Иногда Хогвартс - это просто Хогвартс (джен)

Бум! Бум! БУМ!

Дверь жалобно скрипнула с первого удара, содрогнулась со второго и на третьем слетела с петель, с грохотом рухнув в прихожую. В проёме, заслоняя звёздное небо, стоял Великан. Огромный, лохматый, в меховом тулупе, с бородой, в которой запутались какие-то ветки и ночные мотыльки, и с розовым зонтиком в руке.

— А-а-а! — заверещала Петуния, вскидывая руки и пятясь к стене. Её удлинённое лицо вытянулось ещё больше от страха. — Кто это?

— ГАРРИ! — прогремел великан, не обращая на неё ровно никакого внимания. Его маленькие, как две чёрные пуговицы, глазки уставились на мальчика, который спокойно стоял в центре прихожей, аккуратно причёсанный, в пижаме, и с любопытством разглядывал незваного гостя. — Гарри! Я помню тебя ещё вот та-а-аким! — Он растопырил ручищи, показывая что-то размером с арбуз. — А ты вон как вымахал! Ну-ка, иди сюда, дай на тебя посмотреть!

Гарри не двинулся с места, а в качестве поддержки на его плечо мягко, но уверенно легла рука мужчины, который вышел из-за его спины. Невысокий, подтянутый, с аккуратной седоватой бородкой и внимательными глазами за тонкими очками в черепаховой оправе. На нём был строгий, тёмно-синий халат, но не стёганый или махровый, а скорее напоминающий домашний костюм консультанта. В руке он держал блокнот и карандаш.

— Прошу прощения, — голос у него был негромким, но в нём чувствовалась сталь, которой этот человек привык останавливать истерики на первой же минуте сеанса. — Вы только что выломали дверь. Дверь, заметьте, дубовая, с хорошим замком. Я, как практикующий психолог, не могу не спросить: вы часто решаете вопросы таким образом?

Великан опешил. Он уставился на мужчину, потом на дверь, потом снова на мужчину, и в его маленьких глазках мелькнуло что-то вроде растерянности.

— Э-э-э... — протянул он. — Я это... Хагрид я. Хранитель ключей и лесничий в Хогвартсе. Я за Гарри пришёл! Ему письмо... — Он сунул руку в карман тулупа и вытащил мятый конверт, испачканный чем-то подозрительным.

— За Гарри, — спокойно повторил мужчина, даже не взглянув на конверт. — Ночью. Выломав дверь. Мистер... Хагрид, вы позволите мне сделать одно профессиональное наблюдение?

Хагрид, не ожидавший, что ему будут задавать вопросы перед тем, как он выполнит поручение Дамблдора, моргнул.

— А? Чего?

— Ваш способ коммуникации, — мужчина сделал пометку в блокноте, — демонстрирует ярко выраженное нарушение личных границ, компенсаторную гиперагрессию и, вероятно, глубокую фрустрацию, связанную с невозможностью использовать общепринятые социальные нормы. Вы не пробовали стучать дольше, чем два раза, чтобы дать нам время открыть?

— Я... ну... стучал! — обиделся Хагрид. — А никто не открывал!

— Мы не открывали, потому что сейчас час ночи, — мягко пояснил психолог. — Люди в это время обычно спят. Сон это естественная физиологическая потребность организма. Вы о таком слышали?

Петуния, забившаяся в угол, истерично хихикнула. Хагрид побагровел.

— Слышал! — рявкнул он. — Но у меня приказ! Гарри Поттер должен знать правду!

— Правду, — задумчиво повторил психолог. — Очень интересное слово. Обычно за ним скрывается чья-то субъективная интерпретация реальности. Чью интерпретацию вы собираетесь нам предъявить, мистер Хагрид?

Хагрид открыл рот и закрыл. Он явно не был готов к такому повороту. Он ожидал испуганных магглов, слёз, может быть, сопротивления, но не спокойного анализа своих действий.

— Я... я про родителей его пришёл рассказать! — выпалил он. — Про Лили и Джеймса! Про то, что он волшебник! Про Того-Кого-Нельзя-Называть!

— Ах вот оно что, — психолог поправил очки. — Родители, магия, запретные имена. Весьма насыщенный набор архетипов. Гарри, ты как? Готов выслушать эту нарративную конструкцию?

Гарри, который всё это время стоял с абсолютно спокойным лицом, кивнул.

— Да, пап. Думаю, это будет познавательно. У него явно незавершённый гештальт, связанный с чувством вины. Посмотри, как он мнёт конверт — это классический тревожный паттерн: он хочет вручить послание, но подсознательно боится, что его отвергнут. Ему нужно подтверждение его значимости.

Хагрид вытаращился на мальчика. Гарри смотрел на него с тем же спокойным, чуть сочувственным выражением, что и его отчим.

— Он... он всегда такой? — спросил Хагрид у психолога шёпотом.

— Всегда, — ответил тот с ноткой гордости. — Присаживайтесь, мистер Хагрид. Чай? Или, учитывая ваш эмоциональный накал, может быть, что-то покрепче? Хотя, судя по вашим размерам и покрасневшим склерам, алкоголь вам противопоказан. Лучше воды.

Хагрид, совершенно сбитый с толку, опустился на табуретку (которая жалобно скрипнула) и уставился на своих собеседников.

— Я... я просто хотел...

— Вы хотели сообщить важную информацию, — кивнул психолог, присаживаясь напротив. — И вы её сообщите. Но давайте сначала договоримся о правилах. Во-первых, больше ничего не ломайте. Во-вторых, не кричите. В-третьих, мы будем говорить по очереди. Гарри, возьми блокнот, запиши ключевые тезисы. Петуния, успокойся, налей всем чаю, это поможет тебе справиться с тревогой.

Петуния, привыкшая за десять лет доверять спокойному голосу мужа, отправилась заваривать чай.

Хагрид сидел и чувствовал себя так, будто это не он ворвался к магглам, а его самого затянуло в какую-то параллельную реальность, где всё происходит не по правилам.

— Ну-с, мистер Хагрид, — психолог приготовился слушать, положив ногу на ногу. — Рассказывайте. Но прошу вас: без лишних эмоций, только факты. Эмоции мы проанализируем потом.

Хагрид сглотнул. Ему почему-то стало страшно.

Гарри тоже открыл свой блокнот и аккуратно записал: "Синхроничность: появление великана с сообщением о моём прошлом ровно в тот день, когда я думал о смысле жизни. Требует анализа".

— Итак, мистер Хагрид, — начал психолог, делая пометку в своём блокноте. — Вы упомянули Хогвартс. Школу Магии. И Гарри туда зачислен с рождения, я правильно понял?

— Ну да! — Хагрид оживился. — Его родители там учились, и он сам, значится, тоже должен! Там профессора, уроки, заклинания, квиддич... — Он мечтательно закатил глаза. — Лучшее место на свете!

— Интересная конструкция, — задумчиво произнёс психолог. — Место, куда ребёнка зачисляют автоматически, без его согласия, без диагностики способностей, без учёта его личных предпочтений. Это напоминает мне некоторые модели традиционного образования, где личность ребёнка игнорируется во имя системы. Гарри, что ты думаешь?

Гарри, который уже строчил в блокноте, поднял глаза:

— Я фиксирую несколько моментов. Во-первых, архетип "Школы как второго дома" — очень сильный образ, но он же может быть ловушкой, если у ребёнка нет выбора. Во-вторых, квиддич — судя по описанию, это спорт. А спорт, как известно, часто служит сублимацией агрессии и способом формирования групповой идентичности. Интересно, какие там правила? Они, случайно, не напоминают охоту? Или войну?

Хагрид поперхнулся чаем.

— Войну?! Да это просто игра! Летают на мётлах, забивают мячи... ну, там ещё бладжеры в тебя могут попасть, но это же весело!

— Летающие мячи, которые бьют игроков, — уточнил Гарри, делая пометку. — Ритуализированное насилие, замаскированное под спорт. По Фрейду — явная сублимация. По Юнгу — архетип Игры со смертью. Пап, ты это записываешь?

— Конечно, — кивнул психолог. — Продолжайте, мистер Хагрид. Расскажите о родителях Гарри. Это важная часть его личной истории.

Хагрид поставил кружку на стол и принялся рассказывать. О Джеймсе, о Лили, о том, какие они были замечательные, как учились, как вступили в Орден Феникса, как боролись с Тем-Кого-Нельзя-Называть.

Гарри слушал, время от времени задавая уточняющие вопросы:

— Мой биологический отец, Джеймс, говорите, был популярен и любил подшучивать? А над кем он шутил? Чаще всего над теми, кто был слабее или социально неадаптирован? Интересно... классический нарциссический паттерн. А моя мать, Лили, она защищала слабых? Скорее всего, у неё был гипертрофированный материнский инстинкт, возможно, из-за сложных отношений с сестрой. Тётя Петуния, кстати, как ты с ней ладила?

Петуния вздрогнула, но ответила спокойно, годы жизни с психологом научили её рефлексировать без истерик:

— Лили... она была... другой. Всегда в облаках, всегда с этими своими странными выходками. Родители её обожали, а я... я была для них просто старшая сестра, которая должна была следить за порядком. — Она помолчала. — Но Лили не была злой. Просто мы жили в разных мирах.

— Сестринская ревность, — кивнул Гарри. — Классика. Ты чувствовала себя обделённой вниманием, потому что Лили была "особенной". Это сформировало твою потребность в контроле и порядке. Но ты справилась, ты построила свою жизнь, вышла замуж за замечательного человека... — он кивнул на отчима. — В общем, экзистенциальный выбор в пользу стабильности. Достойно уважения.

Петуния покраснела от таких лестных слов. Хагрид смотрел на них круглыми глазами.

— А теперь, — продолжил Генри Фрейд-младший (а именно так звали приёмного отца Гарри, родственника знаменитого Зигмунда Фрейда, успешного практикующего психолога), — расскажите о Том-Кого-Нельзя-Называть.

Хагрид вздрогнул, но, пересилив себя, заговорил о тёмном страшном волшебнике, о смерти родителей Гарри, о той ночи, когда мальчик выжил.

Гарри слушал, не перебивая, только иногда кивая и делая пометки. Когда Хагрид закончил, в комнате повисла тишина.

— Итак, — Генри Фрейд закрыл блокнот. — Резюмирую. Волдеморт — сирота с ранней травмой привязанности, выросший в учреждении интернатского типа, где базовое доверие к миру не сформировалось. Компенсаторная гиперагрессия, нарциссическое расширение, расщепление личности, мания бессмертия как и страх смерти, уходящий корнями в младенческую тревогу. Плюс, судя по всему, подавленный Эдипов комплекс, вылившийся в ненависть к фигуре отца и, шире, ко всем авторитетам. Классический случай психопатии, осложнённой магическими способностями.

Хагрид сидел, открыв рот. Ему казалось, что он попал на лекцию в Хогвартсе, но лекцию, которую читают на неведомом ему факультете.

— Вы... вы это всё сейчас придумали? — прошептал он.

— Это называется психоанализ, мистер Хагрид, — улыбнулся психолог. — Метод, позволяющий видеть за фактами их причины. А теперь, если позволите, у меня есть вопрос к вам лично.

На кухне было тесно. Ворвавшийся ночью в мирный дом Фрейдов великан Хагрид занимал полкомнаты, сидя на табурете, который жалобно скрипел при каждом его движении. Пирог, привезённый им из Хогвартса, на который великан успел в дороге сесть, жалко возлежал на столе рядом с печеньем Петуньи. Генри Фрейд-младший задавал уточняющие вопросы про Волдеморта, Петуния разливала чай, а Гарри записывал в блокнот.

— Таки вот, — говорил Хагрид, — Гарри... он того... особенный. Он должен жить в своём мире. Там его родители учились, там его друзья, там его... ну... судьба.

— Судьба, — Генри поднял бровь. — Мистер Хагрид, вы верите в судьбу?

— Ну... да? — неуверенно ответил великан.

— А я верю в осознанный выбор, — мягко сказал Генри. — В то, что человек сам определяет свою жизнь, опираясь на знания и опыт. Но... — он вздохнул, — если выбора действительно нет, если эта ваша магическая система не оставляет нам лазейки, то мы должны подготовить Гарри максимально.

Он повернулся к пасынку:

— Гарри, ты всё слышал. Ситуация нестандартная. Нам нужно принять решение.

Гарри отложил блокнот и посмотрел на приёмного отца с той спокойной мудростью, которая всегда поражала Генри в этом мальчике.

— Пап, давай проанализируем факты. Первое: магия существует. Второе: я — её часть. Третье: существует образовательная система для таких, как я. Четвёртое: отказаться, судя по всему, нельзя без последствий — министерство, контроль, возможно, даже принуждение. Пятое: Хогвартс — это возможность изучить эту реальность изнутри, получить данные, понять, как устроен этот мир. С научной точки зрения — бесценный опыт.

Генри улыбнулся:

— Ты уже мыслишь как исследователь. Я горжусь тобой.

— Кроме того, — добавил Гарри, — там, возможно, есть люди, которым нужна помощь. Судя по рассказу Хагрида в магическом мире серьёзные проблемы с психологической грамотностью. Может быть, я смогу быть полезен.

Петуния тихо фыркнула. Её племянник собирался в школу магии не за заклинаниями, а за клиентами. Это было так... по-семейному.

Генри встал и положил руки на плечи Гарри:

— Сынок, ты умный мальчик. Самый умный из всех, кого я знаю. Если ты решил ехать — поезжай. Но держи уши на макушке. Наблюдай, анализируй, не доверяй слепо. Этот мир — не наш, у него свои законы, свои опасности. Ты идёшь туда как исследователь в неизведанную страну. Будь осторожен.

— И помни, — добавила Петуния тёплым голосом, — ты всегда можешь вернуться. Закончишь эту школу — и назад, в нормальный мир. У тебя здесь дом, семья.

И в этот момент с лестницы донёсся грохот. Это было нечто среднее между падением шкафа и спуском медведя по ступенькам. Каждая половица стонала, перила дрожали, и через несколько секунд в дверях кухни появился Дадли.

Он был явно невыспавшийся, в растянутой майке с надписью "Я люблю бокс" (надпись уже выцвела, а вот любовь осталась). Его волосы торчали в разные стороны, как после сеанса электротерапии, а глаза щурились от света.

— Чё за шум? — спросил Дадли голосом, в котором смешались сон, обида и любопытство. — Вы чего не спите? А это... — он уставился на Хагрида, который занимал полкухни, и его челюсть медленно отвисла. — Это кто?

— Дадли, — строго сказала Петуния. — Веди себя достойно и вежливо. Это наш гость... Хагрид.

— Я Хагрид, — сказал великан, и его голос прозвучал как удар гонга. — А ты, видать, кузен Гарри?

— Ну да, — Дадли всё ещё пялился. — А почему вы такой... большой?

— Дадли! — Петуния повысила голос. — Сядь и не позорь семью.

Дадли сел за стол напротив пирога, и его нос, обладавший превосходным чутьём на еду, немедленно дёрнулся.

— ...и тогда Тот-Кого-Нельзя-Называть... — продолжил Хагрид и махнул рукой, а его локоть при этом едва не снёс чайник.

Дадли схватил кусок. Пока Хагрид рассказывал, а Гарри записывал, первый, а потом и второй кусок пирога исчез. Дадли жевал с выражением человека, который только что открыл новый смысл жизни. Его глаза закатились от удовольствия, щёки надулись, и он издал тихий, но очень довольный звук, что-то вроде "м-м-м-м".

— Ничё такой, — пробурчал он, и в его голосе появилась та нотка, которая обычно предшествовала опустошению холодильника.

Хагрид прервался и посмотрел на Дадли, потом на пирог, потом снова на Дадли. Его лицо медленно, как восход красного солнца, начало наливаться краской.

— Ты... — прошептал он, и его голос стал низким, как рык дальнего грома. — Ты сожрал пирог Гарри?

Дадли замер с третим куском в руке.

— Ну... — сказал Дадли, и его лицо приняло то выражение, которое бывает у человека, которого поймали на месте преступления, но он ещё не решил, признаваться или бежать. — Я подумал, раз вы все разговариваете, а пирог стоит...

— Я тебя... — Хагрид запустил руку в карман тулупа, нашаривая розовый зонтик, и его глаза сверкали. — Сейчас сделаю из тебя поросёнка! Хвостик тебе закручу, пятачок...

— Мистер Хагрид, — Гарри встал и встал между ним и Дадли. — Опустите зонтик.

— А? — Хагрид моргнул. — Но он же...

— Он съел пирог, я вижу. Три куска, но не преступление, за которое полагается превращение в свинью.

Хагрид замер, не опуская зонтика, и на его лице отразилась тяжёлая внутренняя борьба — между желанием наказать наглого мальчишку и нежеланием спорить с Гарри, который смотрел на него спокойно, как на очередного пациента своего отчима.

— Но он... ты не видел, как он жрал! Он языком тарелку вылизал!

— Вылизывание тарелки, — сказал Гарри, — это нарушение этикета, но не основание для магической агрессии. Давайте разберёмся. Вы хотите превратить моего брата в поросёнка. За что?

— За пирог! — Хагрид потряс зонтиком.

— За пирог, который вы принесли для меня, но который я не съел, потому что не успел. Дадли его съел. Это не причина, чтобы применять магию, которая, если верить вашим же законам, запрещена для использования против маглов.

Хагрид опустил зонтик на пару дюймов.

— Он толстый, — буркнул Хагрид. — Как поросёнок. Я бы просто... немного...

— Вы бы сделали из него свинью, — сказал Гарри. — Потому что он толстый и потому что он съел ваш пирог. Но если подумать, кого вы на самом деле хотите наказать?

— Его, — Хагрид ткнул зонтиком в сторону Дадли.

— Или вы хотите наказать всех, кто когда-то обижал вас? Или всех, кто был сытым, когда вы были голодным? Или всех, кто не понимает, как вам дорог этот пирог, который вы привезли из единственного места, где вы чувствуете себя нужным?

Хагрид замер. Зонтик опустился ещё ниже.

— Откуда ты...

— Вы мнёте зонтик, — сказал Гарри. — Так же, как мяли конверт в прошлый раз. Вы хотите наказать Дадли, но на самом деле вы боитесь, что я не оценю вашу заботу. Что пирог пропал зря. Что всё, что вы делаете, пропадает зря. И вы злитесь не на пирог. Вы злитесь на себя, что не успели его защитить. Злиться это нормально, но превращать в поросёнка за кусок пирога это — не нормально.

Хагрид сел. Табурет под ним скрипнул, но выдержал.

— Я толстый, — согласился Дадли, и в его голосе прозвучала странная гордость. — Но я быстрый. На ринге меня никто не побеждает. А поросёнок — это, знаете, обидно. Я лучше бы стал быком или медведем! Можно из меня медведя сделать?

— Дадли! — Петуния схватилась за сердце. Генри отложил блокнот и посмотрел на пасынка с выражением, которое обычно означало: "Это войдёт в историю семьи".

— Ну а что? — сказал Дадли, пожимая плечами. — Раз он умеет превращать, пусть превращает. Но не в свинью. Я хочу быть медведем. Или тигром. Тигр — это круто.

— Дадли, — сказал Генри устало, — никто тебя превращать не будет. Хагрид пошутил.

— А я не шучу, — сказал Хагрид, но зонтик уже спрятал. — Хотя... если честно, я не умею превращать людей в животных. Я только хвостик могу... и то не уверен.

— А зачем тогда рукой махали? — спросил Дадли с искренним недоумением.

— Для острастки, — буркнул Хагрид и отвернулся.

В кухне повисла тишина, нарушаемая только хрустом печенья, которое Дадли жевал с невозмутимостью трактора.

— Да, — сказал Хагрид, и его голос звучал уже не сердито, а устало. — Пойду я. Дверь... дверь я, наверное, тоже не починю. Я не умею эти заклинания. Не доучился...

— Ничего, — сказал Генри, вставая. — Фанерой заколотим. Дадли, принеси из гаража лист фанеры и молоток.

— А можно я сначала доем? — спросил Дадли, показывая на последнее печенье.

— Дадли, — сказала Петуния, — закрой рот и иди за фанерой.

— Иду, иду, — сказал он и вышел из кухни, но уже у лестницы обернулся: — Хагрид, я не знал, что это был особенный пирог, извините!

* * *

— Ну и тип, — выдохнула Петуния, когда тяжёлые шаги Хагрида стихли в ночи. Она подошла к выломанной двери и вздохнула. — Генри, ты видел? Он же... он же совсем... как ребёнок.

— Именно, — Генри уже сидел в кресле с блокнотом. — Инфантильность, помноженная на гигантский рост. Интереснейший клинический случай. Гарри, ты, кажется, тоже делал заметки?

— О, я много чего записал. Хагрид — это просто ходячая энциклопедия для психолога. Давай систематизируем?

— Давай, — Генри приготовился слушать. Петуния вздохнула, налила себе ещё чаю и устроилась в углу дивана, за столько лет жизни с психологом она привыкла к таким ночным разборам.

— Итак, — Гарри пролистал блокнот. — Первое, что бросается в глаза — его социальная наивность. Он не считывает элементарные сигналы. Мы с тобой, пап, явно давали ему понять, что его поведение неадекватно: спокойный тон, вопросы, паузы. Обычный человек хотя бы смутился бы, извинился. Хагрид? Ноль реакции. Он просто не понял, что вторгся в личное пространство, выломал дверь, напугал нас до полусмерти. Для него это норма.

— Это может указывать на трудности с распознаванием социальных контекстов, — кивнул Генри. — Характерно для расстройств аутистического спектра. Упрощённое восприятие социальных норм, непонимание намёков, иронии, сарказма.

— Именно, — Гарри оживился. — И его речь! Обрати внимание: он говорит громко, прямо, без полутонов. "Гарри! Я помню тебя маленьким!" — и лезет обниматься. Никакого учёта того, что мы видим его впервые, что для нас он чужой огромный мужик, ломающий дверь. Он искренне не понимает, почему мы не прыгаем от радости.

Петуния хмыкнула:

— А его любовь к этим... драконам? Он говорил о них с таким восторгом, будто о плюшевых игрушках. Нормальный взрослый понимает, что дракон — это опасное чудовище, а он... "ой, какие они милые!"

— Блестящее наблюдение, тётя Петуния! — Гарри сделал пометку. — Драконы для него не просто животные, а гиперболизированные объекты привязанности. Это похоже на то, как дети цепляются за игрушки, только у Хагрида игрушки размером с дом и плюются огнём.

— И его доверчивость, — добавил Генри. — Он абсолютно уверен, что Дамблдор — воплощение добра, что Хогвартс — лучшее место, что письмо из министерства — истина в последней инстанции. Он даже не допускает мысли, что система может быть несовершенна. Это классическая проекция родительской фигуры. Дамблдор для него отец, который никогда не ошибается.

— Синдром "авторитет всегда прав", — кивнул Гарри. — Причём в гипертрофированной форме. Хагрид не просто уважает Дамблдора, он боготворит его. Это может быть следствием ранней травмы: его исключили из школы, обвинили в чём-то, а Дамблдор спас, дал работу, приютил. Сработал механизм "спасения", и теперь Хагрид навечно благодарен и неспособен критически мыслить в отношении спасителя.

— А инфантильность? — спросила Петуния. — Это же просто детскость какая-то. Он же огромный, а ведёт себя как наш Гарри в пять лет.

— Инфантильность — это застревание на ранних стадиях психосоциального развития, — пояснил Генри. — У Хагрида явно не сформировались взрослые механизмы совладания с реальностью. Он эмоционально незрелый: легко возбудим, легко обижается, быстро переключается на восторг. Помните, как он рассказывал про драконов? Глаза горят, руки трясутся — чистый детский энтузиазм. И при этом полное отсутствие рефлексии.

Петуния вздохнула и встала:

— Ладно, философы. Четвёртый час ночи. Давайте хоть немного поспим. Завтра, вернее, уже сегодня, нам эту дверь чинить.

После того как Хагрид ушёл, с тем чтобы вернуться завтра и отвести Гарри за покупками в Косой Переулок, а Петуния отправила всех спать, её мудрому совету последовал лишь Дадли. Сама Петунья ещё долго сидела на кухне, перетирая одну и ту же чашку. Генри делал записи в кабинете, и только Гарри остался с ней, чувствуя, что она хочет сказать что-то важное, но не знает, как начать.

— Ты похож на неё, — сказала Петуния наконец, не глядя на Гарри. — На Лили. Не лицом, хотя и лицом тоже, а вот этим, — она постучала себя по голове. — Умом, спокойствием, умением смотреть на всё оптимистично и не дёргаться. Она тоже так могла. Сядет, посмотрит, и кажется, что она всё понимает про тебя, но не осуждает. Я этого терпеть не могла...

— Потому что ты чувствовала, что она видит тебя насквозь? — спросил Гарри, придвигаясь ближе.

— Потому что она была... особенной. А я была просто Петуния. Старшая, правильная, аккуратная. Та, на которую родители могли положиться. Но она была волшебницей, а я нет. И родители... они не хотели этого, но они смотрели на неё иначе. Как на чудо, а на меня — как на... ну, как на мебель. Надёжную, удобную, но мебель.

Она отставила чашку и посмотрела на Гарри, и в её глазах было что-то, что он никогда в ней не видел.

— Я злилась на неё. Всё детство злилась. Когда приходили письма из Хогвартса, когда она рассказывала про заклинания, когда родители говорили "наша Лили"... Я думала, что если бы не её магия, они бы заметили меня, полюбили бы так же. А потом она уехала, вышла замуж, родила тебя.

Гарри молчал. Он знал, что сейчас не надо задавать вопросы, надо просто быть рядом.

— А я встретила Генри, — Петуния улыбнулась, и в её улыбке было что-то молодое, почти девчоночье. — Он говорил со мной про меня, про моё детство, про Лили и про родителей. Я сначала злилась, думала, какое это имеет отношение. А потом поняла, что я злюсь на себя, что я всю жизнь сравниваю себя с сестрой и проигрываю, что я ненавижу магию, потому что она украла у меня сестру, а на самом деле я просто не умела просить любви иначе, кроме как через идеальный порядок.

— А потом? — спросил Гарри.

— А потом Генри сказал мне одну вещь. Он сказал: "Петуния, ты никогда не станешь Лили. Тебе и не нужно. Ты — это ты, и если ты будешь сравнивать себя с ней, ты всегда будешь несчастна, потому что вы разные. У неё был свой путь, у тебя свой. Ты не хуже, ты просто другая, и ваши родители любили тебя не меньше. Просто они не умели показать это так же ярко, как показывали восторг от магии. Это их проблема, не твоя".

Петуния замолчала, и Гарри заметил, как её пальцы, которые всю жизнь что-то мыли, вытирали, раскладывали по полочкам, сейчас лежали на столе неподвижно, как будто она наконец дала им отдых.

— И что ты сделала?

— Я перестала сравнивать. Это было трудно. Я привыкла думать: "А Лили бы сделала лучше". "А Лили бы не растерялась". "А Лили бы...". А потом я начала спрашивать себя: "А я сейчас лучше, чем была вчера?" Сегодня я не кричала на Дадли, когда он опять пришёл с разбитой губой. Сегодня я испекла пирог и не сожгла корку. Сегодня я посмотрела в зеркало и не стала искать в себе Лили, а увидела себя.

— А Лили? — тихо спросил Гарри.

— Лили осталась Лили. Моей сестрой, волшебницей. Я не могу с ней сравниться, и не надо. Я просто её сестра, которая её любила, которая ей завидовала, и которая её потеряла. И теперь, когда смотрю на тебя, понимаю, что она всё ещё здесь. В твоём спокойствии, в твоём умении слушать, в том, как ты смотришь на мир.

Она ушла наверх, оставив Гарри одного в кухне. Он сидел и смотрел на пустую тарелку, на которой ещё час назад лежал хогвартский пирог, на фанеру, прибитую вместо двери, и думал о том, что иногда самые сильные заклинания — это не те, что произносят с палочкой, а те, что произносят за чашкой чая, когда человек, который всю жизнь прятал свою боль за идеальным порядком, вдруг решает её показать.

