе считали самым могущественным, взял из вазы у своего локтя кусочек фрукта.

— Да, лорд, я знаю. Но… бывали исключения.

Опустив глаза, юная огриха, стоявшая перед ним на коленях, замолчала. Ее странные черные глаза метнулись вверх, а затем снова опустились, но слишком быстро, чтобы не показаться дерзкой.

Терагрим сделал вид, что рассматривает плод, выискивая на его ворсистой красной кожуре изъяны, а затем с усмешкой бросил его обратно в миску. Он не счел нужным упоминать, что наказанием за нарушение закона является смерть. Он полагал, что она готова рискнуть жизнью.

Магия танцевала в воздухе вокруг нее, хорошо скрытая, но едва контролируемая. Она была достаточно мощной, чтобы он мог почувствовать ее, не прибегая к заклинанию «видения». Одного этого ощущения, исходящего от огра, не принадлежащего к правящей семье, было достаточно, чтобы осудить ее.

Ее пальцы дрогнули, и ему показалось, что он видит, как между ними танцуют чары, которые она жаждет сотворить. Вероятно, это было что-то мощное, призванное произвести впечатление. Несомненно, она знала не только заклинания огня и воды, озорства и игры.

Для расы, славящейся своей красотой, она была поразительно экзотичной, темноволосой там, где большинство огров были сереброволосыми. Бледнолицей там, где нормой были изумрудный, индиговый и иссиня-черный цвета. Ее черные глаза были почти эльфийскими, а теплая изумрудно-зеленая бледность кожи напоминала ему бледно-розовую плоть людей. Это было почти отталкивающее сочетание, но в то же время странно притягательное.

Ее пышные одежды, обрамлявшие тело веером, придавали ей соблазнительный вид. Идеальный, созревший цветок, предлагающий себя.

— Вы очень красивы. Молоды. Здоровы. У вас хорошее положение при дворе. Вы могли бы удачно выйти замуж. Быть в безопасности. Зачем вы рискуете, рассказывая мне об этом?

— Да, я могу удачно выйти замуж, — прошептала она. — Или мой дядя устроит выгодный брак для меня и для себя. Возможно, я была бы даже завидной невестой из хорошей семьи. Но я не хочу быть чьим-то украшением.

Терагрим фыркнул, едва сдерживая смех. Эта огриха показалась ему слишком своенравной, чтобы быть чьим-то украшением.

— Мне никогда не позволили бы изучать магию так, как я того хочу. Она подняла глаза и улыбнулась с манящей нежностью. — Пожалуйста, Господин! Мне известно, что семьи принимали в свой дом тех, кто подавал надежды, кто мог быть полезен... тех, кто клялся в вечной преданности в обмен на... вознаграждение.

— Да, — согласился он. — Это правда. По крайней мере, так было до того, как кланы объединил совет. Теперь… Многое изменилось с тех пор, как Правящий Совет пришел к власти, а влияние короля ослабло. — Но теперь, думаю, такому огру пришлось бы убеждать меня, что мне нужен маг из другого клана.

— Милорд, вы со мной играете? — В ее тоне слышалась резкость и тщательно скрываемое неодобрение. Возможно, даже с намеком на гнев.

Он ответил мягким упреком, похотливо поджав губы.

— А ты думала, что не будет никаких препятствий?

— Я пройду любое испытание, которое вы сочтете нужным!

Он рассмеялся, сам того не желая. Небрежным взмахом руки он сотворил заклинание. Без слов, так легко, что это выглядело насмешкой.

У ее локтя появилось рычащее, пускающее слюни существо. Существо из теней и тлена.

Она вздрогнула и попятилась от видения. Приложив минимум усилий, она развеяла чары с помощью мощного «отрицания».

Ее триумф был недолгим.

— Это еще не доказательство твоей пригодности.

— Господин, дайте мне испытание. Я его пройду!

— Но, моя дорогая, это и есть испытание. Докажи, что ты на это способна.

Прежде чем она успела возразить или задать вопрос, он жестом подозвал своего помощника, давая понять, что разговор окончен.

