Завтра, которого нет (джен)

‑ Ну вот, уже и в базилике вечерю бьют. — Блез оперся плечом о дверной косяк. Тяжело вздохнув, закинул на плечо тряпичную салфетку и скрестил руки на груди. — Только ни черта их молитвы никому не помогают, — с ядом выплюнул он и качнул головой.

‑ У тебя что, рабочий день окончился? Вернись и подавай гостям вино! А нет, так и катись к этим полоумным на холме. Глядишь, милостыню себе на хлеб и заработаешь. Или чем там эти умалишенные питаются?!

Блез невольно вздрогнул и тут же отпрянул от дверного косяка. Громовой бас Огюста — хозяина кафе, в котором он за ничтожные гроши подавал гостям пусть и не самые изысканные, но весьма аппетитные блюда, — каждый раз взывал к его страху. Голосу соответствовала и наружность этого здоровяка. Два метра роста; массивные плечи; широкая жилистая шея, настолько короткая, что казалось будто голова Огюста вросла в тело; и, конечно же, звериный взгляд из-под густых бровей. Огненно-рыжий окрас волос природа явно дала этому здоровяку неспроста: он во всем соответствовал его вспыльчивому характеру. Укротить Огюста? Помилуйте, пожалуйста! Он, как прожорливое пламя сожрет всякого, кто из храбрости, самонадеянности или же случайной неосторожности рискнет с ним мериться силой. Да что там силой? Достаточно одного неосторожного слова, и этот рыжий боров устроит хорошую взбучку тому, кто слабее его по силе; тому, над кем он имеет власть благодаря своим деньгам. Иначе говоря, своим официантам, поварам и даже управляющему, который с завидным усердием ведет записи в его расчетных книгах. Поговаривали, будто Огюст поколачивает и свою жену, и даже детей, но Блез мало интересовался его личной жизнью. Точнее — не интересовался вовсе.

‑ Уже иду, — недовольно пробормотал Блез.

Сколько раз он себе представлял, как ломает нос Огюсту. Да только куда ему шестнадцатилетнему пареньку? Ростом Блез действительно вышел, но был худощав. Всякая одежда висела на нем мешком, в особенности та, что перешла ему в «наследство» от старшего брата. Но хуже всего было то, что штаны, которые он на поясе завязывал веревкой и стыдливо прятал ее под полами рубашки, оказывались ему выше щиколоток. Единственной приличной одеждой Блеза был его рабочий костюм. Черные брюки, белая рубашка и коричневый фартук, который лишь подчеркивал его худобу. Уж за этими вещами приходилось следить. Иначе, стоило только прийти к Огюсту с просьбой подлатать или выписать новую рубашку, или чего хуже, новые башмаки, как тот тут же сыпал оскорблениями, обвиняя в неряшестве. Хуже того, деньги за новый «наряд» хозяин «Ужина у старого барона» вычитал из заработной платы бедного Блеза. А с учетом того, что Блез получал весьма скромные деньги, как и прочие юноши, имевшие несчастье связаться с этим боровом и выбрать его в качестве работодателя, можно сказать, что он совершал непомерные для его доходов траты, прося выписать себе новые башмаки.

Сколько раз Блез терпел унижения. И злость его становилась только сильней. Она прорастала в нем паразитирующей повиликой, тянущей соки из всего его естества. Он был награни. Но что ему было делать, когда порядки оказались таковы, что его голоса никто и не услышал бы, решись он только его подать?

В яростном отчаянии Блез снова взглянул на вершину холма Фурнье, расположенного прямо по центру города. Даже отсюда, издалека, в последних отсветах солнца и темнеющего неба были видны белые стены базилики Нотр-Дам-де-Фурнье. Колокола уже смолкли. А может и нет. Блез не был в этом уверен. Шум города легко поглощал далекие звуки, особенно, когда они были ему так безразличны. В чем-то Огюст определенно был прав. Все эти храмы, базилики и прочие святыни минувших столетий, сохраненные из почтения к их монументальной красоте и их истории, тянущейся через века, более не имели никакого значения. Все внимание забрал Великий Прогресс. И кому теперь какое дело до Бога, когда его успели поделить на атомы, а после развеять, как легенду, порожденную невежеством? Так кто теперь отвешивает ему поклоны? Полоумные, как выразился Огюст, или же те, кто дошел до крайнее степени отчаяния?

Блез, сколь ужасным не было бы его собственное положение, склонялся к первому. Храмы — для безумцев. Чего только он не слышал от этих людей, да только ничего из сказанного ими не трогало его сердце. Блез верил лишь в одно: когда-то он плюнет в лицо Огюсту, хлопнет дверью «Ужина у старого барона» и хорошенько подумает о том, как вернуть завоевания Республики — эпохи, о которой он не раз слышал из уст собственной бабки.

А пока он потуже затянул фартук и вернулся в кафе. Уже во всю горели газовые лампы, выхватывая из сумеречного мрака абсолютно каждый сантиметр зала.

И тут Блез вспомнил, что буквально утром, второпях собираясь на то, что общество именует честной работой, разбил собственную лампу. Денег на покупку новой у него, кажется, и не имелось, с учетом того, что последние четыре банкноты, по пять лонсов каждая, пошли на оплату комнаты, которую он снимал у одной старухи, бывшей для жильцов этого дома и привратницей, и уборщицей, и кухаркой. Однако же Блез не пользовался ни одной из этих услуг. Только лишь довольствовался комнатушкой на чердаке; сырой в сезон дождей, до невозможного холодной зимой, так как паровое отопление на чердаке отсутствовало, и нестерпимо жаркой удушливым летом.

Блез удрученно вздохнул и, заприметив настойчивый жест одного из посетителей, подошел к столику возле окна.

‑ Красного монфлерского и вот этого, — молодой человек в синем шелковом жилете, украшенном витиеватым узорами из золотой нити, приподнял опустевшую тарелку и с громким стуком обронил ее обратно на стол. — Морских гребешков, — надменно добавил он, заметив, как Блез в непонимании хмурит брови. — А ему, — продолжил тот, указывая на своего скромного приятеля, — порцию кассуле. Старина Пьер обожает эту гадость.

‑ Что-то еще, сударь? — Блез как мог изображал учтивость и участие, но все эти знатные господа с выхоленными рожами и опрятными жилетами из дорогих тканей вызывали в нем только отвращение.

Молодой господин задумчиво провел по подбородку, хитро сощурил глаза и улыбнулся. Улыбка эта показалась Блезу до невозможного противной, но он лишь молча ждал распоряжений.

‑ Попозже, — наконец-то выдал гость.

‑ Как будет угодно, сударь — пробормотал Блез и, развернувшись, направился к кухне.

На вид этот холеный ублюдок, — а именно так Блез называл большую часть гостей «Ужина у старого барона», — был немногим старше его самого. И тем сильней была досада, что он, Блез, сколько себя помнил, жил в нужде, в то время, как этому франту повезло удачно родиться в зажиточной семье.