Он достал блокнот и написал:

"Тётя Петуния. Терапия завершена. Исходные травмы: родительское сравнение с сестрой, обесценивание через игнорирование, зависть как способ сохранить связь с объектом привязанности. Результат: принятие себя, прекращение конкуренции с мёртвой сестрой, способность к искренней близости. Прогноз: устойчивая ремиссия".

Он захлопнул блокнот, выключил свет в кухне и пошёл наверх. В доме было тихо, только где-то за стеной посапывал Дадли, а в спальне родителей приглушённо разговаривали Генри и Петуния. Гарри остановился у двери, прислушался.

— Я сказала ему, — голос Петунии был спокойным. — Как ты меня учил.

— И как?

— Легче. Намного легче. Как будто я эту ношу всю жизнь тащила, а теперь скинула.

— Молодец, — голос Генри был тёплым, и Гарри вдруг понял, что он, наверное, так же говорит с пациентами, когда они делают первый шаг. — А теперь спи, завтра нам ещё дверь чинить.

— А потом?

— А потом будем растить дальше двух мальчиков. Одного волшебника, второго боксёра. И не сравнивать их ни с кем.

* * *

На следующее утро Гарри, проспавший ровно четыре часа (что по его личной норме было достаточно для продуктивной деятельности), стоял перед входом в "Дырявый котёл". Хагрид, переминавшийся рядом с ноги на ногу, с гордостью указал на обшарпанную дверь:

— Ну, давай! Сейчас увидишь!

И они зашли в трактир. Гарри остановился на пороге, втянул носом воздух и начал сканировать помещение профессиональным взглядом психолога, привыкшего считывать среду обитания клиента.

— Интересно, — пробормотал он, делая мысленные пометки. — Очень интересно.

Хагрид уже пробивался к стойке, но Гарри задержался, оглядывая полумрак, кривые столы, странную публику и общую атмосферу запущенного уюта.

— Папа бы сказал, что это пространство отражает коллективное бессознательное магического сообщества, — прошептал он сам себе. — Проанализируем название: Котёл — архетипический символ трансформации, алхимического превращения, женского начала. "Дырявый" — означает несовершенство, утечку, невозможность удержать содержимое. Метафора неполноценности магического мира? Или намёк на то, что здесь всё временное, текучее?

— Дальше. Публика разношёрстная, но с общим паттерном: все избегают прямых взглядов, но при этом жадно разглядывают нового человека. Классическое поведение замкнутого сообщества при появлении чужака. Атмосфера одновременно уютная и тревожная. Как в доме у психически нестабильной бабушки: вроде тепло, но никогда не знаешь, что выпрыгнет из чулана.

— Эй, Гарри! — позвал Хагрид. — Иди сюда! Тебя тут все знают!

И тут случилось то, чего Гарри, при всём его аналитическом складе ума, не мог предвидеть.

— ГАРРИ ПОТТЕР!

Повисла тишина, а потом трактир взорвался гулом. Люди вскакивали, тянули шеи, кто-то всплеснул руками, уронив кружку.

— Мальчик-Который-Выжил!

— Глаза как у Лили!

— А шрам! Смотрите, шрам!

Гарри почувствовал на себе десятки жадных взглядов. Он замер на секунду, а потом его мозг включился в режим "экстренный анализ". К нему протиснулся толстый человечек в полосатом котелке, с лицом, похожим на сдобную булку.

— Гарри Поттер! Какая честь! Я Робин, я торгую всякой всячиной, но вы, наверное, помните мою лавку? Нет? Ну ничего, ничего, заходите, я дам вам скидку, всё что угодно для Мальчика-Который-Выжил!

— Мистер... Робин, — Гарри посмотрел на него с тем же спокойным интересом. — Ваше желание дать мне скидку, не зная меня, не имея никаких оснований для лояльности, кроме моего имени — это классический пример идолопоклонничества. Вы создаёте из меня фигуру, на которую можно проецировать свои надежды и ожидания. Вас не интересует реальный Гарри Поттер, вас интересует символ. Это обесценивает и меня, и себя. Не находите?

Робин побагровел и отступил.

— Я... я только хотел...

— Я знаю. Вы хотели как лучше.

Хагрид, наблюдавший эту сцену, почувствовал, что теряет контроль над реальностью. Люди, которые должны были радоваться и умиляться, стояли с открытыми ртами и выглядели так, будто их окатили ледяной водой.

Но самое интересное было впереди. К Гарри, слегка покачиваясь и заламывая руки, подошёл молодой человек в странном тюрбане. Он был бледен, нервно облизывал губы и явно пытался казаться дружелюбным, но получалось у него плохо.

— Г-г-гарри П-п-поттер... — заикаясь, произнёс он. — Я п-п-профессор К-к-квиррелл... Я т-т-тоже п-преподаю в Х-х-хогвартсе...

— Здравствуйте, профессор, — Гарри с любопытством оглядел его. — Вы выглядите очень напряжённым.

— О, н-нет, что вы! Я п-просто... я всегда н-нервничаю... Это из-за в-в-вампиров, знаете ли... — Квиррелл закатил глаза. — В-в-встретил одного в Чёрном лесу... С тех п-п-пор...

— Понятно, — Гарри сделал пометку в блокноте. — Профессор, позвольте задать несколько вопросов. Они помогут мне понять ваше состояние.

Квиррелл дёрнулся, но остался стоять.

— Ваше заикание, — начал Гарри, — оно началось после встречи с вампиром? Или было и раньше?

— П-после... после в-встречи... — пробормотал Квиррелл, отводя глаза.

— Интересно. Посттравматическое заикание — классический симптом, но обратите внимание: вы заикаетесь не на все звуки, а избирательно. И ваша мимика... — Гарри прищурился. — Когда вы говорите о вампире, ваше лицо выражает страх, но когда вы замолкаете и думаете о чём-то другом, на долю секунды появляется совершенно иное выражение. Холодное, сосредоточенное, как у человека, который не боится, а... контролирует.

Квиррелл побелел.

— Я... я н-не...

— И ваш тюрбан, — продолжил Гарри, делая пометку. — Очень необычный аксессуар. Он привлекает внимание, отвлекает от лица. Символически — скрывает что-то. В психологии это называется "смещение фокуса". Вы не хотите, чтобы люди смотрели вам в глаза. Или... — Гарри сделал паузу, — чтобы они смотрели на то, что под тюрбаном.

Квиррелл дёрнулся так, что едва не упал.

— Т-т-там н-ничего нет! П-просто... просто чеснок! От в-в-вампиров!

— Чеснок, — спокойно повторил Гарри. — Конечно. Профессор, я не буду настаивать, но позвольте заметить: ваше тело выдаёт сильнейший внутренний конфликт. Вы одновременно хотите быть рядом со мной и боитесь этого. Ваши зрачки расширены, пульс учащён, дыхание поверхностное. Вы находитесь в состоянии хронического стресса. И, судя по всему, не только из-за вампиров.

Квиррелл попятился.

— М-мне пора! Д-дела!

— Конечно, — кивнул Гарри вдогонку. — Но если захотите поговорить, я всегда открыт. Помните: подавленные эмоции разрушают изнутри, иногда полезно выговориться.

Квиррелл исчез за стойкой с такой скоростью, будто за ним гналась та самая стая вампиров. Хагрид, всё это время наблюдавший за сценой с растущим недоумением, наконец подошёл:

— Гарри, ты чего его так? Он же просто нервный!

— Хагрид, — Гарри повернулся к нему с мягкой улыбкой. — Этот человек врёт. Системно, профессионально, но плохо. Его заикание не органическое, а наигранное. Его страх только наполовину настоящий, наполовину театральный. И он явно скрывает что-то под этим тюрбаном, что-то, что заставляет его нервничать гораздо больше, чем любой вампир.

— Да ну, — отмахнулся Хагрид. — Он просто чудаковатый. В Хогвартсе все такие.

— В том-то и дело, — задумчиво сказал Гарри. — Все такие, значит, норма для этого мира — странность. Но Квиррел странен даже на фоне остальных. Мне нужно будет понаблюдать за ним в школе.

Он сделал последнюю пометку в блокноте:

"Квиррелл: потенциальный случай множественного расстройства личности? Или сознательное притворство? Требует наблюдения. Особое внимание — тюрбану. Символика сокрытия, возможно, связана с чувством вины или стыда. Или с чем-то более опасным".

— Пойдём, Хагрид, — сказал он, убирая блокнот. — Нам ещё в банк, за мантией и за книгами. И, кстати, что это за место — Гринготтс? Там работают гоблины, да? Очень интересная социальная группа... Как у них с коллективной идентичностью и отношением к людям?

Хагрид простонал и потащил Гарри к выходу, чувствуя, что этот поход за покупками станет самым странным в его жизни.

А в углу трактира, за колонной, Квиррелл вытирал холодный пот и шептал:

— Он... он знает? Он не может знать... Господин, вы слышали?

Из-под тюрбана раздалось тихое шипение:

— Интересный мальчик... Очень интересный. Он видит больше, чем должен. За ним нужно следить, Квиррелл. Следить очень внимательно.

Квиррелл затрясся и заказал ещё огневиски. Ему почему-то казалось, что этот мальчик со шрамом опаснее любого тёмного лорда.

* * *

Кирпичи под розовым зонтиком Хагрида дрогнули, разъехались, и Гарри увидел арку, ведущую в узкую извилистую улочку.

— Добро пожаловать в Косой переулок! — прогудел Хагрид. — Но сперва в Гринготтс. Там деньги твои возьмём из хранилища, и вообще... — он загадочно сощурился. — Моё поручение выполним.

Гарри достал блокнот и сделал пометку:

"Наблюдение: Вход в магический мир осуществляется через ритуальное действие (стук по кирпичам). Символика проникновения в иную реальность. Кирпичная стена выступает как архетипическая граница между обыкновенным и сакральным. Хагрид выполняет роль проводника-трикстера".

Гарри и Хагрид направились по Косому переулку. Гарри вертел головой, впитывая детали, как губка. Архитектура, вывески, прохожие, всё шло в блокнот. Но настоящий анализ начался, когда они подошли к громадному белоснежному зданию с бронзовыми дверями.

— Гринготтс, — благоговейно произнёс Хагрид. — Самое надёжное место в мире. Кроме Хогвартса, конечно. Ну, пошли!

Они вошли. Гарри ожидал увидеть обычный банк: стойки, очереди, клерков. Вместо этого его встретил мраморный зал, высокие своды и... гоблины. Существа с длинными пальцами, острыми ушами и глазами, которые смотрели так, будто оценивали не только твой счёт, но и то, сколько ты будешь стоить после смерти.

Гарри достал блокнот.

"Гоблины. Первое впечатление: недоверие. Эволюционно мы не доверяем существам, которые слишком сильно отличаются от нас, но при этом явно разумны. Их отношение к Хагриду: лёгкое презрение, Хагрид здесь не самый уважаемый клиент."

— Мистер Хагрид, — прозвучал скрипучий голос. К ним подошёл гоблин с бумагами в руках. — Вы по поводу хранилища Поттеров?

— Ага, — Хагрид полез в карман и вытащил мятый конверт, а затем... маленький золотой ключик.

Гарри моргнул. Потом моргнул ещё раз.

— Простите, — сказал он, глядя на ключ в огромной ручище Хагрида. — Это... это ключ от моего сейфа?

— Ну да! — Хагрид улыбнулся. — Дамблдор дал мне его, чтоб я принёс тебе денег. На учёбу, на книги, на мантию...

— Позвольте уточнить, — голос Гарри оставался спокойным, но в нём появились металлические нотки, которые обычно появлялись у Генри Фрейда-младшего перед тем, как он начинал "терапию особо сложных случаев". — Директор школы, в которую я ещё даже не поступил, имеет ключ от моего личного хранилища и доверяет его постороннему человеку?

— Ну, я не посторонний! — обиделся Хагрид. — Я Хагрид! Я тебя ещё вот такусенького помню!

— Эмоциональная привязанность не является оправданием для финансовой безответственности, — парировал Гарри. — Вы осознаёте, что этот ключ можно потерять? Украсть? Скопировать? Вы вообще собираетесь вернуть его мне после того, как мы возьмём деньги?

Хагрид задумался. Было видно, что эта мысль не приходила ему в голову.

— Ну... Дамблдор сказал... А ключ... наверное, потом тебе отдам? Или оставлю себе? На всякий случай? — он выглядел искренне растерянным.

Гарри закрыл глаза на секунду, собираясь с мыслями. Гоблин за стойкой наблюдал за этой сценой с едва заметной усмешкой.

— Мистер Хагрид, — Гарри открыл глаза и посмотрел на великана с бесконечным терпением, — давайте разберём эту ситуацию с точки зрения доверия и личных границ.

Он загнул палец:

— Первое: ключ от моего сейфа — это мой ключ. Не Дамблдора, не ваш. Мой! Физический объект, символизирующий доступ к моим ресурсам. Передача этого ключа третьему лицу без моего согласия это нарушение моих прав, даже если делается из лучших побуждений.

Второе: вы, как хранитель ключа, несёте ответственность за его сохранность. Но вы только что продемонстрировали, что храните его в кармане, где лежит ещё много неизвестно чего, судя по пятнам. Это не надёжное хранение.

Третье: Мистер Хагрид, после посещения хранилища вы отдадите мне ключ. Это не обсуждается. Мой опекун Генри Фрейд-младший. И я уверен, что он одобрил бы моё решение взять финансовые вопросы под личный контроль, так что, ключ будет у меня.

Гоблин хмыкнул:

— Этот мальчик мне нравится. Пошли, Поттер. Покатаемся!

Они сели в вагонетку. Хагрид едва втиснул своё огромное тело, Гарри устроился рядом, прижимая блокнот к груди. Гоблин дёрнул рычаг, и вагонетка рванула вниз.

Гарри никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Тоннели проносились мимо, вагонетка ныряла, взлетала, закладывала виражи, от которых у нормального человека внутренности должны были превратиться в желе. Хагрид рядом ухал, явно не слишком наслаждаясь поездкой.

Гарри, стиснув зубы, пытался сохранить аналитический настрой. В голове прыгали и падали в пропасть следующие мысли:

"Скорость... ух! экстремальная. Явно рассчитана на... ох, ты!.. с очень крепкими вестибулярными аппаратами. Маршрут... а-а-а! хаотичный, непредсказуемый... Создаёт ощущение полной потери ... и-и-и... контроля. Это может быть намеренным... Мама!"

Вагонетка резко затормозила, едва не выбросив их в стену. Они остановились перед массивной дверью с номером 687. Дверь открылась, и Гарри увидел горы золота. Настоящие горы золота лежали грудами, поблёскивая в свете факелов.

— Ого, — сказал Хагрид. — Богатство, а?

Гарри смотрел на золото, но мысли его были далеки от меркантильных.

— Интересно, — пробормотал он. — Очень интересно.

— Что именно? — спросил гоблин, наблюдая за мальчиком с растущим любопытством.

— Всё это, — Гарри обвёл рукой хранилище. — Много золота. Оно лежит здесь годами, десятилетиями, веками. Не работает, не инвестируется, не приносит прибыли. Просто лежит. Это же... это же символ замороженного капитала, не так ли?

Гоблин моргнул. Никто на его памяти никогда не анализировал гоблинскую банковскую систему с такой стороны.

— У нас есть проценты, — осторожно сказал он. — Вклады растут.

— Да, но очень медленно, — кивнул Гарри. — И главное, эти деньги не участвуют в экономике, они просто хранятся. Это говорит о том, что магическое общество живёт не по капиталистическим, а по феодальным законам? Накопление ради накопления?

— Ты слишком много думаешь для своего возраста, — заметил гоблин.

— Возраст — не показатель зрелости мышления, — парировал Гарри. — А теперь, если позволите, я возьму немного золота на учебный год. И, мистер Хагрид, — он повернулся к великану, — ключ, пожалуйста.

Хагрид вздохнул, но протянул ключ.

— Дамблдор будет недоволен...

— Дамблдор, — Гарри спрятал ключ во внутренний карман куртки, — получит от меня письмо с благодарностью за заботу и с уведомлением, что отныне мои финансы буду контролировать я сам, при необходимости консультируясь с приёмным отцом. Если у него есть вопросы, я готов к диалогу. Не хотите поговорить об этом, мистер Хагрид?

Хагрид затряс головой. Он не хотел. Он вообще ничего не хотел, кроме как выбраться из этого банка и выпить чего-нибудь успокоительного.

— Поехали теперь по поручению Дамблдора, — только и сказал он.

* * *

Хагрид, забравший в сейфе 713 маленький свёрток, вдруг остановился посреди Косого переулка и смущённо почесал затылок:

— Слушай, Гарри, тут такое дело... Я, наверное, заскочу в "Дырявый котёл" на минуточку. Пропущу стаканчик-другой... А ты пока... ну, вон туда иди! — он ткнул пальцем в вывеску "Мадам Малкин. Мантии для всех случаев жизни". — Тебе всё равно мантию примерять. А я через полчасика подойду. Ну, ты не скучай!

И великан, явно обрадованный возможности выпить, быстро зашагал обратно, оставив Гарри одного перед дверью магазина.

Гарри вздохнул, достал блокнот, сделал пометку:

"Хагрид, оставляющий несовершеннолетнего подопечного одного в незнакомом районе, чтобы выпить. Инфантильность + отсутствие ответственности + зависимость от алкоголя как способ снятия стресса. Тема для отдельного разговора."

Он открыл дверь в магазин мантий и вошёл.

В магазине было тепло и уютно. Мадам Малкин деловито крутилась вокруг какого-то мальчика, стоявшего на подставке.

— Тоже в Хогвартс! — всплеснула она руками. — Заходите, заходите! Я как раз закончу с молодым человеком и сразу займусь вами. Подождите минутку, присаживайтесь.

Гарри сел на пуфик в углу и с интересом уставился на мальчика на подставке. Тот был примерно его возраста, худой, бледный, с острыми чертами лица и светлыми волосами. Одет в дорогую, явно не магазинную, мантию. И смотрел на Гарри с выражением, которое трудно было назвать дружелюбным, скорее, оценивающим, как на потенциального конкурента.

— Я Драко Малфой. — он оглядел Гарри с головы до ног. Ты, наверное, слышал обо мне?

Гарри улыбнулся своей спокойной, немного отстранённой улыбкой.

— Нет, не слышал, но теперь слышу. Приятно познакомиться, Драко. А я Гарри Поттер!

— Поттер? Тот самый Поттер? — его глаза заблестели неподдельным интересом, но он усилием воли вернул себе скучающий вид, — Ну... — протянул он, возвращаясь к разговору о себе. — Скоро услышишь. Моя семья очень известна в магическом мире. Мы — чистокровные волшебники, не то что некоторые.

— Чистокровные, — повторил Гарри, доставая блокнот. — Интересный концепт. Расскажи подробнее? Я изучаю социальные структуры магического мира.

Драко моргнул. Разговор явно пошёл не по его плану.

— Ну... это значит, что в нашем роду не было маглов. Никто не женился на обычных людях. Мы сохраняем чистоту крови.

— Понятно, — Гарри сделал пометку. — А что такое, по-твоему, "чистота крови" с генетической точки зрения? Или это скорее призванно отделить своих от чужих?

— Генетической? — Драко нахмурился. — Это... это магия! Настоящая магия передаётся по наследству! А маглы — они... они просто неспособны к ней.

— Но ведь маглорождённые волшебники существуют, — заметил Гарри. — Как они получают магию, если их родители — маглы?

Драко открыл рот, закрыл. Он явно никогда не задумывался над этим вопросом.

— Ну... это... это исключение! Они крадут магию! Или... или это случайность! Но настоящие чистокровные семьи — это другое! У нас традиции, связи, уважение!

— Традиции, связи, уважение, — Гарри кивнул, записывая. — То есть чистота крови — это не столько про магию, сколько про социальный капитал? Принадлежность к элите?

Драко покраснел.

— Ты что, издеваешься?

— Ни в коем случае, — Гарри поднял глаза от блокнота и посмотрел на Драко с искренним интересом. — Я просто пытаюсь понять. Видишь ли, я вырос в мире маглов, и для меня всё это ново. Ты, кажется, разбираешься в этих вещах. Расскажи ещё.

Драко немного оттаял.

— Ну... моя семья, например, очень старая. Мы дружим с самыми влиятельными родами. Мой отец знаком с министром магии. У нас большое состояние, и мы... мы уважаемы.

— Уважение через страх или через заслуги? — уточнил Гарри.

— Что?

— Ну, тебя уважают, потому что боятся твоего отца? Или потому что ваша семья реально что-то сделала для общества?

Драко задумался. Это был непривычный для него ход мысли.

— Нас... уважают, потому что мы сильные, — наконец сказал он. — Потому что с нами считаются. Разве это не одно и то же?

— Не совсем, — мягко сказал Гарри. — Сила может вызывать страх, но не уважение. Уважение — это когда тебя ценят за то, что ты делаешь, а не за то, что ты можешь сделать, но я понимаю твою логику. В среде, где выживает сильнейший, эти понятия часто смешиваются.

Драко смотрел на него с новым выражением. Этот мальчик был странным. Он не лебезил, не боялся, но и не нападал. Он просто... спрашивал. И от этого почему-то хотелось отвечать честно.

— Слушай, — сказал Драко, понижая голос. — Ты же Поттер. Ты знаменит. Если мы подружимся, это будет полезно нам обоим. Я могу показать тебе мир, ввести в нужные круги. А ты... ну, ты просто будешь моим другом. Идёт?

Гарри отложил блокнот и посмотрел на Драко долгим, изучающим взглядом. Тот занервничал под этим взглядом, но не отвёл глаз.

— Драко, — начал Гарри медленно. — Ты сейчас предлагаешь мне сделку. Дружбу в обмен на социальный капитал. Ты так делал раньше? Предлагал дружбу тем, кто мог быть полезен?

Драко дёрнулся.

— Ну... это же нормально! Все так делают!

— Не все, — покачал головой Гарри. — Но многие. Особенно те, кто вырос в среде, где отношения строятся на иерархии и выгоде. Скажи, твой отец... он учил тебя, что друзья — это те, кто может пригодиться?

Драко молчал. Его лицо стало напряжённым.

— Мой отец... он говорил, что нужно выбирать правильное окружение. Что с неправильными людьми нельзя связываться.

— А кто такие неправильные? Те, кто слабее? Беднее? Нечистокровные?

— Ну... да, — Драко с вызовом посмотрел на Гарри. — А что в этом плохого? Слабые тянут вниз.

— Слабые, — повторил Гарри. — Интересная категоризация. По каким критериям ты определяешь силу? Деньги? Власть? Чистоту крови?

— Это всё важно!

— Важно для чего? Для выживания? Для статуса? Для самооценки?

Драко открыл рот, но не нашёл ответа. Мадам Малкин, которая всё это время делала вид, что занята мантиями, но на самом деле внимательно слушала, деликатно кашлянула.

— Молодые люди, я почти закончила с мантией мистера Поттера. Драко, твоя уже готова, можешь забирать.

Драко спрыгнул с подставки и подошёл к Гарри:

— Ты странный, Поттер, — сказал он тихо. — Но... интересный. Увидимся в Хогвартсе.

— Обязательно, — кивнул Гарри. — И, Драко... спасибо за разговор. Ты помог мне лучше понять этот мир. Если захочешь поговорить ещё, я всегда открыт.

Драко хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на радость. Он важно кивнул и вышел, унося свёрток с мантией.

Гарри проводил его взглядом и сделал ещё пометку в блокноте:

"Драко Малфой: продукт элитарного воспитания, фиксация на статусе, проекция отцовских установок. Под внешней самоуверенностью прячется неуверенность в себе. Ему нужно подтверждение своей значимости, он ищет союзников, но не знает, как строить искренние отношения. Предложение дружбы-сделки — не цинизм, а единственная известная ему модель отношений. Он не умеет иначе, но хочет контакта."

Мадам Малкин подошла к Гарри с сантиметром:

— Ну, мистер Поттер, вы и удивительный. Я столько лет шью мантии, но такого разговора ещё не слышала. Вы прямо... как профессор какой-то!

Гарри улыбнулся:

— Профессором я стану когда-нибудь потом, а пока буду просто учеником. И, мадам Малкин, спасибо, что не вмешивались. Это было важно.

— Да я и не поняла ничего, — честно призналась она. — Ну, вставайте на подставку, будем мантию примерять.

Гарри вышел от мадам Малкин с новой мантией, аккуратно упакованной в коробку, и огляделся в поисках Хагрида. Того нигде не было. Гарри вздохнул, достал блокнот и сделал пометку:

"Хагрид — классический хронофаг. Он не крадёт время специально, но его инфантильность и импульсивность превращают его в „пожирателя“ чужих минут. Он не понимает, что заставляет других ждать, потому что сам не умеет ждать. Его время течёт по-другому: для него "скоро" — это когда он захочет, а не когда договорились. Собственные удовольствия для него преобладают над обязательствами. Классический паттерн поведения при низком уровне ответственности. Работать над этим сложно, потому что он не осознаёт проблемы. Буду ждать ещё 15 минут, затем начну поиски."

Ровно через 14 минут и 30 секунд из-за угла появилась знакомая фигура. Хагрид был слегка красным, пахло от него огневиски, но выглядел он довольным.

— А вот и я! — прогудел он.

— Хагрид, ты понимаешь, что ведёшь себя как классический хронофаг? — прямо спросил его Гарри, вспомнив, что великан просил его обращаться к нему на ты (да и, если честно, он уже утратил немалую долю уважения к Хагриду, проторчав эти минуты на улице в ожидании своего сопровождающего).

— Что? — Великан вытаращил глаза. — Это... это какое-то тёмное заклинание?

— Нет, — сказал Гарри. — Это пожиратель времени. Человек, который заставляет других ждать, потому что ему плевать на их планы.

— Пожиратель... — Хагрид побледнел. — Ты про Пожирателей Смерти? Гарри, откуда ты знаешь это слово? Дамблдор запретил...

— Что? — теперь уже Гарри удивился. — Пожиратели Смерти? Кто это?

Хагрид понял, что сморозил глупость, и замолчал, но Гарри уже достал блокнот.

"Ещё одно "запретное" словосочетание: Пожиратели Смерти. Проанализировать позже!" — сделал он пометку.

— Ну что, пошли за совой? Тебе обязательно нужна сова! — нарочито бодрым тоном попытался перевести разговор великан.

— Сова? — опять удивился Гарри. — Зачем?

— Как зачем? Письма посылать! В Хогвартсе все пользуются совами.

Гарри остановился и посмотрел на Хагрида с тем спокойным выражением, которое обычно предвещало начало анализа.

— Хагрид, позволь задать тебе несколько вопросов. Во-первых, сколько стоит сова? Во-вторых, кто будет её кормить, убирать за ней и обеспечивать ветеринарный уход? В-третьих, что с ней будет во время каникул, когда я буду уезжать к приёмным родителям? И в-четвёртых, ты уверен, что совы — этические питомцы, а не способ магического мира эксплуатировать животных?

Хагрид открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Ну... они сами летают... еду найдут... а на каникулах... э...

— Именно, — кивнул Гарри. — Ты не продумал ни одного из этих пунктов. Сова — это живое существо, а не аксессуар. Я не могу взять на себя ответственность за живое существо, не будучи уверенным, что смогу обеспечить ему достойную жизнь. Это было бы неэтично.

— Но все в Хогвартсе...

— Аргумент "все так делают" не является этическим обоснованием, — мягко перебил Гарри. — Я подумаю о приобретении питомца, когда изучу вопрос подробнее. Возможно, есть альтернативы?

Хагрид почесал затылок. Он явно не ожидал такого поворота.

— Ну... есть ещё жабы... но их редко используют... Или кошки... но они письма не носят...

— Значит, я разберусь на месте, — заключил Гарри. — А пока, спасибо за предложение, но я отказываюсь. Пойдёмте дальше по списку.

* * *

Следующим пунктом был магазин сундуков. Хагрид уверенно направился к огромным, окованным железом ящикам, которые стояли у входа.