— Позовите Каэде, — приказал он помощнику, который тут же подбежал к нему.

Она едва не возразила. Ее длинные тонкие пальцы дрогнули. Она вздернула подбородок. В последний момент, явно с трудом, она поклонилась.

— Спасибо, лорд Терагрим. Я предоставлю необходимые доказательства. — Поднявшись и разгладив складки мантии, она тихо добавила:

— Доказательство твоей пригодности.

Он подождал, пока тяжелая каменная дверь бесшумно закроется за ней, и остался один в зале для аудиенций.

Комната была небольшой, но с высокими потолками, богато украшенная и обставленная. Терагрим глубоко вздохнул, наслаждаясь приятной обстановкой, и жестом подозвал своего помощника.

— Присмотри за ней, — сказал он молодому огру. — Думаю, она может быть опасна.

* * *

— Принц Лжи заговорит с тобой, — сказала Верховная Жрица. — Или нет. Примет тебя. Или нет.

Лирральт кивнул, не решаясь заговорить, ведь было бы неприлично выдавать свое волнение перед алтарем Хиддукеля, темного бога наживы и богатства.

Он готовился к этому моменту, когда его будут оценивать в том, достоин он или нет, всю свою юную жизнь, возможно, двести из трехсот прожитых им лет.

Для дикаря с равнин это была бы целая жизнь, а для долгоживущих эльфов — лишь малая ее часть. Для огра это была ничтожная доля времени.

Верховная жрица поставила перед ним чашу с ароматизированной водой и откинула принесенную ею легкую мантию.

В комнате не было никакой мебели, кроме алтаря — огромной мраморной глыбы с разбитыми весами, символом его бога, и небольшого сундука, на котором лежало одеяние, символ его надежды. На полу не было ковра, а стены не были завешаны гобеленами, чтобы защититься от холода камня.

Лирральт потер обнаженные руки и с неприкрытой завистью и тоской уставился на верховную жрицу, на изящные руны, покрывающие ее изумрудную кожу. Они тянулись от плеча до запястья на обеих руках — символы ее преданности, символы благословения Хиддукеля.

Верховная жрица в последний раз взглянула на него, прежде чем оставить наедине с испытанием.

— Пусть Хиддукель правильно расположит руны, — тихо сказала она, склонив голову перед ним и перед алтарем. Затем она оставила его одного в холодной полутемной комнате.

Он сделал глубокий вдох, убеждая себя, что ему не холодно, затем опустился на колени на холодный мраморный пол и низко поклонился, раскрыв ладони.

Лирралт взял серебряную чашу, стоявшую у подножия алтаря, и отпил ароматной воды. Он прополоскал рот и аккуратно сплюнул в чашу поменьше, вырезанную из кости. Окунул пальцы в воду и коснулся ею ушей и век. Затем он зачерпнул пригоршню холодной жидкости и плеснул себе на плечо и предплечье.

Ритуал был завершен, и он был готов просить благословения у Хиддукеля.

Он закрыл глаза, сосредоточился и начал молиться.

— Пожалуйста, Могучий, Повелитель демонов и душ, Князь лжи, прими меня в свои слуги.

Он замер, не ощущая ничего, кроме своей липкой, влажной кожи, затем еще крепче зажмурился и стал молиться еще усерднее. Он обещал вечную преданность, беспрекословное повиновение. Он взглянул на свое плечо. Кожа цвета индиго была безупречной.

Он молился и просил. Он давал обещания. Он склонился так низко, что коснулся лбом пола. Вода испарилась с его кожи, но он не почувствовал ответа от своего бога.

Это было несправедливо! Лирралт откинулся на пятки и сел, положив ладони на бедра, тяжело дыша после долгих уговоров. Он так долго мечтал только об этом, пренебрегая своими обязанностями в отцовском поместье, увиливая от ответственности, которую нес как старший сын и старший брат.

Он мало о чем думал, кроме того, что получит, став жрецом Хиддукеля. Уважение, привилегии, богатство. О, какую выгоду он извлечет из мантии ордена, когда его отец умрет и он станет магистром!

