Завтра, которого нет (джен)

Арлетт нервно постучала пальцами по кожаной обивке руля. Неприятное волнение охватило ее еще на въезде в Сен-Женев-сюр-Клери, и она раз за разом прокручивала в голове предстоящий разговор. Но стоило только подъехать по недавно асфальтированной дороге к родному дому, как уверенность ее уступила место сомнениям.

Она хмуро поглядывала на иссиня-черную черепицу крыши, без малого не сливающуюся с черными грозовыми тучами. Пожалуй, время для визита было выбрано неудачно, но, возвращаясь из столицы, Арлетт сама выбрала дорогу на Сен-Женев-сюр-Клери, предусмотрительно отослав своих компаньонов в сторону Мон-дю-Корбо. Тьерри Лагард их ждал. Да и рассчитывать на радушный прием Себастьяна де Бодрикура не приходилось, потому звать своих коллег на обед к отцу Арлетт сочла заведомо пропащей идеей. Здесь им делать нечего. Да и саму ее вряд ли кто-то ожидал. Не будучи до конца уверенной в том, что решится навестить родителей, она так и не удосужилась позвонить или хотя бы отправить телеграмму.

Теперь Арлетт напряженно смотрела на подъездную дорогу за воротами кованного железа. Волнение охватило ее целиком, хотя она сама точно не назвала бы причины своего состояния, лишь сослалась бы на то, что в ее отношениях с родными осталось слишком много недосказанного. И этого оказалось вполне достаточно, чтобы теперь, когда Арлетт сама выбрала эту дорогу вместо того, чтобы поехать в объезд, ее охватила нерешительность. Она будто бы вросла в кожаное кресло кабриолета, и единственное, что ей оставалось, это смотреть на желтые стены родового поместья.

Вдалеке раздался глухой раскат грома. Пару холодных капель упало на указательный палец, все еще постукивающий по рулю, но и этого оказалось недостаточно для того, чтобы наконец решиться. Лишь появление на подъездной дороге одного из лакеев вынудило Арлет выйти из мрачной задумчивости. Однако волнения никуда не делись, напротив — усилились от осознания, что тяжелого — и Арлетт была в этом уверена — разговора ей не миновать.

Лакей, подойдя к воротам, прижался к ним вплотную и даже привстал на цыпочки, пытаясь получше разглядеть незваного гостя. Наконец, он отворил калитку, аккуратно вделанную в ворота и буквально выскочил на улицу с радостным воскликом:

— Мадемуазель Арлетт!

Неподдельной радости в его голосе оказалось вполне достаточно, чтобы напряжение затаилось, позволив Арлетт, наконец выйти из машины.

— И я рада тебя видеть, Тибо, — с теплом в голосе сказала Арлет. Она даже улыбнулась ему и не удержалась от крепких объятий.

Тибо служил семье Бодрикур сколько она себя помнила. И если отец, говоря о старых слугах, употреблял выражение «они часть нашего поместья», то Арлетт, считая их в первую очередь за людей, проявляла к ним вполне человеческие чувства. В особенности тех, кто терпел в детстве ее проказы, она любила самой искренней и теплой любовью. Тибо это чувствовал, знал, потому на его глазах невольно навернулись слезы при встрече со своей любимицей.

— Как я по Вам соскучился, мадемуазель Арлетт. — Он морщинистой рукой протер свои глаза и улыбнулся дрожащими губами. Невысокий, но крепкий, Тибо уже был в преклонных летах, чего никак нельзя было сказать по его бодрой манере держаться. — Идемте скорее. Гроза начинается, — обеспокоенно сказал он, заслышав очередной раскат грома. — Вы можете оставить машину под навесом. Гараж занял господин Ксавье.

— Ничего страшного. Пусть постоит здесь. Думаю, я ненадолго. Отец дома?

— Изволит читать газету в гостиной.

— А матушка?

— Ей немного нездоровиться. Не беспокойтесь! Как обычно, разболелась голова на погоду.

Арлетт тяжело вздохнула, смотря на желтые стены особняка. Не успев обрадоваться встречи с Тибо, она вновь поддалась сомнениям.

— Вы исхудали, — подметил Тибо. Желая заполнить возникшее молчание, он избрал вполне понятный и простой метод — поговорить о самой Арлетт. — Но своей манере одеваться совсем не изменили.

Он внимательно осмотрел ее синий редингот, под котором проглядывался черный приталенный жилет и недовольно вздохнул, заметив помятый ворот белой рубашки. Зауженные брюки его вполне удовлетворили своей чистотой, но заляпанные грязью сапоги вызвали в нем крайнее изумление.