— Вот! — гордо сказал он. — Самый надёжный сундук! С заклинаниями от воров, от огня, от воды, даже от драконов! Все так покупают!

Гарри посмотрел на сундук. Потом на себя. Потом снова на сундук.

— Хагрид, — сказал он ровным голосом. — Ты предлагаешь мне, одиннадцатилетнему мальчику, купить сундук, который весит больше меня самого, который невозможно поднять без магии и который, судя по размерам, займёт полкупе в поезде?

— Ну... он же волшебный! — обиделся Хагрид. — Там внутри больше, чем снаружи!

— Внутри, возможно. Но снаружи он всё равно огромный и тяжёлый. Как я буду его транспортировать? Тащить на себе? Заказывать грузовик? — Гарри покачал головой. — Мой приёмный отец учил меня, что функциональность должна сочетаться с практичностью. Есть ли у вас чемоданы? Обычные, но с расширенным внутренним пространством?

Хагрид задумался и повёл Гарри в другой магазин, где продавались более скромные варианты. Гарри выбрал тёмно-коричневый кожаный чемодан, который выглядел вполне обычно, но внутри, как оказалось, вмещал целую комнату.

— Вот это разумно, — одобрил Гарри. — Компактно, функционально, не привлекает внимания. Идеально для перемещения между мирами.

Он заплатил, и чемодан был доставлен к выходу. Гарри легко покатил его за собой на колёсиках.

"Покупка чемодана: первый успешный опыт потребительского поведения в магическом мире. Критическое мышление применено успешно", — похвалил он сам себя.

* * *

— Пробуйте эту, мистер Поттер. Бук и драконья сердечная жила. Девять дюймов. Упругая.

Оливандер всучил Гарри очередную палочку, сам отступил на шаг и замер, как охотник, который ждёт, взлетит ли дичь.

Гарри взял палочку, но она не отозвалась ни искрой, ни теплом. Он вежливо положил её на прилавок.

— Нет, — сказал он. — Не моя.

Оливандер всплеснул руками.

— Никто не знает, почему палочка выбирает одного и отвергает другого. Это тайна, мистер Поттер. Великая тайна.

Гарри поднял глаза на мастера:

— Мистер Оливандер, вы не думали, что эта "тайна" — просто ваша личная проекция? Вы не подбираете палочку волшебнику. Вы ждёте, пока сам волшебник почувствует, что ему подходит. Как портной, который приносит клиенту двадцать пиджаков и говорит: "Вот этот сам вас выбрал", но это не магия, это уважение к чужому вкусу.

Оливандер замер. Его глаза, бледные, как утренний туман над Лондоном, расширились.

— Вы... вы сомневаетесь в магии палочек?

— Я вижу, что Вы говорите о палочках так, будто они живые. Вы запоминаете, кто какую взял, даже спустя десятилетия. Вы помните палочку моего отца и моей матери. Для вас каждая палочка — это человек, а люди, которые их берут лишь продолжение этих палочек.

— Но это правда, — прошептал Оливандер. — Палочка отражает душу волшебника.

— Или вы отражаете её в палочке, — сказал Гарри. — Вы ищете в древесине и сердцевине то, что хотите видеть в людях. Драконья жила — для сильных духом. Перо феникса — для тех, кто умеет возрождаться. Волос единорога — для чистых сердцем. Вы не продаёте палочки, мистер Оливандер, вы программируете судьбы.

Оливандер сел. Сел на табурет, которого Гарри раньше не замечал, и уставился на свои руки.

— Что вы имеете в виду? — голос Оливандера дрогнул.

— Ничего, просто наблюдаю. — Гарри улыбнулся. — А теперь, может быть, попробуем ещё одну палочку? Но без драмы, просто дайте мне ту, которая, по-вашему, мне подходит. Без заклинаний, без ожидания чуда, просто палочку.

Оливандер обиженно молчал минуту. Потом встал, прошёл в дальний угол мастерской, достал коробку, которую, казалось, не трогал годами, и протянул Гарри палочку.

— Остролист. Перо феникса. Одиннадцать дюймов. Приятная гибкость.

Гарри взял её и почувствовал тепло, как будто палочка давно ждала, когда её возьмут, как будто она не выбирала его, а просто была готова.

— Эта, — сказал Гарри. — Эта моя.

Оливандер выдохнул. В его выдохе слышалось облегчение, смешанное с грустью.

— Она родственница той, что выбрала... его. Того, кого нельзя называть.

— Это просто палочка, мистер Оливандер, — сказал Гарри, глядя на палочку. — Она не сделает меня злым и не сделает меня героем. Иногда палочка — это просто палочка.

Оливандер не ответил. Но когда Гарри ушёл, он долго стоял у прилавка, перебирая оставшиеся лежать в беспорядке неподошедшие палочки.

Гарри потом запишет в своём блокноте:

"Оливандер. Классический случай сублимации. Отсутствие личной жизни компенсируется одержимостью чужими палочками. Палочки для него — заместители людей. Его ритуал "палочка выбирает волшебника" — это проекция собственного желания быть выбранным. Рекомендация: Возможно, стоит подарить ему кота."

* * *

Хагрид, который задремал на скамейке около магазина Оливандера, встрепенулся:

— А? Всё купил? Тогда вот тебе билет. А мне... мне ещё в Хогвартс возвращаться, дела...

Гарри внимательно посмотрел на Хагрида. Тот явно нервничал и спешил.

— Мистер Хагрид, — Гарри снова обратился к великану на вы, но теперь это был чистый сарказм (которого Хагрид, естественно, не распознал), — вы хотите оставить меня одного в незнакомом месте? И не объясните как мне пройти на эту странную платформу, что указана в билете?

— Ну... а что такого? — Хагрид покраснел. — Там просто пройти через барьер. Легко!

— Легко для того, кто знает, как это делается, — поправил Гарри. — А для меня, впервые видящего магический мир, это может быть неочевидно. Вы не могли бы рассказать?

— Да я бы с радостью! — засуетился Хагрид. — Но мне нельзя! Я... ну... Дамблдор сказал, что я должен быстро вернуться. И потом, маглы... они увидят... я большой... — он явно искал отговорки.

Гарри вздохнул. Он понял, что Хагриду дали такие инструкции. С точки зрения психоанализа, это удержание зависимости. Хагрид должен показать магический мир, но не научить в нём ориентироваться.

— Зачем? — спросил Гарри сам себя, и сам же ответил. — Чтобы я оставался зависимым. Но от кого?

Гарри вздохнул и добавил уже вслух:

— Ладно, хорошо, я сам разберусь, как пройти через барьер. А вы... вы подумайте над тем, что прячется за вашими отговорками.

Хагрид смутился и быстро исчез с глаз долой, а Гарри пошёл ловить такси, рассуждая на ходу:

"Дамблдор склонен к созданию зависимых систем. Хагрид классический пример сотрудника, чья лояльность подкрепляется не зарплатой, а чувством долга и страхом отвержения. При общении с Дамблдором придётся отслеживать моменты, когда он даёт неполные инструкции или двойные посылы."

* * *

Такси мерно двигалось по дороге. Гарри сидел на заднем сиденье, прижимая к себе чемодан и пакеты из Косого переулка. За окном проплывали витрины, люди, светофоры. Обычный мир, но мысли Гарри были далеко от обычного.

Он анализировал "тайные" слова, которые Хагрид произносил с ужасом: Волдеморт и Пожиратели Смерти.

"Что их объединяет? Смерть. Оба слова отсылают к смерти, значит, это не случайно. Пожиратели Смерти — это, скорее всего, последователи Волдеморта.

"Пожиратели". Оральная фиксация. Младенец получает удовольствие через рот. Волдеморт, выросший в приюте без материнской любви, застрял на этой стадии. Он не научился получать любовь — он научился поглощать власть, страх, чужие жизни. Его последователи тоже пожирают, но не еду, а чужие судьбы, чужую боль, чужую смерть. Это символическое пожирание мира вокруг. Это про его боль, которую он не смог вылечить."

Такси остановилось. Гарри заплатил, вышел и направился к дому. Сзади на колёсиках катился чемодан. Впереди ждала семья. А в голове теснились впечатления этого странного дня и новые загадки, которые нужно было разгадать.

Утром первого сентября на вокзале Кингс-Кросс Генри Фрейд-младший внимательно посмотрел на приёмного сына:

— Ну что, аналитик, готов к погружению в неизведанное?

— Пап, я готов ко всему, кроме неопределённости, — вздохнул Гарри. — Хагрид — ходячее пособие по тому, как не надо быть наставником. Его инструкции равны нулю.

— Ты уверен, что хочешь остаться один перед этим барьером? Может, мы всё же дождемся помощи все вместе? — аккуратно спросил психоаналитик.

— Мы же это уже обсудили! Мне нужно выходить из зоны комфорта, — уверенно аргументировал новоявленный волшебник. — Идите, я справлюсь сам.

Петуния, которая за эти годы научилась скрывать тревогу за маской спокойствия, обняла Гарри:

— Ты справишься, ты умный мальчик. Если что, спрашивай людей. Только аккуратно, без своего фирменного анализа с порога, ладно?

— Постараюсь, тётя Петуния. Но если они сами напросятся...

— Тогда дерзай, — усмехнулся Генри. — И помни: любой опыт важен, а мы тебя любим.

Крепкие объятия, и Гарри остался один. Тележка с чемоданом стояла рядом. Он подошёл к барьеру между девятой и десятой платформами. Обычная кирпичная стена, никаких указателей, никаких магов в мантиях, только обычные спешащие люди.

Гарри решил своей стратегией выбрать наблюдение и подождать кого-то, кто будет направляться к барьеру. Рано или поздно здесь появятся другие волшебники.

Он отошёл в сторону, прислонился к колонне и начал сканировать толпу.

И скоро заметил странную семью. Громкие, рыжие, они занимали полперрона. Огромная толпа: мать в потрёпанной мантии, отец в странном куцем пальто, и куча детей — от почти взрослого парня до малышки. Они кричали, суетились, тащили гору багажа. Мать пыталась пересчитать детей, отец увлечённо разглядывал проходящих людей.

Гарри включил режим анализа: "Высокая степень хаотичности. Мать пытается организовать, но дети не слушаются, перебивают, спорят. Отец отвлечён на внешние стимулы. Это указывает на недостаток дисциплины, гиперопеку матери и отсутствие авторитета отца.

Близнецы в семье явные трикстеры. Их поведение (толкаются, хохочут) — способ привлечения внимания и снятия напряжения. Вероятно, в семье они выполняют функцию "клоунов", что может быть как ресурсом, так и способом избегания серьёзности. Младший мальчик выглядит растерянным, пытается что-то сказать, но его перебивают. Типичный "средний ребёнок" в многодетной семье, страдающий от недостатка внимания. Девочка явно младшая, мать опекает её чрезмерно, что может привести к инфантилизации."

Гарри сделал выводы и отвернулся. Подходить к ним не хотелось. Они были слишком... громкими, слишком вторгающимися в личное пространство, слишком "цыганским табором", как сказала бы тётя Петуния.

И тут он увидел ЕЁ.

Чуть поодаль, возле такой же тележки с огромным чемоданом, стояла девочка примерно его возраста. У неё были густые каштановые волосы, собранные в хвост, и очень сосредоточенное выражение лица. Рядом с ней нервно переминались двое взрослых, одетых обычно, но с той особой тревогой, которая бывает у родителей, провожающих детей в неведомое.

Девочка что-то быстро говорила им, жестикулируя, и Гарри заметил у неё в руках книгу. И ещё: она то и дело поглядывала на платформы, явно ища тот самый барьер.

Гарри улыбнулся. Вот оно! Рациональный ум, попытка контролировать ситуацию через информацию. Он узнавал эти повадки, они были его собственными.

Он подошёл ближе, но не вплотную, чтобы не нарушить границы, и прислушался.

— ...но мне сказали, что нужно пройти сквозь барьер между девятой и десятой платформами! — говорила девочка. — Значит, это где-то здесь. Я всё проверила: девять и три четверти не существует на картах, но если это магия, то...

— Дорогая, может, мы что-то не так поняли? — перебил её отец. — Может, это шутка?

— Папа, мы уже это обсуждали. Это не шутка! Сова, письмо, деньги в банке — это реальность. Значит, и барьер реален, просто нужно найти правильный подход.

Гарри решился. Он подошёл и вежливо кашлянул.

— Извините, я случайно услышал ваш разговор. Вы тоже в Хогвартс?

Девочка резко обернулась. Её глаза мгновенно оценили его: возраст, тележка, спокойное выражение лица.

— Да! — выпалила она. — Ты тоже? Я Гермиона Грейнджер.

— Гарри Поттер.

Она на секунду замерла, но, в отличие от всех остальных, не стала ахать и причитать. Только моргнула и сказала:

— Поттер? Тот самый? — и тут же добавила: — Извини, я не хотела показаться навязчивой. Просто твоё имя упоминается в нескольких книгах по истории магии, которые я успела прочитать. Очень интересный случай: младенец, выживший после смертельного проклятия. Я потом, если ты не против, задам несколько вопросов с научной точки зрения.

Гарри улыбнулся шире. Это было в точности то, что он сказал бы сам.

— Конечно, без проблем. Я сам люблю анализировать. А ты, я вижу, уже успела подготовиться?

— О да! — глаза Гермионы загорелись. — Я прочитала почти все учебники из списка, но там столько всего! И я затрудняюсь пройти на платформу, хотя мне объяснили, что нужно пройти сквозь стену, но это как-то... черезчур.

Последнее слово девочка произнесла неуверенно, и Гарри понял причину — её рациональный мир пока не мог вместить такой способ прохождения на платформу.

— Честно? — Гарри понизил голос. — Мне Хагрид ничего не объяснил. Я тоже в растерянности. Но я заметил вон ту семью, — он кивнул в сторону Уизли. — Они явно волшебники. Если понаблюдать за ними, возможно, мы всё узнаем.

— Отличная идея! — Гермиона повернулась к шумной семейке.

Они подождали и действительно увидели, как волшебники решительно направлялись к барьеру и... исчезали. Вот и близнецы с воплями протаранили стену, скрывшись.

— Вот оно! — победно воскликнула Гермиона. — Нужно просто идти прямо, не сворачивая. Верить, что стена пропустит.

— Или знать, что она пропустит, — поправил Гарри. — Вера здесь не обязательна, достаточно уверенности, основанной на знании. Они знают, потому что делали это много раз.

— Ты прав. Тогда давай попробуем?

— Подожди, — Гарри посмотрел на оставшихся рыжих. Отец что-то говорил сыну, похоже, инструктировал. Мальчишка выглядел испуганным. Потом он разбежался и... врезался в стену, но не исчез, а отскочил.

— Ой, — выдохнула Гермиона. — Неудачно.

— Слишком много сомнений, — прокомментировал Гарри. — Он боится, и его неуверенность мешает. Смотри, мать возвращается.

Женщина вынырнула обратно, подхватила Рона и, видимо, что-то строго сказала. Потом они вместе исчезли.

— Теперь наша очередь, — сказал Гарри. — Готова?

— Абсолютно. Я всё просчитала. Нужно идти с той же скоростью, с какой шли они, не останавливаясь и не замедляясь.

— Тогда пошли вместе. На счёт три.

Гермиона обняла родителей и встала рядом с Гарри, они разогнали тележки и, считая: раз... два... три! — рванули вперёд.

Стена пропустила их, лишь на секунду стало темно, а потом они вылетели на перрон, заполненный толпой магов.

— Получилось! — воскликнула Гермиона. — Мы сделали это!

Гарри оглянулся: рыжие суетились неподалёку, грузили багаж. Мальчишка их возраста выглядел смущённым после своего фиаско.

— Знаешь, — сказал Гарри, поворачиваясь к Гермионе, — я думаю, нам стоит сесть вместе в одном купе. Ты не против?

— О, это было бы замечательно! — обрадовалась она. — У меня столько вопросов! И мы могли бы обсудить учебники, и вообще... Ты первый, кто кажется... ну, разумным.

— Взаимно, — улыбнулся Гарри. — Пойдём искать свободное купе. Надеюсь, мы будем друзьями.

Они пошли вдоль поезда, огибая волшебников, залезли в вагон, нашли пустое купе в середине состава, загрузили чемоданы и уселись напротив друг друга. Гермиона достала блокнот. Гарри блаженно заулыбался, увидев родственную душу.

Поезд скоро тронулся. За окном проплывал вокзал, а в купе завязался разговор, который продлится все семь лет и, возможно, всю жизнь. Разговор двух умов, которым было о чём поговорить.

* * *

Поезд набирал ход, за окном мелькали пригороды Лондона. Гарри и Гермиона увлечённо обсуждали природу магии, когда дверь купе резко отъехала в сторону. На пороге стоял запыхавшийся рыжий мальчик из большого семейства, что они наблюдали на вокзале. В руках он держал огромную крысу.

— Вы не видели... — начал он и замер, уставившись на Гарри. Его глаза расширились, а рот приоткрылся. — Это... это ты? Ты — Гарри Поттер?

Гарри внутренне вздохнул, но профессиональная вежливость взяла верх.

— Да, я Гарри. А ты?

— Я Рон! Рон Уизли! — мальчик ввалился в купе, плюхнулся на сиденье рядом с Гарри и уставился на его лоб. — Так это правда? У тебя правда... ну... шрам? Можно посмотреть?

Гарри спокойно откинул чёлку, демонстрируя шрам. Рон выдохнул:

— Ого! Ничего себе! И ты помнишь, как это случилось?

— Нет, — Гарри убрал чёлку. — Я был младенцем, а младенцы не формируют долговременных воспоминаний, особенно в состоянии травматического стресса. Это научный факт.

Рон моргнул:

— Чего?

— Он говорит, что не помнит, — перевела Гермиона с лёгкой улыбкой. — Это логично.

Рон посмотрел на неё, потом снова на Гарри:

— А это кто?

— Гермиона Грейнджер, — представилась та. — Мы вместе будем учиться.

— Маглорождённая? — спросил Рон, и в его голосе мелькнуло что-то... Гарри насторожился.

— Да, — твёрдо сказала Гермиона. — А что?

— Да ничего, — Рон пожал плечами.

Гермиона едва заметно улыбнулась. В этот момент дверь снова открылась, и на пороге появился мальчик с круглым лицом, очень бледный и явно на грани истерики.

— Вы не видели жабу? — выпалил он. — У меня Тревор пропал!

* * *

Мальчик был явно не в себе. Он дрожал, оглядывался по сторонам, и было видно, что он вот-вот расплачется.

— Не видели, — сказал Рон. — А ты кто?

— Невилл Долгопупс. Я... я не могу найти Тревора! Бабушка меня убьёт! — он всхлипнул.

Гарри встал и подошёл к Невиллу. Его голос был тихим и спокойным:

— Невилл, сядь, пожалуйста. Сейчас разберёмся.

Невилл, сам не понимая почему, послушался. Он сел на край скамьи и уставился на Гарри.

— А теперь расскажи спокойно, — сказал Гарри. — Когда ты в последний раз видел жабу?

— В коридоре... я нёс её в клетке, а клетка открылась... и она прыгнула... и я побежал... и теперь не могу найти! — снова всхлипнул Невилл.

— Понятно, — Гарри кивнул. — Гермиона, у тебя, случайно, нет какого-нибудь справочника по магическим существам? Или по уходу за жабами?

— Есть! — Гермиона немедленно достала из сумки книгу. — "Уход за магическими существами", глава о жабах. Там сказано, что они обычно возвращаются к хозяину, если их не напугать. И что они не уходят далеко от источника воды. В поезде есть туалеты — возможно, Тревор там?

— Отличная идея, — одобрил Гарри. — Невилл, ты проверял туалеты?

— Нет... я... я испугался...

— Тогда давай сделаем так. Сейчас мы с тобой пойдём по вагону и спокойно проверим все туалеты и углы. Договорились?

Невилл смотрел на него с облегчением.

— Ты правда... правда поможешь?

— Конечно, мы же теперь однокурсники. А теперь, — Гарри сделал паузу, — пока мы не пошли, позволь задать несколько вопросов для понимания твоего состояния.

Невилл кивнул, хотя явно не понял, зачем.

— Твоя бабушка, которая тебя убьёт, она часто так говорит? Или это фигура речи?

— Она... она строгая. Очень... Она говорит, что мой отец был героем, а я... я всё забываю, теряю, не могу ничего...

— Понятно, — Гарри записал. — Ты живёшь с ней?

— Да. Родители... они в больнице. Святого Мунго. Они... они... их пытали, и они сошли с ума.

В купе повисла тишина. Гермиона побледнела, а Рон перестал дёргать крысу.

— Невилл, — Гарри положил руку ему на плечо, — то, что ты пережил это очень серьёзно. Потеря родителей в любом возрасте сильная травма, и то, что бабушка вместо поддержки давит на тебя, усугубляет ситуацию. Твоя забывчивость и тревожность — это не глупость, а защитные механизмы психики, которая пытается справиться с перегрузкой. Ты ребёнок, который нуждается в поддержке и принятии. Понял?

Невилл смотрел на него, и в его глазах впервые появилось что-то кроме страха.

— Правда?

— Правда. И знаешь что? В Хогвартсе у тебя будет шанс стать собой. Не тенью отца, не разочарованием бабушки, а самим собой. Я помогу, если хочешь, и Гермиона поможет. Даже Рон, — он кивнул на ошарашенного рыжего, — наверное, тоже. Мы же теперь одна команда, правда?

Рон, который всё это время слушал, открыв рот, наконец выдавил:

— Ага, конечно! Команда.

— Тогда пошли искать Тревора, — улыбнулся Гарри. — А потом вернёмся и познакомимся нормально.

Они вышли в коридор. Гарри на секунду задержался и шепнул Гермионе:

— Запиши: Невилл Долгопупс — посттравматическое стрессовое расстройство на фоне семейной травмы, осложнённое давлением опекуна. Тревожность, низкая самооценка, компульсивная забывчивость. Высокий потенциал при создании безопасной среды. Будем работать.

Гермиона кивнула и застрочила в своём блокноте. Рон, наблюдавший за этим, почувствовал, что попал в какой-то параллельный мир, где люди вместо того, чтобы просто волноваться, всё записывают и анализируют.

* * *

Через десять минут Гарри и Невилл вернулись. Невилл сиял, в руках он держал мокрую, но живую жабу.

— Нашли! В туалете! Она в раковине сидела! — радостно сообщил он.

— Отлично, — Гарри уселся на своё место и тоже достал блокнот. — А теперь, когда все в сборе, давайте познакомимся поближе. Рон, можно тебя немного порасспрашивать?

Рон насторожился, но кивнул. Ему было любопытно.

— Ты из многодетной семьи, да? Сколько у тебя братьев и сестёр?

— Пятеро братьев и одна сестра, — буркнул Рон. — Я шестой.

— Шестой из семерых. Это значит, что ты один из младших, но не самый младший. Расскажи, как к тебе относятся старшие братья?

— Ну... Чарли и Билл уже взрослые, они редко дома. Перси — зануда, вечно учит. А Фред и Джордж... они близнецы, вечно надо мной издеваются. Подшучивают, подкалывают, вещи прячут... — Рон помрачнел.

— Понятно, — Гарри записывал. — Ты находишься в постоянном сравнении со старшими. Близнецы, судя по всему, выбрали тебя объектом для шуток, что снижает твою самооценку. А родители, скорее всего, слишком заняты, чтобы уделять каждому ребёнку достаточно внимания. Отсюда — потребность в признании, желание выделиться, быть замеченным. Я прав?

Рон открыл рот. Потом закрыл. Потом выдавил:

— Откуда ты... э-э-э... знаешь?

— Меня воспитал потомок Фрейда, — скромно ответил Гарри. — Но это неважно. Важно другое: ты сейчас ищешь друзей, которые будут видеть в тебе личность, а не просто "одного из Уизли".

Рон густо покраснел. Крыса, которую он держал, зашевелила усиками.

— Ну... может быть... — пробормотал он.

— Так вот, — Гарри отложил блокнот. — Я, например, вижу перед собой парня, который пришёл познакомиться, пусть и бесцеремонно, но из искреннего любопытства. Это уже плюс. Хочешь дружить, давай попробуем. Но учти: я буду тебя анализировать, задавать неудобные вопросы и иногда доводить до белого каления.

Рон часто закивал головой, соглашаясь, и тут дверь купе снова открылась.

* * *

На пороге стоял Драко Малфой в идеально подогнанной дорогой мантии. За его спиной маячили две массивные фигуры с невозмутимыми лицами.

— Поттер, — протянул Драко с лёгкой усмешкой. — Это Крэбб и Гойл. А я искал тебя. Думал, может, сядем вместе? В приличном обществе, а не... — он окинул взглядом купе и скривился. — Среди всяких...

Его взгляд скользнул по сидящим и остановился на Роне.

— Ну надо же, — протянул Драко с ядовитой улыбкой. — Уизли собственной персоной. И даже с крысой, которую, кажется, вот-вот стошнит от твоих носков.

Рон вскочил, побагровев, его крыса выпала из его рук и шлёпнулась на пол. Рон хотел наброситься на Малфоя, но Гарри опередил его. Он поднялся и встал между Роном и Драко, загораживая обзор.

— Драко, — сказал он ровным, доброжелательным тоном. — Рад тебя видеть. Заходи, присаживайся. У нас как раз начинается интересный разговор.

— Рон, сядь, пожалуйста, я сам разберусь.

Рон замер, но послушался. Гарри подошёл к двери и встал напротив Драко. Его лицо было абсолютно спокойным.

— Драко, — сказал он ровным голосом. — Приятно снова тебя видеть. Как прошли твои сборы?

Драко слегка опешил от такого приветствия. Он ожидал конфликта, а получил вежливый вопрос.

— Нормально... — ответил он неуверенно. — Слушай, ты чего с этими? Они же... ну, ты понимаешь.

— Расскажи, — предложил Гарри. — Я слушаю. Что именно "они"?

— Ну... — Драко кивнул на Рона. — Уизли — нищие. Вся их семья. А эта... — он кивнул на Гермиону, — маглорождённая. Грязнокровка.

Гермиона побледнела. Рон снова дёрнулся, но Гарри жестом остановил его.

— Драко, — Гарри сделал пометку в блокноте, — давай разберём твои утверждения с точки зрения психологии.

— Чего?

— Ты используешь оскорбления как способ самоутверждения. Это называется "вертикальная агрессия" — ты пытаешься поднять свой статус, принижая других. Вопрос: почему тебе это нужно?

Драко покраснел:

— Ничего мне не нужно! Просто я говорю правду!

— Правду? — Гарри поднял бровь. — Ты знаешь семью Уизли лично? Общался с ними? Или просто повторяешь то, что слышал от отца?

— Мой отец... он знает, что говорит!

— Твой отец, — мягко сказал Гарри, — транслирует тебе свои убеждения, которые, в свою очередь, получил от своих родителей. Это называется "интергенерационная передача предрассудков". Ты никогда не задумывался, почему он так считает? Что стоит за его неприязнью к маглорождённым? Может быть, страх?

— Мой отец ничего не боится! — взвился Драко.

— Все чего-то боятся, — парировал Гарри. — Даже тёмные лорды. Особенно они. Но давай вернёмся к тебе. Ты сейчас стоишь здесь, с двумя здоровенными парнями за спиной, и пытаешься унизить людей, которых даже не знаешь. Как думаешь, что это говорит о тебе?

Крэбб и Гойл переглянулись. Они явно не понимали, что происходит, но чувствовали, что их босс в замешательстве.

— Это говорит... — Драко запнулся.

— Это говорит о том, что ты неуверен в себе, — закончил Гарри. — Тебе нужно подтверждение своей значимости извне. Ты ищешь тех, кто слабее, чтобы на их фоне чувствовать себя сильным, но это иллюзия. Настоящая сила в умении принимать других, не теряя себя. Ты способен на это, Драко? Или так и будешь всю жизнь прятаться за спиной отца и двух амбалов?