Странное, острое ощущение пронзило его левое плечо с такой силой, что он упал на пол, чувствуя, как оно впивается в кости.

Он задыхался, словно из его легких выкачали весь воздух.

По его мышцам и коже проносились слишком разнообразные и противоречивые ощущения.

Жар и холод, давление изнутри и снаружи, боль и наслаждение. Блаженная боль, словно плоть отделялась от тела.

Лирральт широко раскрыл рот и закричал от боли... и радости.

Все закончилось так же быстро, как и началось.

Он сел, дрожа, но уже не от холода. Он коснулся плеча. Боли не было, но его идеальная кожа перестала быть безупречной. Белые, как кость, руны, резко выделяющиеся на темном фоне, выстроились в три ряда на его плече.

Дверь открылась, и вошла Верховная жрица, за ней последовали другие члены ее ордена, и они собрались вокруг него, восклицая от счастья и произнося приветствия. Верховная жрица опустилась на колени рядом с ним и уставилась на знаки на его плече.

— Что ты видишь? — Спросил Лирральт.

Она улыбнулась его нетерпению и провела кончиком пальца по символам.

— Многое. У тебя много путей, юный Лирральт. Много возможностей.

— Расскажи мне.

— Я вижу начало. Хиддукель показывает… Она удивленно приподняла бровь. — Темную Королеву. Возможно, тебя призовет сама Такхизис.

Лирральта передернуло от мысли о том, что его может почтить сама Такхизис, Королева Тьмы.

— Нет, возможно, для королевы это означает только тьму или смерть. Мертвая королева. Это неясно.

— Но у нас нет королевы!

— Хиддукель проведет тебя, — мягко предупредила она и продолжила изучать руны. — Здесь есть семья. Кто-то из близких. Здесь что-то не так. Месть. Успех.

Верховная жрица сделала знак одному из своих спутников, и тот принес мантию Лирральта.

Лирральт встал и спросил:

— Не очень понятно, да?

— В самом начале — нет, но Принц укажет тебе путь.

* * *

В шахте плясали огоньки ламп, яркими точками прорезая тьму, густую и черную, как чернила. Бревна, подпиравшие стены и потолок, скрипели, а камни, которые они удерживали, стонали, напевая жуткую и печальную песню.

— Рабы говорят, что земля плачет по драгоценным камням, которые мы из нее добываем.

Игрейн, губернатор Хал-Тераксиана, крупнейшей провинции цивилизации огров, снисходительно улыбнулся своей дочери Эверлин. В тусклом свете он едва мог ее разглядеть, но знал, что ее глаза расширены от волнения, а кожа цвета морской волны потемнела до изумрудного оттенка.

Единственный ребенок, избалованная, капризная, выросшая в ярком и радостном свете одного из самых роскошных поместий в горах… Он не мог понять, почему она предпочитает темноту, почему камни и минералы, которые его рабы добывали из земли, ей милее меди, золота и драгоценных камней.

Он взглянул на неровные скалы, нависавшие над его головой. Его раса с незапамятных времен жила в Халкистовых горах, избрав своим законным местом обитания высокий горный хребет, разделяющий северную часть континента Ансалон. Горы простирались от равнины Торад, где жили дикие люди, до опушки эльфийского леса.

Хал-Тераксиан, расположенный на самом южном отроге Халкистов, находился всего в нескольких днях пути от покрытых густыми лесами эльфийских земель. Когда-то это был оживленный центр торговли крадеными эльфийскими товарами и эльфийскими рабами. Но это было много поколений назад, до того, как были обнаружены подземные богатства, до того, как перворожденные поняли, что из добрых и благородных эльфов получаются плохие рабы, а из податливых людей — отличные.

Предки Игрейна работали в шахтах Хал-Тераксиана и, возможно, даже смотрели на этот самый потолок, потому что этот туннель был очень старым, его лишь недавно открыли и снова начали использовать. Возможно, они тоже смотрели на этот потолок и гадали, — не обрушится ли он им на головы?