— Я думал, в кабриолетах ног не пачкают.

Арлетт нахмурилась, не понимая о чем он говорит, после опустила взгляд и, поняв причину его недовольства, сказала, как ни в чем ни бывало:

— Немного застряли по дороге. После ночного дождя одна грязь. Пришлось толкать машину.

Тибо цокнул и покачал головой.

— Пойдемте, я помою Вам сапоги.

— Не стоит. — Арлетт сунула руки в карман редингота и наконец решилась пройти вперед.

Тибо, прежде, чем она развернулась, заметил в ее карих, коньячного отлива глазах мелькнувшую искру. Видел он и ее сомнения, и верно знал, что на разговор с отцом после давнишней ссоры она решилась с трудом. Переживая, он все же радовался, лелея надежду на скорое примирение дочери с отцом. Их разногласия и скандалы ранили его старческое сердце. Уважая отца и любя его дочь, Тибо не мог спокойно наблюдать, как рушатся семейные узы.

‑ Постойте, — сказал он подле парадного входа. Арлетт вопросительно вскинула бровь, но покорно остановилась. Тогда Тибо заботливо поправил ворот ее рубашки, наспех оттряхнул редингот от дорожной пыли и окинул молодую госпожу внимательным взглядом. — Еще немного поправить волосы, — тихо добавил он, укладывая взбившуюся черную прядь. — Ну же, улыбнитесь! Нельзя быть такой хмурой. — Тибо наигранно пригрозил указательным пальцем, скорчив недовольную гримасу, и получил желаемое — Арлетт невольно улыбнулась. — Будьте вежливы с ним. Он, кажется, немного не в духе сегодня. — С этими словами он распахнул дверь, жестом приглашая Арлетт войти.

Она прошла на середину холла и остановилась, с тоской оглядываясь по сторонам. Стены такие родные и в то же время чужие. Здесь прошло ее детство. Но здесь же было и много обид, скандалов, недомолвок, в общем, всего того, что так неприятно молодым людям, что они, затаив сильную злобу, готовы без раздумий покинуть отчий дом. Так однажды и случилось. С тех пор любой визит в родительские пенаты оборачивался сильным нервным напряжением, притом с обеих сторон.

— Кто там, Тибо? — Донесся из гостиной глухой голос Себастьяна де Бодрикура.

— Мадемуазель Арлетт, — воодушевленно ответил Тибо.

Арлетт, перебарывая свой мрачный настрой, бодро шагнула по направлению к гостиной. Отец, чьи волосы побелели от седины, сидел в кресле у зажженного камина. Он у него не грелся, как могло бы показаться со стороны. Уже давно в его доме установили паровое отопление, надо заметить, работающее исправно. Но чугунные радиаторы, давая тепло, не давали той уютной атмосферы, к которой привык Себастьян де Бодрикур. Читать, сидя у камина, было его маленькой традицией, которой он придерживался всегда и без каких-либо исключений. Однако же, господин де Бодрикур, лишь бы не портить себе зрение, охотно пользовался газовыми лампами утром и днем, и электрическими — вечером, когда весь его особняк, включая его окрестности, освещался ярким светом угольных электродов.

Опустив очки пониже на нос, Себастьян посмотрел на дочь тем хмурым взглядом, какой он бросал на всякого незнакомца. Арлетт и не знала был ли таким его характер всегда или же виной всему военная карьера, которую отец оставил пять лет назад, с почетом сохранив дома мундир с полковничьими эполетами. Точно она знала лишь одно — рассчитывать на теплые отцовские объятия не стоит.

— А мадемуазель Арлетт с чем пожаловала? — сухо спросил Себастьян, сворачивая свежую газету пополам. Это было в крайней степени грубо, но Арлетт и не предполагала что-либо иное. С того самого момента, как заглушила мотор кабриолета у отцовского дома, она представляла себе наихудшее из того, что только может произойти. Но отец пока был спокоен. Не срывался на крик, не сыпал ругательствами, а лишь смотрел отчужденно, будто перед ним стоял не его ребенок, а абсолютно незнакомый человек, притом явно ему неприятный.

— Господин... — взволнованно заговорил Тибо в надежде хоть как-то исправить положение. Но Арлетт его перебила.

— Я не ищу с тобой ссоры. В последний раз мы попрощались не лучшим образом.