В купе повисла тишина. Крэбб и Гойл замерли. Рон сидел с открытым ртом. Гермиона смотрела на Гарри с восхищением. Невилл прижимал жабу и боялся дышать.

Драко стоял красный, как рак. Его губы дрожали. Он явно хотел что-то сказать, но слова застревали.

— Ты... ты... — выдавил он наконец.

— Постой, выслушай до конца, — Гарри обвёл всех взглядом. — Вот мы тут все собрались. У нас разные семьи, разное воспитание, разные ожидания от жизни. Но есть одна вещь, которая объединяет всех нас, сидящих в этом купе.

— Что же? — саркастически спросил Драко.

— Самооценка, — ответил Гарри. — У каждого из нас с ней проблемы. Только проявляются они по-разному. Не хотите поговорить об этом?

Драко хмыкнул, но не ушёл. Рон заерзал. Невилл вжал голову в плечи. Гермиона нахмурилась, но потом согласно кивнула. Даже Крэбб и Гойл переглянулись с каким-то подозрительным интересом.

— Давайте я объясню, — Гарри достал блокнот. — Самооценка — это то, как мы себя оцениваем. Насколько мы считаем себя ценными, способными, достойными любви и уважения. Она формируется в детстве под влиянием родителей, учителей, сверстников. И если что-то идёт не так, мы получаем либо заниженную самооценку, либо завышенную, либо скачущую, как больной дракон.

Он посмотрел на Невилла и Рона:

— Ситуацию ребят мы уже обсудили. У Гермионы на первый взгляд всё хорошо, — Гарри посмотрел на девочку. — Ты умна, начитана, уверена в своих знаниях. Но это — компенсация. Ты маглорождённая, ты попала в новый мир и боишься, что тебя не примут. Ты попытаешься заслужить право быть здесь через знания. Твоя самооценка держится на том, что ты самая умная. А если вдруг окажется, что это не так? Что тогда?

Гермиона побледнела, но промолчала. В её глазах мелькнуло понимание.

Гарри повернулся к Драко. Тот напрягся.

— Драко. Твоя самооценка — самая сложная. Снаружи она завышена до небес. Ты — Малфой, чистокровный, богатый, твой отец уважаемый человек. Ты смотришь на других свысока, оскорбляешь, унижаешь. Но это маска, на самом деле внутри ты постоянно боишься, что не оправдаешь ожиданий отца, что ты недостаточно хорош для него, что он тобой недоволен. И этот страх ты заливаешь презрением к другим. Если они ничтожества, то ты на их фоне — король. Но король без королевства — это просто несчастный человек в дорогой мантии.

Драко побелел. Его губы задрожали, он хотел что-то сказать, но не мог.

— И твои друзья, — Гарри кивнул на Крэбба и Гойла, которые слушали, разинув рты. — У них тоже проблемы. Их родители, наверное, тоже не идеальны. Может, они давят на них, может, не замечают. Они при тебе, потому что так безопасно. Ты даёшь им чувство принадлежности, а они тебе — чувство власти. Это называется "компенсаторный симбиоз". Но это не дружба, это сделка.

Крэбб и Гойл переглянулись. В их туповатых глазах мелькнуло что-то похожее на боль.

В купе повисла тишина. Слышно было только, как поезд стучит колёсами.

— Что же нам делать? — тихо спросил Невилл.

Гарри улыбнулся:

— Для начала понять, что проблема не в нас, а в том, как нас научили себя воспринимать. Самооценку можно изменить. Это как мышца, её можно тренировать.

Он встал и начал расхаживать по купе, как заправский лектор:

— Есть несколько правил здоровой самооценки. Первое: вы не обязаны соответствовать чужим ожиданиям. Даже ожиданиям родителей. Вы отдельные люди. Да, ваши родители могут быть разочарованы, но это их проблема, не ваша.

Рон кивнул, вспомнив вечные сравнения с братьями.

— Второе: перестаньте сравнивать себя с другими. Сравнивать можно только себя сегодняшнего с собой вчерашним. Прогресс — вот что важно. А не то, что у Малфоя мантия дороже, а у Грейнджер книг больше.

Гермиона слегка расслабилась.

— Третье: принимайте свои недостатки. Они часть вас. Невилл рассеян? Зато он добрый и чуткий. Драко высокомерен? Зато он, наверняка, умеет добиваться своего, когда хочет. Крэбб и Гойл, сразу видно, что они сильные и преданные. Просто эти качества нужно направлять в нужное русло.

Крэбб и Гойл впервые в жизни услышали о себе что-то хорошее и заметно порозовели.

— Четвёртое: не позволяйте другим определять вашу ценность. Вы сами решаете, чего вы стоите. Если кто-то говорит вам гадости, это говорит о них, а не о вас. Малфой, когда ты обзываешь Рона, ты на самом деле транслируешь свой страх. Так зачем переносить это на других?

Драко дёрнулся, но промолчал.

— Вы знаете, — продолжил Гарри, — есть одна очень важная вещь, которую я понял благодаря моему приёмному отцу. Самооценка — это вопрос выбора.

Рон нахмурился:

— Как это, выбора? Я не выбирал быть бедным. Невилл не выбирал бабушку. Малфой не выбирал своего отца.

— Именно! — Гарри поднял палец. — Ты абсолютно прав. Мы не выбираем, в какой семье родиться. Не выбираем своих родителей, их характер, их ожидания. Не выбираем, богатыми нам быть или бедными, чистокровными или маглорождёнными. Это данность. Это та стартовая позиция, которую нам выдали без нашего согласия.

Он обвёл взглядом слушателей:

— Но теперь, когда мы это осознали, у нас появляется выбор. Выбор, что с этой данностью делать.

Драко прищурился:

— То есть, ты предлагаешь мне просто взять и перестать быть Малфоем?

— Нет, — покачал головой Гарри. — Я предлагаю тебе решить, что значит для тебя быть Малфоем. Ты можешь всю жизнь пытаться соответствовать ожиданиям отца, боясь его разочаровать. А можешь выбрать стать тем Малфоем, которым хочешь быть ты сам. Не предавая семью, но и не становясь её заложником.

Драко задумался. Крэбб и Гойл переглянулись, для них это было слишком сложно, но они чувствовали важность момента.

— Видите ли, — Гарри понизил голос, придавая ему убедительную мягкость, — в чем бы человек ни был убеждён, он всегда найдёт этому подтверждение. Если ты убеждён, что ты неудачник, ты будешь замечать только свои провалы, игнорируя успехи. И в итоге станешь тем самым неудачником, потому что перестанешь даже пробовать. Если ты убеждён, что все вокруг враги, ты будешь видеть только враждебность и своими же действиями превращать людей во врагов.

Гермиона затаила дыхание. Это было точное описание того, что она чувствовала, когда боялась, что её не примут.

— Это называется самосбывающееся пророчество, — продолжал Гарри. — Мы сами создаём реальность, в которой живём, своими убеждениями. И самое страшное, что мы даже не замечаем этого. Мы думаем, что мир такой, а на самом деле мы сами делаем его таким.

В этот момент крыса Рона, которая до этого слушала с открытым ртом, вдруг потеряла равновесие и шлёпнулась со столика прямо на задние лапки, замерев в этой позе с разинутым ртом. Рон дёрнулся было её поднять, но Гарри жестом остановил его:

— Смотрите! Даже крыса понимает! Она в шоке от того, как много зависит от выбора!

Все уставились на крысу, которая действительно выглядела так, будто её поразила глубокая мысль. Кто-то фыркнул, потом ещё кто-то, и купе взорвалось смехом. Даже Драко улыбнулся впервые за весь разговор.

Когда смех утих, Гарри продолжил:

— Но есть ещё один важный момент. Мы все здесь первокурсники, мы все в новой ситуации. И знаете что? Мы все будем ошибаться, мы все будем попадать в неловкие положения, мы все будем чувствовать себя неуверенно.

Невилл вздохнул:

— Я уже чувствую. Я всего боюсь.

— И это нормально! — Гарри посмотрел на него с теплотой. — Развитие всегда включает в себя период некомпетентности. Ты не можешь научиться плавать, не нахлебавшись воды. Ты не можешь научиться ездить на велосипеде, не упав пару раз. Ты не можешь стать уверенным в себе, не пережив моменты сомнений.

Гермиона улыбнулась:

— То есть наши ошибки — это просто часть процесса?

— Именно! — Гарри сиял. — Ошибки это не приговор, а обратная связь. Они говорят нам: "Здесь можно сделать по-другому". Они не говорят: "Ты ничтожество".

Все молчали. Гермиона улыбнулась и достала из сумки книгу. Невилл, кажется, впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. А Гарри записал в блокноте:

"Состав группы:

1. Рон Уизли — средний ребёнок, комплекс неполноценности, потребность в признании. Потенциально верный друг.

2. Невилл Долгопупс — ПТСР, тревожность, низкая самооценка. Требует бережного обращения.

3. Гермиона Грейнджер — высокоинтеллектуальная, возможно, компенсация социальной неловкости через знания. Потенциально — лучший друг и соратник.

4. Драко Малфой — отложенный проект, вернёмся к нему позже".

Поезд мчался на север. Впереди был Хогвартс, полный загадок, опасностей и людей, которым нужна была помощь. И Гарри был готов. У него был блокнот. И знание того, что иногда лучшая магия — это просто умение слушать и задавать правильные вопросы.

Поезд мчался на север. Впереди был Хогвартс, полный загадок, опасностей и людей, которым нужна была помощь. И Гарри был готов. У него был блокнот. И знание того, что иногда лучшая магия это просто умение слушать и задавать правильные вопросы.

Драко, который долгое время молчал, вдруг тихо сказал:

— Мой отец... он никогда не понимает. Я стараюсь, но ему всё мало.

— Это его выбор, — Гарри посмотрел ему прямо в глаза. — Ты не отвечаешь за его ожидания. Ты отвечаешь только за себя. И ты уже сделал первый шаг — ты остался здесь и слушаешь. Это твой выбор. И он правильный.

Крэбб вдруг тоже подал голос, впервые за всё время:

— А если родители говорят, что мы тупые? — он кивнул на себя и Гойла. — Мы правда не очень соображаем. Но мы стараемся.

Гарри улыбнулся им с искренней теплотой:

— Вы не тупые, вы другие, у каждого свой тип интеллекта. Кто-то силён в книгах, как Гермиона. А кто-то в верности, в умении защитить друга, в физической силе. Ваши родители могут этого не видеть, потому что у них свои представления об "уме", но это не значит, что вы ничего не стоите.

Гойл, до этого молчавший как рыба, вдруг просиял:

— Правда?

— Правда, — твёрдо сказал Гарри. — И знаете что? В Хогвартсе у вас будет шанс найти то, в чём вы сильны. Может быть, вы отличные защитники. Может быть, вы хорошо готовите зелья. Может быть, вы просто умеете слушать, а это редкий дар. Главное не закрываться и пробовать.

Крэбб и Гойл переглянулись, и в их глазах впервые появилось что-то похожее на надежду.

В купе снова повисла тишина, но не тяжёлая, а какая-то светлая. Каждый думал о своём. Рон гладил крысу и впервые не чувствовал себя хуже других. Невилл сжимал жабу и думал, что, может быть, бабушка не права. Драко смотрел в окно и пытался представить, каково это — выбирать самому. Гермиона записывала что-то в блокнот, она всегда записывала, но теперь её лицо было мягче. Крэбб и Гойл жевали шоколадных лягушек и чувствовали себя... принятыми.

Поезд мягко качнуло, и в коридоре послышался голос ведьмы с тележкой:

— Что-нибудь предложить вам, дорогие?

Гарри улыбнулся и повернулся к остальным:

— Ну что, берём шоколадных лягушек? Кажется, у нас тут начинается новая традиция.

И они взяли. И смеялись, и спорили о карточках, и чувствовали себя почти семьёй.

* * *

Но тут дверь купе снова отъехала в сторону, и на пороге появился рыжий юноша с табличкой "Староста" на груди, в безупречно выглаженной мантии и с таким выражением лица, будто он только что проглотил метлу.

— Рон! — строго сказал он, окидывая взглядом переполненное купе. — Я обыскал весь поезд! Мама будет в ужасе, если ты опять потеряешься! И что это за компания? — он оглядел Драко, Крэбба, Гойла и остальных с явным подозрением.

— Перси, — застонал Рон. — Мы нормально сидим, отстань.

— Нормально? — Перси вошёл в купе и поправил очки. — Ты сидишь с... — он запнулся, увидев Драко, и его лицо приняло выражение человека, пытающегося решить сложную дипломатическую задачу. — С мистером Малфоем? И с... — он посмотрел на Гермиону и Невилла, явно пытаясь вспомнить, из каких они семей.

— Перси, присядь, — неожиданно сказал Гарри, освобождая место рядом с собой. — Ты как раз вовремя. Мы тут как раз обсуждали важные вещи.

Перси колебался. С одной стороны, долг старосты требовал проверить все купе, с другой любопытство пересилило, и он аккуратно присел на краешек скамьи, стараясь не помять мантию.

— Мы говорили о самооценке, — пояснила Гермиона. — Гарри очень интересно рассказывает.

Перси снисходительно улыбнулся:

— Ну, я в этом разбираюсь. У меня, знаете ли, высший балл по всем предметам, я староста, и скоро, надеюсь, стану старостой школы. Это требует дисциплины и самоконтроля.

Гарри внимательно посмотрел на него. Очень внимательно. Перси под этим взглядом занервничал.

— Перси, — мягко начал Гарри, — можно задать тебе личный вопрос?

— Ну... если это не слишком личное...

— Когда ты в последний раз отдыхал? По-настоящему, не думая об учёбе, о долге, о том, что нужно быть лучшим?

Перси открыл рот и закрыл. Потом снова открыл:

— Ну... я... отдых — это непродуктивно. Нужно использовать время с пользой.

— Понятно, — кивнул Гарри, делая пометку в блокноте. — А когда ты в последний раз сделал что-то не идеально? Сознательно позволил себе ошибку?

— Ошибку? — Перси побледнел. — Я не ошибаюсь. То есть... стараюсь не ошибаться.

— Именно, — Гарри посмотрел на остальных. — Перед нами классический случай перфекциониста. Перси, ты устанавливаешь для себя недостижимые стандарты. Ты считаешь себя приемлемым, только если безупречен. Любое отклонение от идеала, даже маленькое, воспринимается тобой как катастрофа.

Рон хмыкнул:

— Это точно. Он всё делает по плану и по расписанию.

— Рон! — возмутился Перси.

— Подожди, — остановил его Гарри. — Давай разберёмся. Перси, скажи, ты когда-нибудь получал удовольствие от того, что сделал? Или только облегчение, что не провалился?

Перси задумался. Его лицо приняло растерянное выражение.

— Я... я горжусь своими достижениями. Меня хвалят, ставят в пример...

— А ты сам? — настаивал Гарри. — Без чужих похвал. Ты чувствуешь, что достаточно хорош?

Тишина. Перси молчал, и в этом молчании было больше правды, чем в любых словах.

— Вот в чём проблема перфекционизма, — сказал Гарри, обращаясь ко всем. — Человек устанавливает планку так высоко, что никогда не может её достичь. Даже когда он добивается успеха, он обесценивает его: "это недостаточно хорошо", "надо было лучше", "в следующий раз нужно больше стараться".

Гермиона заерзала. Она узнавала себя в этих словах.

— В результате, — продолжал Гарри, — человек живёт в постоянном напряжении. Он не позволяет себе отдыхать, потому что отдых — это "непродуктивно". Он не позволяет себе ошибаться, потому что ошибка — это "провал". Он не позволяет себе быть просто человеком.

Драко, слушавший внимательно, вдруг спросил:

— А это не то же самое, что просто быть ответственным?

— Нет, — покачал головой Гарри. — Ответственность это когда ты делаешь своё дело хорошо, понимая свои границы. Перфекционизм — это когда ты требуешь от себя невозможного и ненавидишь себя за то, что ты не бог.

Перси вздрогнул.

— Посмотри на себя, Перси, — мягко сказал Гарри. — Ты проверяешь брата, хотя мог бы довериться ему. Ты сидишь с нами, но твоё тело напряжено, ты готов вскочить и бежать по делам. Ты не здесь, ты всегда там, в будущем, где нужно что-то сделать, кого-то проконтролировать, где-то преуспеть.

Рон смотрел на брата и вдруг увидел то, чего не замечал раньше: тени под глазами, нервное подёргивание губ, вечно сжатые кулаки.

— Перси... — начал он.

— Ты прав, — вдруг тихо сказал Перси. — Я... я не помню, когда в последний раз просто сидел и ничего не делал. Мне кажется, если я остановлюсь, всё рухнет. Все поймут, что я... что я не...

— Не идеальный? — закончил Гарри. — И что? Кто из нас идеален? — он обвёл рукой купе. — Посмотри на нас. Мы все комок проблем и страхов. И знаешь что?

— Что? — прошептал Перси.

— Это нормально, это по-человечески. И только когда мы принимаем свою неидеальность, мы начинаем жить по-настоящему.

В купе повисла глубокая тишина. А лицо Перси впервые за весь разговор озарила улыбка, а не дежурная гримаса.

— Забавно, — сказал он. — Я всегда думал, что если я не буду лучшим, меня перестанут любить. Мама... она так гордится моими успехами. А если я перестану быть успешным?

— Тогда ты будешь просто её сыном, — ответил Гарри. — И этого достаточно. Для тех, кто действительно любит, достаточно.

Рон вдруг хрипло сказал:

— Перси, ты придурок, конечно, но ты мой брат, и я тебя люблю даже когда ты меня достаёшь своей учебой.

Перси посмотрел на младшего брата, и в его глазах блеснули слёзы, которые он тут же смахнул, делая вид, что поправляет очки.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Мне... мне нужно проверить остальные купе. Но... спасибо. Я... подумаю над твоими словами, Гарри.

— Заходи ещё, — улыбнулся Гарри. — Мы тут будем.

Перси кивнул и вышел, аккуратно прикрыв дверь. Но перед этим все заметили, как он чуть расслабил плечи впервые за много лет.

— Ну ни фига себе, — выдохнул Рон. — Ты моего брата за пять минут разобрал. А я его всю жизнь знаю и никогда не понимал, почему он такой зануда.

— Потому что за занудством часто прячется страх, — ответил Гарри. — Страх быть недостаточно хорошим. Перфекционизм это броня, но она душит того, кто её носит.

Гермиона задумчиво посмотрела на свои книги:

— А я... я тоже иногда не даю себе отдыха. Всё учу, учу...

— Ты боишься, что без знаний ты ничего не стоишь, — кивнул Гарри. — Но это не так, ты стоишь просто потому, что ты есть. Знания это приправа, а не основное блюдо.

Драко хмыкнул:

— А я? Я тоже ношу броню?

— Твоя броня высокомерие, — прямо сказал Гарри. — Но под ней тот же страх: что ты недостаточно хорош для отца, что ты не оправдываешь ожиданий, что ты просто продолжение фамилии, а не личность.

Драко отвернулся к окну, но кивнул.

Крэбб вдруг подал голос:

— А мы? Мы ничего не боимся.

— Правда? — мягко спросил Гарри. — А когда твой отец называет тебя тупым, тебе не больно?

Крэбб промолчал. Гойл опустил глаза.

— Боятся все, — сказал Гарри. — Просто по-разному. И первый шаг к тому, чтобы перестать бояться, признать, что страх есть. А второй — понять, что страх не определяет тебя. Ты больше, чем свой страх.

За окном уже стемнело. Где-то впереди всех их ждал Хогвартс, полный новых испытаний, новых людей и новых возможностей.

— Знаете, — вдруг сказал Невилл, который всё это время молчал, прижимая жабу, — я никогда не думал, что можно вот так... говорить о себе. По-честному. Мне всегда казалось, что надо прятать всё плохое.

— Это самая распространённая ошибка, — ответил Гарри. — Мы прячем свою боль, а она гниёт внутри, а когда мы делимся, она становится легче. И оказывается, что мы не одни.

Рон посмотрел на Драко. Драко посмотрел на Рона. Крэбб посмотрел на Гойла. Гермиона посмотрела на Невилла. И все они вдруг поняли, что это купе — самое безопасное место в поезде.

— Ну что, — сказал Гарри, доставая из коробки последнюю шоколадную лягушку. — Кто хочет узнать, какая карточка попадётся? И давайте договоримся: в Хогвартсе мы не делаем вид, что незнакомы. Мы — команда. Странная, разношёрстная, но команда. Идёт?

— Идёт! — раздалось сразу несколько голосов.

Даже Крэбб и Гойл кивнули. Даже крыса одобрительно пискнула.

А поезд мчался в темноту, к огням замка, где их ждали испытания, дружба и, конечно, новые поводы для психоанализа.

* * *

Фред и Джордж вломились в купе ровно в тот момент, когда Гарри объяснял Драко разницу между нарциссической травмой и просто дурным характером. Близнецы просунули головы в дверной проём одна над другой, как два рыжих солнца, восходящих одновременно с противоположных сторон горизонта.

— Ронни, — пропел Фред, — мы тут вспомнили одну историю.

— Про мишку, — подхватил Джордж. — Помнишь мишку?

Рон побелел так стремительно, что веснушки на его лице стали похожи на корочку корицы на свежевыпавшем снегу. Крыса Короста, сидевшая у него на коленях, испуганно пискнула и сиганула под сиденье.

— Валите отсюда, — выдавил Рон голосом, который пытался быть угрожающим, но получался жалобным.

— Мы просто хотим убедиться, — сказал Фред, заходя в купе и усаживаясь рядом с Гарри, — что ты справляешься со своей маленькой… особенностью.

— Паучья история, — пояснил Джордж, пристраиваясь с другой стороны. — Ты же не забыл, как мы превратили твоего плюшевого мишку? Он был такой мягкий, такой коричневый, такие у него были лапки…

— А потом он стал восьминогим, — закончил Фред. — И очень шустрым. И убежал в лес. Помнишь, как ты орал?

Рон сидел, вцепившись в край скамьи, и, казалось, прямо сейчас провалится сквозь пол. Гарри вздохнул, поднял Коросту с пола, посадил обратно на колени к Рону и повернулся к близнецам.

— Вы сейчас уйдёте сами или вас вывести? — спросил он тоном, от которого у Дадли обычно начинали дергаться веки.

— Но мы же просто хотели помочь, — обиженно протянул Фред.

— Помочь в чём? В закреплении фобии? В очередной раз протравить старую травму? — Гарри достал блокнот. — Если вам так неймётся участвовать, оставайтесь. Но тогда будете делать всё, что я скажу без шуток, без превращений и без глупых рож.

Близнецы переглянулись, потом синхронно кивнули. Рон смотрел на Гарри с таким выражением, с каким утопающий смотрит на брошенную верёвку.

— Тогда закройте дверь, — велел Гарри. — И садитесь тихо. Рон, давай рассказывай. С самого начала. Что ты помнишь про мишку?

Рон сглотнул, покосился на близнецов, но те, к его удивлению, молчали и даже не улыбались.

— Его звали Мистер Плюш, — сказал Рон хрипло. — Мне было пять или шесть. Он был мягкий, внутри у него что-то шуршало, когда я его тряс. Мама купила его на распродаже, он был весь в заплатках, но я любил его, спал с ним, разговаривал с ним. А потом пришли эти двое, — он мотнул головой в сторону близнецов, — и сказали, что покажут фокус. Я думал, они сделают так, что мишка заговорит или начнёт танцевать. А они... они взмахнули палочками. И мишка стал сморщиваться, вытягиваться, у него выросли ноги (восемь ног, тонкие такие, волосатые), и глаза у него стали чёрные, много глаз... И он побежал. Я закричал, а он побежал под кровать, а оттуда в лес... и больше я никогда его не видел.

Рон закончил, и в купе повисла тишина, нарушаемая только мерным стуком колёс.

— А теперь, — сказал Гарри, — я хочу, чтобы ты закрыл глаза. Не бойся, давай.

Рон покосился на близнецов, потом закрыл глаза.

— Представь себе медведя, — сказал Гарри. — Обычного, коричневого плюшевого мишку. Какие у него лапы?

— Мягкие, — тихо сказал Рон.

— А внутри что-то шуршит, когда его трясёшь?

— Да.

— Где он сидит?

— У меня на руках.

— А теперь представь, что рядом стоит Фред. С палочкой. Что он делает?

Рон дёрнулся, но Гарри положил руку ему на плечо.

— Не отгоняй, пусть делает. Ты просто смотри.

— Он... он наводит палочку на медведя.

— А ты что чувствуешь?

— Страх... Злость...

— А теперь представь, что ты не маленький. Ты такой, как сейчас. Сидишь тут. Фред стоит рядом. Что ты ему скажешь?

Рон молчал секунд десять, потом медленно, с расстановкой, произнёс:

— Убери палочку от моего медведя.

— Громче, — велел Гарри.

— Убери палочку от моего медведя! — крикнул Рон, и его голос неожиданно окреп, стал почти взрослым.

— А если не уберёт?

— Тогда я ему врежу. — Рон открыл глаза, посмотрел на Фреда, и в его взгляде было что-то новое, чего близнец явно не ожидал увидеть.

— Ух ты, — выдохнул Джордж. — Он почти как Чарли.

— Заткнись, — сказал Рон.

— А теперь, — Гарри хлопнул в ладоши, — представь, что медведь уже превратился. Ты видишь паука. Только теперь ты не маленький. Ты сидишь тут, а паук бежит по полу. Что ты делаешь?

Рон зажмурился, потом снова открыл глаза.

— Я смотрю на него. И... понимаю, что он бежит. И... ему тоже страшно, он же не хочет быть пауком, наверное, его превратили. Это не его вина.

Близнецы переглянулись, и впервые на их лицах мелькнуло что-то похожее на стыд.

— А теперь, — Гарри посмотрел на Фреда и Джорджа, — вы будете исправлять то, что натворили. Рон, представь, что у тебя есть палочка. Ты умеешь колдовать. Ты смотришь на паука и превращаешь его обратно. Как это выглядит?

— Он... он становится меньше, ноги втягиваются, тело становится толще, пушистее... он опять мягкий, коричневый и шуршит внутри.

— Открой глаза, — сказал Гарри.

Рон открыл глаза. На коленях у него сидела плюшевая крыса Короста, которая, похоже, так и не поняла, почему её вдруг начали трясти.

— Короста это не Мистер Плюш, — тихо сказал Рон. — И паука здесь нет. — Он посмотрел на близнецов. — Но если вы когда-нибудь ещё раз...

— Не будем, — быстро сказал Фред.

— Слово, — добавил Джордж.

— Как-то это было не очень умно с нашей стороны, — признал Фред, глядя куда-то в сторону. — Мы же не знали, что он так...

— Вы не знали, что превращение любимой игрушки в членистоногое может травмировать психику пятилетнего ребёнка, — закончил Гарри тоном, от которого даже у близнецов перехватило дыхание. — Это поразительная степень эмпатии. Вас за это в Хогвартсе награждать будут или сами догадаетесь, что делать?

Фред и Джордж молча встали, подошли к Рону и, прежде чем он успел дёрнуться, обняли его с двух сторон так, что тот оказался зажат между ними, как бутерброд между двумя ломтями хлеба.

— Мы купим тебе нового медведя, — сказал Фред в его макушку.

— Или много медведей, — добавил Джордж.

— Отпустите, — простонал Рон, но как-то не очень настойчиво.

Крэбб, сидевший до этого молча как рыба, вдруг сказал:

— А у меня был плюшевый дракон. Потом отец сказал, что это для девчонок, и выбросил. — Он помолчал. — Я тогда два дня не разговаривал с ним. Потом он купил мне набор для дуэлей, и я разговаривать начал. Но дракона всё равно жалко.

Все посмотрели на Крэбба с таким удивлением, будто статуя горгульи вдруг заговорила стихами.

— Знаешь, — сказал Гарри, — это нормально жалеть то, что было дорого.

— Мой отец говорит, что жалость это слабость, — буркнул Крэбб.

— Твой отец, — мягко ответил Гарри, — судя по всему, сам не очень умеет жалеть. Это не значит, что ты должен быть таким же, это значит, что ты можешь выбрать быть другим.