Зависть желчью растекалась по всему телу Блеза, проникая по кровотоку в каждый капилляр. Зародившись в груди горячим комом, она захватила его целиком. Как несправедливо! Невыносимо сильно хотелось крикнуть это во всеуслышание, еще и отвесить этому сударю хорошую оплеуху, но он так привык к молчаливой злости, что только и мог себе позволить презрительный взгляд, обращенный на что и на кого угодно, но только не на причину своего душевного беспокойства.

Блез, прежде чем скрыться в коротком коридоре, ведущем на кухню, кинул еще один взгляд на молодого человека за столиком у окна. Тот был увлечен разговором с тихим приятелем, и что-то его так развеселило, что он громко засмеялся.

Но каково же сходство!

Такие же курчавые волосы, черные, как воронье крыло; высокий рост; тонкие, чуть ли не женские пальцы; даже сама улыбка показалась Блезу его собственной, разница заключалась лишь в том, что поводов для искреннего смеха у самого Блеза имелось не так уж и много. Он будто бы увидел собственное отражение в зеркале, решившем показать ему того, кем он мог бы быть, окажись его родители буржуа или зажиточными аристократами, не растерявшими собственное состояние в постоянных кутежах и светских увеселениях, какие приняты среди родовитых особ, гордо носящими перед собственными фамилиями почетную приставку «де». Оно показывало ему жизнь, какой он, Блез, был лишен с самого рождения. И тем сильнее становилась буря внутри, что он никак не мог оказаться по ту сторону зеркала; надеть нарядный сюртук; украсить руки массивными перстнями; сесть в кабриолет и думать лишь о том, как лучше провести вечер. Отражение дразнило его удовольствиями, недоступными, недостижимыми, а от того еще более желанными.

Все нутро Бдеза кричало: «Ненавижу!», но язык оказывался нем. Отражение наслаждалось жизнью. Он же жил во мраке отчаяния и вопиющей несправедливости. Блезу и не требовалось заглядывать в самые потаенные уголки своей души, чтобы столкнуться лицом к лицу с собственной завистью. Она и без того громко заявляла о себе, нашептывая все самое мерзкое, на что только способен человек, особенно когда он доведен до крайнего отчаяния обстоятельствами, зависящими не столько от него, сколько от тех, кто ради яркого света собственной жизни, повергают в мрак другого, ибо благополучие их невозможно без страданий; страданий не собственных — чужих. Был ли повинен тот молодой человек у окна в его страданиях, Блез даже не хотел разбираться. Он уверенно вынес ему вердикт. Виновен!

Отражение у окна заходилось смехом. Блез не знал покоя от ярости. Он отчего-то надумал себе, что «сударь» определенно из знатной семьи. Возможно, он был прав. Как и в том, что этот господин не знал ни тяжелого труда, ни нужды. Наверняка после хорошего вечера вернется сытый и пьяный в свое загородное шале и заснет крепким сном на свежих ароматных простынях, проспит до обеда, снова насытится богатым ужином и вновь придумает себе очередное увеселение на вечер.

Блез яростно дернул дверную ручку, взбешенный ворвался на кухню и озвучил полученный заказ.

Расхаживая по залу, за тем чтобы принять очередной заказ, Блез то и дело бросал раздраженный взгляд на второй столик у окна. Молодой господин еще пару раз подзывал его к себе и, кажется, не собирался покидать «Ужин у старого барона» до самого закрытия. И чем дольше Блез смотрел на «сударя», тем больше верил в навязчивую мысль того, что видит перед собой свое светлое отражение.

На деле же, сходство между этими молодыми людьми имелись весьма смутные. Но Блез твердо уверовал в болезненную иллюзию, порожденную собственным воображением. И впрямь, пустить бы ему пулю в лоб; надеть его чистый, опрятный сюртук, присвоить документы, имя и, несомненно, фамилию, перед которой, — и Блез был в этом твердо уверен, — стоит вожделенная приставка «де». Все тогда станет принадлежать ему. Ох, и задаст же он тогда трепку Огюсту. Наконец-то скажет ему все, что думает, плюнет в лицо, а после заставить начистить свои новые туфли. Пусть поунижается — ему не помешает.

Не успел Блез вдоволь насладиться собственными фантазиями, как ему на плечо опустилась тяжелая рука Огюста.

‑ Тебя ждут. — Хозяин «Ужина у старого барона» большим пальцем указал на входную дверь. — Чтобы через пять минут был здесь.

Блез даже не успел спросить в чем дело. Страх вновь парализовал его. Ненавидя Огюста всем сердцем, он все же продолжал его бояться. Возможно, было в этом что-то разумное, в том смысле, что страх не давал Блезу выплеснуть наружу все то мрачное, что наполняло его душу. Однако и молчание не оберегало Блеза от оскорблений.

‑ Чего встал, осел ты тупоголовый? Сказал же, у тебя пять минут. Или иди на кухню, помоги с мойкой.

Блез чувствовал, как кровь приливает к щекам. Должно быть румянец уже проявился на его бледной коже, поставив его еще в более неловкое положение перед окружающими. Но отвечать он не стал. Лишь злобно выдохнул и поспешил к выходу. Грубо толкнув массивную дверь, Блез буквально выбежал на улицу. Не замечая ничего кругом, он без малого не врезался в гостью. Она испуганно отпрянула, боясь, что тот ненароком собьет ее с ног.

‑ Рени? — Блез удивленно вскинул брови.

Как же давно он ее не видел. Кажется, это было в прошлом месяце. А может, в начале этого. Блез давно запутался в днях. Он даже смутно помнил, что на улице апрель. Чего уж говорить о чьих-либо визитах, коих было не так много? Кроме старухи, у которой Блез арендовал комнату на чердаке, к нему время от времени захаживал лишь старый друг, да сестра. Матис уже давно не объявлялся, и Блез понятия не имел куда он запропастился. Сестра же стояла перед ним.

Уличные фонари выхватывали из сумрака бледное лицо молодой женщины.Бледные веснушки скучковались у аккуратного носика; на худых щеках, очерчивающих скулы, виднелся легкий румянец; большие ее зеленые глаза искрились блеском, и Блез верно понял по взгляду, что сестра пришла за тем, чтобы сказать ему что-то важное, но не решался поторопить. К сестре он всегда относился с почтением. Мать умерла, когда ему было шесть, и все заботы о нем взяла на себя старшая сестра и бабушка. Последняя занималась его воспитанием недолго — уже через год не стало и ее, но Блез по-прежнему хранил о ней добрую память и отлично помнил все, что она ему говорила. Но еще больше он любил Рени. Уж она-то старалась как могла ради его благополучия, но он, к собственному стыду, ничем не мог ей отплатить, кроме как искренней братской любовью.