— И с тех пор ничего не изменилось. — Себастьян отложил газету на журнальный столик, стоящий подле кресла и, сняв очки, задумчиво провел по щетинистому подбородку. Он окинул Арлетт изучающим взглядом, приподнял одну бровь, видимо, о чем-то размышляя, а после тяжело выдохнул. — Как много вольностей дозволяет наше правительство. — Комментарий этот, видимо, относился, как и всегда к манере Арлетт одеваться. Себастьян де Бодрикур был приверженцев старых порядков и к любимым новым веяниям, если они не касались его личного удобства, относился в лучшем случае с большим подозрением, в худшем — с неприязнью. — И они, — он агрессивно тыкнул указательным пальцем в лежащую на столе газету, — еще возмущаются! Дайте нам то, дайте нам это! А дано достаточно. Я считаю, даже больше, чем нужно. Эта ваша новая мода... Какой ужас!

— Мы будем обсуждать мои штаны или все же поговорим по-человечески? — В голосе Арлетт сквозило неприкрытое раздражение. Кажется, за последние два месяца — ровно столько она не объявлялась дома — она успела позабыть каким взаимным недовольством оборачивается любой разговор с отцом.

— А я абсолютно по-человечески заявляю, что против всего этого вздора, — невозмутимо возразил Себастьян.

— Попробуй-ка поработай в платье. — Если это и было оправдание, то настолько недовольным, что скорее звучало, как язвительное замечание на соображения отца относительно того, что он считает допустимым.

— А это еще большее недоразумение, чем твой редингот. — Себастьян де Бодрикур кинул очки на стол и хлопнул по нему руку. — Нет бы, как все нормальные девушки, заниматься чем-то приличным, ты это свои шестеренки крутишь-вертишь, ерунду какую-то малюешь, пачкаешь руки машинным маслом, работаешь с мужичьем и черт знает, чем ты там еще занимаешься! — Он уже не говорил, он — кричал, испытывая недовольство все по тому же поводу, что и прежде.

— У Тьерри Лагарда работают порядочные люди, — сердитым полушепотом возразила Арлетт. — И что плохого в том, что я занимаюсь тем, что мне действительно нравиться?

‑ Не то тебе нравиться, Арлетт. — Теперь Себастьян де Бодрикур принялся говорить тоном поучающим, снисходительным. На правах отца он требовал послушания и подчинения, а потому мог позволить себе любое уничижение по отношению к собственным детям, когда они не оправдывали его ожиданий. — Тебе уже тридцать, а ты... — Он взмахнул рукой и покачал головой, вкладывая в это незамысловатое действо все свое разочарование и недовольство. — Я тебе предлагал достойные партии; счастливую жизнь; хорошее общество. Ты даже, как это сейчас модно, институт окончила! Пожалуйста! Я не был против, хоть знал, что до добра и не доведет. Надеялся, что успокоишься. Но нет! Ты связалась с этим полоумным Лагардом, который тебе окончательно мозг повредил!

— Не смей говорить о нем так! — Арлетт гневно сжала кулаки. О примирении не могло идти и речи. Каждое слово отца вызывало как боль, так и раздражение, причем настолько сильное, что сдерживать его не представлялось возможным.

— Я буду говорить все, что посчитаю нужным! — Себастьян де Бодрикур резво вскочил, при этом яростно стукнув по столу. Нечаянно, он задел собственные очки, и они, треснув под его сильным кулаком, отскочили на ворсистый ковер. — И я считаю, что тебе пора заканчивать со всей этой блажью! Чтобы я больше не слышал про эти твои двигатели, фюзе.. — Он запнулся, пытаясь вспомнить некогда услышанное слово. — В общем, всю эту непонятную чертовщину! Умные люди и без тебя разберутся. А ты подумай лучше о своем будущем! И не о том, которое ты себе вообразила, а которое вполне реально!.

Крик Себастьяна оказался достаточно громким, чтобы привлечь внимание домочадцев. Арлетт, ослепленная злостью не меньше, чем ее отец, вполне отчетливо услышала, как кто-то бежит вниз по лестнице. Долго дожидаться не пришлось: на нижних ступенях замер ее младший брат. Ксавье, выглядел заспанным, но в крайней степени заинтересованным. Быстро разобравшись, в чем дело, он позволил себе ухмылку, видимо, предчувствуя интересный, в его понимании, скандал, и даже отпустил комментарий:

— А вот и сестрица явилась для того, чтобы папочка ее чихвостил.