Туннели были вырыты людьми и рассчитаны на людей, а не на высокорослых повелителей-огров, которые возвышались над людьми как минимум на три ладони.

Несмотря на то, что Игрейн нервничал, он не подавал виду, что ему не по себе. Губернатор должен подавать пример. Он не дрожал ни в дни восстания рабов, ни в разгар снежной бури на вершине горы. И он не подавал виду, что от скрипа и скрежета породы в недрах его самой продуктивной шахты у него по коже бегут мурашки.

Эверлин взглянула на него, сверкнув белоснежными зубами в полумраке, ее серебристые глаза блеснули.

Несмотря на тревогу, он ответил ей радостной улыбкой, в которой читалась гордость. Красивая, избалованная и бесстрашная. Изумрудная кожа и гибкая фигура достались ей от матери, но характер — от него. Если бы не она, он бы никогда не забрался так глубоко в шахты.

Темный, сырой тоннель с низким потолком годился только для рабов, для людей, которые долбили породу и добывали драгоценные камни, лучшие во всех двадцати провинциях. Некоторые камни были размером с их хрупкие руки и даже превосходили те, что добывали в эльфийских землях на юге.

— Чем глубже мы спускаемся, тем громче поет земля, — раздался резкий скрипучий голос одного из рабов-людей, того, кто называл себя Эдаммом. Это был крепкий мужчина, едва достигший среднего человеческого возраста, ему было около тридцати, что казалось мигом по сравнению с семью сотнями лет Игрейна.

Игрейн узнал раба по светлым волосам и голубым, как летнее небо, глазам, а еще по тому, что он приносил Эверлин образцы редких камней, которые ей так нравились.

— Не думаю, что это безопасно.

Игрейн резко взглянул на раба. В его голосе прозвучала нотка гнева? Или угрюмости?

Человек уже отвернулся и поднял фонарь, чтобы вести их дальше по низкому туннелю. В то время как Игрейну приходилось сутулиться, Эдамм мог ходить с высоко поднятой головой и прямыми плечами. Даже Эверлин, которая была маленькой для огра, пригнулась.

— Мы нашли кровавик вон там, леди, — сказал Эдамм Эверлин, указывая на неправильный овал полуночной черноты, дыру в скале.

Эверлин начала спускаться по наклонному туннелю к отверстию.

— Леди, это небезопасно. — Эдамм оглянулся на Игрейна в поисках поддержки. — Скала постоянно сдвигается и стонет. Мы разбираем завалы и ищем камни. Он указал на заваленный пол.

Не колеблясь и даже не оглянувшись, Эверлин исчезла в темноте. До них донесся ее голос.

— Я хочу посмотреть.

Игрейн с гримасой последовал за ней. Впереди в помещении вспыхнул свет, на мгновение ослепив его.

Использовать магию в туннелях было неразумно. Мало того, что это слепило рабов, которые провели столько лет под землей, что едва могли видеть при ярком свете, так еще и использовать магию так глубоко под землей было рискованно, словно сама земля пыталась помешать.

Он быстро пошел на свет, ударяясь головой о низкий потолок.

— Эверлин… — Его предостережение прозвучало тише, когда он шагнул в проем.

Его дочь зажгла в воздухе маленький огненный шар, который осветил небольшую пещеру.

— Разве это не чудесно? — Она остановилась и оглянулась на него. Прислонилась к дальней стене и принялась толкать и поддевать большой кусок камня. — Посмотри, какой кровавик я нашла!

Эдамм остановился рядом с Игрейном, моргая от внезапно яркого света.

— Я принесу кирку, госпожа. — Он поставил фонарь на землю и отошел. Его голос эхом разнесся по маленькому помещению, когда он окликнул одного из рабочих.

Для Игрейна его слова звучали как бессмыслица. Огненный шар покачивался у него перед глазами. Казалось, что груда камней, служившая стенами, тоже движется в мерцающем свете. От магии его дочери у него мурашки бежали по коже.

— Эвер... — он поперхнулся, услышав скрежет камня о камень. Потолок двигался!

Эверлин закричала, когда стена перед ней сдвинулась и накренилась внутрь, словно подталкиваемая невидимой рукой.

