Диван (джен)

Николай Больной Георгиевич посмотрел на пустой лист, потом на Гражданина, потом снова на лист. В его левом глазу зажегся недобрый огонек, какой бывает у старого ледокола перед встречей с особо наглым айсбергом.

— Ты мне тут экзистенциализм не разводи, милок, — проскрипел Николай, отодвигая чистый лист двумя пальцами, словно это была дохлая крыса.

— У меня контора серьезная. Мы тут тексты правим, смыслы рихтуем, падежи в вечную мерзлоту вколачиваем. А ты мне притащил дырку от бублика и просишь ее подстричь?

Гражданин попытался что-то возразить, но Николай уже вошел в раж. Он поднялся, и его тулуп зашуршал, как лавина, решившая передумать.

— А ну-ка, бери свою высокохудожественную пустоту и марш отсюда! — рявкнул он, указывая костлявым пальцем на дверь, за которой завывала вьюга. — Иди вон на главную площадь, там этого добра навалом. Стой там и созерцай, пока в сосульку не превратишься. Может, тогда в тебе хоть какой-то смысл появится, хоть бы и в виде замерзшего конденсата!

— Но позвольте... — пискнул Гражданин, пятясь к выходу.

— Не позволю! — отрезал Николай Больной. — У меня обед по расписанию, а от твоей стерильности у меня зубы сводит пуще, чем от воркутинского пломбира. Пошел, говорю! Иди лесом, которого тут нет, или тундрой, которой тут завались! Редактировать он вздумал... Ничего! Зеро! Дырку тебе от подосиновика, а не печать на бланк!

Дверь хлопнула так, что с потолка упала замерзшая муха, звякнув о пол, как разменная монета. Николай Георгиевич тяжело опустился на стул и достал из ящика стола термос, из которого пахло чем-то крепким и совершенно нелегальным.

— Ишь, ходют тут, пространство переводят, — пробурчал он себе в бороду. — Сами — как опечатка в букваре, а амбиций — как у столичного словаря.

Рабочий день Николая Больного Георгиевича завершился триумфальным хлопком дверью конторы. На улице Воркута как раз сервировала свежую порцию метели — колючую, как небритая щека деда, и плотную, как бюджетный отчет.

Добравшись до своей квартиры, Николай обнаружил там диван. Диван был ровесником первой пятилетки и обладал характером старого ворчливого пса: он скрипел на трех языках и помнил спины всех генсеков.

В дверь постучали трижды — условно-досрочно. На пороге возник его старый приятель, Петр Несчастный, человек, чья биография состояла из одних только сносок и примечаний мелким шрифтом.

— Коля, — выдохнул Петр, впуская в прихожую облако морозного пара и запах дешевых пельменей. — Слыхал, ты мебель ликвидируешь? Мне сидеть не на чем, одни обещания правительства под мягким местом.

Николай Больной окинул диван взглядом опытного оценщика антиквариата и металлолома.

— Продам, — отрезал он. — Но учти, Петя, это не просто предмет интерьера. Это архив нереализованных сновидений. На нем если уснешь, то проснешься либо в 1974-м, либо с четким пониманием того, куда улетают все вторые носки.

— Беру! — Петр засуетился, выгребая из карманов мелочь, пуговицы и один лотерейный билет, на который в прошлом году выиграл только право на бесплатный вздох.

— Сколько?

— Пять килограммов свежих новостей и три обещания зайти завтра, — Николай по-деловому сплюнул на замерзший ковер.

— И забирай его сам. Он тяжелый, как совесть чиновника.

Они вдвоем ухватились за диван. Тот в ответ издал звук, похожий на протест профсоюза мебельщиков.

— Раз, два... Воркута! — скомандовал Николай.

Диван нехотя оторвался от пола, прихватив с собой кусок линолеума и пару забытых эпох. Николай чувствовал, что продажа прошла успешно: в комнате стало просторнее, а в кармане приятно зазвенели чужие надежды.

Шесть дней Воркута самозабвенно заметала следы здравого смысла. На седьмые сутки Николай Больной Георгиевич вернулся в квартиру, которая без дивана стала казаться подозрительно просторной, будто из неё выселили саму идею уюта.

Он скинул тулуп, который стоял в углу самостоятельно, как замерзший часовой, и вдруг споткнулся о пустоту. Там, где раньше высился правый подлокотник проданного монстра, теперь сиротливо жался к плинтусу пыльный железный ящик. Николай совсем забыл, что диван долгие годы служил этой жестянке крышей и единственным собеседником.

— Батюшки, — прохрипел Николай, присаживаясь на корточки (колени издали звук лопающегося льда на реке Усе).

— Хранилище недоразумений.

Ящик был заперт на замок, ключ от которого Николай проглотил еще в эпоху застоя, чтобы не сболтнуть лишнего, но крышка, изъеденная ржавчиной и сомнениями, поддалась сама. Внутри лежали письма. Они были перевязаны старой бечевкой, которая за десятилетия превратилась в сухую окаменелость.

Николай вытащил первый конверт. На нем не было марки, вместо неё красовался отпечаток кофейного пятна в форме Латинской Америки. Адресат значился кратко: «Тому, кто еще верит в почтальонов».

— Ну, допустим, это я, — пробормотал Николай, вскрывая конверт замерзшим ногтем.

Из конверта выпал листок, пахнущий озоном и старой типографской краской. Текст внутри был живым: буквы шевелились и пытались перестроиться в более выгодном порядке, пока их не прижало воркутинским холодом.

«Дорогой Коля,» — начиналось письмо. — «Если ты это читаешь, значит, гравитация в твоем районе всё еще работает, а диван наконец-то ушел на пенсию. Пишу тебе из четверга, который случился тридцать лет назад. Здесь очень солнечно, но я всё равно надел шапку, потому что знаю, какой ты зануда...»

Николай замер. Почерк был его собственный, но буквы выглядели вызывающе счастливыми, чего Больной Георгиевич не мог себе простить.