— Пошел вон! — рявкнул на него отец, обернувшись лишь за тем, чтобы наградить сына гневливым взглядом.

Ксавье тут же метнулся вверх, но вовсе не думал возвращаться к себе в комнату, когда здесь назревало что-то интересное. Он лишь притаился наверху, и Арлетт видела, как он украдкой выглядывает в промежуток между потолком и резными перилами.

— Возвращайся домой! И выбрось всю эту ересь из своей головы! Чтобы завтра я увидел перед собой новую Арлетт без всей этой дурости!

— Ты называешь это дуростью, но сам пользуешься ее достижениями. Кто тут еще полоумный? — в яростном запале выкрикнула Арлетт, в миг позабыв об уважении к собственному отцу.

Реакция его была вполне ожидаемой. Глаза наполнились такой яростью, что казалось он ненароком придушит дочь прямо сейчас, да только ступор его, порожденный крайним бешенством, в какое он пришел от сказанного, приковал его к полу. Но тут он замахнулся и уже сделал шаг, как его остановили. Арлетт и не заметила собственную мать. А та, привлеченная криком, ринулась в гостиную, и если бы не ее вмешательство, отец, пожалуй, дал бы дочери хорошую затрещину.

— Себастьян! Остановись. — Она схватила его за запястье поднятой для удара руки, встав прямо перед ним. Но это не мешало Арлетт по-прежнему видеть его разъяренный взгляд.

— Вот! Полюбуйся, кого воспитали. Ни капли уважения к родителям. — Себастьян де Бодрикур был вне себя, но из хвата хрупкой руки собственной супруги вырваться даже не пытался.

— Ты сам это начал. Не я. И ничего дурного я не делала. В отличие от твоих предрассудков. Ты сам все портишь. — Арлетт чувствовала, как ее тело дрожит от переизбытка эмоций, но сдаваться под напором отцовского гнева не собиралась. Ей хотелось найти мир в семье, но никто не собирался идти на уступки ее желаниям. И ладно бы они действительно были столь ужасны, как о том говорил отец. Но в понимание Арлетт они были столь невинны, что не стоили ни одного из тех скандалов, что происходили раз за разом, грозясь окончательно разрушить и без того шаткие отношения между ней и отцом.

— Так и иди к своему Лагарду. И больше в этом доме не появляйся! И фамилию мою не марай! Назовись как хочешь, но фамилия Бодрикур тебе больше не принадлежит!

— Себастьян! — вновь вскрикнула мадам де Бодрикур, пораженная словами супруга. Но тот лишь вырвал свою руку и вернулся в свое кресло. Неспокойный, взбешенный, он пытался совладать собой, но единственное, на что его хватило, так это на тяжелое молчание, какое он сам не мог снести.

— Как Вам будет угодно, сударь — Арлетт, пораженная услышанным не меньше, чем ее мать, даже не думала оспаривать решение отца. Не было ни сил, ни желания. Только лишь язвительный тон и насмешливый прощальный поклон, каким принято одаривать высокородных особ.

Не желая находиться здесь более ни минуты, Арлетт бодрым шагом вышла во двор. Дождь уже поливал во всю, но ей как будто бы было все равно. Между ней и отцом разверзалась непреодолимая бездна — вот что занимало ее мысли. Но сожалений не было. Если такова цена свободы, то так тому и быть. У Себастьяна де Бодрикура имелось двое детей. С этого дня остался только один.

— Мадемуазель Арлетт! — окликнул ее Тибо.

Он был растерян и до невозможного расстроен. Сочувственно, он коснулся ее руки, будто бы желая утешить, но она никак не реагировала.

— Ваш отец явно не в себе. Он одумается, мадемуазель, я уверен.

— У меня больше нет отца. — Ее голос прозвучал тихо, мрачно, отстраненно.

Тибо опешил, с замиранием сердца смотря на молодую госпожу. Уж этого он вынести не мог.

— Не говорите так, — тихо пробормотал он, отрешенно смотря впереди себя.

— Ты сам все слышал. Я больше не Арлетт де Бодрикур. А просто Арлетт. И в этом доме мне появляться запрещено. Да я и не хочу больше.

— Бедная моя Арлетт, — простонал несчастный Тибо. — Но как же...

— Ты знаешь, где меня искать. — Она крепко сжала его ладонь и посмотрела прямо в глаза. Под дождем и не было понятно плачет он или то ливень намочил его глаза, но Арлетт явно ощущала дрожь в его руке. — Если ты и Розетта захотите меня видеть, то поезжайте к Лагарду.

