Иногда Хогвартс - это просто Хогвартс (джен)

На кухне было тесно. Ворвавшийся ночью в мирный дом Фрейдов великан Хагрид занимал полкомнаты, сидя на табурете, который жалобно скрипел при каждом его движении. Пирог, привезённый им из Хогвартса, на который великан успел в дороге сесть, жалко возлежал на столе рядом с печеньем Петуньи. Генри Фрейд-младший задавал уточняющие вопросы про Волдеморта, Петуния разливала чай, а Гарри записывал в блокнот.

— Таки вот, — говорил Хагрид, — Гарри... он того... особенный. Он должен жить в своём мире. Там его родители учились, там его друзья, там его... ну... судьба.

— Судьба, — Генри поднял бровь. — Мистер Хагрид, вы верите в судьбу?

— Ну... да? — неуверенно ответил великан.

— А я верю в осознанный выбор, — мягко сказал Генри. — В то, что человек сам определяет свою жизнь, опираясь на знания и опыт. Но... — он вздохнул, — если выбора действительно нет, если эта ваша магическая система не оставляет нам лазейки, то мы должны подготовить Гарри максимально.

Он повернулся к пасынку:

— Гарри, ты всё слышал. Ситуация нестандартная. Нам нужно принять решение.

Гарри отложил блокнот и посмотрел на приёмного отца с той спокойной мудростью, которая всегда поражала Генри в этом мальчике.

— Пап, давай проанализируем факты. Первое: магия существует. Второе: я — её часть. Третье: существует образовательная система для таких, как я. Четвёртое: отказаться, судя по всему, нельзя без последствий — министерство, контроль, возможно, даже принуждение. Пятое: Хогвартс — это возможность изучить эту реальность изнутри, получить данные, понять, как устроен этот мир. С научной точки зрения — бесценный опыт.

Генри улыбнулся:

— Ты уже мыслишь как исследователь. Я горжусь тобой.

— Кроме того, — добавил Гарри, — там, возможно, есть люди, которым нужна помощь. Судя по рассказу Хагрида в магическом мире серьёзные проблемы с психологической грамотностью. Может быть, я смогу быть полезен.

Петуния тихо фыркнула. Её племянник собирался в школу магии не за заклинаниями, а за клиентами. Это было так... по-семейному.

Генри встал и положил руки на плечи Гарри:

— Сынок, ты умный мальчик. Самый умный из всех, кого я знаю. Если ты решил ехать — поезжай. Но держи уши на макушке. Наблюдай, анализируй, не доверяй слепо. Этот мир — не наш, у него свои законы, свои опасности. Ты идёшь туда как исследователь в неизведанную страну. Будь осторожен.

— И помни, — добавила Петуния тёплым голосом, — ты всегда можешь вернуться. Закончишь эту школу — и назад, в нормальный мир. У тебя здесь дом, семья.

И в этот момент с лестницы донёсся грохот. Это было нечто среднее между падением шкафа и спуском медведя по ступенькам. Каждая половица стонала, перила дрожали, и через несколько секунд в дверях кухни появился Дадли.

Он был явно невыспавшийся, в растянутой майке с надписью "Я люблю бокс" (надпись уже выцвела, а вот любовь осталась). Его волосы торчали в разные стороны, как после сеанса электротерапии, а глаза щурились от света.

— Чё за шум? — спросил Дадли голосом, в котором смешались сон, обида и любопытство. — Вы чего не спите? А это... — он уставился на Хагрида, который занимал полкухни, и его челюсть медленно отвисла. — Это кто?

— Дадли, — строго сказала Петуния. — Веди себя достойно и вежливо. Это наш гость... Хагрид.

— Я Хагрид, — сказал великан, и его голос прозвучал как удар гонга. — А ты, видать, кузен Гарри?

— Ну да, — Дадли всё ещё пялился. — А почему вы такой... большой?

— Дадли! — Петуния повысила голос. — Сядь и не позорь семью.

Дадли сел за стол напротив пирога, и его нос, обладавший превосходным чутьём на еду, немедленно дёрнулся.

— ...и тогда Тот-Кого-Нельзя-Называть... — продолжил Хагрид и махнул рукой, а его локоть при этом едва не снёс чайник.

Дадли схватил кусок. Пока Хагрид рассказывал, а Гарри записывал, первый, а потом и второй кусок пирога исчез. Дадли жевал с выражением человека, который только что открыл новый смысл жизни. Его глаза закатились от удовольствия, щёки надулись, и он издал тихий, но очень довольный звук, что-то вроде "м-м-м-м".