Игрейн бросился к ней. Что-то ударило его в плечо, и он отлетел назад, почувствовав резкую боль в руке и боку. Пыль забилась ему в нос и рот. На него посыпались острые камни, сорвавшиеся с потолка. Сквозь грохот камней и треск древесины он услышал крик своей дочери.

Эдамм схватил его и оттолкнул в сторону, чтобы его не придавило обрушившимся потолком. Он ударился головой обо что-то и вылетел из маленькой комнаты.

Повсюду летела сверкающая пыль и камешки. Пол накренился. Игрейн вцепился в стену, чувствуя, как камни крошатся под его пальцами. Он слышал, как Эдамм зовет Эверлин, слышал ее ответ, в котором слышался страх.

Он вскочил на ноги, сердце бешено колотилось. Когда он, спотыкаясь, направился на звук голоса Эдамма, магический свет Эверлин погас. Ее крики резко оборвались, оставив его наедине со страхом.

Крики рабов, стоны боли, доносившиеся из главного туннеля, слились со стонами земли.

Мгновение спустя рядом с ним оказался Эдамм, он подхватил его под руку, пытаясь помочь идти, его фонарь отбрасывал дрожащие тени сквозь пыльную дымку. Эдамм звал на помощь. Рабы толпились в проходе, пихались и кричали от страха.

Игрейн втянул в ноздри тошнотворный запах немытых человеческих тел, крови и песка. Голова болела, в ушах, словно колокола, звенел сигнал тревоги.

— Мы должны выбираться, — прохрипела Игрейн, почувствовав на губах вкус крови и грязи. Он провел рукой по лбу и векам, надеясь прояснить зрение. Его пальцы стали влажными и липкими.

— Господи, нет! — Эдамм сунул свой фонарь в руку Игрейна и схватил бревно, которое было почти в два раза выше его роста.

— Она, возможно, еще жива!

Игрейна едва расслышал слова раба, но по действиям Эдамма понял, что он сказал.

Эдамм подтащил толстое бревно к одной из прогнувшихся балок над головой. Когда он наклонился, чтобы поднять еще одно бревно, к нему поспешил другой раб.

Огромное грубо отесанное бревно, которым Эдамм подпер потолок, задрожало. Сверху посыпались галька и песок. Потолок прогнулся под тяжестью земли.

Из глубины шахты донесся грохот, за которым последовал треск раскалывающихся камней. В конце тоннеля закричал раб.

Рабы, столпившиеся вокруг Игрейна, были лучшими шахтерами в Халкистах. Незаменимыми. Слишком ценными, чтобы рисковать ими.

— У нас нет времени! — Игрейн схватил Эдамма и указал вверх. Как по команде, еще несколько камней завибрировали и посыпались. Из глубины шахты снова донесся грохот.

— Всем выйти! — Игрейн повысил голос, чтобы его было слышно за шумом шахты, и снова прокричала приказ. Он хотел, чтобы охранники-огры помогли глупым людишкам двигаться организованно, но в шахте не было охраны, только пара человек стояла у выхода для виду. Для всей провинции было предметом гордости то, что рабы Хал-Тераксиана были в таком хорошем состоянии и так хорошо себя вели.

Мерцающие огоньки начали удаляться из тесного прохода в ту сторону, откуда они пришли, по мере того как рабы подчинялись приказу. Но некоторые из них остались на месте. Под руководством Эдамма они уже методично ворочали камни, под которыми была погребена Эверлин.

Игрейн схватил ближайшего человека и грубо толкнул его в сторону безопасного конца туннеля.

— Времени нет. Уходите сейчас же! Все уходите.

Он повел их из туннеля обратно тем же путем, которым они пришли, перелезая через валуны и камни, которых раньше там не было.

Долгий путь к спасению был полон тьмы и страха, прерываемого грохотом падающих камней и предсмертными криками, доносившимися из глубины шахты. Голова Игрейна раскалывалась, лодыжки ныли. Туннели, по которым они шли, были деформированы из-за движения земной коры, искривлены, смещены, завалены. С каждым шагом он ожидал, что потолок обрушится на него, закрыв собой свет от фонарей впереди.