Арлетт в последний раз взглянула на Тибо. Вот с кем ей поистине было тяжело прощаться. Не отец всю жизнь задаривал ее любовь, а его лакей. Но даже ради доброго Тибо Арлетт не могла задержаться в поместье Бодрикуров. Все здесь было кончено. Напоследок, не в силах перебороть той печали, что раздирала ее изнутри, она крепко обняла Тибо, но не дала ни себе, ни ему проститься должным образом. В следующее мгновенье она резко развернулась и прытким шагом поспешила к воротам.

Холодный дождь хлестал по лицу, проникал под ворот и совсем промочил ее редингот. Но Арлетт, поглощенная собственностью грустью, казалось, и вовсе не замечала всех этих неудобств. Лишь сев в машину, она нажатием кнопки на панели подняла крышу, только бы ливень не донимал ее больше. Громкий раскат грома не вызвал у нее никакой реакции, настолько сильно было потрясение. И все же злость еще не прошла. Она примешалась к меланхолии, позвав за собой обиду, и расстаться с этими в крайней степени неприятными чувствами в этот момент не представлялось возможным. Быть может, это было во благо, потому как грусть, вынудившая бросить последний взгляд на отчий дом, могла задержать Арлетт у подъездной надолго. Но злость вкупе с обидой прибавили в прощальный взгляд раздражение и посоветовали убираться от этого места как можно скорей. Не то что от этого дома, а из Сен-Женев-сюр-Клери, и впредь сюда не возвращаться не под каким предлогом.

Уезжая, Арлетт не оглянулась. Теперь этот дом ей чужой. Уже навсегда. Последняя попытка примирится обернулась необоснованными упреками, не успела она и слова сказать. Ничего другого в доме Себастьяна де Бодрикура ее более не ждало, а значит и смысла иметь еще хотя бы один разговор с этим господин более не имелось.

Арлетт пыталась отвлечься от неприятных мыслей. Злость, сколь бы справедливой она не была, не приносила никакого удовольствия. Стоило подумать о приятном. Например о том, как она покажет Тьерри Лагарду свои новые чертежи и подробно обсудит проектировку самолета, над которым они работали вдвоем. Уж в на этот раз все точно должно получиться.

С этими измышлениями Арлетт доехала до Мон-дю-Корбо. Дождь уже поутих, но увиденное ей на одной из улиц города говорило о том, что люди, кажется, перестали бояться промокнуть. Полицейские предусмотрительно остановил ее на подъезде к одной из городских площадей и вежливо дал рекомендацию:

— Езжайте в объезд, мадемуазель. На улице Вооруженного Человека точно свободно.

— А в чем проблема? — она кивнула в сторону людей, заполонивших весь тот отрезок улицы, что вел к площади.

— Недовольные. Все хотят чего-то.

Дальнейших пояснений от стража порядка не требовалось. В неровном шуме голосов слышалась песенка на веселый мотив. Слова ее разобрать было трудно, однако внимательно прислушавшись, даже издалека можно было услышать весьма интересное:

Аристократа веревка найдет.

Дело пойдет! Дело пойдет!

Аристократов повесит народ,

А не повесит, так разорвет.

— Блага должны быть доступны всем! — раздался в толпе клич.

— Долой короля, и да здравствует нация!

— Повесить этого жирного борова Филиппа Пятого!

Реакции на провокационные восклики, неугодные правительству и его представителям, долго ждать не пришлось. Выстрели последовали почти сразу. За ними крики, возгласы, проклятия.

Арлетт и сама не помнила, как выскочила из машины. Вместо того, чтобы бежать в направлении обратном тому, в котором стреляли, она зачем-то сделала шаг навстречу встревоженной и разъяренной толпе. По счастью, расстояние между ними пока еще было приличным, в противном случае вполне однозначные лозунги, грозящие расправой над высшим сословием, не обернулись бы для Арлетт ничем хорошим.

‑ Вам лучше уйти! Здесь небезопасно. Скоро подойдут войска.

‑ Войска? — тихо переспросила Арлетт.

‑ Уходите! — не расслышав ее вопроса, выкрикнул страж порядка и, без всяких церемоний подтолкнул Арлетт к ее собственной машине.

Но толпа, разъяренная выстрелами, уже надвигалась в их сторону. Арлетт только взялась за дверную ручку, как человек с полицейским жетоном на поясе грубо схватил ее за руку и крикнул:

‑ Бегите!