Крэбб кивнул и снова замолчал, но теперь он смотрел на Рона с каким-то новым, очень человеческим выражением. Гойл, до этого старательно изображавший отсутствие мыслей, вдруг спросил:

— А если я боюсь высоты? Это тоже можно... ну... как с медведем?

— Можно, — кивнул Гарри. — Но это займёт больше времени. И, Гойл, тебе придётся рассказать, с чего именно начался этот страх. Потому что просто так, из воздуха, высоты не боятся. Всегда есть что-то, что случилось в тот самый момент.

Гойл задумался, и на его лице смешно отразилась работа мысли, но в купе никто не засмеялся.

— Я потом расскажу, — сказал Гойл. — Если можно.

— Можно, — сказал Гарри.

Рон гладил Коросту, которая наконец перестала подозревать, что её снова превратят в кого-то страшного. Близнецы сидели тихо и больше не лезли с дурацкими шутками.

— Знаешь, — вдруг сказал Рон, глядя на Гарри, — а ведь я теперь могу представить того паука. И он мне не кажется таким страшным. Он просто... был. И всё.

— Он был, и его больше нет, — сказал Гарри. — А Мистер Плюш, которого ты любил, остался с тобой, потому что он был не в игрушке, он был в том, как ты его держал, как разговаривал с ним, как засыпал, его обнимая. Этого у тебя никто не отнимет, даже близнецы.

Фред хотел было что-то вставить, но Джордж вовремя ткнул его локтем.

Поезд замедлял ход. В окнах уже мелькали огни Хогсмида.

— Скоро приедем, — сказал кто-то.

— Ну и отлично, — сказал Рон, вставая и подхватывая Коросту. — Пошли, что ли.

Они двинулись к выходу, и Гарри, пропуская всех вперёд, записал в блокноте:

"Арахнофобия. Этиология: травматическая трансформация объекта привязанности. Метод — перепроживание с изменением роли (жертва — наблюдатель — активный участник). Побочный эффект — неожиданная эмпатия у Крэбба и Гойла. Рекомендация: следить за Гойлом, его страх высоты может быть связан с чем-то более серьёзным, чем он говорит".

Он спрятал блокнот и вышел в коридор, где его уже ждала разношёрстная компания, готовая штурмовать Хогвартс. Крэбб держался рядом с Роном, и это выглядело настолько странно, что Драко, заметивший это, только крякнул и ничего не сказал.

А где-то там, в прошлом, маленький плюшевый медведь с шуршащим животом бежал по лесу на восьми лапах, но теперь это уже никого не пугало. Потому что в конце концов он просто бежал.

Лодки выплыли из темноты, и Хогвартс вырос перед ними как огромный зверь, прилёгший отдохнуть на скалу. Окна горели ровными рядами, башни уходили в небо, и Гарри, задрав голову, почувствовал, как заныли шейные позвонки, ведь высота была такая, что взгляд соскальзывал вниз, не находя опоры.

— Ничего себе, — выдохнул Рон, и все молча согласились.

Они вошли в замок, и первое, что бросилось в глаза, была лестница. Она двигалась. Неспешно, с достоинством, как старый чиновник, который меняет кабинет, но делает вид, что его принуждают к этому против воли.

"Пространственная аномалия, — записал Гарри, прижимаясь к перилам, чтобы его не снесло потоком первокурсников. — Архитектура, которая отказывается быть статичной. Символически — отказ от фиксированной реальности в пользу текучей, изменчивой. Хороший тест на толерантность к неопределённости. Те, кто ищут твёрдой почвы под ногами, будут страдать. Те, кто умеют плыть по течению, процветать".

— Гарри, ты чего застыл? — дёрнула его за рукав Гермиона. — Там профессор Макгонагалл ждёт!

Он кивнул и пошёл, но на каждом шагу останавливался, чтобы записать что-то новое. Портреты на стенах шевелились, перешёптывались, и один толстый рыцарь в ржавых доспехах проводил их взглядом с таким выражением, будто оценивал, сколько из них доживут до ужина. Привидения начали появляться ещё в коридорах: сначала проплыл толстый монах в сером балахоне, потом промчалась рыдающая девица с цепями на шее, а в самом конце коридора, прямо перед дверями в Большой зал, из стены вынырнула фигура в окровавленном жабо и с головой под мышкой.

— Осторожно! — завопил кто-то из девочек.

Гарри не вздрогнул. Он смотрел на привидение, склонив голову набок, как орнитолог, обнаруживший новый вид попугая.

"Привидения. Интересно. Явление, которое маглы считают галлюцинацией или мистификацией, здесь часть повседневности. Психологически это материализованная память о смерти. Они не живые, но и не мёртвые. Вечные носители незавершённого гештальта.".

— Профессор, — спросил он у Макгонагалл, которая строго оглядывала первокурсников, — эти привидения, они с кем-то разговаривают? Или только пугают?

Макгонагалл посмотрела на него поверх очков.

— Сэр Николас де Мимси-Дельфингтон иногда присутствует на уроках. Остальные... по настроению.

— То есть они выбирают, с кем вступать в контакт, — уточнил Гарри. — Это говорит о сохранной психике. Интересно, их состояние — это форма диссоциации? Или они просто... застряли?

— В Большой зал, — сказала Макгонагалл, и в её голосе послышалось что-то похожее на мольбу.

Они вошли, и Гарри на секунду забыл про блокнот. Тысячи свечей парили под потолком, который был не потолком, а чёрным небом, усыпанным звёздами, и в этом небе что-то неуловимо дрожало, как будто пространство дышало.

"Архитектура как сновидение, — написал он, и буквы получились неровными, потому что рука дрожала. — Потолок — отрицание границы между внутренним и внешним. Звёзды — символ вечности, вписанный в пространство обучения. Если это школа, то она учит не только заклинаниям, но и тому, что мир больше, чем ты можешь представить".

— Гарри, ты будешь писать или распределяться? — прошептала Гермиона.

— И то, и другое.

Первыми пошли вызванные по алфавиту. Гарри смотрел, как шляпа на старом табурете разевала рот и выкрикивала названия факультетов, а лица детей под ней становились то радостными, то растерянными. Гермиона ушла на "Г", и шляпа, подумав минуту, рявкнула "Гриффиндор!", а она, сияя, побежала к столу, где Уизли-близнецы уже махали ей руками.

— Гарри Поттер! — вызвала Макгонагалл, и тишина в зале стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

— Это он, тот герой, — прошептал кто-то сзади.

— У него шрам, видите?

— Поттер... знаменитый Гарри Поттер...

Гарри пошёл к табурету спокойно, чувствуя на себе сотни взглядов, но не ускоряя шаг.

Он вспомнил, как Генри Фрейд-младший однажды сказал ему: "Когда меня критикуют, я могу себя защитить, но против похвал я бессилен". Сейчас Гарри понял, что это значило. Критику можно отбить, доказать, объяснить, а похвалу — нечем. Она входит в тебя, как заклинание без контрзаклинания, и ты начинаешь в неё верить. Даже если знаешь, что она не про тебя, а про созданный образ.

Он сел, и шляпа накрыла его голову с головы до ушей, сползла на глаза, пахнув старым сукном.

— Ну-ну, — раздался в его голове голос, сухой и чуть насмешливый. — Ещё один. Интересный экземпляр. Умный, это видно. Смелый? Пожалуй. Амбициозный? О да. Но главное...

— Стоп, — сказал Гарри мысленно. — Я не хочу, чтобы вы меня распределяли.

Шляпа замерла.

— Что значит не хочу? Я распределяю всех. Это моя работа.

— Я не против работы, я против того, чтобы кто-то решал за меня, куда мне идти. Я сам выберу. Гриффиндор.

Тишина. Потом шляпа сказала холодно:

— Если каждый будет выбирать сам, зачем тогда я нужна?

— Вы нужны, — мягко сказал Гарри. — Но не как тот, кто решает. А как тот, кто помогает понять себя. Вы видите то, что я в себе не замечаю. Вы говорите: "Ты можешь быть смелым, но у тебя есть и амбиции". Это ценно, но окончательное решение — моё.

— Значит, я просто... советчик? — В голосе шляпы послышалась горечь. — После тысячи лет? Я распределяла Мерлина, распределяла Дамблдора, распределяла твоих родителей. А теперь я — просто консультант?

— Вы — уважаемый консультант, — поправил Гарри. — Самый опытный в мире. Никто не знает столько, сколько вы. Но знаете, в чём ваша главная проблема?

— В чём?

— Вы думаете, что ваша ценность в вашем решении, что если вы не скажете "Гриффиндор" или "Слизерин", вы станете ненужной. Это неправда, ваша ценность — в вашем видении. Вы видите то, что скрыто. Это дар, и если вы поделитесь им, а человек выберет сам, вы не потеряете смысл. Вы обретёте его заново.

Шляпа молчала. Гарри ждал.

— Ты прав, — сказала она тихо. — Я боюсь, что без моего вердикта я просто кусок старой ткани. Что меня поставят на полку и забудут.

Шляпа вздохнула, и в её голосе появилось что-то, чего Гарри не слышал раньше: стыд.

— Знаешь, Поттер, я ведь иногда ошибаюсь. Бывают ленивые пуффендуйцы, которые просто не хотят работать. Бывают когтевранцы, которые умны в учёбе, но глупы в жизни. Бывают слизеринцы без капли амбиций, просто трусы, которым повезло с родословной. И гриффиндорцы, которые смелы только когда пьяны или когда за ними толпа. Я их распределяла. А потом смотрела и думала: "Зачем? Зачем я отправила этого лентяя в Пуффендуй? Он позорит дом". Или: "Эта девчонка из Когтеврана не может связать двух слов, но я сказала "Когтевран", потому что её мать была там". Я боялась признаться, боялась, что тогда меня выбросят. Но теперь... теперь я вижу, что страх ошибки парализовал меня. Я стала распределять шаблонно, лишь бы не рисковать.

Гарри слушал. Ему казалось, что ткань шляпы стала влажной, или это просто показалось?

— Спасибо, что сказали, — сказал он. — Признать ошибку это самое трудное. Теперь вы можете их исправлять. Не перераспределяя, а просто... предупреждая. "Этот пуффендуец склонен лениться, помогите ему". "Эта когтевранка не тянет программу, дайте ей дополнительное внимание". Вы не судья, вы диагност. И это не менее почётно.

Шляпа долго молчала. Потом её поля чуть расслабились.

— Ты странный, Поттер. Но, кажется, ты прав. Я слишком долго брала на себя чужую ответственность. Ладно, я не буду тебя распределять. Скажи, куда ты хочешь?

— Гриффиндор, — сказал Гарри твёрдо.

Шляпа удивилась:

— Но ты же умён, очень умён. Ты мог бы стать великим в Когтевране. Там ценят таких, как ты. Почему не туда?

— Потому что я не хочу быть умным ради умности, — ответил Гарри. — Когтевран это библиотека, знания ради знаний, а мне нужно применять то, что я знаю. Рисковать, вмешиваться, защищать. Я не боюсь ошибиться, я боюсь ничего не делать. Гриффиндор это про действие, так что мой выбор осознан.

— Хорошо, — сказала шляпа. — Гриффиндор. Но запомни: ты мог бы быть великим в любом факультете, а ты выбрал тот, где твой дар принесёт больше пользы. Это достойно уважения.

Гарри кивнул.

— Спасибо. А теперь кричите. Меня уже заждались.

Шляпа чуть качнулась на его голове, как будто кивнула.

— ГРИФФИНДОР! — крикнула она на весь зал.

Гарри снял шляпу, улыбнулся и пошёл к столу Гриффиндора. Он не обернулся, но чувствовал, что шляпа смотрит ему вслед.

За столом Гарри достал блокнот и записал:

"Шляпа. Синдром самозванца — боится оказаться ненужной, если перестанет принимать решения. Терапия: переопределение роли с "судьи" на "советчика". Результат: согласие, снижение тревоги. Вывод: даже магические артефакты страдают от страха потери смысла. Им тоже нужна терапия".

— Ты чего, с ней разговаривал? — спросил Рон, который тоже скоро присоединился к факультету краснознамённых.

— Да. Очень умное существо. Жаль, что её никто не спрашивает, как она сама.

Драко, сидевший за слизеринским столом, поймал его взгляд и едва заметно кивнул. Гарри кивнул в ответ. На другом конце стола близнецы что-то кричали и размахивали руками.

Гарри обратил свой взор на преподавательский стол. Там было множество интереснейших персонажей! К тому же, директор как раз поднялся с золотого трона (не кресла, не стула, а именно трона, с высокой спинкой и бархатной обивкой, похожего на трон короля, который правит не страной, а чужими судьбами).

— Добро пожаловать в новый учебный год, — сказал Дамблдор, и его голос разнёсся по залу, хотя он не говорил громко. — Несколько слов напутствия. А именно: "Олух. Остаток. Пузырь. Уловка".

Он сел. Ученики зааплодировали, хотя никто ничего не понял. Гарри не аплодировал. Он достал блокнот.

— Что это было? — спросил Рон.

— Не знаю, — ответил Гарри. — Но сейчас узнаю.

Он начал писать:

"Речь Дамблдора на пиру. Психоаналитическая интерпретация.

1. Олух — устаревшее диалектное "дурак", "простак". Дамблдор назвал нас дураками? Или себя? Или это игра слов, свободные ассоциации? И он сказал это намеренно. Зачем?

2. Остаток — то, что остаётся после того, как ушло главное. После войны — остаток поколения. После любви — остаток памяти. Дамблдор говорит о себе? Он остаток великой эпохи? Или он предупреждает нас, что мы остатки того, что должно было быть уничтожено?

3. Пузырь. Защитная оболочка, то, что лопается от одного прикосновения. Дамблдор говорит о Хогвартсе? О нашей безопасности? О том, что мы живём в пузыре, который может лопнуть в любой момент? Или о себе, о своей улыбке, за которой хитрость?

4. Уловка. Обман, манипуляция. То, чем Дамблдор занимается? Он признаётся нам в том, что его доброта уловка? Его мудрость уловка? Даже эти слова уловка, чтобы мы думали, что в них есть смысл.

Общий вывод: Дамблдор не хотел ничего сказать. Он хотел, чтобы мы думали, что он что-то сказал. Это его метод — создавать загадки, чтобы мы искали смысл там, где его нет, потому что если мы заняты разгадыванием загадок, мы не задаём вопросов."

Гарри закрыл блокнот и посмотрел на Дамблдора.

"Чем безупречнее человек снаружи, — вспомнил Гарри слова Карла Густава Юнга, — тем больше демонов у него внутри".

Директор сидел на своём троне, улыбался и кивал аплодирующим ученикам.

"Олух, — подумал Гарри. — Остаток. Пузырь. Уловка. Спасибо, профессор. Я услышал".

После ужина, когда первокурсников проводили в гостиную Гриффиндора, Гарри сидел у камина, перечитывая свои записи. Гермиона устроилась рядом с книгой, а потом к ним присоединился Рон, который дожёвывал печенье, захваченное с пира. Не успели они обсудить своё распределение, как прямо из стены на них вылетело гриффиндорское привидение — Почти Безголовый Ник. Он парил в трёх дюймах от пола, и выглядел так, будто хотел сказать что-то важное, но не знал, как начать.

— Молодой Поттер, — произнёс он, склоняясь к Гарри так низко, что не до конца отрубленная голова закачалась. — Я видел, что вы долго разговаривали с Распределяющей шляпой. Это так... необычно.

— Я просто спросил, как она себя чувствует, — ответил Гарри, не отстраняясь. — Вы тоже хотите поговорить?

Ник замялся, что в его положении (без фиксации шеи) выглядело особенно выразительно.

— Понимаете... я здесь уже пятьсот лет. И никто, ни один живой, и ни разу не спросил меня, как я себя чувствую. Все спрашивают, как я потерял голову, но не о том, что я чувствую сейчас.

Гарри поднял голову, и в его глазах загорелся тот свет, который у других людей загорается, когда они находят в супе бриллиант.

— Рассказывайте.

— Меня обезглавили в 1492 году, — начал Ник. — Эта была чертовски неудачная смерть. Топор был тупой, палач пьяный, и вместо одной чистой линии получилось сорок пять ударов, но голова осталась висеть. Она держится на какой-то жилке. И из-за этого меня не принимают в Клуб безголовых охотников. Они играют в поло своими головами. А я... я не могу, потому что моя голова не отделяется.

— И вы хотите в этот клуб? — уточнил Гарри.

— Хочу! Пятьсот лет пытаюсь! Каждый год прихожу, прошусь, а они говорят: "Ник, ты не подходишь!". Это позор, моя трагедия. Я рыцарь, а меня не берут в благородное общество из-за какой-то жилки!

— А что вы там будете делать? — спросил Гарри.

— Играть! Отбивать головы! Ловить! Это же почётно!

— Почётно быть мячом? — Гарри поднял бровь. — Сэр Николас, вы единственное привидение в Хогвартсе, которое помнит имена всех студентов, вы уважаемое привидение: у вас есть имя, репутация, почёт. А в том клубе вы будете просто одним из многих. И вас будут пинать.

Ник замер, его лицо, и так прозрачное, стало ещё прозрачнее.

— Но я хочу принадлежать…

— К чему? К сообществу, где вас не ценят? Клубу, который пятьсот лет говорит вам "нет"? Вы достойны лучшего, сэр Николас.

— Это не просто клуб! — воскликнул Ник. — Это элита! Там сэр Патрик Делейни-Подмор, который сам казнил себя после того, как проиграл пари. Там барон де Бри, который голову оторвал себе дверью. Там...

— Там все, у кого голова отлетела с первого раза, а у вас с сорок пятого. Вы не проходите по техническим требованиям.

— И что же мне делать? — прошептал Ник.

— Создайте свой клуб, — сказал Гарри. — Для тех, у кого голова не отрублена чисто. Их много, наверное. Соберитесь, играйте в шахматы, рассказывайте истории, пейте... э-э-э, то есть, пойте. Будете петь старые баллады, или... что вы любите петь? Вы будете главным. И никто не скажет вам "нет".

Ник вдруг улыбнулся. Улыбка у него была кривая, потому что шея держала голову не совсем ровно, но в ней было что-то настоящее.

— Я люблю петь "Зелёные рукава", — сказал он. — Ещё "Воронью горку". И старую балладу о Салазаре Слизерине, которую никто не помнит целиком.

— Вот видите. У вас есть репертуар, у вас есть харизма, у вас есть голова, которая, между прочим, умеет держаться на плечах после сорока пяти ударов. Это говорит о прочности, о стойкости. Это не недостаток, сэр Николас, это подвиг. Вы выдержали сорок пять ударов топором и остались в строю. Кто из этих всадников может похвастаться тем же?

Ник потрогал свою голову, и вдруг рассмеялся. Смех у него был скрипучий, как несмазанная дверь, но в этом скрипе слышалось что-то освобождающее.

— Сорок пять ударов, — повторил он. — А я всё жаловался. Сорок пять ударов, и я всё ещё здесь. И голова моя, и я, и Хогвартс. А эти всадники могут... — он махнул рукой в сторону стены, за которой, наверное, где-то был их легендарный клуб. — Они могут катиться.

— Именно, — кивнул Гарри.

— А что, если я правда создам свой клуб? Клуб тех, у кого голова не отрублена чисто? Я знаю по крайней мере троих.

— Начните с них, — посоветовал Гарри. — Пригласите, поговорите, спойте свои песни.

Ник встал, поправил жабо, пристроил голову так, чтобы она смотрела прямо, и вдруг поклонился Гарри так низко, что голова снова едва не слетела.

— Спасибо, — сказал он. — Пятьсот лет я ждал, чтобы кто-то сказал мне эти слова. Я думал, они придут оттуда, — он кивнул в сторону воображаемого клуба, — а они пришли от мальчика, который только что поступил в школу.

— Иногда свежий взгляд видит то, что замылилось за века, — сказал Гарри.

— Вы точно станете великим волшебником, — сказал Ник, уже растворяясь в стене. — Или великим психологом.

Гарри записал в блокноте:

"Сэр Николас де Мимси-Дельфингтон. Пятисотлетняя травма отвержения из-за физического недостатка (неотрубленная голова). Искал признания в чужом клубе, где его не ценили. Переориентирован на создание собственного сообщества. Результат: принятие, снижение тревоги. Вывод: важно не куда тебя принимают, а где ты нужен".

Гермиона восторженно молчала. Рон задумчиво крошил печенье. В гостиной было тихо, только дрова потрескивали, и где-то в стене скреблась мышь.

* * *

Первый учебный день начался с того, что Рон никак не мог проснуться. Гарри поднялся в семь, умылся, оделся, сложил блокнот в карман мантии, а Рон всё лежал лицом в подушку и ныл, что он не выспался.

— Рон, вставай, — позвал Гарри. — Завтрак через полчаса.

— Иди без меня, — простонал Рон. — Я не могу найти носки.

Гарри оглядел комнату. Одни носки Рона торчали из-под кровати, ещё один висел на лампе, а в его парном брате спала Короста, словно бы в спальном мешке.

— Твои носки везде, — сказал Гарри. — Просто надень любые.

— Мама всегда кладёт мне чистые носки на стул! — Рон сел на кровати, его волосы торчали во все стороны, как пучки сухой выгоревшей на солнце травы. — А тут... где стул?

Когда Рон всё же нашёл и натянул носки, то начал искать мантию (она валялась на подоконнике), потом галстук (лежал под кроватью), потом завтракал так медленно, будто у него впереди была вечность. Гарри, Невил и Гермиона сидели рядом, уже закончив, а Рон всё жевал сосиски, намазывая тосты маслом сантиметровым слоем.

— Рон, — не выдержала Гермиона. — Урок трансфигурации через десять минут. А до него ещё нужно добраться.

— Успею, — пробормотал Рон с набитым ртом. — Вы идите, я догоню.

Гарри переглянулся с Гермионой, и они вышли. На полпути к классу Гермиона сказала:

— Он опоздает.

— Опоздает, — согласился Гарри.

— И у него будут проблемы. — пискнул Невилл.

— Ты совершенно прав.

Они зашли в класс трансфигурации, сели за парты. Профессора Макгонагалл не было. На кафедре сидела кошка. Полосатая, с более светлыми пятнами вокруг глаз, которые блестели в свете свечей.

Тут дверь распахнулась, и в класс влетел Рон. Он был красный, запыхавшийся, галстук болтался на шее, как удавка, а мантия была застёгнута на две пуговицы из десяти.

— Я не опоздал? — выдохнул он, оглядывая класс. — Профессора ещё нет? А это чья кошка? Драная, прямо как...

Кошка спрыгнула со стула, и в воздухе раздался хлопок. На кафедре стояла профессор Макгонагалл в полный рост, с лицом, которое могло заморозить ад.

— Почему вы опоздали, мистер Уизли? — спросила она ледяным тоном.

Рон побелел, как чистый пергамент.

— Я... я... это..., то есть вы... я не знал...

— Садитесь немедленно.

Рон плюхнулся на место рядом с Гарри, его уши горели, как два костра.

Гарри достал блокнот и написал:

"Рон Уизли. Хроническая несобранность. Не может найти вещи, даже если они на виду. Инфантилизм. Зависимость от матери, которой он стесняется и компенсирует её показной бравадой. Нарушение тайм-менеджмента. Ему нужен внешний контролёр. Импульсивность. Реакция на стресс: ступор. Побледнел, не мог выдавить ни слова. Защитный механизм — замирание. Это говорит о том, что в детстве его, вероятно, сильно ругали за ошибки.

Вывод: с ним работать и работать. Ему нужна терапия по выработке самодисциплины и самостоятельности."

Гарри захлопнул блокнот и покосился на Рона. Тот сидел, вжав голову в плечи, и смотрел на парту так, будто она могла его спрятать.

— Она меня убьёт, — тихо простонал Рон.

— Не убьёт. Попробуй на следующий урок прийти вовремя. И с застёгнутой мантией.

Рон кивнул, но в его глазах застыл ужас человека, который понял, что мамы рядом нет, а жизнь только начинается и она жёсткая. Как та железная иголка, в которую сейчас надо будет превратить спичку.

* * *

— Трансфигурация, — сказала Макгонагалл, и её голос резанул воздух, как линейка по костяшкам пальцев, — один из самых сложных и опасных видов магии. Те, кто возится с палочкой как с погремушкой, покинут мой класс навсегда. Или отправятся в больничное крыло.

Она обвела взглядом первокурсников, и Гарри поймал себя на мысли, что её глаза сканируют не лица, а потенциальные нарушения. Он начал мысленно делать наброски.

"Макгонагалл. Первое впечатление.

1. Внешность: строгая, подтянутая, в зелёной мантии, которая сидит как военная форма. Волосы собраны в узел, ни одного лишнего локона. Всё говорит о том, что она не терпит хаоса ни в одежде, ни в жизни.

2. Голос: низкий, строгий. Каждое слово — как приказ. Она не объясняет, а констатирует.

3. Поведение: не улыбнулась ни разу. А когда один из слизеринцев ответил правильно, она только кивнула, как будто не ожидала этого и разочарована, что не к чему придраться.

4. Предмет: трансфигурация, то есть, изменение свойств объекта. Символически это про контроль мысли и про умение навязать свою волю материи. Макгонагалл идеально подходит для этого: она сама — воплощение контроля".

— Сегодня, — сказала Макгонагалл, взмахнув палочкой, — вы превратите спичку в иголку.

Перед каждым учеником появилась обычная деревянная спичка. Гарри посмотрел на неё, потом на профессора, и снова продолжил мысленный анализ.

"Спичка в иголку. Метаморфоза от дерева к металлу, от мягкого к твёрдому, от горючего к колющему. Интересно, что Макгонагалл выбрала именно это (а не воду в вино, ха-ха). Иголка — символ шитья, соединения, но также и укола, боли. Она готовит нас к тому, что магия будет не только творить, но и ранить. Или она просто любит порядок и считает, что всё должно быть острым и функциональным?"

Гарри попробовал превратить спичку. Ничего не вышло, спичка осталась спичкой, только чуть почернела на конце.

— Поттер, — голос Макгонагалл прозвучал прямо над ухом. — Вы медитируете или колдуете?

— Колдую, профессор, — ответил Гарри, не поднимая головы. — Просто пока без результата.

— Примерное усердие без результата не бывает. Бывает недостаток концентрации или излишняя самоуверенность.

Макгонагалл прищурилась и отошла к следующей парте, где Гермиона уже посеребрила кончик спички и сияла от гордости.

"Макгонагалл, — продолжил размышлять Гарри. — В её рациональности нет тепла. Она учит, но не вдохновляет, проверяет, но не хвалит. Её метод — страх и дисциплина. И это работает: никто не шумит, никто не балуется. Но работает ли это на творчество? Вряд ли. Трансфигурация это же не только правила. Это воображение. А воображение боится страха".

Он снова посмотрел на спичку. Представил, как она становится длинной, серебристой, острой, не просто иголкой, а такой, какой её хотела бы видеть Макгонагалл — идеальной, без заусенцев, без изъянов.

Спичка дёрнулась. Иголка не получилась, но на конце засветился металлический блеск.

— Прогресс, — сказала Макгонагалл, проходя мимо. — Ещё двадцать попыток — и, возможно, у вас получится.

Гарри кивнул. В её словах не было злобы, была правда. И эта правда была острее любой иголки.

"Вывод, — решил он в конце урока. — Макгонагалл перфекционистка, которая требует от других того же, что и от себя: полного контроля. И она права — магия без контроля опасна. Но если контроль душит веру, то магия становится мёртвой".

* * *

Подземелья дышали холодом. Гарри сидел за партой перед первым уроком зельеварения и понимал, что легко этот урок не пройдёт. И дело даже не в страшилках близнецов Уизли об "Ужасе Подземелий", а в тех уничтожительных взглядах преподавателя Северуса Снейпа, что юный психолог ловил на себе в Большом Зале. Поэтому-то Гарри и повторял про себя правила отца по поведению с превзято настроенными личностями.