Он споткнулся и упал бы, если бы не один из рабов. От человека, согбенного и скрюченного за годы тяжелого труда в шахтах, ужасно пахло потом и сладковатым запахом крови.

Игрейн оттолкнул руки помощников и встал на ноги сам.

— Сколько еще идти? — спросил он. Сверху посыпалась пыль, сверкая в свете фонаря.

— Прямо впереди выход, сир. — Раб указал рукой.

Игрейн увидел, что свет, освещающий пылинки, исходил не от его фонаря, а от теплого желтого сияния криннского солнца.

— Проследи, чтобы все вышли, — пробормотал он, спеша к выходу.

Солнечный свет, яркий, как расплавленное золото, ударил ему в глаза, когда он вышел на свежий послеполуденный воздух. Казалось, всего несколько часов назад он вошел в темную зияющую дыру в склоне горы.

Рабы выходили из шахты вслед за ним, и вид у них был такой же ошеломленный, как и у него самого. Горстка сопровождавших его людей — кузены, слуги и стражники — увидели, что они выходят из шахты, и поспешила им навстречу.

Стоял чудесный осенний день, воздух был чистым и свежим, небо — голубым, без единого облачка. На его свите были яркие шелковые одежды красного, синего и зеленого цветов. Он чувствовал их волнение, слышал, как они возбужденно переговариваются, увидев его.

Должно быть, он представлял собой жуткое зрелище: одежда разорвана, лицо в крови, глаза пустые и отрешенные. Через мгновение они набросятся на него. Ему была невыносима мысль о том, что он столкнется с их горем, с их вопросами, с плачем старых тетушек, которые растили Эверлин после смерти ее матери.

Он повернулся к своим рабам, чтобы подсчитать, сколько из них осталось внутри, и проследить, чтобы о раненых позаботились. Он сразу понял, что некоторых не хватает.

— Где Эдамм?

Ближайшие к нему люди покачали головами. Трое из тех, кто только что вышел из шахты и шел в хвосте, не смотрели ему в глаза. Они стояли, опустив головы и ссутулившись, словно ждали удара. Наконец один из них пробормотал:

— Он остался, господин, чтобы спасти огра.

Тот, что стоял в середине, сильно толкнул говорившего локтем.

— Он имел в виду «леди», сэр. Леди!

— Да, сир, леди. Я не хотел проявить неуважение.

Игрейн ударил мужчину тыльной стороной ладони, отбросив его к стене шахты. Значит, Эадамм вернулся, нарушив приказ.

Игрейн, губернатор провинции Хал-Тераксиан, заработал свою репутацию благодаря обращению с рабами. Его безжалостному обращению с рабами. Благодаря чему король дал ему эту должность, землю и титул. Игрейн никогда не позволял рабам нарушать правила, проявлять неуважение, уклоняться от своих обязанностей или не выполнять приказы. Нужно было подать пример.

По тропинке с луга к ним бежали его личные телохранители, восклицая и кланяясь. Один из них схватил раба, которого ударил Игрейн, и поднял его за руку.

— Лорд, что случилось?

— Где леди Эверлин?

— Вы ранены?

Вопросы сыпались на Игрейна один за другим, и он не успевал на них отвечать. Он повернулся и подождал, пока остальные подойдут ближе. Он не хотел повторять одно и то же несколько раз.

— Произошло обрушение. Эверлин... пропала. — Он приготовился к крикам отчаяния.

Наэж, которая была хозяйкой его поместья, пока Эверлин не повзрослела, которая была ей матерью, наставницей и другом, закрыла лицо руками.

— Разберитесь с рабами, — сказал он капитану стражи. — Убедитесь, что они позаботились о раненых. Найдите бригадира и узнайте, сколько человек погибло. — Лицо Игрейна ожесточилось. — И выясните, сколько человек остались в шахте вопреки моему приказу. Эти трое знали об этом. Держите их отдельно от остальных. Если те, кто остался в шахте, погибнут, этих троих используют как пример для остальных.