Отцы у них были разные, вот почему вместо смоляных кудрей, Рени имела рыжие, цвета меди. И все же сходства угадывались. Но даже не будь их, Блез не стал бы любить сестру меньше. То было единственное родное существо, какое у него осталось. Своего старшего брата Люсьена он никогда не почитал. Тот все детство поколачивал Блеза, а года четыре тому назад решил уехать из Мон-дю-Корбо в столичный город Деспераж. Больше Блез его не видел и ничего о нем не слышал. По обеспокоенному взгляду Рени, как и по оставшемуся чемодану Люсьена, Блез смутно догадывался, что с братом случилось что-то неприятное, но так ни разу и не задал вопроса о его судьбе. Однако именно с того момента в их маленькой семье начались проблемы. Муж Рени, которого Блез недолюбливал, и, видимо, не зря, навсегда их покинул. Сестра была в отчаянии. На руках у нее оставался годовалый ребенок и младший брат, которому только исполнилось двенадцать.

Блез видел отчаянные попытки Рени наладить финансовое состояние. И без того плачевное, оно вскоре усугубилось долгами. Вскоре им пришлось съехать с квартиры и найти себе жилье попроще. И даже так Блез видел, как сестре приходится тяжело. Для их положения найм квартиры с двумя комнатами было непомерной роскошью. Блез прекрасно это сознавал, несмотря на малые годы. То тут, то там, он пытался подрабатывать. Использовали его труд охотно, но много не платили. Блез уходил рано и возвращался всегда поздно. Но что утром, что поздним вечером, он наблюдал одну и ту же картину: Рени, уставшая, бледная, с темными мешками под глазами шила вещи на заказ. Блез не раз задавался вопросом: а спит ли она вообще? Когда она только успевает и работать, и следить за своим малышом, и заниматься домом? А нужно заметить, Блеза всегда ждал горячий ужин. Скромный, но вкусный. На узкой его кровати всегда лежали свежие простыни, в комнате был порядок. Все это продолжалось до пятнадцатилетия Блеза. После он сам решил съехать, лишь бы не обременять сестру. Ему было неудобно перед собственным племянником. Пусть лучше Рени больше времени уделит ему, чем будет заниматься стиркой и уборкой для него, Блеза.

Тогда он и связался с Огюстом. Ему показалось, что подавать блюда в кафе, куда проще, чем таскать тяжести на фабриках. Рабочий день едва ли станет короче, оплата будет той же самой, быть может, чуть больше, зато он не будет знать жуткой ломоты в теле. Так рассудил Блез.

Тогда он уверенно заявил о своем решении сестре. Посоветовал ей сменить двухкомнатную квартиру на комнату, что должно выйти дешевле, отдал свои скромные сбережения, за вычетом той суммы, что ему предстояло заплатить за собственную комнату, оставил свой адрес, и не взирая на все уговоры и возражения покинул квартиру на улице Цветов.

С тех пор прошло чуть больше года. Сестра часто заходила к нему по вечерам. Приносила то ужин, то деньги, то новые рубашки, но Блез принимал только ужин. Денег у сестры он принципиально не брал, считая, что и без того обязан ей многим. Рубашки просил продать, чтобы Рени выручила за них денег. Но даже так она умудрялась навязать ему свою заботу. Все это она порой проталкивала ему под дверь, когда Блез был на работе, а ему только и оставалось, что печально вздохнуть, покачать головой и тихо сказать в пустоту: «Рени, Рени. Милая моя сестрица. Я и так тебе обязан».

Даже сейчас Блез подумал, что сестра вновь пришла ему что-то передать. Странно только, что она решила прийти именно в «Ужин у старого барона», а не подождать его на улице Сент-Обри, где он снимал себе жалкую комнатушку.

‑ Ты совсем исхудал, — тихо произнесла Рени, опечалено смотря на брата. Если она и хотела сказать ему что-то другое, то повременила с этим, дав волю чувствам, возникшем при виде Блеза. Она ласково взяла его за плечи, осмотрела с ног до головы и наконец взглянула ему в глаза. — Но ты больше не будешь голодать. Бросай этого своего изувера. Я нашла для тебя кое-что получше.

‑ О чем ты? — Близ нахмурил лоб. Но невольно улыбнулся, когда заметил племянника.

Пятилетний мальчуган, одетый в новую одежонку, помахал ему рукой и приветливо улыбнулся. Он стоял подле матери, одной рукой держась за юбку ее черного платья. Как же давно Блез не видел Модеста, и только теперь осознал, что сильно соскучился по этому милому карапузу. Однако играть с ним у него не было времени, и он лишь тоскливо вздохнул, а после вновь обратил взгляд на сестру.

‑ Ты когда-нибудь слышал про Тьерри де Лагарда? — Рени взяла руки Блеза. Взгляд ее снова стал оживленным, но даже так за ним угадывалось сочувствие, с каким женщины смотрят на тех, кто им дорог.

‑ Нет. — Блез пожал плечами, покачал головой из стороны в сторону и настороженно спросил: — Кто это?

‑ Инженер-изобретатель. Он очень богатый человек, хоть и немного странный. Ты представляешь! Пару дней назад я была на рынке. Жаловалась одной знакомой на то, что у меня почти нет заказов, что я не знаю, как буду кормить Модеста. Ведь я не могу даже мысли допустить, что мне придется экономить на нем! И тут ко мне подошел молодой человек. Я поначалу испугалась. Не знала, что и думать. Но он общался очень любезно. Сказал, что случайно услышал наш разговор, и что готов помочь. Мол знает человека, которому требуется кухарка. Я согласилась с ним пойти. Знал бы ты, как я переживала, когда он вез меня на этой штуковене. Как их там называют?..

‑ На кабриолете? — изумленно предположил Блез.

‑ Да, точно! Именно на нем. Мы выехали за город. В Сен-Ришар. По дороге господин Натан, тот молодой человек, что увидел меня на рынке, много рассказывал про господина Тьерри. Я уже думала, меня обманывает, но нет. Все оказалось намного лучше. Этот де Лагард очень милый человек. Он сказал, что ему нужна экономка и платить он готов любые деньги. И тогда господин Тьерри спросил, сколько я хочу за свой труд. Видел бы ты его удивление, когда я сказала ему, что мне нужно хотя бы двести лонсов в месяц! Но еще лучше, если бы ты видел меня, когда он сказал мне, что готов платить целых семьсот лонсов.

‑ Ты уверена, что...

Блез не успел договорить: Рени его перебила.

‑ Вот! Не веришь — посмотри! — она сунула руку в свою сумочку и вынула несколько хрустящих банкнот. — Он дал мне сто авансом. Господин Натан уже помог мне собрать вещи. Теперь я живу у господина Тьерри. — В голосе ее слышалось оживление, глаза блестели. — Он закрыл все мои долги, стоило мне только сказать о том, что мне хотелось бы часть денег получить авансом, чтобы разобраться с ними. А он не только мне эти сто лонсов дал, так еще и... Это очень хороший человек, Блез. Я уже поговорила с ним насчет тебя. Он готов взять тебя подмастерьем. Тебя всему обучат в одной из его мастерской. Ты больше не будешь ни в чем нуждаться. Господин Натан привез меня сюда. Он же и отвезет к господину Тьерри. Нас вместе.

