Зафира (джен)

Элиас почти бездумно спускался с гор. В голове его звучал голос Зафиры. Низкий, мелодичный, вибрирующий, он проникал в самые потаённые уголки души. Рыцарь шёл, не замечая ни острых камней под ногами, ни порывов ледяного ветра, ни усталости, сковывающей мышцы. Перед глазами стояло её нечеловеческое лицо, но не устрашающее, как описывали легенды, а величественное, преисполненное древней мудрости. Бирюзовая чешуя, переливающаяся всеми оттенками моря, золотые всполохи в огненных глазах, пленительные изгибы могучего тела…

Когда он вернулся в королевство, казалось, никого не удивило, что подвиг он свой совершить не смог. Никто из придворных не верил ни в легенду о Зафире, ни в рассказ рыцаря о встрече с дракайной. Для всех она была лишь шуткой молодого наследника престола. Самому же будущему королю всё вокруг теперь казалось тусклым и безжизненным, словно дым от громадного костра или, вероятней, от лесного пожара окутал всё королевство. Дым не жёг нутро и не слепил глаза, но растворял в себе правильные очертания окружающего мира, преображая его в сероватый призрак, бледную тень самого себя. Пышные балы и пиршества во дворце, блеск драгоценностей, даже улыбка принцессы — всё померкло. Ничто не могло затмить образа Зафиры. Элиас пытался выполнять свои обязанности, участвовать в советах, ухаживать за принцессой, но мысли его неизменно возвращались в горную пещеру.

По ночам ему снилась она: Зафира расправляла свои громадные крылья, закрывая собой и поля, и леса. Её чешуя мерцала, словно дивного цвета звёздное небо, ловя на себе этот холодный свет, искажая его, превращая в нечто поистине волшебное. Она говорила с ним. Совсем не грозно — мягко, почти ласково. Голос её перекатывался кошачьим урчанием. Её пылкий взгляд прожигал броню рыцаря: она будто видела его насквозь, видела всё, что таилось в глубине души. Просыпаясь, Элиас чувствовал пустоту. Мир без неё казался плоским, унылым, блёклым.

Незаметно для себя он начал избегать общества. Вскоре Элиас отложил помолвку на неопределенный срок, не объясняя причин ни отцу, ни даже невесте. Советники перешёптывались, придворные смотрели с недоумением, но Элиасу все эти незначительные мелочи были безразличны. Он часами сидел у окна своей комнаты, глядя на далёкие горные вершины, и гадал: видит ли сейчас Зафира те же звёзды, что и он? Вспоминает ли о глупом рыцаре, что нагло ворвался в её логово? Есть ли малейший шанс, что дракайна не только отдалённо похожа на человеческую женщину, но и чувствует, как она?

И однажды ночью, когда, распахнув глаза, Элиас вместо изумрудного мерцания драконьей брони увидел серовато-бежевый потолок своей опочивальни, он не выдержал. Достав из стола старый свиток с набросками горных троп, которые изучал перед прошлым путешествием к желанной вершине, он начал готовиться к новому походу. Его одержимость крепла с каждым днём: он ловил себя на том, что шепчет её имя, когда остаётся один. Его рука сама рисовала узоры, напоминающие объёмные чешуйки и хищные глаза. Он находил в дальних уголках королевства, выкупал у торговцев, выискивал и собирал книги и свитки о драконах и дракайнах, пытаясь найти хоть что‑то о её природе, о том, сможет ли она однажды… Понять его одержимость.

В душе Элиаса боролись два голоса. Один говорил: «Ты сошёл с ума! Она — дракон! Древнее могущественное существо. Ты всего лишь человек. Твои чувства нелепы!» Другой голос, куда более сдержанный, а потому и более убедительный, возражал: «Она смотрела на тебя иначе. Так не смотрят на своего несостоявшегося убийцу. Она увидела в тебе ценность, раз не убила. Она дала тебе шанс понять что‑то важное. Разве это не знак?»

Он вспоминал её слова: «Истинная власть не в обладании, а в защите». Но понимал он их теперь по‑своему. Он не мог, конечно, не мог ею обладать. Но он хотел защищать её, служить ей. Быть рядом, слышать этот рокочущий глубокий голос, видеть, как мерцает её чешуя не только в свете звёзд, но и под лучами солнца. Он был готов отказаться от всего: от титула, от королевства, от прежней жизни. Лишь бы снова оказаться у её пещеры, снова услышать этот низкий рык, от которого у храброго рыцаря подкосились ноги, а сердце забилось, точно маленькая пичуга в тесной клетке.

Не прошло и трёх месяцев со встречи рыцаря с драконом, как одним особенно промозглым утром слуги нашли покои своего хозяина пустыми. К тяжёлому дубовому столу узким клинком была приколота записка, в которой была запечатлена воля одержимого:

«Король без разума и души не может привести королевство к миру и процветанию. Пусть моё безумие будет моей правдой. Я вернусь туда, куда ведёт моё сердце. Не как завоеватель, а как тот, кто готов служить и защищать. Если это сделает меня изгоем, так тому и быть. Для меня будет лучше прожить короткую жизнь бесправным слугой, чем долгие годы существовать королём с пустотой внутри. Таков мой выбор».