Позади него женский голос затянул песню скорби по Эверлин, мелодичный звук без слов, который был пугающе похож на скрежет камня о камень в туннеле. Наэж зарыдала, и другой голос, на этот раз мужской, присоединился к песне.

Игрейн резко обернулся, собираясь велеть им заткнуться и уйти. Он знал, что ему придется петь, горевать, но не сейчас. Не сейчас.

Наэж открыла лицо и открыла рот, чтобы запеть. Но вместо этого она вскрикнула, и ее рот из приоткрытого превратился в изумленно-восторженный.

— Эверлин!

Он обернулся и увидел, как из шахты выходят шесть фигур: одна высокая, пять невысоких — Эверлин и пять рабов, которые остались, чтобы спасти ее.

Она была жива! И шла, хоть и нетвердо. У ее туники не хватало одного рукава. Ткань ее штанов лохмотьями свисала с узких бедер. Оба колена, ободранные и кровоточащие, виднелись сквозь прорехи. Длинные волосы торчали спутанными прядями. Ее смуглая кожа, окровавленная на виске и плече, была покрыта серой пылью.

Игрейн никогда не видел ничего прекраснее.

Второй раз за день вокруг него поднялся шум: его стражники, свита, рабы бросились на помощь тем, кто только что вышел из шахты.

Игрейн прорвался сквозь толпу, расталкивая и огров, и людей, чтобы добраться до дочери.

Она бросилась к нему в объятия, по ее грязному лицу текли слезы.

— Я думала, что больше никогда тебя не увижу!

Он прижал ее к себе.

— Я тоже думал, что больше никогда тебя не увижу, — хрипло произнес он.

Наэж, смахивая грязь и мелкие камешки, застрявшие в длинных волосах Эверлин, сказала то же самое, что говорила, когда ее подопечная была совсем ребенком:

— Давай отведем ее домой, Игрейн.

Прежде чем Наэж успела увести Эверлин, вперед вышел Эдамм и поклонился.

— Леди… Это для вас. — Он достал из-под рубашки камень, который Эверлин пыталась вытащить из стены крошечной комнаты.

Это был кровавик, дымчато-черный — настолько темный, что, казалось, впитывал свет и удерживал его, — с вкраплениями кармина. Он выглядел так, будто внутри застряли огромные капли крови. Кровавик был слишком уродлив для украшений и слишком мягок для изготовления инструментов, поэтому его использовали в основном начинающие маги для демонстрации. С помощью заклинания они заставляли его светиться красным и пульсировать, как огонь. Этот кусок был размером с картофелину, с тремя наростами размером с большой палец, торчащими с одного конца.

Эверлин рассмеялась и взяла его так бережно, словно это было яйцо.

— Он всегда будет напоминать мне о том, что я почувствовала, когда увидела свет твоего фонаря, пробившийся сквозь каменный завал.

Эдамм снова поклонился ей и собрался уходить, но Игрейн остановила его. Он жестом подозвал своих стражников.

— Арестуйте этих рабов вместе с тремя другими.

Эверлин подняла взгляд от серо-черной скалы.

— Почему, отец?

— Они не подчинились моему приказу покинуть шахту.

Эдамм встретил ее серьезный взгляд, не опуская своего.

— Я понимаю, — тихо и с сожалением сказала она.

* * *

Игрейн, губернатор Хал-Тераксиана, сидел в одиночестве в своем кабинете, освещенном только тлеющими углями в камине. Он передвинул свое любимое кресло, покрытое тканью, сотканной эльфами, поближе к огромным, от пола до потолка, окнам, из которых открывался вид на его поместье.

Солинари, серебряная луна, затмила свою сестру Лунитари, заливая сад, поля и далекие горы бледным светом. Взгляд Игрейна не видел ни холодной красоты, раскинувшейся перед ним, ни поникших осенних цветов, ни горных вершин, на которых уже начали появляться снежные шапки.

Тишину нарушил стук в дверь. Луч света ворвался в комнату, когда стражник открыл дверь и заглянул внутрь.