Блез так и замер, смотря на сто лонсов в руках сестры. Ему не верилось в услышанное, настолько это все звучало прекрасно для него. Перейдя от замешательства к радости за сестру, он даже этим чувством не успел проникнуться в полной мере. Все в его голове смешалось. Он чувствовал сильное возбуждение, доводящее его до дрожи. Неужели черные дни его жизни окончатся? Ему больше не придется подавать обеды, ужины, разносить вино, заниматься уборкой в этом треклятом кафе и терпеть извечные оскорбления Огюста? Блез готов был танцевать от счастья, но так и не мог сдвинуться с места, настолько был окрылен чувством свободы, — а именно его он испытывал, сознавая, что никогда больше не увидит Огюста, если все то, что говорит сестра — правда. А она не врала. В этом Блез был точно уверен. Даже тут она проявила о нем заботу, подумав не только о себе. Он бы растрогался, да не мог. Не сейчас, когда ему хотелось закричать от внезапно нахлынувшего чувства счастья. Не зная толком ничего ни об этом Тьерии Лагарде, ни о том, чем ему предстоит заниматься, он уже решил, что сбросил кандалы каторжника, приговоренного к тяжкому труду. Ему еще не дали ничего, лишь ходатойствовали на его счет, просили за него но Блезу и этого оказалось достаточно, чтобы увидеть перед собой луч рассвета. Рассвета его собственной жизни, после долгого мрака неблагодарного труда. Он был счастлив, окрылен, но по-прежнему не мог сдвинуться с места, и если бы не знакомый голос за его спиной, он бы еще долго пробыл в таком состоянии.

‑ А, так ты догадливый? Я уже хотел просить об этом.

Блез обернулся. Перед ним стоял тот самый молодой господин из-за второго столика у окна. Накинув на себя сюртук, он сунул в рос сигарету и прокрутил колесико блестящей на свету зажигалкой.

Блез тут же нахмурился. Не взлюбив свое «отражение» с первой же секунды, он и не хотел относиться к нему иначе, особенно, когда оно по-прежнему считало его прислугой, в то время, как Блез уже мысленно распрощался с фартуком официанта.

‑ Хороша. — «Отражение» медленно подошло к Рени, внимательно изучая ее взглядом. — Так ты уже и заплатил. — Гость из-за столика у окна удивленно приподнял бровь, смотря на банкноты в руках Рени, после затянулся, выпустил дым и обернулся к Блезу. — Какой предусмотрительный. Так и быть, заслужил. Пьер, расплатись с парнишкой.

‑ Даже не смей, — угрожающе сказал Блез, схватив «отражение» за руку. Верно поняв его намерения, он сильно оскорбился, что его сестру посмели принять за женщину, торгующую собственным телом.

‑ Господ Ксавье. — Из тени вышел Пьер. Не успев достать кошелек по велению своего господина, он очень резво вынул пистолет и наставил его на Блеза.

Рени вскрикнула. Схватив брата за руку, она попыталась прикрыть его собой, но Блез оказался проворней. Он схватил ее за плечи, уверенно подвинул в сторону и медленно встал между ней и Ксавье.

‑ Но-но-но. — Тот примирительно поднял одну руку, второй опуская руку Пьера, в которой он держал пистолет. Однако же жест, призывающий к миру, противоречил хитрому взгляду, с каким Ксавье смотрел на Блеза. — Твоя подружка?

‑ Сестра. — Блез тяжело дышал. Злость переполняла его. Он готов был кинуться на свое «отражение», но пока лишь рукой загораживал Рени, не давая подойти к ней. Она же в страхе схватила его за плечо, предчувствуя беду.

Ксавье внимательно посмотрел на Блеза, потом на Рени, снова затянулся и удивленно сказал:

‑ Сестра? Даже и не подумал бы. Слушай. — Он сделал глубокую затяжку и выкинул недокуренную сигарету на мостовую. — Парень, не будь дураком. Хорошо заработаешь. Она у тебя вон какая хорошенькая. Пьер, дай кошелек.

Ксавье только повернул голову в сторону камердинера, как тут же получил удар по лицу. Блез вложил в удар всю ярость, да так хорошо съездил кулаком по этой холеной роже, что Ксавье упал, держась за разбитую скулу.

Пьер, не долго думая, наставил на Блеза пистолет. Рени вскрикнула, выскакивая вперед в надежде заслонить собою брата.

‑ Я сам. — Ксавье резво поднялся, что было весьма удивительно с учетом того, сколько он успел выпить за этот вечер.

Он злобно выхватил пистолет и в одно мгновенье взвел курок.

‑ Я прошу Вас! — Вскрикнула Рени. Но закончить ей не дали, какое бы предложение она не собиралась сделать.

Ксавье грубо оттолкнул его, повалив на землю. Блез хотел кинуться на него нова, но не успел сделать и шага, как боль пронзила его грудь. Он так и рухнул на холодной камень мостовой, с ужасом смотря впереди себя.Дышать стало тяжело. Блез хрипел, чувствуя во рту железный привкус крови. Она стекала изо рта прямо ему на подбородок. Тело дрожало. Боль усиливалась. Он больше ничего не мог сделать. Ни подняться, ни ответить обидчику. Даже слова произнести он не мог. Не он убил свое «отражение», но оно его.

‑ Блез! — иступлено выкрикнула Рени. Она уже была возле него.

‑ Ре... — только и смог произнести Блез. Точнее прохрипеть. Кровь пузырями выступала у него изо рта. Со стороны казалось, что он ее захлебывается. И тем сильнее был ужас Рени, что она не знала, как ему помочь.

Из «Ужина у старого барона» тут же повыходили люди. Достаочно было услышать выстрел лишь одному из посетителей, чтобы возбудить интерес к произошедшему у всех остальных. Никто и не спешил помогать Блезу. Простое любопытсво — вот и все, что ими руководило.

‑ Кто-нибудь! Позовите врача! — в отчаянии крикнула Рени, обернувшись к гостям «Ужина у старого барона». Но кого интересовали ее рыдания?

‑ Бедняжка, — сказала какая-то женщина. Пожалуй, то было единственное проявления сочувствия, которого она удостоилась.

Да только что ей до него, когда ее брат умирал у нее на глазах?

Равнодушие. Вот с чем она столкнулась, попросив о помощи. Люди перешептывались. Что-то говорили и в полный голос, но она их уже не слышала. Жизнь Блеза — единственное, что ей было важно сейчас.

Нашелся и еще один человек, который счел произошедшее ужасным делом, с той лишь оговоркой, что волновало его лишь материальная составляющая вопроса.

‑ Сударь! — Огюст выбежал на улицу и остановил Ксавье. Тот даже и не думал каяться в содеянном, но счел благоразумным выслушать хозяина заведения. — Это же мой официант.

‑ Пьер, кошелек. — Ксавье протянул руку к камердинеру. Почувствовав в руке кожаное портмоне, он наугад вытащил несколько банкнот, но отдавать не спешил. Задумавшись, он подошел к Блезу, внимательно на него посмотрел и достал из кошелька еще несколько купюр. — Вынужден признать, что я его убил. Врач тут уже не поможет. Вот Вам за ущерб. Ксавье де Бодрикур всегда платит по счетам. — Он сунул Огюсту смятые банкноты, поправил накинутый на плечи сюртук и неспешно направился к тому концу улицы Согласия, где располагалась парковка.