"Сохраняй спокойствие. Не принимай на свой счёт. Задавай уточняющие вопросы. Устанавливай границы. Применяй технику "Муха под стаканом", — твердил он себе, чувствуя, что сегодня эти советы понадобятся.

Снейп вылетел из тени своей обычной походкой стремительной летучей мыши. Его мантия развевалась, весь его облик был пугающим и резким. Однако, голос, которым профессор начал урок был бархатно-низким, тихим и вкрадчивым.

— Поттер, — произнес Снейп обвиняющим тоном. — Наша новая знаменитость!

Гарри сделал вдох. "Спокоен. Я спокоен".

— Что получится, если добавить порошок корня асфоделя в настойку полыни?

— Я не знаю, профессор, но я готов это выучить.

Снейп не повысил голос, не изменил позу, только чуть склонил голову, как врач, который обнаружил у пациента редкую форму идиотизма.

— Видимо, слава это ещё не всё, — проговорил он, наслаждаясь своими словами. — А может, мистер Поттер знает где раздобыть безоаровый камень?

Это Гарри знал, но понял, что правильный ответ не отменит экзекуцию, тут что-то глубже, поэтому он продолжал твердить себе: "Не принимай на свой счёт. Его агрессия не про тебя."

— Не знаю, сэр, — сказал Гарри вслух, и в классе повисла тишина, готовая лопнуть от напряжения.

Гарри смотрел на Снейпа спокойно, не отводя глаз, и в этом спокойствии было что-то, что заставляло профессора злиться ещё сильнее. Гермиона рядом уже тянула руку, но Снейп даже не смотрел в её сторону. Он смотрел на Гарри, и в его взгляде читалось: "Я тебя сейчас уничтожу".

— Не знает, — прошептал Снейп, и его голос стал мягким, как лезвие, которым вырезают что-то очень тонкое. — А может, Поттер соизволит мне объяснить, какая разница между волчьим корнем и аконитом?

— Тоже не знаю, сэр, — сказал Гарри, и по классу пронёсся вздох, похожий на шелест травы перед бурей.

Снейп сделал шаг вперёд, его мантия развевалась, как крыло нетопыря, и он навис над столом Гарри.

— Интересно. А может, Поттер вообще ничего не знает? Может, он просто тратит место в классе, которое могло бы занять более способное... создание?

Он говорил, и в его голосе было то, что у других людей называется ненавистью, но у него это было чем-то более сложным, чем ненависть. Гарри смотрел на него, и в голове у него щёлкал внутренний переключатель, тот самый, который включался, когда он видел перед собой не врага, а пациента.

— Профессор Снейп, — сказал Гарри, и его голос был спокойным, как вода в пруду, где никто не ловит рыбу. — Вы задаёте мне вопросы, на темы, которые мы ещё не проходили. Вы делаете это перед всем классом. И вы явно получаете удовольствие от моего незнания. Но я хочу спросить: это удовольствие от того, что я не знаю, или от того, что я — Поттер?

Снейп замер. Так замирает паук, когда вместо мухи в паутину попадается что-то, что может порвать сеть.

— Объяснитесь, — выдавил он, и его голос стал тише, но опаснее.

— Я только поступил в Хогвартс, — сказал Гарри, не повышая тона. — Вы меня не знаете, я не сделал вам ничего плохого, но вы смотрите на меня так, будто я лично отравил зелье в вашем котле. Значит, дело не во мне, дело в том, кого я вам напоминаю. Я не знаю кого, но я точно знаю, что вы переносите на меня свои старые счёты. И мне кажется, это не совсем честно по отношению ко мне... и к вам тоже.

Снейп молчал. Его лицо, всегда бледное, стало белым, как пергамент, на котором пишут завещания. Пальцы, лежащие на столе, дрожали.

— Двадцать баллов с Гриффиндора, — сказал он, и его голос звучал так, будто он выдавливал из себя слова через силу. — За наглость.

Гарри почувствовал, как внутри закипает раздражение, но он подавил его. "Муха под стаканом", — повторил он мысленно. Он представил Снейпа под стеклянным колпаком, но колпак не помогал. Снейп был не мухой, он был тем, кто сам накрывает стаканом.

Тогда Гарри замолчал до конца урока, он понял, что любые слова будут восприняты как враждебные. Он промолчал даже когда его обвинили в неудаче неуклюжего Невилла, и только выйдя из кабинета зельеварения в коридор, выдохнул, достал блокнот и записал:

"Снейп. Параноидный тип.

1. Всё, что я делаю, он интерпретирует как угрозу или манипуляцию. Даже моё молчание.

2. Его подозрительность зашкаливает: он не верит, что я могу хотеть учиться, он верит, что я хочу его обмануть.

3. Он не агрессор в привычном смысле, а холодная, непроницаемая стена, с которой нельзя договориться, её нельзя обезоружить. Её можно только признать.

Принимаю это как факт. Буду анализировать дальше."

Гарри закрыл блокнот и посмотрел на дверь подземелий. Снейп остался внутри со своей подозрительностью, холодностью, со своей искажённой правотой.

* * *

Вечером, когда в гостиной Гриффиндора уютно пылал камин, Гарри проанализировал сегодняшний урок зельеварения и теперь сидел в кресле с таким выражением лица, будто только что выиграл лотерею. Рон, Гермиона и Невилл расположились вокруг, глядя на него с подозрением.

— Ты чего такой довольный? — спросил Рон. — Снейп снял с тебя двадцать баллов, чуть не отправил тебя в котёл и сказал, что твоё лицо — ошибка природы.

— Именно! — Гарри просиял. — Вы не понимаете, это же гениально! Он идеальный пациент! Я такого ещё не встречал!

Гермиона нахмурилась.

— Ты радуешься тому, что тебя унизили?

— Я радуюсь тому, что увидел вживую такой сложный и интересный параноидный тип личности! — Гарри перевернул страницу блокнота. — Слушайте, это же чистая клиника!

— А по мне он просто злой гад, — буркнул Рон. — Зачем ему диагнозы?

— Затем, что злость — это симптом, а не причина. — Гарри перевернул страницу блокнота. — Он не просто злой, он страдает и, кажется, получает от этого страдания какое-то извращённое удовольствие. "Я несчастен, значит, я прав". Это опасно, это делает его неуязвимым для помощи. Слушайте внимательно, я сейчас разложу его по косточкам.

Он начал загибать пальцы;

— Первое: тотальная подозрительность. Он считает, что все вокруг враги. Его мир — это мир зажатости и сверхконтроля. Даже когда я просто сижу и молчу, он уверен, что я виноват. Моё молчание для него не уважение, а скрытая угроза. Мир для него это очень опасное место, поле битвы, где нужно постоянно ожидать подвоха. Сами видели, что каждый мой жест, каждое слово воспринимается им враждебно, кажется, он готов был снять с меня баллы за то, что я дышал. Это оно.

— Он и с меня снял, — вздохнул Невилл.

— Вот именно, и это не потому, что он плохой учитель, это потому, что его психика настроена на поиск угрозы.

— А второе? — спросила Гермиона с интересом, уже доставая свой блокнот.

— Второе: Замкнутый и малообщительный, в панцире своей грубости, Снейп делит людей на "своих" (слизеринцев) и "чужих" (всех остальных), но даже своих он не подпускает близко.

— Ты его анализируешь, а он тебя ненавидит, — резюмировал Рон.

— Именно! И это делает его ещё интереснее! — Гарри сел обратно в кресло.

— Это не страшно? — спросил Невилл.

— Это печально, — сказал Гарри, и его восторг чуть угас. — Такой человек не имел безопасности в детском возрасте, жил в небезопасной среде среди травли, давления, угроз, был как остров в океане врагов и создал эти доспехи, эту защитный механизм. Когда-то эта защитная реакция спасла ему жизнь, а теперь она срабатывает на мельчайшие угрозы, на пролетающую мимо бабочку, что мгновенно включает реакцию от ледяного презрения до яростной атаки. Он застрял в прошлом, не может двигаться дальше.

Ребята слушали с открытыми ртами.

— Третье — признаки депрессии. Кто-нибудь видел когда-то, чтобы он улыбался? Чтобы радовался чему-то? Его страсть к зельеварению не считается, это не радость, это ритуал. Он не заботится о том, как выглядит. Это признаки того, что человек перестал ценить себя. Такой человек помнит обиды годами, иногда всю жизнь, любая несправедливость (реальная или мнимая) заносится в бессрочный архив и хранится всю жизнь. Он презирает любое проявление чувств, так как считает, что это делает его уязвимым, но внутри у него хрупкая самооценка под панцирем жёстких принципов.

— Бедный Снейп, — вдруг сказал Невилл, и все на него уставились.

— Что? — он покраснел. — Ну, если так подумать...

— Кошмар, — подвёл итог Рон. — И как с таким жить?

— А он и не живёт, он выживает, и это, пожалуй, самое печальное.

— И ты хочешь его спасти? — спросила Гермиона.

— Я хочу его понять, — поправил Гарри. — Спасти его может только он сам, но если я его пойму, я смогу защитить себя от его атак, и, возможно, однажды он поймёт, что я не враг.

— А когда это случится? — спросил Рон.

— Лет через десять, — усмехнулся Гарри. — Или никогда, но это не важно. Важно, что он уникальный психологический случай. Можно писать о нём диссертацию.

В его глазах горел огонь исследователя, который только что обнаружил новый вид бабочки. И эта бабочка была ядовитой, опасной и абсолютно прекрасной в своей патологии.

— Ты на первом курсе, — напомнила Гермиона.

— Начну на седьмом. У меня есть время. Но главный вывод: Снейп не ненавидит меня, он ненавидит того, кого я ему напоминаю, будто он видит во мне кого-то другого, кого-то, кого он не может забыть.

Гарри встал, потянулся и подошёл к окну. В замке было тихо. Где-то в подземельях Снейп, наверное, проверял котлы или варил очередное зелье, которое не принесёт ему радости.

— Ладно, — сказал Гарри, оборачиваясь к друзьям. — Завтра новый день, пора спать. Нам ещё завтра превращать спички в иголки.

После уроков Гарри, Рон, Гермиона и Драко (который сам напросился, заявив, что "ему скучно") отправились в хижину Хагрида. Великан встретил их на пороге, вытирая руки о фартук, и пригласил внутрь своей хижины, пахнущей подгоревшей выпечкой и собачьей шерстью.

Ребята уселись за грубым деревянным столом, стараясь не смотреть на Клыка, устрашающего вида пса, который вылизывал миску с такой страстью, будто это была его последняя трапеза.

— Садитесь, садитесь! — загремел хозяин этого громадного зверя, разливая чай по кружкам, больше похожим на супницы. — Я как раз хотел рассказать тебе, Гарри, о твоих родителях.

— О родителях? — Гарри насторожился, ведь Хагрид уже рассказывал об этом ("как ты похож на отца, вот только глаза мамкины") но взял кружку.

— Да, — Хагрид вздохнул, и его огромное лицо приобрело сентиментальное выражение. — Ты так похож на Джеймса, прямо вылитый. Но глаза — мамкины, как у Лили. Такие же зелёные, как у неё.

— Ты это уже говорил, Хагрид, — проявил внимательность и Рон, пытаясь разгрызть каменный кекс.

— Говорил, — согласился Хагрид. — И скажу ещё сто раз, потому что это правда. Джеймс был настоящий гриффиндорец, такой смелый, а Лили — добрая, она... она защищала всех.

Гарри слушал, и в его голове щёлкал внутренний счётчик. Он отставил кружку.

— Хагрид, а ты не думал, что их поведение было... ну, безответственным? Они ввязались в войну с Тёмным Лордом, когда у них был маленький ребёнок, и в итоге погибли, оставив меня сиротой.

Хагрид поперхнулся чаем.

— Что?! Как ты можешь! Они сражались за то, во что верили! За мир!

— Я не говорю, что их вера плохая, — спокойно ответил Гарри. — Но приоритеты. Если у тебя есть семья, твоя первая задача сохранить её, а они играли в героев. Мой отец, судя по всему, не мог отказать себе в удовольствии рисковать, но меня он не защитил. Я не виню их, Хагрид, я анализирую.

В хижине повисло тяжёлое молчание. Даже Драко сделал вид, что разглядывает свои ногти. Даже Рон перестал жевать.

— Ты... ты не должен так говорить, — прошептал Хагрид. — Они любили тебя.

— Я знаю, — кивнул Гарри. — Любили, но любовь не всегда спасает, иногда она толкает на подвиги, которые никому не нужны. Особенно тем, кто остаётся один.

Хагрид сидел обиженный, уставившись в стол. Его пальцы теребили край кармана, где что-то тяжело позвякивало.

— Ладно, — сказал Гарри, чувствуя, что разговор зашёл в тупик. — Давайте сменим тему. Хагрид, ты назвал себя "Хранителем ключей". А что это за ключи?

— Ну... это... — Хагрид замялся. — От замка... от кладовок.

— Только от этого? — Гарри прищурился. — А почему тогда у тебя такое лицо, будто ты скрываешь что-то важное?

— Ничего я не скрываю! — Хагрид вскочил, чуть не опрокинув стол, и стал доливать всем чай. — Лучше расскажите как вам первый учебный день? Снейп уже снял баллы?

— Двадцать, — мрачно сказал Рон.

— Всего-то? — Хагрид хмыкнул. — Мог бы и все сто.

Он переставил чайник на подставку, и Гарри заметил, что под чайником лежала мятая газетная вырезка. Гарри пробежал её глазами, пока Хагрид отвлёкся на то, чтобы подложить в миску ещё немного своих фирменных кексов.

"Ограбление в Гринготтсе. Сейф 713 вскрыт" — прочитал юный психолог и задумался.

Слишком уж эта заметка походила на манипуляционный крючок, который Гарри не собирался заглатывать.

— Хагрид, — Гарри указал глазами на заметку, — ты поэтому нервничаешь?

— Я не нервничаю, — буркнул Хагрид, но его глаза-пуговки забегали. — Просто... ну, ограбление... э-э-э... необычно, вот!

— Но вижу, что ты взволнован, — улыбнулся Гарри. — Давай я помогу тебе расслабиться. Меня папа научил одной технике. Это не магия, а просто дыхание.

— Дыхание? — Хагрид подозрительно покосился на него.

— Да, сядь, закрой глаза, — голос Гарри стал мягким, гипнотическим. — Представь, что ты идёшь по Запретному лесу.

Хагрид закрыл глаза, его плечи опустились.

— Вот так... В лесу темно, но ты знаешь каждую тропинку, чувствуешь землю под ногами. Вокруг привычные лесные шорохи и запахи. Тебе так нравится шагать по тропинке, уходя всё дальше и дальше, — продолжал Гарри обволакивающим голосом. — Теперь ты помнишь, что такое "хранитель ключей"? Не то, что ты говоришь людям, а на самом деле.

— Семь ключей, — голос Хагрида стал низким, как дальний гром. — Дамблдор дал. Сказал: "Ты не возьмёшь их для себя. Дают тому, кому не надо".

— От чего эти ключи?

— Первый от вольера с драконом глубоко-глубоко под Большим залом. Девиз школы и всё такое... Его вроде как нельзя щекотать.

— Draco dormiens nunquam titillandus! — изумлённо воскликнул Малфой.

— Не будите спящего дракона — так это не шутка? — одновременно с Драко прошептал Рон.

— Я читала... — начала Гермиона и осеклась.

— Ещё грифон спит под Гриффиндорской башней, его оставил сам Гриффиндор, — речь Хагрида вдруг потеряла свою косноязычность и простоватость. — Третий волшебный зверь под замком это барсук, он сторожит во сне уют. Есть орёл под башней Когтеврана. Он задаёт вопросы во сне, на которые отвечают воронята при входе в свой факультет. Пятый — питомец Слизерина, не знаю где это, я только храню. Шестой ключ мой любимый, он как бы от Запретного леса: с ним я могу ходить безопасными тропами. А седьмой... седьмой самый секретный, но я не знаю, что он открывает. Это тайна.

— И ты всё это носишь в кармане? — спросил Драко, забыв про осторожность и рискуя вывести Хагрида из его состояния.

— Всегда, — прошептал Хагрид. — Если потеряю...

Гарри подал знак друзьям — молчать. Потом мягко сказал:

— Хагрид, теперь ты идёшь обратно, выходишь из леса, возвращаешься в свою хижину. Когда я сосчитаю до трёх, ты откроешь глаза и забудешь этот разговор. Помни только, что мы пили чай и ели кексы. Раз, два, три.

Хагрид открыл глаза. Поморгал. Посмотрел на кружку.

— А о чём это мы говорили? — спросил он.

— О кексах, — быстро сказал Рон. — И о том, что у тебя лучший чай в Хогвартсе.

— А, ну да, — Хагрид улыбнулся, потянулся к своей кружке. — Я завариваю травы по своему рецепту.

Они допили чай и ушли. На улице, когда дверь закрылась, Гермиона выдохнула:

— Ты его загипнотизировал!

— Легкое расслабление, — скромно ответил Гарри. — Папа научил.

— И теперь у нас есть общая тайна, — сказал Драко, и в его голосе впервые не было насмешки. — Семь ключей и семь дверей.

— И семь тайн, — добавил Гарри. — О которых даже Хагрид толком не знает. Теперь это наша общая тайна, — ответил Гарри. — Никому ни слова. Мы будем хранить её так же, как Хагрид хранит ключи.

Они посмотрели на замок. Он возвышался, как хранитель стольких секретов.

— Пойдёмте, — сказал Гарри. — Нас ждёт ужин, а завтра надо пойти в библиотеку.

— Надо разузнать хоть что-то об этих ключах! — Гермиона чуть не захлебнулась от восторга.

И они пошли к замку, загадочно переглядываясь и обладая общей тайной, которая была страшнее и интереснее любого ограбления банка.

* * *

На следующее утро вниманием первокурсников завладела новость о первом уроке полётов. Выходя из Замка, Гарри заметил Невилла в пустом коридоре на третьем этаже. Тот сидел на подоконнике, сжимая в руках напоминалку, которую прислала ему бабушка, и смотрел в окно на площадку, где уже лежали метлы.

— Невилл, — Гарри сел рядом, — ты чего не спускаешься?

— Я не могу, — голос у Невилла был такой, будто он уже упал и теперь лежит на дне колодца. — Я не полечу, я не могу даже смотреть на эти мётлы.

— Расскажи, — Гарри достал блокнот, но держал его закрытым.

Невилл долго молчал, крутя в руках напоминалку, потом выдохнул:

— Дядя Элджи... Он хотел, чтобы я проявил магию. Пытался меня утопить, сбросить с пирса, повесить за ногу из окна. А один раз... — Невилл сглотнул. — Он взял и отпустил руку. Я летел, и ветер свистел в ушах, земля приближалась... я кричал, а он стоял наверху и говорил: "Ну же, прояви себя!" Я ударился, отскочил, потому что магия меня спасла. Но я помню этот полёт... Я каждую ночь его помню.

Гарри слушал, не перебивая, а когда дослушал, положил руку на плечо Невиллу.

— Невилл, — сказал он тихо, — то, что сделал твой дядя, это не забота, это насилие. Он не хотел, чтобы ты проявил магию, он хотел, чтобы ты испугался или, ещё хуже, чтобы ты умер. Возможно, он не думал об этом, потому что он не умеет думать о других.

— Но он сказал, что это ради моего блага, — прошептал Невилл.

— Это называется "рационализация": человек придумывает благородную причину для своих жестоких поступков, чтобы не чувствовать себя чудовищем, но на самом деле твой дядя садист. Он получал удовольствие от твоего страха, наблюдая как ты падаешь и ожидая когда ты проявишь магию, как фокус. Ты для него не племянник, а подопытный кролик.

Невилл всхлипнул.

— Он хотел, чтобы я стал сильным.

— Сильным не становятся через боль, сильным становятся через поддержку. Твой дядя не умеет любить, он умеет только проверять. И его диагноз, Невилл, очень строгий. Я не психиатр, но, судя по всему, у него садистское расстройство личности. Он получает удовольствие от унижения и страданий тех, кто слабее. И он никогда не признает себя неправым, потому что у него отсутствует эмпатия.

— А что мне делать? — спросил Невилл.

— Во-первых, запомнить: ты ребёнок, который пережил насилие и не сломался. Это и есть героизм. А твой дядя просто трус, который поднял руку на того, кто слабее. Он не заслуживает твоего страха, он заслуживает презрения. И, может быть, когда-нибудь, если ты захочешь, ты напишешь на него жалобу в Министерство магии. Но это потом, а сейчас... сейчас я хочу, чтобы ты закрыл глаза.

Невилл вздохнул и послушно закрыл.

— А теперь представь, — Гарри подался вперёд, — что ты не маленький, ты вырос, стал сильнее. И у тебя есть метла. Метла это не дядя, который тебя бросает, это инструмент, который подчиняется тебе. Ты её контролируешь, ты решаешь, когда лететь, куда лететь, как высоко. Ты не пассивный пассажир, а пилот.

— Я никогда не летал на метле.

— Я тоже не летал, и Гермиона. Это первый раз для нас, но у тебя, в отличие от нас, есть опыт: ты уже падал и выжил. Ты знаешь, что такое падение, и ты знаешь, что магия тебя защищает, и ты сильнее, чем кажешься себе.

Невилл открыл глаза, его лицо было мокрым, но в глазах появилось что-то новое — твёрдость.

— Спасибо, Гарри, — сказал он. — Я никогда не думал об этом так, я думал, что это я плохой, что не оправдал ожиданий.

— Ты оправдал свои ожидания тем, что ты выжил. Это главное, а ожидания твоего дяди — это его проблемы.

Гарри достал блокнот и записал:

"Невилл Долгопупс. Травма насилия со стороны дяди (садистское расстройство личности, отсутствие эмпатии, инструментальное отношение к ребёнку). Терапия: переопределение травмы с "я виноват" на "я выжил". Отделение собственной ценности от чужих ожиданий. Прогноз: при продолжении поддержки возможна устойчивая ремиссия".

Мальчики пошли вместе на урок полётов:

— Гарри, а ты правда думаешь, что мой дядя... болен? — спросил Невилл, когда они вышли из Замка.

— Я думаю, что он опасен, и что тебе нужно держаться от него подальше. А если он снова попытается что-то сделать, скажи мне. Мы что-нибудь придумаем.

— Спасибо, — ещё раз сказал Невилл.

А Гарри мысленно дописал в блокноте последнюю строчку:

"Дядя Невилла — клинический случай. Рекомендация: избегать контактов. При необходимости — заявление в правоохранительные органы магического мира."

* * *

На площадке для полётов уже собрались ученики. Метлы лежали на траве ровными рядами, и мадам Хуч, поджарая женщина с жёлтыми глазами, оглядывала первокурсников со строгим выражением на лице.

— Подойдите к метле, — скомандовала она. — Положите правую руку над рукоятью и крикните: "Вверх!"

Невилл стоял перед своей метлой, бледный, как мел. Его рука дрожала. Гарри, стоявший рядом, тихо сказал:

— Не надо кричать, просто скажи ей: "Пожалуйста. Помоги мне". Она старая, она всё понимает.

Невилл наклонился к метле, протянул руку и прошептал:

— Пожалуйста.

Метла дёрнулась, потом медленно, неуверенно, как старушка, которая встаёт с кресла после долгого сна, поднялась и ткнулась ему прямо в ладонь.

— Молодец, — сказал Гарри. — Ты сделал это.

Невилл смотрел на метлу в своей руке с таким выражением, будто она была самым дорогим подарком в его жизни.

— Я сделал, — повторил он, и в его голосе впервые за всё время появилось что-то твёрдое. — Я сделал это.

Мадам Хуч дала команду садиться на метлы. Невилл оседлал свою, и Гарри заметил, как он сжал рукоять побелевшими пальцами, но не упал.

— Не смотри вниз, — сказал Гарри. — Смотри вперёд. Метла летит туда, куда смотрят глаза.

— А если я посмотрю вниз?

— Тогда ты увидишь, что земля близко, и это не страшно. Ты уже падал с большей высоты. Здесь даже ушиба не будет.

Хуч дала свисток, и все взлетели. Невилл поднялся совсем невысоко, потом его метла дёрнулась, и он замер, вцепившись в неё мёртвой хваткой, но не упал. Просто висел в воздухе, как на качелях, которые кто-то забыл толкнуть.

— Невилл! — крикнул Гарри, паря рядом (его метла слушалась с первого раза). — Ты летишь!

Невилл медленно расслабился, выпрямился, и на его лице появилось что-то, похожее на удивление, потом на радость.

— Я лечу, — сказал он, и голос у него был такой, будто он открыл дверь в комнату, куда его не пускали всю жизнь, и оказалось, что там светло и уютно. — Я лечу!

Малфой, пролетавший мимо, хотел было что-то съязвить, но посмотрел на Невилла и почему-то промолчал. Рон внизу махал руками и орал что-то про "молодца". Гермиона, которая так и не смогла поднять метлу, смотрела на Невилла с уважением.

И тут Невилл заметил, что Гойл стоит в стороне, сжимая метлу так, что побелели костяшки. Его лицо было каменным. Рядом с ним Крэбб уже сел на метлу и оттолкнулся, взлетев на полметра с выражением тупого восторга, а Драко парил в воздухе, делая вид, что ему скучно.

— Гойл, — тихо сказал Невилл, подлетая ближе. — Ты как?

— Нормально, — буркнул Гойл, не глядя на него.

— Я боюсь, — вдруг сказал Невилл. И это была правда, но не вся. — Ты не мог бы меня поддержать? Ну, чтобы я не упал. Ты сильный, у тебя руки надёжные.

Гойл удивлённо посмотрел на него. Невилл выглядел серьёзно и в его глазах не было насмешки.

— Ты... ты правда боишься? — спросил Гойл, понижая голос.

— Очень, — кивнул Невилл. — Гарри знает, он помогал мне, но если ты будешь рядом, мне будет спокойнее, ведь мы будем вместе.

Гойл колебался секунду. Потом кивнул.

— Ладно. Держись за мою метлу. Я... я придержу.

Гойл взялся за рукоять своей метлы, а Невилл положил руку поверх его, не крепко, а так, будто искал опору. Гойл выпрямился, сделал важное лицо и сказал громко, чтобы все слышали:

— Сиди ровно, Лонгботтом. Я тебя держу, не дёргайся.

— Хорошо, — прошептал Невилл, а потом добавил тихо, только для Гойла: — Медленно оттолкнись. Я с тобой.

Гойл оттолкнулся, и они поднялись. Рука Гойла дрожала, но Невилл сжимал её, передавая своё спокойствие.

— Мы летим, — выдохнул Гойл.

— Ты летишь, — поправил Невилл. — Я просто держусь. Спасибо, что помогаешь.

Гойл сжал метлу сильнее и поднялся ещё выше. Невилл не отпускал его руки. Они парили вдвоём, и никто из слизеринцев не догадывался, кто на самом деле кого держит.

После урока Гойл отпустил метлу и посмотрел на Невилла.

— Ты... ты не боялся, — сказал он тихо. — Ты меня обманул.

— Я боялся, — ответил Невилл. — Но я хотел помочь. Ты же помог бы мне, если бы я попросил?

Гойл долго молчал, потом кивнул.

— Спасибо, — сказал он. — Но никому не говори. Ладно?

— Никому, — пообещал Невилл.

Они разошлись, и Невилл пошёл к Гарри, который ждал у выхода с площадки.

— Молодец, — сказал Гарри, не уточняя, за что. — Ты понял главное.

— Что?

— Иногда, чтобы помочь, нужно не показывать свою силу, а показать свою слабость, тогда другой не побоится принять помощь.

Невилл улыбнулся. Впервые за долгое время он чувствовал себя не слабым, а сильным. Не только потому, что преодолел свой страх, а потому, что помог другому преодолеть его.

* * *

С урока полётов возвращались большой компанией. Все были возбуждены, но больше всех Драко, который разливался соловьём.

— Я летаю с пяти лет, — вещал Драко более громким голосом, чем обычно. Мой отец говорит, что у меня природный талант. Однажды я даже обогнал вертолёт.