— Ничё такой, — пробурчал он, и в его голосе появилась та нотка, которая обычно предшествовала опустошению холодильника.

Хагрид прервался и посмотрел на Дадли, потом на пирог, потом снова на Дадли. Его лицо медленно, как восход красного солнца, начало наливаться краской.

— Ты... — прошептал он, и его голос стал низким, как рык дальнего грома. — Ты сожрал пирог Гарри?

Дадли замер с третим куском в руке.

— Ну... — сказал Дадли, и его лицо приняло то выражение, которое бывает у человека, которого поймали на месте преступления, но он ещё не решил, признаваться или бежать. — Я подумал, раз вы все разговариваете, а пирог стоит...

— Я тебя... — Хагрид запустил руку в карман тулупа, нашаривая розовый зонтик, и его глаза сверкали. — Сейчас сделаю из тебя поросёнка! Хвостик тебе закручу, пятачок...

— Мистер Хагрид, — Гарри встал и встал между ним и Дадли. — Опустите зонтик.

— А? — Хагрид моргнул. — Но он же...

— Он съел пирог, я вижу. Три куска, но не преступление, за которое полагается превращение в свинью.

Хагрид замер, не опуская зонтика, и на его лице отразилась тяжёлая внутренняя борьба — между желанием наказать наглого мальчишку и нежеланием спорить с Гарри, который смотрел на него спокойно, как на очередного пациента своего отчима.

— Но он... ты не видел, как он жрал! Он языком тарелку вылизал!

— Вылизывание тарелки, — сказал Гарри, — это нарушение этикета, но не основание для магической агрессии. Давайте разберёмся. Вы хотите превратить моего брата в поросёнка. За что?

— За пирог! — Хагрид потряс зонтиком.

— За пирог, который вы принесли для меня, но который я не съел, потому что не успел. Дадли его съел. Это не причина, чтобы применять магию, которая, если верить вашим же законам, запрещена для использования против маглов.

Хагрид опустил зонтик на пару дюймов.

— Он толстый, — буркнул Хагрид. — Как поросёнок. Я бы просто... немного...

— Вы бы сделали из него свинью, — сказал Гарри. — Потому что он толстый и потому что он съел ваш пирог. Но если подумать, кого вы на самом деле хотите наказать?

— Его, — Хагрид ткнул зонтиком в сторону Дадли.

— Или вы хотите наказать всех, кто когда-то обижал вас? Или всех, кто был сытым, когда вы были голодным? Или всех, кто не понимает, как вам дорог этот пирог, который вы привезли из единственного места, где вы чувствуете себя нужным?

Хагрид замер. Зонтик опустился ещё ниже.

— Откуда ты...

— Вы мнёте зонтик, — сказал Гарри. — Так же, как мяли конверт в прошлый раз. Вы хотите наказать Дадли, но на самом деле вы боитесь, что я не оценю вашу заботу. Что пирог пропал зря. Что всё, что вы делаете, пропадает зря. И вы злитесь не на пирог. Вы злитесь на себя, что не успели его защитить. Злиться это нормально, но превращать в поросёнка за кусок пирога это — не нормально.

Хагрид сел. Табурет под ним скрипнул, но выдержал.

— Я толстый, — согласился Дадли, и в его голосе прозвучала странная гордость. — Но я быстрый. На ринге меня никто не побеждает. А поросёнок — это, знаете, обидно. Я лучше бы стал быком или медведем! Можно из меня медведя сделать?

— Дадли! — Петуния схватилась за сердце. Генри отложил блокнот и посмотрел на пасынка с выражением, которое обычно означало: "Это войдёт в историю семьи".

— Ну а что? — сказал Дадли, пожимая плечами. — Раз он умеет превращать, пусть превращает. Но не в свинью. Я хочу быть медведем. Или тигром. Тигр — это круто.

— Дадли, — сказал Генри устало, — никто тебя превращать не будет. Хагрид пошутил.

— А я не шучу, — сказал Хагрид, но зонтик уже спрятал. — Хотя... если честно, я не умею превращать людей в животных. Я только хвостик могу... и то не уверен.

— А зачем тогда рукой махали? — спросил Дадли с искренним недоумением.

— Для острастки, — буркнул Хагрид и отвернулся.

В кухне повисла тишина, нарушаемая только хрустом печенья, которое Дадли жевал с невозмутимостью трактора.