‑ Заходите к нам еще! — крикнул ему вслед Огюст.

Ответа не последовало. Хозяин «Ужина у барона» внимательно пересчитал купюры. Полученную сумму он счел удовлетворительной, потому сунул деньги себе за пазуху, после обернулся и крикнул посетителям:

‑ Возвращайтесь! Обслуживание хуже не станет из-за отсутствия одного официанта.

Он подошел к Блезу. Внимательно его осмотрел, видимо, желая удостовериться в правдивости слов Ксаье де Бодрикура, и лишь пожал плечами. Но только он собрался вернуться обратно в кафе, как почувствовал, что его схватили за руку.

‑ Я Вас умоляю, помогите. — Рени захлебывалась слезами. Как бы она сама не любила этого человека, о котором Блез отзывался исключительно плохо, в этот момент она готова была молить его о помощи.

‑ Я ничего не могу поделать. Вот. — Он небрежно кинул ей банкноту в пять лонсов. — Все, что он за сегодня заработал.

Рени, обессиленная, отпустила его руку. Жизнь ее брата, оказывается, имела цену. Цену, которую Ксавье де Бодрикур заплатил Огюсту. Она запомнила его имя. Запомнила, но пока еще не прониклась ненавистью. Боль, печаль и сожаление — вот, что заполняло ее сердце. Вернее сказать — раздирало, потому что каждое из этих чувств было доведено до такой крайности, что терпеть их было невыносимо. Боль — от грозящей утраты: Блез умирал. Печаль — от осознания собственного бессилия. Сожаление — от того, что она пришла некстати.

Пока мать заходилась слезами, Модест стоял в стороне. Пораженный увиденным, он не смел сдвинуться с места. Он увидел то, что видеть в его нежном возрасте не полагается — убийство. Объяснить ребенку, что такое смерть столь ужасным способом — непростительное преступление. И если Модест пока не осознал в полной мере весь ужас произошедшего, то оно само оставило в его душе неизгладимый след. Нестираемая, невидимый окружающим, он был ужасным шрамом, по сути своим таким омерзительным, что прикрывать его от собственного же взгляда представлялось делом бессмысленным: он все равно даст о себе знать. Тем хуже, что ребенок вместе с убийством узрел и безнаказанность. Безнаказанность, порождающую чувство беспомощности. Даже Модест ее ощущал, невзирая на свой малый возраст. Его дядя умирал, но никто так и не пришел на помощь; никто не призвал к ответу его убийцу; все только лишь посмотрели, полюбопытствовали и разошлись, оставив его мать в слезах, а его самого в губительном замешательстве. Модесту было страшно. Он и сам уже чувствовал, как слезы жгут его пухлые щечки. И только тогда он осмелился подбежать к матери. Дрожащий от страха и слез, Модест взглянул на дядюшку. Тот поймал его взгляд и захрипел сильнее. Блез приподнял руку, показывая Рени на Модеста и тут же обессилено ее опустил.

Рени обернулась. Протянув к сыну дрожащую руку, она положила ее ему на плечо и нервно погладила.

‑ Модест. Сынок... — Она хотела послать его за господином Натаном, но тут же передумала. Ей вдруг стало страшно, что Ксавье де Бодрикур, если только он еще не уехал, решит сорвать свою злость и на Модесте. Блезу нужен был врач. Но разве можно в ночи отправлять свое дитя одного, особенно когда на ее глазах каких-то пару минут назад совершилось преступление?

Так что же делать? На ее просьбы и крики о помощи ответа не последовало. Но и ожидать спасения так же бессмысленно. Нужно найти врача. Срочно!

‑ Это Ваш брат? — раздалось за спиной.

Рени испуганно обернулась. Надежда вспыхнула в мраке отчаяния, когда она признала в молодом мужчине шофера господина Тьерии.

‑ Господин Натан! — Она схватила его за руку и мольбой во взгляде, будто этот человек был всемогущ, обратилась к нему: — Прошу Вас, помогите.

Натан, поправив черную шляпу опустился на колени перед Блезом. Быстро развязав на нем фартук, он приподнял липкую от крови ткань. Блез простонал, чувствуя, как его руку насильно отнимают от груди. Он уже почти ничего не соображал. Все плыло перед его глазами. Звуки казались приглушенными, отдаленными. Блез смутно видел сестру, племянника, и этого незнакомца в шляпе, который принялся его осматривать. Но смерть его более не пугала. Тьерри. Он должен ехать работать к господину Тьерри. Он свободен. Свободен от Огюста; от рабского труда. И это главное. Свободен. Вот единственная мысль, какая засела у него в голове. Блез скривил губы в подобие улыбки. Больше он не чувствовал ничего. Она так и застыла на его лице, когда Натан положил два пальца на его сонную артерию. Последняя, но самая искренняя. Не жизнь сделала его счастливым, а последняя мысль об этой самой жизни. Последняя мечта о ней.

‑ Мне жаль, — тихо сказал Натан. Он перевернул Блеза на спину. — Ему пробили легкое. Пуля прошла насквозь.

‑ Нет, — тихо, полушепотом произнесла Рени. Она не могла поверить, а сердце уже надрывалось, принимая действительность раньше, чем сознание.

‑ Мне жаль, мадам, но его бы не спасли. — Натан снял шляпу. Белокурые его волосы лоснились в свете фонаря, а взгляд был потухшим. Приехав за тем, чтобы подарить юноше шанс на достойную жизнь, он застал его смерть.

‑ Нет! — громко выкрикнула Рени и припала головой к груди Блеза. Его кровь липкой массой обволакивала ее щеку, а она, все пыталась услышать стук его сердца. Тщетно. Блез был мертв.

Она прижалась к нему, крепко обнимая.

Ее рыдания никто не прерывал. Даже Модест, кинувшийся к ней с возгласом: «Мамочка!» не в силах был унять ее горя. Натан лишь сочувственно смотрел на эту трагедию и не находил слов сожаления. Да и нужны ли были они, когда эта несчастная женщина оплакивала родного человека. Кроме сына у нее более не осталось н

Арлетт нервно постучала пальцами по кожаной обивке руля. Неприятное волнение охватило ее еще на въезде в Сен-Женев-сюр-Клери, и она раз за разом прокручивала в голове предстоящий разговор. Но стоило только подъехать по недавно асфальтированной дороге к родному дому, как уверенность ее уступила место сомнениям.

Она хмуро поглядывала на иссиня-черную черепицу крыши, без малого не сливающуюся с черными грозовыми тучами. Пожалуй, время для визита было выбрано неудачно, но, возвращаясь из столицы, Арлетт сама выбрала дорогу на Сен-Женев-сюр-Клери, предусмотрительно отослав своих компаньонов в сторону Мон-дю-Корбо. Тьерри Лагард их ждал. Да и рассчитывать на радушный прием Себастьяна де Бодрикура не приходилось, потому звать своих коллег на обед к отцу Арлетт сочла заведомо пропащей идеей. Здесь им делать нечего. Да и саму ее вряд ли кто-то ожидал. Не будучи до конца уверенной в том, что решится навестить родителей, она так и не удосужилась позвонить или хотя бы отправить телеграмму.