— Вертолёт? — переспросила Гермиона скептически. — Маггловский?

— А ты думала, я про игрушечный? — Драко усмехнулся. — Настоящий, военный, он летел низко над парком, а я поднялся выше и обогнал. Мой отец потом говорил, что это было... впечатляюще.

Гарри, который до этого молчал, поднял голову.

— Впечатляюще, — повторил он. — Интересное слово. А что именно он сказал? Цитату помнишь?

Драко напрягся, но не так, как от страха, а так, как человек, который вдруг понял, что его сейчас начнут раскапывать.

— Ну... он сказал, что я мог бы и не рисковать. Что метла не игрушка, что если бы меня заметили маглы, пришлось бы заметать следы.

— То есть он не похвалил, — уточнил Гарри. — И, может быть, даже поругал...

— Ну... — Драко замолчал, и в его лице что-то дрогнуло. — На самом деле я не летал быстрее вертолёта. Я влетел в дерево.

Вокруг стало тихо. Рон, который минуту назад готов был съязвить, смотрел на Драко с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем сочувствие. Гермиона прикусила губу.

А Драко медленно, неуверенно, как будто пробуя на вкус что-то новое, сказал:

— В старый дуб у въезда в поместье. Разбил метлу, сломал себе руку, висел на ветке, как дурак, и орал.

Он говорил и улыбался, но улыбка у него была кривая, как та ветка, на которой он висел.

— Это не позор, — сказал Невилл, и все посмотрели на него с удивлением. — Это просто... это просто дерево. И ты в него влетел. С кем не бывает...

И все согласились. А Гарри смотрел на Драко и думал о том, что у этого мальчика, который пришёл в Хогвартс с маской высокомерия и сотней отцовских "ты должен", есть шанс стать собой, если только он перестанет ждать, что его похвалят.

А ещё Гарри думал о том, что, наверное, школа магии — это не про заклинания, а про то, как научиться летать не для кого-то, а для себя.

Вечером, когда Гарри сидел в гостиной Гриффиндора и перелистывал свой блокнот, к нему подбежали Фред и Джордж. Их лица были загадочными, почти торжественными, а глаза сверкали озорством.

— Гарри, — прошептал Фред, наклоняясь к самому уху. — У нас для тебя кое-что есть.

— Кое-кто, — подхватил Джордж таким же таинственным голосом. — На третьем этаже в запретном коридоре. И он срочно нуждается в твоей терапии.

— Очень срочно, — добавил Фред. — Прямо сейчас.

Они оба хихикнули, но попытались изобразить серьёзность, что у них получилось плохо.

Гарри поднял голову от блокнота, посмотрел на близнецов долгим, спокойным взглядом.

— Там что, и правда есть кто-то, нуждающийся в психотерапевтической сессии? — спросил он ровным голосом.

— Ну... — Фред замялся.

— В некотором роде, — Джордж толкнул брата локтем.

— Потому что, — Гарри перелистнул страницу, — я слышал, что там запретный коридор. И что всякий, кто туда сунётся, рискует умереть мучительной смертью. А вы хотите, чтобы я пошёл туда, нарушил правила, меня поймал Филч или что-то хуже, и вы посмеялись. Это провокация, Фред. Это провокация, Джордж.

— Ничего подобного! — надуманно обиделись близнецы хором.

— Ладно, — признал Фред. — Мы просто хотели посмотреть, что ты сделаешь.

— И как ты отреагируешь, — добавил Джордж. — Вдруг бы побежал спасать этого пациента?

— Я психолог, а не супергерой, — ответил Гарри. — Моя работа слушать и анализировать, а не лезть в запретные коридоры по первому требованию. Тем более от таких ненадёжных источников.

В этот момент в гостиную влетел Рон. Он слышал последние слова и загорелся:

— Запретный коридор? А что там? А пойдёмте? Ночью? Я слышал, там что-то очень страшное и секретное!

— Рон, нет, — сказал Гарри.

— Но это же приключение! — Рон чуть не плакал.

— Это глупость, — сказала Гермиона, которая всё это время сидела в углу с книгой. — И ты, Рон, должен понять, что не каждое приключение стоит того, чтобы терять баллы или ещё хуже здоровье.

— Ладно, я пойду в библиотеку, — ответил Гарри, поднимаясь. — Там, по крайней мере, никто не попытается заставить меня нарушать правила.

— Я с тобой! — подорвалась Гермиона. — Мы же хотели найти кое-что, помнишь?

* * *

Библиотека встретила их запахом старых страниц и тишиной. Мадам Пинс сидела за стойкой, как паук в центре паутины, и сверлила их взглядом из-под очков.

Гриффиндорцы тихо проскользнули в дальний угол, где хранились книги по истории Хогвартса. Гермиона сразу нырнула за стеллажи, а Гарри начал перебирать старые фолианты на уровне его глаз.

— Что ищем? — спросила Гермиона, высовываясь из-за полки.

— Тайные комнаты, секреты, — ответил Гарри. — Истории, легенды об основателях.

Они перерыли десяток книг, пока внимание Гарри не привлёк толстый том в кожаном переплёте с потускневшими буквами: "Угасшие магические семейства Британии".

Книга сама распахнулась на разделе, посвящённом тяжелой судьбе волшебниц в старинных чистокровных семьях. Гарри пробежал глазами по строкам:

"В эпоху, когда родовая честь ставилась выше личного счастья, многие волшебницы из авторитарных семейств прибегали к крайним мерам, чтобы вырваться из-под гнёта. Одним из самых распространённых, хоть и порицаемых, способов было использование любовных зелий на ничего не подозревающих магглах. Такой побег казался единственным шансом обрести свободу, пусть и ценой предательства своих корней".

В качестве примера в статье приводились схожие судьбы двух женщин.

"Меропа, дочь Марволо Гонта, — было написано про первую, — страдала от жестокости отца и брата. В отчаянии она опоила любовным зельем местного маггла Тома Риддла-старшего, после чего сбежала с ним. Однако после рождения сына, Томаса Марволо Риддла, она перестала давать зелье, надеясь, что муж полюбит её по-настоящему. Но тот бросил её, и Меропа умерла в одиночестве, оставив сына в приюте. Род Гонтов пресёкся окончательно".

— Бедная женщина, — прошептала Гермиона, которая читала статью, заглядывая Гарри через плечо. — Она хотела свободы, но выбрала неправильный способ.

Гарри перевернул страницу. Вторым примером была Эйлин Принц, последняя из рода Принцев.

"Эйлин Принц, дочь строгого и авторитарного главы рода, с детства страдала от давления семьи. Чистокровные традиции требовали от неё выгодного брака с представителем равного круга. Однако Эйлин, устав от запретов и унижений, сбежала с магглом Тобиасом Снейпом и родила ему сына, за что была выжжена с родового древа. По некоторым данным, она также использовала любовное зелье, но эта информация не подтверждена. После смерти старших Принцев от драконьей оспы род Принцев считается угасшим."

Гарри перечитал абзац три раза. Он точно помнил, что тётя Петуния упоминала имя Эйлин Снейп, когда рассказывала о местечке, где прошло её детство.

— Неужели, — ахнула Гермиона, которая сообразила раньше его. — Эйлин Принц — мать Северуса Снейпа.

— Две женщины, две трагедии, две фамилии, два сына, — задумчиво прошептал Гарри. — Один стал профессором, который ненавидит весь мир. Другой...

Гарри не знал, кем стал сын Меропы. Но чувствовал: эта история ещё будет иметь продолжение.

* * *

Гермиона ушла за новой порцией толстых томов, а Гарри сидел за дальним столом в библиотеке, положив перед собой раскрытую книгу по истории магии, но не читал её. Он смотрел поверх страниц на мадам Пинс. Она стояла у стеллажа с запретными фолиантами, поправляла корешки и что-то бормотала себе под нос.

Вдруг Гарри как током ударило! То, как она поворачивает голову (резко, одним движением, как будто проверяет, не подкрался ли кто сзади), её нос с лёгкой горбинкой, её тёмная, строгая, без единого светлого пятна одежда с высоким воротом. И глаза — тёмные омуты, глубокие, с усталой безнадёжностью на дне...

Гарри достал листок пергамента и карандаш. Написал печатными буквами:

IRMA PINCE

Потом переставил буквы. I, R, M, A, P, I, N, C, E. Он перебирал варианты, пока не сложилось:

I AM A PRINCE

Он откинулся на спинку стула. Сердце забилось быстрее. Возможно ли такое? Эйлин Принц, мать Северуса Снейпа, скрывающаяся под чужим именем в библиотеке Хогвартса.

Гарри аккуратно сложил листок и спрятал в блокнот. Он посмотрел на мадам Пинс. Та теперь, не поднимая головы, перебирала формуляры у стойки. Казалось, она чувствует его взгляд, но не хочет оборачиваться.

Он закрыл книгу, подошёл к стойке и протянул мадам Пинс.

— Можно я возьму это на несколько дней?

Она посмотрела на обложку, и её лицо на секунду потеряло каменную неподвижность.

— Зачем вам, Поттер?

— Я изучаю... как семейные тайны влияют на судьбы людей, — тихо сказал Гарри. — Это для моего... самообразования.

Она долго молчала. Потом поставила штамп.

— Не потеряйте, — сухо сказала она и отвернулась.

Ничего о тайных комнатах Хогвартса Гарри и Гермиона в тот день так и не нашли.

* * *

Следующим утром после урока чар, который вёл крошечный профессор Флитвик, ученики высыпали в коридор.

Флитвик, стоя на стопке книг, чтобы его было видно из-за кафедры, только что похвалил Гермиону за "безупречное произношение заклинания", а потому Гермиона вылетела из класса с лицом человека, который только что выиграл олимпиаду по самомнению. Она что-то быстро говорила про правильное движение палочки, про чёткость дикции, про то, как профессор Флитвик сказал, что у неё природный дар.

Гарри слушал, кивал, а потом вдруг остановился посреди коридора, прислонился к стене и посмотрел на неё тем взглядом, который у других людей называется "сейчас начнётся", а у него — "давайте об этом поговорим".

— Гермиона, — сказал он, — можно тебя спросить?

— Конечно, — она запыхалась от восторга.

— Гермиона, — сказал он, — ты знаешь, сколько раз ты подняла руку за сегодняшний урок?

— Я не считала.

— Двадцать четыре. Я считал.

Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но Гарри перебил.

— Подожди, давай я объясню. Представь, что школа — это... ну, скажем, пчелиный улей. Пчёлы делают мёд. Каждая пчела знает, как делать мёд, но если одна пчела начнёт кричать на весь улей: "Я знаю, как делать мёд! Смотрите, я знаю! Я сделала больше всех! Почему вы меня не хвалите?" — что сделают остальные пчёлы?

— Они... — Гермиона задумалась. — Они, наверное, её ужалят.

— Они просто перестанут с ней общаться, потому что пчёлы, как и люди, не любят, когда кто-то делает их некомпетентными в их же глазах. Ты, когда тянешь руку, говоришь не "я знаю ответ", ты говоришь: "вы все тупые, а я умная, и сейчас я это докажу". Даже если ты так не думаешь, люди слышат именно это.

— Но я не хочу, чтобы они думали, что они тупые! — возмутилась Гермиона. — Я просто хочу, чтобы они знали, что я... что я тоже чего-то стою!

— Ты чего-то стоишь, — кивнул Гарри. — Но в коллективе, знаешь, как работает оценка? Она не складывается из суммы правильных ответов. Она складывается из того, насколько ты умеешь быть частью роя. А рой — это существо, которое ненавидит, когда одна пчела высовывается.

Гермиона села на подоконник и уставилась в пол.

— А как же тогда? Я должна молчать, когда знаю ответ?

— Нет, — Гарри сел рядом. — Ты должна научиться выбирать момент. Когда тянуть руку, а когда придержать, когда ответить, а когда дать другим, потому что, если ты будешь отвечать на каждый вопрос, через месяц у тебя будет репутация "всезнайки". А "всезнайка" — это не друг, это персонаж, которого терпят, пока нужна помощь с домашним заданием, а потом отворачиваются.

— Откуда ты знаешь? — спросила Гермиона с горечью. — Так и было в моей прошлой школе.

— Я знаю, что людей не завоюешь правильными ответами, их завоюешь тем, что иногда ты будешь ошибаться, иногда смеяться над собой, иногда говорить "я не знаю". Это делает тебя человеком, а люди любят людей, а не энциклопедии.

Гермиона задумалась. В её глазах, обычно быстрых и цепких, появилось что-то растерянное, похожее на то, что бывает у отличника, когда он впервые понимает, что пятёрка это не главное.

— То есть, ты предлагаешь мне притворяться глупее, чем я есть?

— Я предлагаю тебе иногда давать другим шанс быть умными. Это не притворство, это щедрость.

— Щедрость, — повторила Гермиона, пробуя слово на вкус. — То есть, я должна быть щедрой на знания? Делиться? Давать другим возможность ответить? Это мне по душе!

— Именно. И тогда все увидят не "всезнайку", которая их подавляет, а девочку, которая умна, но не выпендривается, которая может и помочь, и посмеяться, и промолчать, когда надо.

Гермиона долго смотрела на него, потом вдруг усмехнулась.

— Ты хочешь, чтобы я стала пчелой, которая делает мёд, но не жужжит.

— Я хочу, чтобы ты стала пчелой, у которой есть друзья, потому что мёд без друзей — это просто липкая субстанция.

Она фыркнула, и в этом фырканье было что-то, похожее на согласие.

— Ладно, — сказала она. — Я попробую на следующем уроке. Но если мне будет невмоготу...

— Ты поднимешь руку, но не будешь выкрикивать. И подождешь, пока спросят. А если не спросят, переживешь, потому что мир не рухнет от того, что кто-то другой скажет про свойства дьявольских силков.

— А если он скажет неправильно?

— Тогда ты вежливо поправишь, но не так, будто ты спасаешь мир, а так, будто ты просто помогаешь товарищу.

Гермиона вздохнула и ушла. Гарри знал, что этот вздох означал: "Я попробую, но это будет трудно". Проводив взглядом Гермиону, Гарри достал блокнот, чтобы записать свои наблюдения о профессоре Флитвике, которые он сделал на предыдущем уроке.

"Профессор Флитвик — интересная личность. Очень маленький рост, острые черты лица, быстрые движения, гоблинские корни. В мире, где волшебники презирают "нелюдей", он мог бы стать изгоем, но он стал одним из самых уважаемых профессоров.

Он не пытается казаться выше или строже, наоборот, он подчёркивает свою маленькость (стоит на книгах, чтобы его видели). Это не комплекс — это принятие. Он не борется с реальностью, а использует её. Своим талантом, остроумием и справедливостью он заставил других забыть о его происхождении.

Говорят, в молодости он был чемпионом по дуэлям. Он выбрал сферу, где его недостатки (рост, физическая слабость) не имеют значения, а достоинства (острый ум, рефлексы) играют ключевую роль. Это стратегический выбор.

Вывод: профессор Флитвик — пример здоровой психологической адаптации. Он не травмирован своей внешностью (или сумел проработать травму), не озлобился. Он просто стал лучшим в том, что умеет. Флитвик — кандидат на звание "Самый психологически здоровый человек в Хогвартсе". Возможно, единственный".

* * *

Вечером, в гостиной, Гермиона подошла к Гарри и сказала:

— А знаешь, я подумала. Вся эта система "подними руку и ответь", она же как наркотик. Ты получаешь дофамин каждый раз, когда тебя хвалят. И чем больше ты получаешь, тем больше тебе надо, а когда перестаёшь, наступает ломка.

— То есть, у тебя была ломка, — заметил Гарри.

— Я серьёзно! Ты не представляешь, как трудно было не поднимать руку на травологии. Я знала все ответы! Я знала всё наизусть! А Невилл... он три раза запинался, а я сидела и молчала. Правда, выкручивала себе пальцы, и чуть не закричала.

— Но ты не закричала.

— С трудом, — призналась она. — Но я промолчала. И... и он ответил правильно. Без меня.

— Он ответил правильно, — повторил Гарри. — И ему поставили баллы, а ты потом добавила то, что он забыл. Вместе у вас получилась полная картина.

— Да, — удивилась Гермиона. — Вместе. Я не думала об этом.

— Потому что ты привыкла быть одна. Одна книга, один ответ, одна победа, а в команде победа делится на всех. И от этого она не становится меньше.

— И что ты напишешь обо мне в своём блокноте? "Риск формирования роли "всезнайки" с последующей изоляцией. Первый опыт добровольного ограничения, начало формирования горизонтальных связей?"

— Ну... — Гарри замялся.

— Дай посмотреть, — она потянулась к блокноту.

— Гермиона, не надо, это личное...

Но она уже заглянула. Гарри попытался перехватить, но не успел. Гермиона прочитала несколько строк, и её щёки стали пунцовыми.

— Что там? — спросил подошедший Рон.

— Ничего, — быстро сказала Гермиона и отвернулась. — Там... ничего.

Гарри, чувствуя, что сам сейчас покраснеет, спрятал блокнот в карман. Рон недоумённо пожал плечами и пошёл играть в шахматы.

— Гарри, — тихо сказала Гермиона, не глядя на него. — Ты правда думаешь, что я... красивая, когда увлечённо рассказываю?

— Я... — Гарри почувствовал, что его психологическая подготовка дала трещину. — Это было не для тебя. Это для меня, чтобы запомнить.

— Запомнить, что я красивая?

— Запомнить, что ты живая, — поправил он. — И очень умная... и человек, который умеет увлекаться... и который мне... нравится. Как друг, — быстро добавил он.

Гермиона повернулась к нему, и в её глазах плясали огоньки камина.

— Ладно, — сказала она. — Я тоже... запомню.

Они помолчали. Где-то на лестнице грохнули близнецы, Рон закричал "шах и мат", и жизнь вернулась в своё обычное шумное русло. Поднявшись в спальню, Гарри достал блокнот и написал:

"Гермиона Грейнджер. Увидела то, что не должна была. Вывод: иногда даже психологам нужно прятать блокнот подальше".

Канун Хэллоуина начался очередной выходкой Фреда и Джорджа.

В коридоре раздался взрыв, запахло дымом, и из облака появились два совершенно одинаковых довольных близнеца Уизли с коробкой, из которой доносились подозрительные звуки.

— Гарри, старина! Ты только посмотри, что мы сделали! — Фред сунул ему под нос фиолетовую шипучую конфету. — Слоновий Твикс! Съешь — и уши вырастут до самого пола... ну, если не лопнут!

— Мы уже испытали на завхозе, — добавляет Джордж. — Он теперь прекрасно слышит, как в теплицах растут мандрагоры! Бесплатный образец!

Гарри взял конфету, внимательно ее рассмотрел, потом перевёл взгляд на близнецов. Те замерли в предвкушении.

— Знаете, — начал Гарри задумчиво, — ваш эскапизм в мир шалостей и розыгрышей это классическая реакция на подавление индивидуальности в многодетной семье. Будучи одними из многих, вы не смогли привлечь внимание родителей традиционными способами, поэтому создали дуэт, где ваша ценность неразрывно связана с разрушением общепринятых норм.

Улыбки близнецов начали подмерзать.

— Вы не просто близнецы, — продолжил Гарри. — Вы единый организм, защищающийся от страха сепарации. Если каждый из вас по отдельности просто "еще один рыжий Уизли", то вместе вы — явление. Ваши розыгрыши это крик о помощи, замаскированный под юмор. Вы кричите: "Заметьте нас! Мы существуем! Мы не просто копии!"

— Эээ... — протянул Фред.

— Мы просто хотели, чтоб уши выросли, — проговорил Джордж.

— А почему именно уши? — Гарри торжествующе поднял палец. — Уши как орган слуха. Символически вы пытаетесь заставить мир УСЛЫШАТЬ вас. Ваше подсознание выбрало самую точную метафору. И потом, обратите внимание на оральную природу ваших изделий. Конфеты, леденцы, все, что проходит через рот. Это фиксация на младенческой стадии, когда сосание груди было единственным способом получить удовольствие и внимание. Вы до сих пор пытаетесь "скормить" миру свою боль.

Повисла тишина, только коробка с Слоновьими Твиксами тихо шипела.

— И еще, — добавил Гарри мягко. — Этот ваш взаимодополняющий дуэт... Я понаблюдал. Ты, Фред, чуть более доминантен, ты говоришь первым чаще, а ты, Джордж, ведомый, но именно ты придумываешь самые жестокие варианты шуток. Тебе не хочется иногда побыть одному, Джордж? Не хочется найти свое "я", отдельное от брата?

Джордж открыл рот, потом закрыл, потом посмотрел на Фреда так, будто видит его впервые.

— Я... я пойду посижу в башне, — пробурчал Джордж.

— Я с тобой, — быстро выговорил Фред.

— Нет! — Джордж отшатнулся. — Мне нужно... побыть одному. Подумать о... обо мне.

Фред остался стоять с коробкой конфет, которая теперь казалась такой бессмысленной.

— Не хочешь поговорить об этом? — участливо спросил Гарри.

Фред медленно опустил коробку, развернулся и ушёл, бормоча: "Мамочка..."

А Гарри, довольно посмеиваясь, отправился на историю магии.

* * *

Урок истории магии, к полному удивлению Гарри, вёл призрак профессора Биннса, и его класс был самым пыльным во всём Хогвартсе. И вроде бы его убирали как и все остальные кабинеты, но сама атмосфера здесь располагала к окаменению. Парты казались древнее, чем замок, воздух был тяжёлым, а единственным звуком, кроме монотонного голоса профессора Биннса, было "бум-бум-бум" — это ученики стучались лбами о парты, проваливаясь в сон.

Гарри сидел на задней парте, пытаясь держать глаза открытыми. Профессор Биннс, призрак с белесыми пятнами на мантии, парил в дюйме над полом и бубнил:

— ...и тогда гоблины, в седьмом восстании, под предводительством Ургха-Кровавая Секира, штурмовали крепость в Кровавых горах. На третий день осады гоблины применили стратегию ложного отступления, но волшебники разгадали их план, потому что... учебник по истории, глава двенадцатая, параграф третий, утверждает, что гоблины никогда не отступают на самом деле...

Гарри вздохнул, достал блокнот и начал писать. Он не слушал Биннса, он анализировал его.

"Профессор Биннс. Первое впечатление и клинический случай.

Он умер много лет назад, но не ушёл. Застрял в Хогвартсе, как и Пивз, но в отличие от Пивза, он не разрушает, а усыпляет монотонностью: ни одного живого слова, ни одной эмоции. Он даже не смотрит на учеников, только сквозь них, в стену, в прошлое. Студенты для него такая же часть интерьера, как парты. Возможно, Дамблдор не увольняет его, потому что он не требует денег?

Диагноз: Синдром профессионального выгорания в посмертной стадии. Он не ушёл на покой, потому что не знает, куда идти, застрял в привычке читать лекции, даже когда никто не слушает.

Рекомендация: может быть, стоит иногда задавать ему вопросы. Не чтобы узнать о гоблинских восстаниях, а чтобы напомнить, что он ещё здесь. Но кто это сделает?"

Гарри поднял глаза. Класс спал... Рон на соседнем стуле посапывал, уронив голову на учебник. Гермиона, единственная, кто что-то записывала, она мужественно строчила конспект.

Гарри поднял руку. Биннс не заметил. Гарри поднял руку выше. Бинс не заметил. Тогда Гарри громко сказал, разрывая тишину класса.

— Профессор Биннс, можно вопрос?

Ученики вздрогнули, просыпаясь, и стали недоуменно оглядываться. Биннс медленно повернул свою полупрозрачную голову и проскрежетал таким же бесцветным голосом:

— Да, молодой человек? Вы, кажется, из Гриффиндора... Вы хотите спросить о тактике гоблинов в седьмом восстании?

— Нет, — сказал Гарри. — Я хочу спросить: вы помните, каково это — быть живым?

Класс остолбенел и воззрился на странного однокурсника, нарушившего привычный "тихий час". Биннс задумался, и впервые за всё время его лицо перестало быть бесстрастным.

— Это было давно, — сказал он тихо. — Я помню солнце... и ветер, который трепал страницы учебника. Я тогда преподавал на первом этаже, и окна выходили на квиддичное поле. Ученики смотрели на небо, а не на меня, и я злился. А теперь... теперь я не злюсь.

— А вам не надоело твердить одно и то же? — спросил Гарри.

— А что мне ещё делать? — ответил Биннс. — Я не могу умереть ещё раз, не могу уйти. Я могу только читать лекции. Это моё проклятие или моя работа... я уже не различаю.

— Спасибо, профессор, — сказал Гарри.

Биннс кивнул и снова начал бубнить про гоблинов. Но теперь в его голосе, кажется, появилась едва заметная интонация. Гарри записал в блокноте последнюю строчку:

"Профессор Биннс не просто зануда, он жертва собственной инерции. Он не знает, как перестать делать то, что делал всю жизнь, даже после смерти, может быть, его никто и никогда не просил остановиться, но сегодня я спросил, и он ответил. Это уже прогресс".

После урока Гермиона подошла к Гарри:

— Ты задал ему странный вопрос.

— Он странный профессор, — ответил Гарри. — Но теперь я знаю, что ему тоже нужна терапия.

— Ты серьёзно?

— А почему нет? — Гарри убрал блокнот. — Мёртвые тоже заслуживают быть услышанными.

* * *

Коридоры Хогвартса в тот день пахли тыквой так сильно, что во рту был тыквенный привкус. Слизеринцы и гриффиндорцы шли по коридору четвёртого этажа с истории магии, когда из-за угла вылетел Пивз. Полтергейст нёсся на своей обычной бешеной скорости, разбрасывая меловую пыль и распевая во всё горло частушку:

Снейп Макгонагалл одарит —

В день рожденья мышь поджарит.

Будет та в другой раз знать,

Как шампунь презентовать!

— О-па, о-па, первокурснички! — завопил Пивз, заметив ребят. — Зацените мои шедевры!

МалфОя ветер с лодки снёс,

Но он с Кальмаром выплыл.

Только к лаку для волос

Щупальца прилипли.

Малфой покраснел пятнами и попытался кинуть в Пивза учебником истории магии, который нёс в руке. Невил от громких криков весь съёжился, чем привлёк внимание полтергейста, который на ходу сочинил дразнилку и для него:

Лонгботтом к табурету мчал —

Жабу на руках качал.

И распределился кто-то

На ближайшее болото.

Гарри остановился, прислонился к стене и достал блокнот. Вот кого он ещё не анализировал!

— Пивз, — сказал он мягко, — давай поговорим. Ты явно страдаешь от синдрома дефицита внимания и гиперактивности. Ты не можешь усидеть на месте ни секунды, постоянно кружишься, переключаешься с одного на другое. Это классика жанра.

— Поговорим? — Пивз смешно выпучил глаза, — О чём? Может быть о том, как ты бесишь всех своими разговорами? — он перевернулся вниз головой, и в такой неудобной позе завопил что есть мочи:

Как открою Фрейда том —

нахожу в себе симптом.

А как подвернётся Фромм —

нахожу в себе синдром.

— Я вижу, ты защищаешься, — проговорил Гарри не повышая голоса. — Это нормально, многие пациенты сначала сопротивляются. Расскажи, что тебя беспокоит? Чувствуешь себя одиноким? Забытым?

— Я — Пивз! — полтергейст взвизгнул и запустил в Гарри жёваной бумагой. — Меня никто не забудет! А ты кто? Липовый герой и дубовый психолог!

— Твоя агрессия — это крик о помощи, — успел сказать Гарри, уворачиваясь от летящих комков бумаги. — Ты хочешь, чтобы ...

Но Пивз заглушил его слова ещё более громким воплем:

Я с проблемами пошёл к психоаналитику,

оказалось, он совсем не выносит критику!!!

— И антисоциальные тенденции... — продолжил Гарри. — Отсутствие эмпатии, удовольствие от чужой боли. Это диссоциальное расстройство личности. Ты не можешь радоваться чужому счастью, только чужому горю.

— Ах так! — Пивз взбесился окончательно. — Ну, я вам покажу!