— Я привел раба, господин.

Игрейн пробормотал заклинание, и несколько свечей вспыхнули. В камине зашипел и затрещал огонь.

— Введи его.

Стражник указал на человека, ожидавшего в коридоре, и вышел, когда Игрейн жестом отпустил его.

Эдамм вошел в комнату. Он был чист, на нем была свежая, хоть и поношенная рубашка и брюки. Только на его руках, покрытых синяками, содранных до крови и скованных цепями, были видны следы дневных событий.

Игрейн молча разглядывал его в течение нескольких минут, а человек стоял неподвижно, устремив взгляд на окна и вид за ними.

— Я хотел бы кое-что прояснить, — наконец сказал Игрейн, отметив, что человек не вздрогнул и не заерзал в наступившей тишине.

— Я всегда гордился тем, что был справедливым правителем. Наконец он увидел на лице раба какое-то выражение — мимолетное чувство, которое он не мог распознать, потому что недостаточно хорошо знал человеческие лица, но, возможно, мог угадать.

— Справедливым хозяином, — повторил он более твердо. — Суровым, но справедливым. Мои правила суровы, но ни один из моих рабов не скажет, что не знает их. Поэтому, если они их нарушают и получают наказание, то это их собственная вина.

И снова мимолетное изменение в выражении лица, которое тут же скрылось.

Игрейн продолжил:

— Но я понимаю их проступки. Я понимаю, когда они берут что-то без спроса, потому что я тоже хочу иметь больше. Я понимаю, когда они отлынивают от тяжелой работы. Я понимаю, когда они убегают. Все это — то, о чем раб думает, когда надеется, что его не раскроют. Я понимаю, когда кто-то нарушает правила, не ожидая, что его поймают. Но то, что сделал ты…

Если Эдамм и понял, что ему дают шанс ответить, возможно, попросить прощения, он этого не показал.

— Ты знал, что, не подчиняясь моим приказам, ты обрекаешь себя на смерть. Сказала Игрейн. В его тоне звучал вопрос, чтобы позволить Эдамму ответить ему, если он пожелает.

Он этого не сделал.

— Да, господин, я знал.

— Тогда я этого не понимаю. Беглец думает только о свободе на равнинах, а не о наказании. Ты знал, что тебя поймают.

— Да, господин.

Игрейн был так взбешен, что не мог усидеть на месте. Он встал, прошелся вдоль стены с окнами, а затем резко повернулся к Эдамму.

— Тогда объясни мне это!

Перед лицом гнева Игрейна Эдамм потерял самообладание.

— Если бы я не ослушался твоего приказа, господин, леди бы умерла! — почти выкрикнул он. Затем взял себя в руки. — Леди была добра к рабам. Она...

— Продолжай.

— У нее доброе сердце. Было бы неправильно дать ей умереть.

— Неправильно? — Игрейн попробовал это слово на вкус, словно оно было ему незнакомо. Он много раз использовал его в разных контекстах, обращаясь к своим рабам. — Неправильно подчиняться мне?

Впервые с тех пор, как он вошел в комнату, Эдамм опустил взгляд, как и подобает рабу.

Вместо того чтобы порадоваться тому, что его раб наконец-то присмирел, Игрейн захотел, чтобы Эдамм снова подняла на него взгляд, чтобы он мог увидеть выражение этого уродливого человеческого лица.

— Ты знал, что тебе не сбежать. Ты знал, что наказанием будет смерть.

— Да. Я выбрал жизнь для нее.

Игрейн вздохнул. Он снова сел в кресло. Махнул рукой, отпуская раба, и повернулся к окну, выходящему на поместье. Он услышал, как открылась и закрылась дверь.

Как только дверь закрылась, Эверлин вошла в комнату с крыльца. Она встала, ее развевающаяся ночная рубашка четко вырисовывалась на фоне ночи.

— Тебе нужно быть в постели, — хрипло сказал он.

— Я не могла уснуть. Отец, — прошептала она тихим голосом, полным слез, — неужели ты не мог выбрать жизнь для него?