Теперь Арлетт напряженно смотрела на подъездную дорогу за воротами кованного железа. Волнение охватило ее целиком, хотя она сама точно не назвала бы причины своего состояния, лишь сослалась бы на то, что в ее отношениях с родными осталось слишком много недосказанного. И этого оказалось вполне достаточно, чтобы теперь, когда Арлетт сама выбрала эту дорогу вместо того, чтобы поехать в объезд, ее охватила нерешительность. Она будто бы вросла в кожаное кресло кабриолета, и единственное, что ей оставалось, это смотреть на желтые стены родового поместья.

Вдалеке раздался глухой раскат грома. Пару холодных капель упало на указательный палец, все еще постукивающий по рулю, но и этого оказалось недостаточно для того, чтобы наконец решиться. Лишь появление на подъездной дороге одного из лакеев вынудило Арлет выйти из мрачной задумчивости. Однако волнения никуда не делись, напротив — усилились от осознания, что тяжелого — и Арлетт была в этом уверена — разговора ей не миновать.

Лакей, подойдя к воротам, прижался к ним вплотную и даже привстал на цыпочки, пытаясь получше разглядеть незваного гостя. Наконец, он отворил калитку, аккуратно вделанную в ворота и буквально выскочил на улицу с радостным воскликом:

— Мадемуазель Арлетт!

Неподдельной радости в его голосе оказалось вполне достаточно, чтобы напряжение затаилось, позволив Арлетт, наконец выйти из машины.

— И я рада тебя видеть, Тибо, — с теплом в голосе сказала Арлет. Она даже улыбнулась ему и не удержалась от крепких объятий.

Тибо служил семье Бодрикур сколько она себя помнила. И если отец, говоря о старых слугах, употреблял выражение «они часть нашего поместья», то Арлетт, считая их в первую очередь за людей, проявляла к ним вполне человеческие чувства. В особенности тех, кто терпел в детстве ее проказы, она любила самой искренней и теплой любовью. Тибо это чувствовал, знал, потому на его глазах невольно навернулись слезы при встрече со своей любимицей.

— Как я по Вам соскучился, мадемуазель Арлетт. — Он морщинистой рукой протер свои глаза и улыбнулся дрожащими губами. Невысокий, но крепкий, Тибо уже был в преклонных летах, чего никак нельзя было сказать по его бодрой манере держаться. — Идемте скорее. Гроза начинается, — обеспокоенно сказал он, заслышав очередной раскат грома. — Вы можете оставить машину под навесом. Гараж занял господин Ксавье.

— Ничего страшного. Пусть постоит здесь. Думаю, я ненадолго. Отец дома?

— Изволит читать газету в гостиной.

— А матушка?

— Ей немного нездоровиться. Не беспокойтесь! Как обычно, разболелась голова на погоду.

Арлетт тяжело вздохнула, смотря на желтые стены особняка. Не успев обрадоваться встречи с Тибо, она вновь поддалась сомнениям.

— Вы исхудали, — подметил Тибо. Желая заполнить возникшее молчание, он избрал вполне понятный и простой метод — поговорить о самой Арлетт. — Но своей манере одеваться совсем не изменили.

Он внимательно осмотрел ее синий редингот, под котором проглядывался черный приталенный жилет и недовольно вздохнул, заметив помятый ворот белой рубашки. Зауженные брюки его вполне удовлетворили своей чистотой, но заляпанные грязью сапоги вызвали в нем крайнее изумление.

— Я думал, в кабриолетах ног не пачкают.

Арлетт нахмурилась, не понимая о чем он говорит, после опустила взгляд и, поняв причину его недовольства, сказала, как ни в чем ни бывало:

— Немного застряли по дороге. После ночного дождя одна грязь. Пришлось толкать машину.

Тибо цокнул и покачал головой.

— Пойдемте, я помою Вам сапоги.

— Не стоит. — Арлетт сунула руки в карман редингота и наконец решилась пройти вперед.

Тибо, прежде, чем она развернулась, заметил в ее карих, коньячного отлива глазах мелькнувшую искру. Видел он и ее сомнения, и верно знал, что на разговор с отцом после давнишней ссоры она решилась с трудом. Переживая, он все же радовался, лелея надежду на скорое примирение дочери с отцом. Их разногласия и скандалы ранили его старческое сердце. Уважая отца и любя его дочь, Тибо не мог спокойно наблюдать, как рушатся семейные узы.

‑ Постойте, — сказал он подле парадного входа. Арлетт вопросительно вскинула бровь, но покорно остановилась. Тогда Тибо заботливо поправил ворот ее рубашки, наспех оттряхнул редингот от дорожной пыли и окинул молодую госпожу внимательным взглядом. — Еще немного поправить волосы, — тихо добавил он, укладывая взбившуюся черную прядь. — Ну же, улыбнитесь! Нельзя быть такой хмурой. — Тибо наигранно пригрозил указательным пальцем, скорчив недовольную гримасу, и получил желаемое — Арлетт невольно улыбнулась. — Будьте вежливы с ним. Он, кажется, немного не в духе сегодня. — С этими словами он распахнул дверь, жестом приглашая Арлетт войти.

Она прошла на середину холла и остановилась, с тоской оглядываясь по сторонам. Стены такие родные и в то же время чужие. Здесь прошло ее детство. Но здесь же было и много обид, скандалов, недомолвок, в общем, всего того, что так неприятно молодым людям, что они, затаив сильную злобу, готовы без раздумий покинуть отчий дом. Так однажды и случилось. С тех пор любой визит в родительские пенаты оборачивался сильным нервным напряжением, притом с обеих сторон.

— Кто там, Тибо? — Донесся из гостиной глухой голос Себастьяна де Бодрикура.

— Мадемуазель Арлетт, — воодушевленно ответил Тибо.

Арлетт, перебарывая свой мрачный настрой, бодро шагнула по направлению к гостиной. Отец, чьи волосы побелели от седины, сидел в кресле у зажженного камина. Он у него не грелся, как могло бы показаться со стороны. Уже давно в его доме установили паровое отопление, надо заметить, работающее исправно. Но чугунные радиаторы, давая тепло, не давали той уютной атмосферы, к которой привык Себастьян де Бодрикур. Читать, сидя у камина, было его маленькой традицией, которой он придерживался всегда и без каких-либо исключений. Однако же, господин де Бодрикур, лишь бы не портить себе зрение, охотно пользовался газовыми лампами утром и днем, и электрическими — вечером, когда весь его особняк, включая его окрестности, освещался ярким светом угольных электродов.

Опустив очки пониже на нос, Себастьян посмотрел на дочь тем хмурым взглядом, какой он бросал на всякого незнакомца. Арлетт и не знала был ли таким его характер всегда или же виной всему военная карьера, которую отец оставил пять лет назад, с почетом сохранив дома мундир с полковничьими эполетами. Точно она знала лишь одно — рассчитывать на теплые отцовские объятия не стоит.