— Да, — сказал Хагрид, и его голос звучал уже не сердито, а устало. — Пойду я. Дверь... дверь я, наверное, тоже не починю. Я не умею эти заклинания. Не доучился...

— Ничего, — сказал Генри, вставая. — Фанерой заколотим. Дадли, принеси из гаража лист фанеры и молоток.

— А можно я сначала доем? — спросил Дадли, показывая на последнее печенье.

— Дадли, — сказала Петуния, — закрой рот и иди за фанерой.

— Иду, иду, — сказал он и вышел из кухни, но уже у лестницы обернулся: — Хагрид, я не знал, что это был особенный пирог, извините!

* * *

— Ну и тип, — выдохнула Петуния, когда тяжёлые шаги Хагрида стихли в ночи. Она подошла к выломанной двери и вздохнула. — Генри, ты видел? Он же... он же совсем... как ребёнок.

— Именно, — Генри уже сидел в кресле с блокнотом. — Инфантильность, помноженная на гигантский рост. Интереснейший клинический случай. Гарри, ты, кажется, тоже делал заметки?

— О, я много чего записал. Хагрид — это просто ходячая энциклопедия для психолога. Давай систематизируем?

— Давай, — Генри приготовился слушать. Петуния вздохнула, налила себе ещё чаю и устроилась в углу дивана, за столько лет жизни с психологом она привыкла к таким ночным разборам.

— Итак, — Гарри пролистал блокнот. — Первое, что бросается в глаза — его социальная наивность. Он не считывает элементарные сигналы. Мы с тобой, пап, явно давали ему понять, что его поведение неадекватно: спокойный тон, вопросы, паузы. Обычный человек хотя бы смутился бы, извинился. Хагрид? Ноль реакции. Он просто не понял, что вторгся в личное пространство, выломал дверь, напугал нас до полусмерти. Для него это норма.

— Это может указывать на трудности с распознаванием социальных контекстов, — кивнул Генри. — Характерно для расстройств аутистического спектра. Упрощённое восприятие социальных норм, непонимание намёков, иронии, сарказма.

— Именно, — Гарри оживился. — И его речь! Обрати внимание: он говорит громко, прямо, без полутонов. "Гарри! Я помню тебя маленьким!" — и лезет обниматься. Никакого учёта того, что мы видим его впервые, что для нас он чужой огромный мужик, ломающий дверь. Он искренне не понимает, почему мы не прыгаем от радости.

Петуния хмыкнула:

— А его любовь к этим... драконам? Он говорил о них с таким восторгом, будто о плюшевых игрушках. Нормальный взрослый понимает, что дракон — это опасное чудовище, а он... "ой, какие они милые!"

— Блестящее наблюдение, тётя Петуния! — Гарри сделал пометку. — Драконы для него не просто животные, а гиперболизированные объекты привязанности. Это похоже на то, как дети цепляются за игрушки, только у Хагрида игрушки размером с дом и плюются огнём.

— И его доверчивость, — добавил Генри. — Он абсолютно уверен, что Дамблдор — воплощение добра, что Хогвартс — лучшее место, что письмо из министерства — истина в последней инстанции. Он даже не допускает мысли, что система может быть несовершенна. Это классическая проекция родительской фигуры. Дамблдор для него отец, который никогда не ошибается.

— Синдром "авторитет всегда прав", — кивнул Гарри. — Причём в гипертрофированной форме. Хагрид не просто уважает Дамблдора, он боготворит его. Это может быть следствием ранней травмы: его исключили из школы, обвинили в чём-то, а Дамблдор спас, дал работу, приютил. Сработал механизм "спасения", и теперь Хагрид навечно благодарен и неспособен критически мыслить в отношении спасителя.

— А инфантильность? — спросила Петуния. — Это же просто детскость какая-то. Он же огромный, а ведёт себя как наш Гарри в пять лет.

— Инфантильность — это застревание на ранних стадиях психосоциального развития, — пояснил Генри. — У Хагрида явно не сформировались взрослые механизмы совладания с реальностью. Он эмоционально незрелый: легко возбудим, легко обижается, быстро переключается на восторг. Помните, как он рассказывал про драконов? Глаза горят, руки трясутся — чистый детский энтузиазм. И при этом полное отсутствие рефлексии.

Петуния вздохнула и встала:

— Ладно, философы. Четвёртый час ночи. Давайте хоть немного поспим. Завтра, вернее, уже сегодня, нам эту дверь чинить.