Проницаемость (гет)

Зеркала отражали пустоту. Он ушел — Энжи видела, как силуэт мелькнул в дальнем конце коридора и исчез за поворотом, — а она все еще стояла в оцепенении, и Люк стоял рядом, и Лея тоже, и за дверями зала суда нарастал гул.

— Он справится? — спросил Люк. Не у нее даже — скорее у воздуха, у зеркал, у самого себя.

— Не знаю, — сказала Энжи. И поняла, что это правда. Она не знала. Она вообще ничего не знала о том, что будет дальше, — ни с ним, ни с ней самой, ни с мальчиком, который ждал ее на корабле уже четвертый час и, вероятно, успел разобрать и собрать все, до чего дотянулись его пятилетние руки.

Лея молчала. Смотрела отцу вслед. Выражение ее лица было сосредоточенным и немного отсутствующим, словно она в уме производила какие-то сложные расчеты.

И тогда Энжи поняла.

Понимание пришло как удар под ребра, резкий и холодный. Ему некуда идти. У него ничего нет. Ни корабля, ни денег, ни документов. У него был меч, да. И руки, которые не прикасались к мечу до этого момента. Суд опомнится, оправится от шока. Суд уже постепенно приходил в себя: она слышала, как за дверями множились голоса, как кто-то выкрикивал распоряжения. Минуты. У них были минуты, может быть — четверть часа, прежде чем кто-нибудь наконец осознает в полной мере, что произошло: подсудимый на глазах у всех разнес в клочья силовое поле, ушел через парадный вход с оружием в руке и никто его не остановил.

Ее собственный статус был не лучше. Она ослушалась прямого приказа, дала показания, которые не имела права давать, назвала неудобные вещи своими именами — публично, под запись, перед камерами всей галактики. Пожизненный запрет на работу медиком был наименьшим из возможных последствий.

Им обоим лучше было бы оказаться очень далеко отсюда. И как можно скорее.

— Простите, — сказала она Люку и Лее. — Мне нужно идти.

Лея пристально посмотрела на нее:

— Вы останетесь с ним, верно?

— Да.

— Почему?

— Потому что кто-то должен. А больше некому.

Лея кивнула — коротко, почти по-военному, как будто приняла рапорт. Потом отвернулась и пошла к дверям зала — туда, где ее ждали журналисты, политики и все то, от чего Энжи сейчас бежала. Лея намеревалась отвлечь внимание на себя — и дать беглецам время. Чуть больше времени, может быть, дополнительные две или три минуты, почти вечность.

Люк задержался на секунду.

— Позаботьтесь о нем, — сказал он тихо.

— Я врач, — ответила Энжи. — Это моя работа.

Она развернулась и пошла к выходу, не дожидаясь ответа, — быстро, почти бегом. Энакин стоял на ступенях, щурился от света — настоящего, дневного, не отфильтрованного стеклом камеры или сводом купола. Смотрел на площадь перед зданием суда, на редких прохожих, на небо. Клинок меча был убран, но ладонь сжимала рукоять.

Энжи встала рядом и сказала — так, как будто все решения уже приняты и все согласия уже получены:

— Надеюсь только, что Кай от скуки не играл в пилота и не угнал случайно корабль.

Он повернул голову.

— Кай?

— Мой сын. Я оставила его на корабле. У нас нет другого дома в Новой Республике. — Она сделала паузу и произнесла с нажимом: — А корабль есть.

Он не стал ни спорить, ни задавать вопросы. Он просто кивнул — коротко, точно как Лея минуту назад, — и сказал:

— Идем.

Они шли быстро, но не бежали, чтобы не привлекать лишнего внимания. Энжи вела — она знала дорогу, знала, где оставила корабль, знала закоулки и переходы, которые не просматривались камерами. В суд ее вызывали минимум раз в неделю все эти долгие месяцы, так что она успела досконально тут все изучить. «Вряд ли пригодится, — думала она каждый раз. — Вряд ли. Но можно пройти тут. А тут можно безопасно сократить путь до доков. Но вряд ли пригодится». Пригодилось.

Они дважды ныряли в тень, когда мимо проходили патрули. Вжались в стену, когда над головой прогудел военный спидер. Энакин двигался бесшумно — несмотря на недолеченное тело и слабые ноги, которые еще месяц назад едва держали его. В этом не было легкости, только выучка и дисциплина, но он справлялся.

Корабль стоял в дальнем углу третьего уровня частных доков, маленький, старый, с облупившейся краской и следами бесчисленных ремонтов. Не подарок, ну да, не подарок.

— Это? — спросил Энакин, глядя на корабль.

— Он летает, — сказала Энжи. — Все остальное уже детали.

Она ввела код, трап опустился, и ровно в ту секунду, как они ступили на борт, что-то маленькое и лохматое врезалось ей в ноги с криком: «Мама!».

Кай. Живой, здоровый, с пятном машинного масла на щеке и отверткой в кулаке, на которую он — судя по искренне невинному выражению лица — имел полное право.

— Я ничего не сломал! — сообщил он радостно. — Ну, почти ничего. Ну, только одну штуку, но она вроде и так не работала.