— А мадемуазель Арлетт с чем пожаловала? — сухо спросил Себастьян, сворачивая свежую газету пополам. Это было в крайней степени грубо, но Арлетт и не предполагала что-либо иное. С того самого момента, как заглушила мотор кабриолета у отцовского дома, она представляла себе наихудшее из того, что только может произойти. Но отец пока был спокоен. Не срывался на крик, не сыпал ругательствами, а лишь смотрел отчужденно, будто перед ним стоял не его ребенок, а абсолютно незнакомый человек, притом явно ему неприятный.

— Господин... — взволнованно заговорил Тибо в надежде хоть как-то исправить положение. Но Арлетт его перебила.

— Я не ищу с тобой ссоры. В последний раз мы попрощались не лучшим образом.

— И с тех пор ничего не изменилось. — Себастьян отложил газету на журнальный столик, стоящий подле кресла и, сняв очки, задумчиво провел по щетинистому подбородку. Он окинул Арлетт изучающим взглядом, приподнял одну бровь, видимо, о чем-то размышляя, а после тяжело выдохнул. — Как много вольностей дозволяет наше правительство. — Комментарий этот, видимо, относился, как и всегда к манере Арлетт одеваться. Себастьян де Бодрикур был приверженцев старых порядков и к любимым новым веяниям, если они не касались его личного удобства, относился в лучшем случае с большим подозрением, в худшем — с неприязнью. — И они, — он агрессивно тыкнул указательным пальцем в лежащую на столе газету, — еще возмущаются! Дайте нам то, дайте нам это! А дано достаточно. Я считаю, даже больше, чем нужно. Эта ваша новая мода... Какой ужас!

— Мы будем обсуждать мои штаны или все же поговорим по-человечески? — В голосе Арлетт сквозило неприкрытое раздражение. Кажется, за последние два месяца — ровно столько она не объявлялась дома — она успела позабыть каким взаимным недовольством оборачивается любой разговор с отцом.

— А я абсолютно по-человечески заявляю, что против всего этого вздора, — невозмутимо возразил Себастьян.

— Попробуй-ка поработай в платье. — Если это и было оправдание, то настолько недовольным, что скорее звучало, как язвительное замечание на соображения отца относительно того, что он считает допустимым.

— А это еще большее недоразумение, чем твой редингот. — Себастьян де Бодрикур кинул очки на стол и хлопнул по нему руку. — Нет бы, как все нормальные девушки, заниматься чем-то приличным, ты это свои шестеренки крутишь-вертишь, ерунду какую-то малюешь, пачкаешь руки машинным маслом, работаешь с мужичьем и черт знает, чем ты там еще занимаешься! — Он уже не говорил, он — кричал, испытывая недовольство все по тому же поводу, что и прежде.

— У Тьерри Лагарда работают порядочные люди, — сердитым полушепотом возразила Арлетт. — И что плохого в том, что я занимаюсь тем, что мне действительно нравиться?

‑ Не то тебе нравиться, Арлетт. — Теперь Себастьян де Бодрикур принялся говорить тоном поучающим, снисходительным. На правах отца он требовал послушания и подчинения, а потому мог позволить себе любое уничижение по отношению к собственным детям, когда они не оправдывали его ожиданий. — Тебе уже тридцать, а ты... — Он взмахнул рукой и покачал головой, вкладывая в это незамысловатое действо все свое разочарование и недовольство. — Я тебе предлагал достойные партии; счастливую жизнь; хорошее общество. Ты даже, как это сейчас модно, институт окончила! Пожалуйста! Я не был против, хоть знал, что до добра и не доведет. Надеялся, что успокоишься. Но нет! Ты связалась с этим полоумным Лагардом, который тебе окончательно мозг повредил!

— Не смей говорить о нем так! — Арлетт гневно сжала кулаки. О примирении не могло идти и речи. Каждое слово отца вызывало как боль, так и раздражение, причем настолько сильное, что сдерживать его не представлялось возможным.

— Я буду говорить все, что посчитаю нужным! — Себастьян де Бодрикур резво вскочил, при этом яростно стукнув по столу. Нечаянно, он задел собственные очки, и они, треснув под его сильным кулаком, отскочили на ворсистый ковер. — И я считаю, что тебе пора заканчивать со всей этой блажью! Чтобы я больше не слышал про эти твои двигатели, фюзе.. — Он запнулся, пытаясь вспомнить некогда услышанное слово. — В общем, всю эту непонятную чертовщину! Умные люди и без тебя разберутся. А ты подумай лучше о своем будущем! И не о том, которое ты себе вообразила, а которое вполне реально!.

Крик Себастьяна оказался достаточно громким, чтобы привлечь внимание домочадцев. Арлетт, ослепленная злостью не меньше, чем ее отец, вполне отчетливо услышала, как кто-то бежит вниз по лестнице. Долго дожидаться не пришлось: на нижних ступенях замер ее младший брат. Ксавье, выглядел заспанным, но в крайней степени заинтересованным. Быстро разобравшись, в чем дело, он позволил себе ухмылку, видимо, предчувствуя интересный, в его понимании, скандал, и даже отпустил комментарий:

— А вот и сестрица явилась для того, чтобы папочка ее чихвостил.

— Пошел вон! — рявкнул на него отец, обернувшись лишь за тем, чтобы наградить сына гневливым взглядом.

Ксавье тут же метнулся вверх, но вовсе не думал возвращаться к себе в комнату, когда здесь назревало что-то интересное. Он лишь притаился наверху, и Арлетт видела, как он украдкой выглядывает в промежуток между потолком и резными перилами.

— Возвращайся домой! И выбрось всю эту ересь из своей головы! Чтобы завтра я увидел перед собой новую Арлетт без всей этой дурости!

— Ты называешь это дуростью, но сам пользуешься ее достижениями. Кто тут еще полоумный? — в яростном запале выкрикнула Арлетт, в миг позабыв об уважении к собственному отцу.

Реакция его была вполне ожидаемой. Глаза наполнились такой яростью, что казалось он ненароком придушит дочь прямо сейчас, да только ступор его, порожденный крайним бешенством, в какое он пришел от сказанного, приковал его к полу. Но тут он замахнулся и уже сделал шаг, как его остановили. Арлетт и не заметила собственную мать. А та, привлеченная криком, ринулась в гостиную, и если бы не ее вмешательство, отец, пожалуй, дал бы дочери хорошую затрещину.

— Себастьян! Остановись. — Она схватила его за запястье поднятой для удара руки, встав прямо перед ним. Но это не мешало Арлетт по-прежнему видеть его разъяренный взгляд.

— Вот! Полюбуйся, кого воспитали. Ни капли уважения к родителям. — Себастьян де Бодрикур был вне себя, но из хвата хрупкой руки собственной супруги вырваться даже не пытался.