Энжи присела, обняла его — и только тогда позволила себе понять, насколько она боялась. Весь этот день, весь этот безумный суд, все это время — на фоне в ней билась мысль: а что, если она не вернется? Если ее арестуют прямо там, в зале? Что будет с Каем? Кто о нем позаботится? Она должна была вернуться — в любом случае, как угодно. Как угодно.

Кай выглянул из-за ее плеча и с бесцеремонным любопытством уставился на Энакина.

— А ты кто?

Энжи собиралась что-то ответить — но Энакин ее опередил:

— Тот, кого твоя мама починила.

— А, — сказал Кай, как будто это все объясняло. — Тогда ладно. Мама хорошо чинит.

Он развернулся и убежал в глубь корабля — видимо, заканчивать что-то, что он определенно не сломал.

— Сядь и пристегнись, мы взлетаем! — крикнула Энжи.

— Ладно, ладно! — донеслось оттуда в ответ.

— Пора, — сказала Энжи. — Потом разберусь, что он там «не сломал».

Энакин кивнул и направился к кабине. Уже на пороге остановился и обернулся к ней, идущей следом:

— Энжи… спасибо.

— Потом, — сказала она. — Сначала улетим.

Он опустился в пилотское кресло — и что-то изменилось. Мгновенно, как щелчок переключателя. Руки легли на панель управления — уверенно, точно, без единого лишнего движения. Плечи расправились. Спина выпрямилась.

Он коснулся рычагов — корабль отозвался, дрогнул, ожил. Двигатели загудели, и даже это гудение было другим: не натужным, как обычно, как Энжи привыкла, а равномерным и спокойным.

Энжи молча села в кресло второго пилота — но ее участия здесь не требовалось, так что она просто завороженно смотрела, не в силах отвести взгляд.

Он поднял корабль одним движением, без рывков и тряски. Просто мягкий толчок — и вот они уже в воздухе, и доки уходят вниз, и город уходит вниз, и небо темнеет, и звезды проступают сквозь атмосферу.

Он летел. И это было красиво, это было правильно. Но не только. Это было естественно. Как дышат или моргают, как бьется сердце — без усилия, без решения, просто само по себе, потому что оно так устроено.

Она подумала: вот он какой. Вот он — настоящий.

Звезды вытянулись линиями, гиперпространство приняло их, и корабль рванулся вперед — туда, где не было ни судов, ни камер, только пустота и скорость.

Энакин откинулся в кресле, повернул голову — и Энжи увидела, что он улыбается, что в глазах мелькают хулиганские искры.

— Так, — сказал он почти с вызовом. — Мы действительно только что развалили самый громкий суд в галактике и просто сбежали?

— Кажется, так и было, милорд. — Энжи усмехнулась. — Теперь можете благодарить. Надеюсь, нас не отследили и погони не будет.

Позади них раздался грохот, Кай влетел в кабину, врезался в кресло, повис на подлокотнике.

— Погоня?! — Его глаза сияли. — Ух ты! Пусть будет погоня!

Энжи открыла рот, чтобы сказать что-то правильное, осторожно-скучное, материнское, — и не успела.

Потому что Энакин засмеялся. И Энжи с удивлением поняла, что смеется тоже — а как удержаться, когда твой ребенок с отверткой в кулаке восторженно требует погоню, а твой пациент и самый опасный человек в галактике хохочет рядом в пилотском кресле, и вы только что сбежали из зала суда на корабле с облупившейся краской?

Она подумала: «Пожалуй, из нас выйдет неплохая команда. Очень дурацкая, правда, но неплохая. Можем грабить транспортники, например…» А потом снова взглянула на Энакина и подумала еще: возможно, он очень нескоро снова позволит себе быть таким. Возможно, это — подарок адреналина, абсурдности и невозможности происходящего. Возможно, уже завтра он проснется в темноте и не вспомнит, как смеялся.

Но она видела. Теперь она знала, что это в нем есть. Что эта часть — живая. Теперь она знала, что искать.

— А куда мы летим? — спросил Кай, сидя на подлокотнике кресла и болтая ногой.

Повисла пауза. Энжи посмотрела на Энакина. Он посмотрел на нее. Ни у кого не было ответа.

— Мы летим, — сказал он медленно, — в какую-нибудь ужасную дыру, где нет ничего и никого.

Кай замер на секунду, переваривая эту информацию. Потом его лицо озарилось такой чистой, такой безусловной радостью, что Энжи стало почти больно на него смотреть.

— Мы летим в ужасную дыру! Ура! — завопил он и тут же несколько раз повторил нараспев: — Мы-ле-тим-в-у-жас-ну-ю-дыр-у! Мы-ле-тим-в-у-жас-ну-ю-дыр-у!

Они снова смеялись — до слез.

«Когда мы долетим, — подумала Энжи, глядя на Энакина, — когда мы долетим до ужасной дыры и хоть сколько-то там обустроимся, его накроет. Память придет за ним».

Ей хотелось вечно лететь через эту пустоту — без цели и места назначения — и смеяться, смеяться, смеяться. Но тут Энакин ткнул пальцем в звездную карту, в какую-то едва различимую точку: «Вот! Дастин-XII. Это подходит».

— Ладно. Дастин так Дастин. Значит, грабить транспортники мы не будем.

— Что?

— Ничего, милорд, так. Сколько лететь до Дастина-XII?

— Шесть часов с лишним.

Они летели еще шесть часов с лишним. Потом наступил ветер.