— Ты сам это начал. Не я. И ничего дурного я не делала. В отличие от твоих предрассудков. Ты сам все портишь. — Арлетт чувствовала, как ее тело дрожит от переизбытка эмоций, но сдаваться под напором отцовского гнева не собиралась. Ей хотелось найти мир в семье, но никто не собирался идти на уступки ее желаниям. И ладно бы они действительно были столь ужасны, как о том говорил отец. Но в понимание Арлетт они были столь невинны, что не стоили ни одного из тех скандалов, что происходили раз за разом, грозясь окончательно разрушить и без того шаткие отношения между ней и отцом.

— Так и иди к своему Лагарду. И больше в этом доме не появляйся! И фамилию мою не марай! Назовись как хочешь, но фамилия Бодрикур тебе больше не принадлежит!

— Себастьян! — вновь вскрикнула мадам де Бодрикур, пораженная словами супруга. Но тот лишь вырвал свою руку и вернулся в свое кресло. Неспокойный, взбешенный, он пытался совладать собой, но единственное, на что его хватило, так это на тяжелое молчание, какое он сам не мог снести.

— Как Вам будет угодно, сударь — Арлетт, пораженная услышанным не меньше, чем ее мать, даже не думала оспаривать решение отца. Не было ни сил, ни желания. Только лишь язвительный тон и насмешливый прощальный поклон, каким принято одаривать высокородных особ.

Не желая находиться здесь более ни минуты, Арлетт бодрым шагом вышла во двор. Дождь уже поливал во всю, но ей как будто бы было все равно. Между ней и отцом разверзалась непреодолимая бездна — вот что занимало ее мысли. Но сожалений не было. Если такова цена свободы, то так тому и быть. У Себастьяна де Бодрикура имелось двое детей. С этого дня остался только один.

— Мадемуазель Арлетт! — окликнул ее Тибо.

Он был растерян и до невозможного расстроен. Сочувственно, он коснулся ее руки, будто бы желая утешить, но она никак не реагировала.

— Ваш отец явно не в себе. Он одумается, мадемуазель, я уверен.

— У меня больше нет отца. — Ее голос прозвучал тихо, мрачно, отстраненно.

Тибо опешил, с замиранием сердца смотря на молодую госпожу. Уж этого он вынести не мог.

— Не говорите так, — тихо пробормотал он, отрешенно смотря впереди себя.

— Ты сам все слышал. Я больше не Арлетт де Бодрикур. А просто Арлетт. И в этом доме мне появляться запрещено. Да я и не хочу больше.

— Бедная моя Арлетт, — простонал несчастный Тибо. — Но как же...

— Ты знаешь, где меня искать. — Она крепко сжала его ладонь и посмотрела прямо в глаза. Под дождем и не было понятно плачет он или то ливень намочил его глаза, но Арлетт явно ощущала дрожь в его руке. — Если ты и Розетта захотите меня видеть, то поезжайте к Лагарду.

Арлетт в последний раз взглянула на Тибо. Вот с кем ей поистине было тяжело прощаться. Не отец всю жизнь задаривал ее любовь, а его лакей. Но даже ради доброго Тибо Арлетт не могла задержаться в поместье Бодрикуров. Все здесь было кончено. Напоследок, не в силах перебороть той печали, что раздирала ее изнутри, она крепко обняла Тибо, но не дала ни себе, ни ему проститься должным образом. В следующее мгновенье она резко развернулась и прытким шагом поспешила к воротам.

Холодный дождь хлестал по лицу, проникал под ворот и совсем промочил ее редингот. Но Арлетт, поглощенная собственностью грустью, казалось, и вовсе не замечала всех этих неудобств. Лишь сев в машину, она нажатием кнопки на панели подняла крышу, только бы ливень не донимал ее больше. Громкий раскат грома не вызвал у нее никакой реакции, настолько сильно было потрясение. И все же злость еще не прошла. Она примешалась к меланхолии, позвав за собой обиду, и расстаться с этими в крайней степени неприятными чувствами в этот момент не представлялось возможным. Быть может, это было во благо, потому как грусть, вынудившая бросить последний взгляд на отчий дом, могла задержать Арлетт у подъездной надолго. Но злость вкупе с обидой прибавили в прощальный взгляд раздражение и посоветовали убираться от этого места как можно скорей. Не то что от этого дома, а из Сен-Женев-сюр-Клери, и впредь сюда не возвращаться не под каким предлогом.

Уезжая, Арлетт не оглянулась. Теперь этот дом ей чужой. Уже навсегда. Последняя попытка примирится обернулась необоснованными упреками, не успела она и слова сказать. Ничего другого в доме Себастьяна де Бодрикура ее более не ждало, а значит и смысла иметь еще хотя бы один разговор с этим господин более не имелось.

Арлетт пыталась отвлечься от неприятных мыслей. Злость, сколь бы справедливой она не была, не приносила никакого удовольствия. Стоило подумать о приятном. Например о том, как она покажет Тьерри Лагарду свои новые чертежи и подробно обсудит проектировку самолета, над которым они работали вдвоем. Уж в на этот раз все точно должно получиться.

С этими измышлениями Арлетт доехала до Мон-дю-Корбо. Дождь уже поутих, но увиденное ей на одной из улиц города говорило о том, что люди, кажется, перестали бояться промокнуть. Полицейские предусмотрительно остановил ее на подъезде к одной из городских площадей и вежливо дал рекомендацию:

— Езжайте в объезд, мадемуазель. На улице Вооруженного Человека точно свободно.

— А в чем проблема? — она кивнула в сторону людей, заполонивших весь тот отрезок улицы, что вел к площади.

— Недовольные. Все хотят чего-то.

Дальнейших пояснений от стража порядка не требовалось. В неровном шуме голосов слышалась песенка на веселый мотив. Слова ее разобрать было трудно, однако внимательно прислушавшись, даже издалека можно было услышать весьма интересное:

Аристократа веревка найдет.

Дело пойдет! Дело пойдет!

Аристократов повесит народ,

А не повесит, так разорвет.

— Блага должны быть доступны всем! — раздался в толпе клич.

— Долой короля, и да здравствует нация!

— Повесить этого жирного борова Филиппа Пятого!

Реакции на провокационные восклики, неугодные правительству и его представителям, долго ждать не пришлось. Выстрели последовали почти сразу. За ними крики, возгласы, проклятия.

Арлетт и сама не помнила, как выскочила из машины. Вместо того, чтобы бежать в направлении обратном тому, в котором стреляли, она зачем-то сделала шаг навстречу встревоженной и разъяренной толпе. По счастью, расстояние между ними пока еще было приличным, в противном случае вполне однозначные лозунги, грозящие расправой над высшим сословием, не обернулись бы для Арлетт ничем хорошим.

‑ Вам лучше уйти! Здесь небезопасно. Скоро подойдут войска.

‑ Войска? — тихо переспросила Арлетт.

‑ Уходите! — не расслышав ее вопроса, выкрикнул страж порядка и, без всяких церемоний подтолкнул Арлетт к ее собственной машине.

Но толпа, разъяренная выстрелами, уже надвигалась в их сторону. Арлетт только взялась за дверную ручку, как человек с полицейским жетоном на поясе грубо схватил ее за руку и крикнул:

‑ Бегите!