И в этот момент из-за поворота показался профессор Квиррелл. Он, как всегда, нервно оглядывался, поправлял тюрбан и что-то бормотал себе под нос.

Со словами "Квиррелл, Квиррелл, ты чурбан, надоел нам твой тюрбан!" полтергейст подлетел к старинным рыцарским доспехам, стоявшим в нише, и с нечеловеческой силой швырнул их в Квиррелла. Тяжёлая железная груда с грохотом врезалась в профессора. Квиррелл охнул, пошатнулся, взмахнул руками и рухнул на каменный пол, как подкошенный.

— Пивз, не надо! — раздались крики учеников, но было поздно. Преподаватель защиты от тёмной магии лежал в отключке.

— Отлично! — захохотал Пивз, кувыркаясь в воздухе. — Одним профессором меньше! Хэллоуин удался!

И он скрылся в стене, оставив после себя едкий смех. А Гарри, стоявший ближе всех, машинально подбежал к Квирреллу.

— Профессор, вы в порядке? — спросил он, дотрагиваясь до запястья сражённого преподавателя.

Но это прикосновение вдруг отдалось странным шипящим звуком, появился запах палёного, и на запястье Квиррелла остался ожог от прикосновения Гарриной руки, словно бы от раскалённого утюга.

— Ай-ай-ай! — захохотал Пивз, высовывая голову из стены и издавая неприличный звук. — Поттер поджёг профессора! Поттер — пироман!

Гарри отдёрнул руку и посмотрел на неё. На его ладони не было ожогов, но он чувствовал странное покалывание.

— Я не... я просто...

В этот момент из-за угла, бесшумно, как сама смерть, вынырнул профессор Снейп. Его чёрная мантия развевалась, хотя в коридоре не было ветра. Он бросил быстрый взгляд на лежащего Квиррелла, потом на Гарри, потом на запястье профессора.

— Поттер, — голос Снейпа был тихим, но резал, как скальпель. — Что вы сделали?

— Я ничего... я просто хотел помочь, — Гарри всё ещё смотрел на свои руки.

— Пивз швырнул в него доспехами, — выпалил Рон. — А Гарри только прикоснулся...

— Молчать, Уизли, — рявкнул Снейп, но без обычной ядовитости. Он был сосредоточен. — Кто-нибудь, бегом к мадам Помфри!

— Я сбегаю! — вызвался Симус Финиган и, не дожидаясь ответа, сорвался с места.

Снейп тем временем осторожно нащупал пульс Квиррелла, потом поднял его веки. Его лицо, всегда непроницаемое, на секунду исказилось, и Гарри показалось, что он увидел там отвращение.

— Без сознания, — констатировал Снейп. Он поднял глаза на Гарри. — Вы дотронулись до него голой рукой?

— Да, сэр. Я хотел его поддержать.

Снейп одарил его нечитаемым взглядом. Гарри хотел спросить почему такое могло случится, но в этот момент появилась запыхавшаяся мадам Помфри с саквояжем. Она быстро оценила обстановку, оттеснила Снейпа и принялась колдовать над Квирреллом.

— Сильное сотрясение, — бормотала она. — И ожог второй степени. Странно... от чего? Доспехи не горячие.

Снейп бросил быстрый взгляд на Гарри, но ничего не сказал.

— Отнесём его в лазарет, — велела Помфри. — И пусть он там полежит до утра, всё-равно он будет без сознания несколько часов. А вы, — она строго посмотрела на компанию, — идите на пир. И без глупостей!

Квиррелла унесли на носилках, которые вызвала Помфри. Снейп остался стоять посреди коридора, скрестив руки на груди и о чём-то задумавшись.

— Пойдёмте, — сказал Гарри друзьям, толпившимся вокруг него в недоумении. — Терапия провалилась. Пивз оказался крепким орешком.

Снейп, наконец, отмер, будто бы придя к какому-то решению, развернулся и ушёл в сторону подземелий.

— Он что, приглядывал за Квирреллом? — прошептала догадливая Гермиона.

— Похоже на то, — ответил Гарри, доставая блокнот. — Это многое объясняет.

Он набросал короткими отрывистыми фразами:

"Снейп следил за Квирреллом. Подозревает его в чём-то? Ожог от моего прикосновения. Очень странно, и совершенно не случайность. Снейп что-то знает, но скрывает. И жаль, что терапия Пивза не удалась, он — слишком уж немотивированный пациент."

Они направились в Большой зал, и Хэллоуинский пир удался на славу: тыквы парили под потолком, летучие мыши кружили над головами, а столы ломились от сладостей. Гарри жевал все эти вкусности, но мысли его были далеко, он всё ещё прокручивал в голове странный ожог на руке Квиррелла и не мог понять, что произошло. Однако вечер прошёл замечательно, и даже Пивз, утомлённый своей выходкой, больше нигде не появлялся.

После Хэллоуина, когда тыквенные фонарики уже догорели, а объевшийся Рон лежал, постанывая, на диванчике в гостиной Гриффиндора, Гарри подошёл к Перси Уизли, который с важным видом проверял список дежурств на завтра.

— Перси, — сказал Гарри, — у тебя есть минута?

— Смотря зачем, Поттер, — Перси поднял бровь. — Если ты хочешь попросить освободить тебя от дежурства...

— Нет, — перебил Гарри. — Я хочу поговорить о сплочённости факультета. Ты не замечал, что гриффиндорцы не очень-то дружны? Каждый сам за себя. Старшие не заботятся о младших, даже наоборот... Вон, на днях третьекурсник обозвал первокурсника "слизеринским выкормышем" только за то, что тот надел зелёную шапку.

— Это проблема всех факультетов, — вздохнул Перси. — Особенно Гриффиндора. Мы слишком... эмоциональные.

— Эмоциональность не мешает сплочённости, — возразил Гарри. — Мешает отсутствие взаимопонимания. Я предлагаю провести тест на психологическую совместимость.

Перси заинтересовался, потому что любил всё, что можно оценить в баллах.

— Какой тест?

— Список вопросов. Каждый отвечает анонимно, а потом мы обсуждаем результаты. Узнаем, кто чего боится, кто кого поддерживает, кто с кем хочет дружить. Это поможет нам стать командой.

— Звучит... необычно, — протянул Перси. — А вопросы кто будет придумывать?

— Я, — улыбнулся Гарри. — С твоего разрешения.

Перси подумал и кивнул.

— Хорошо, но если что-то пойдёт не по плану, я скажу, что это была твоя идея.

— Договорились, — кивнул Гарри.

* * *

На следующий вечер в гостиной Гриффиндора собрались не только первокурсники, но и близнецы Уизли, их друг Ли Джордан, игроки квиддичной команды, несколько скромных второкурсников и даже одна третьекурсница, которая любила всё таинственное.

Гарри раздал всем листы пергамента с вопросами.

— Это анонимно, — объявил он. — Никто не узнает, кто что написал, кроме меня, а я обещаю не разглашать тайны. Вопросы простые, но честные.

Он зачитал первый вопрос:

— Как вы думаете, почему вход в гостиную Гриффиндора через портрет, а не через нормальную дверь? Вам не кажется это неудобным?

Варианты:

а) Это традиция, но традиция идиотская.

б) Полная Дама иногда забавная, так что терпимо.

в) Это неудобно, можно забыть пароль, и что тогда делать?

г) Мне всё равно, я обычно захожу с толпой.

Тут же начались выкрики вслух.

Перси важно заметил: "Я считаю, что это вопрос дисциплины. Пусть все запоминают пароль, и проблем не будет". Лаванда его поддержала: "Кстати, Полная Дама иногда даёт советы по макияжу. Это полезно". А незаметная Салли-Энн Перкс тихо прошептала: "А я уже забывала пароль три раза. Просто сидела и ждала, пока кто-то пройдёт, но меня никто в упор не видел".

Гарри внимательно наблюдал и фиксировал реакцию однокурсников.

— Второй вопрос, — продолжил Гарри. — С кем из гриффиндорцев вы бы согласились пойти в Запретный лес за ингредиентами для зелья (и не факт, что вернётесь)?

а) С тем, кто сильный и не боится

б) С тем, кто умный и найдёт дорогу

в) С тем, кто смешит и не даст испугаться

г) Один/одна, чтобы не подставлять других

— Я выбираю Анджелину, она не боится ничего, кроме проигрыша в квиддич, — сказал Ли Джордан и многозначительно подмигнул.

— А я с Оливером Вудом. Он такой зануда, что даже монстры от него заскучают и убегут. — Не осталась в долгу Анджелина Джонсон.

— Третий вопрос. Если бы вы могли наложить на Филча одно безобидное заклинание, чтобы он стал добрее, что бы выбрали?

а) Заставлю его танцевать чечётку, пока не рассмеётся

б) Заставлю его видеть везде котят

в) Заставлю его говорить только комплименты

г) Ничего, пусть остаётся как есть

Теперь громче всех крикнул Оливер Вуд: "Пусть говорит только комплименты. "Ах, какая у вас метла, мистер Вуд!" — Снейп бы обалдел".

— Четвёртый вопрос. Почему профессор Квиррелл так странно себя ведёт?

Варианты:

а) Он просто нервный.

б) У него что-то с тюрбаном.

в) Он скрывает страшную тайну.

г) Мне всё равно, лишь бы не ставил плохие оценки.

Джордж закричал: "В, он скрывает тайну. Может, у него лысина, а он стесняется". Фред не отставал: "Б, у него что-то с тюрбаном. Я предлагаю стащить его однажды, чтобы проверить".

Парвати: "В, я гадала на картах. Карты сказали, что у него двойная жизнь".

— Тише, тише, — постарался угомонить их Гарри. — Следующий вопрос. Как вы поступите, если увидите, что Невилл потерял свою напоминалку в десятый раз?»

а) Помогу искать, даже если опоздаю на урок

б) Скажу, где она лежит (я видел), и побегу дальше

в) Дам ему свою запасную

г) Сделаю вид, что не заметил, это его дело

Было слышно как Рон диктует сам себе: "Дам ему свою старую. Она всё равно не работает, но он успокоится".

— Шестой вопрос. Как вы попадёте в гостиную, если Полная Дама потребует не пароль, а доказательство того, что вы настоящий гриффиндорец?»

а) Расскажу, как однажды рискнул ради друга

б) Покажу шрам от дуэли с воображаемым троллем

в) Спою гимн Гриффиндора (даже если не знаю слов)

г) Позову настоящего гриффиндорца, чтобы он поручился

Симус не сдержался: "Взорву что-нибудь рядом. Шум докажет, что я чистый гриффиндорец".

— Заключительный вопрос. Какую традицию вы бы предложили ввести в Гриффиндоре, чтобы все стали дружнее?»

а) Еженедельные круги доверия с обсуждением проблем

б) Вечера настольных игр с пирогами

в) Совместное выполнение домашних заданий с помощью отстающим

г) Соревнования по отгадыванию паролей Полной Дамы

Тут развернулась бурная писанина. Перси старательно вывел свой вариант: "Торжественные линейки с разбором ошибок за неделю". Гермиона добавила пункт: "Книжный клуб. Обсуждаем прочитанное за чаем", а Келла "Тихий час. Когда все молчат и отдыхают".

Когда листы собрали, Гарри подвёл итог:

— Спасибо. Вы были честны. Теперь я знаю, что многие из вас хотят помочь однокурсникам и видят в школьных правилах те же странности, что и я.

— И что ты будешь делать? — спросил Перси.

— Пока ничего, — ответил Гарри. — Но когда-нибудь эти ответы помогут мне понять, почему Хогвартс такой, какой есть. И, может быть, что-то изменить. Просто мы не говорим об этом вслух, а ведь мы можем быть не просто факультетом, мы можем быть командой, где каждый может опереться друг на друга.

Близнецы зааплодировали, все загалдели, а в углу Келла, Фэй и Салли-Энн переглянулись и чуть заметно кивнули. Они впервые почувствовали, что их голос услышали, даже если он был почти беззвучным. Ли Джордан крикнул:

— Поттера в президенты Гриффиндора!

Перси, который сначала сомневался, проводить ли тест, кивнул:

— Неплохой тест, Поттер. Может, повторим через месяц?

— Обязательно, — улыбнулся Гарри.

Он записал в блокноте:

"Опрос выявил общие страхи и желания, студенты замечают абсурд Хогвартса, но боятся говорить открыто. Рекомендация: использовать эти данные для будущих инициатив, но осторожно, чтобы не вызвать панику, хорошо бы добавить в правила больше логики и безопасности. Вывод: даже самые несобранные могут стать командой, если им показать, что их слышат".

Он убрал блокнот и оглядел гостиную. Гриффиндорцы оживлённо обсуждали ответы, смеялись, хлопали друг друга по плечу. Впервые Гарри почувствовал, что это не просто сборище индивидуалистов, а что-то похожее на семью.

— Неплохо для начала, — сказал он сам себе.

* * *

После того как гриффиндорцы успешно прошли тест на сплочённость и даже начали здороваться с теми, чьих имён раньше не помнили, наступило великое событие — матч по квиддичу между Гриффиндором и Слизерином. Гарри, который до сих пор считал, что самый опасный спорт — это бокс (спасибо брату Дадли), теперь готовился к зрелищу, о котором Рон рассказывал с таким благоговением, будто речь шла о втором пришествии Мерлина.

Трибуны пестрели цветами факультетов-соперников. Гриффиндорцы пришли с плакатами, растяжками, воздушными шарами в виде львов и даже с дудками, которые Ли Джордан, комментировавший матч, тут же окрестил "оружием массового поражения тишины". Близнецы развернули огромный транспарант: "Слизерин — отстой", который Макгонагалл тут же велела убрать. Рон выкрасил волосы в красный цвет (и ему шло), а Гермиона, к своему ужасу, обнаружила, что кто-то приклеил ей на спину плакат "Гарри Поттер — мой герой!" (и почерк был подозрительно похож на близнецовский).

Гарри сидел в первом ряду, зажатый между восторженным Роном и задумчивой Гермионой, и пытался понять, почему все вокруг так орут.

— Это же просто спорт, — сказал он, когда рядом взорвалась очередная петарда.

— Это не просто спорт, — прошипел Рон, вцепившись в перила. — Это война!

Постепенно Гарри начал понимать, что он не шутит.

Свисток мадам Хуч, и игроки взмыли в воздух. Гарри сразу заметил, как слизеринцы сгруппировались плотнее, а гриффиндорцы рассыпались веером. Мячи замелькали с такой скоростью, что уследить за ними было невозможно. Гарри достал блокнот и начал записывать.

"Квиддич. Первое впечатление: Отсутствие защиты. Нет шлемов, наколенников, щитков, только мантии и надежда, что костерост сростит кости правильно. Мадам Помфри после квиддичных матчей, наверное, самый занятой человек в Хогвартсе".

— Гарри, ты чего пишешь? — крикнул Рон, не отрывая глаз от поля. — Ты пропускаешь момент! Вон, Хиггс опять пытается уйти от близнецов!

Гарри поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Теренс Хиггс, ловец слизеринцев, резко нырнул вниз, а Фред Уизли пронёсся мимо, едва не задев его метлой. Хиггс, в отличие от гриффиндорцев, играл чисто, но агрессивно. Гарри заметил, как он несколько раз обманчиво дёргал свою метлу, пытаясь вынудить противника ошибиться.

Вот Маркус Флинт будто бы случайно на полном ходу врезался в Оливера Вуда, да так, что тот отлетел в сторону, и только чудом не рухнул на землю. А близнецы носились по полю, отбивая бладжеры с такой злостью, что казалось, они мстят слизеринцам за все школьные обиды.

— Это жестоко, — сказал Гарри.

— Это эффективно, — возразил Рон.

Гарри записал дальше:

"Травмы. Не "если", а "когда". Игроки не просто соревнуются, они пытаются физически уничтожить противника. Слизеринцы особенно жестоки: они не брезгуют постоянными провокациями. Но и гриффиндорцы не отстают. Близнецы Уизли играют так, будто хотят не мяч забить, а уничтожить противников".

— Смотри! — заорал Рон, подпрыгивая. — Гарри, смотри! Гриффиндор забил гол!

Трибуны взорвались. Гарри оглох на несколько секунд. Ли Джордан орал в рупор: "ГООООЛ! АНДЖЕЛИНА ДЖОНСОН ЗАБИВАЕТ ДЕСЯТЫЙ ГОЛ В КАРЬЕРЕ! А ТЕРЕНС ХИГГС ПУСТЬ ПОЙДЁТ ПОЦЕЛУЕТСЯ С КАЛЬМАРОМ!" Профессор Макгонагалл, сидевшая рядом, сделала вид, что не расслышала, и даже чуть улыбнулась.

А потом случилось то, что заставило Гарри замереть.

Кэти Белл, охотник гриффиндорской команды, вылетела навстречу летящему бладжеру. В следующую секунду черный металлический валун с глухим звуком врезался в её висок. Кэти пошатнулась, схватилась за голову и начала заваливаться набок. Гарри видел, как из-под её пальцев потекла кровь.

— Остановите матч! — крикнул Гарри, но его голос утонул в общем гуле.

Матч не остановили. Кэти увели под руки, а на её место встал запасной игрок. Гарри смотрел на всё это с растущим ужасом.

— Это нормально? — спросил он у Рона. — Я про правила. Почему бладжеры не сделали мягче? Почему судья не наказывает за умышленные удары и нападения?

— Потому что это квиддич, — сказал Рон, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность.

На соседнем ряду, в окружении слизеринцев, сидел Драко Малфой и кричал громче всех: "Флинт, давай! Выбей их!" — но заметив взгляд Гарри, неуверенно ухмыльнулся и пожал плечами.

Гарри записал в блокноте:

"Квиддич — это гладиаторские бои на метлах, где травмы — часть шоу. Зрители кричат от восторга, когда кто-то падает. Это не спорт, это ритуал агрессии. И мне это не нравится."

Он спрятал блокнот и посмотрел на поле. Гриффиндор выигрывал, но Гарри не радовался. Он смотрел на пятна крови на траве, на испуганного запасного игрока, на Теренса Хиггса, который с холодным лицом носился за снитчем, и думал о том, что, наверное, в мире магии не все чудеса добрые, некоторые из них просто жестокие.

— Пойдём отсюда, — сказал он вдруг Гермионе.

— Что? — Рон не поверил своим ушам. — Но матч только начался!

— Я не могу на это смотреть. Это жестоко, бессмысленно и никакая победа не стоит чьей-то сломанной головы.

Гермиона встала первой.

— Ты прав, — сказала она с облегчением. — Я тоже не понимаю, почему все это так любят.

— Да вы что? — Рон хотел сказать что-то ещё, но не успел.

Один из бладжеров, который обычно носился вокруг игроков, вдруг резко изменил траекторию. Он полетел не к игрокам, а рванул прямо в сторону трибуны, где сидел Гарри. Сначала Гарри подумал, что ему показалось, но бладжер ускорялся, и летел он точно на него.

— Гарри! — послышался сзади крик Невилла, но было поздно.

Мяч нёсся со скоростью пули. Гарри не успел бы даже моргнуть. Он вжался в скамейку, зажмурился, и в тот же миг чья-то огромная рука схватила его за шиворот и рывком выдернула из-под удара. Гарри взлетел в воздух, как котёнок, а в следующее мгновение бладжер врезался в деревянную скамью, на которой он только что сидел. Доски разлетелись в щепки. Мяч пробил дыру в трибуне и улетел куда-то вниз, в пространство под зрителями.

— Ах ты ж... — раздался знакомый бас.

Гарри повис в воздухе, удерживаемый за воротник мантии. Он обернулся и увидел над собой красное, возбуждённое лицо Хагрида. Великан сидел на два ряда выше и, заметив опасность, среагировал быстрее, чем можно было ожидать от его тучной фигуры.

— Живой? — спросил Хагрид, опуская Гарри на скамью.

— Кажется, да, — прошептал Гарри, ощупывая себя. — Спасибо, Хагрид.

— Не за что, — буркнул великан, но глаза его были серьёзны. — И ты того... это не случайность, кажись, его заколдовали. Бладжеры так себя не ведут.

К удивлению Гарри матч снова не остановили, словно посчитав произошедшее нелепой случайностью. Судья махнул рукой, и игра продолжилась, как ни в чём не бывало. Мячи снова засвистели в воздухе, игроки закружились в погоне, а Теренс Хиггс, ловец Слизерина, через несколько минут поймал снитч. Счёт стал 170:60 в пользу слизеринцев. Их факультет взревел от восторга. Гриффиндорцы стали разочарованно покидать трибуны. Рон швырнул свою шапку на землю и пнул её ногой.

— Это всё из-за того бладжера! — кипел он. — Если бы не он, мы бы выиграли!

— Ты не о том думаешь, — осадила его Гермиона, — на Гарри было покушение, а ты беспокоишься о проигрыше.

— Хагрид сказал, что бладжер заколдовали, так как он не должен был лететь на зрителей ни при каких обстоятельствах, но вот кто бы это мог сделать? — спросил друзей Гарри.

— Это точно Снейп, — подскочил Рон. — Я видел! Он что-то шептал, вот и заколдовал его! Я уверен!

— Рон, давай разберёмся, — успокоил его Гарри, доставая блокнот. — Ты говоришь, Снейп шептал, но мы не знаем, что именно. Может, он критиковал тактику игроков или просто вспоминал рецепт зелья. Шепот — не доказательство.

— А бладжер? — не сдавался Рон.

— А что бладжер? — вступила в разговор Гермиона. — Ты сам видел, как он летел. Если бы Снейп хотел навредить Гарри, он бы сделал это умнее, а не на глазах у сотни зрителей, он не стал бы рисковать так глупо.

— Но он ненавидит Гарри!

— Ненавидит, — согласился Гарри. — Но его ненависть холодная. Он бы не стал действовать так примитивно, а бладжер это грубо, это не его стиль.

— Тогда кто? — спросил Рон, немного остывая.

Гарри пожал плечами, но в его голове уже сложилась картинка. Квиррелл! Его странное поведение... Ожог на руке... Тюрбан, который он никогда не снимает, а теперь ещё и бладжер, который летел точно в Гарри. Слишком много совпадений.

— А что, если это Квиррелл? — тихо спросил он.

— Квиррелл? — Рон чуть не засмеялся. — Тот, кто боится собственной тени?

— Он не всегда такой, — возразил Гарри. — Помните, как он говорил про вампиров? Заикался, но когда рассказывал о тёмных проклятиях, речь стала гладкой. А ещё он пахнет чесноком, это чтобы отпугнуть вампиров? Или чтобы скрыть другой запах?

— Запах чего? — спросила Гермиона.

— Не знаю, — признался Гарри. — Но мой шрам болит, когда он рядом.

— Гарри, это серьёзно! — Гермиона была очень встревожена аргументами Гарри. — Я думаю, тебе нужно сообщить об этом профессору Макгонагалл или директору Дамблдору.

— Знаешь, я тоже склоняюсь к такому решению, — ответил Гарри.

Они вошли в гостиную факультета. Гриффиндорцы, уставшие после матча, разбредались по спальням, кто-то ещё обсуждал проигрыш, кто-то завтрашние уроки. Рон ворчал на Снейпа, Гермиона задумчиво листала книгу. А Гарри смотрел на огонь и думал.

"Мы сплотились, — записал он в блокноте перед сном. — Но этого мало. Нужно ещё научиться защищать друг друга не только в анкетах, но и в жизни. А для начала — выяснить, кто заколдовал бладжер. И почему Дамблдор не остановил матч". Он захлопнул блокнот и погасил свечу. Завтра будет новый день. И новые вопросы.

Гарри действительно отправился в кабинет директора на следующий день, он считал, что разговор о профессоре Квиррелле назрел.

Горгулья стояла на страже директорского кабинета с видом существа, которое видело столько поколений студентов, что давно перестало отличать их лица, но пароли запоминало со скрупулёзностью банковского сейфа.

— Пароль, — сказала она, когда Гарри остановился перед ней.

— У меня нет пароля, — честно ответил Гарри, доставая блокнот. — Я к директору.

— Без пароля не пускаю, — отрезала горгулья, и её каменные крылья чуть приподнялись, как у курицы, которая решила, что её собираются обидеть.

Гарри посмотрел на неё, прищурившись. Потом захлопнул блокнот и спрятал его в карман мантии.

— Вы знаете, — сказал он, прислоняясь к стене рядом с ней, — я тут подумал: вам все сообщают пароль, а кто-нибудь спрашивает, как вы вообще?

— Я каменная, мне это ни к чему, — сказала горгулья, но в её голосе послышалось что-то, похожее на сомнение.

— Каменная, — согласился Гарри. — Но вы дышите, двигаетесь... Вы видели, как менялись директора, как ученики становились взрослыми, как одни уходили, другие приходили. А вы всё стояли. И вам никто никогда не говорил "спасибо". Только пароль, пароль, пароль. Вы как швейцар на входе в рай, который вечно слушает, как кто-то называет секретное слово, и никогда не узнает, что там, внутри.

Горгулья молчала, и её молчание было не каменным, а каким-то растерянным.

— А вы бы хотели? — спросил Гарри. — Узнать, что там? Я потом расскажу, если хотите. Про шляпу, про обстановку, про то, как пахнет в кабинете. Вы же никогда туда не заходили, вы всегда снаружи.

— Меня туда не пускают, — сказала горгулья, и в её голосе вдруг проступила обида, которую она прятала, наверное, тоже несколько сотен лет. — Я охраняю вход, но сама входить не могу.

— Несправедливо, — кивнул Гарри. — Вы лицо этого кабинета, первое, что видят все, кто хочет попасть к директору. Вы его щит, а он, наверное, даже не знает, как вас зовут.

— Меня зовут Горгулья, — сказала она, и это прозвучало так, будто она сама не очень верила, что это имя.

— Горгулья, — повторил Гарри. — Это не имя, это порода. Как сказать собаке "собака". А вы — личность, у вас есть характер. Вы, например, любите, когда вас обманывают? Или вам больше нравится, когда просят вежливо? Или когда просто стоят рядом и молчат?

Горгулья задумалась. Так, наверное, думают статуи, когда их спрашивают о том, о чём их никогда не спрашивали.

— Я люблю, когда меня замечают, — сказала она наконец. — Когда проходят мимо и кивают. Когда говорят "здравствуйте", а не просто тычут паролем, когда останавливаются и смотрят на меня, а не сквозь меня.

— А я как раз остановился, — заметил Гарри. — И смотрю, и говорю "здравствуйте". Здравствуйте, Горгулья. Меня зовут Гарри. Я пришёл к директору Дамблдору по важному делу. Можно?

— Без пароля нельзя, — сказала она, но уже не так уверенно.

— Взгляните на это по-другому: вот я остановился, я спросил, как вы, я увидел в вас личность. Если вы меня не пустите, то, значит, вам важнее правила, чем человек, который вас заметил, но вы же не такая. Вы умнее правил, вы старше их.

Горгулья долго молчала. Потом отступила в сторону, и каменная стена за ней разъехалась с тихим шорохом, похожим на вздох.

— Иди уже, — сказала она.

— Благодарю, — сказал Гарри, проходя мимо.

Он поднялся по лестнице, чувствуя на спине её каменный взгляд, и, когда дверь в кабинет закрылась, ему показалось, что Горгулья на посту выпрямилась чуть выше, чем обычно, и в её позе появилось что-то, чего раньше не было — достоинство.

* * *

Кабинет Дамблдора был пуст, и только красивая птица дремала на насесте, переливаясь золотым и алым.

А вот пахло в кабинете Дамблдора так, как пахнет в лавке старьёвщика, который скупил полмира и теперь не знает, куда всё это деть. Серебряные приборы на столе жужжали, дымили, плевались искрами и вообще вели себя так, будто каждую секунду могли сообщить нечто чрезвычайно важное или просто взорваться от переизбытка чувств. На полках теснились книги в кожаных переплётах, какие-то склянки с мутным содержимым, статуэтки, которые, казалось, следили за вошедшим, но делали вид, что им всё равно.

Гарри остановился посередине кабинета, огляделся, покрутил головой, потом достал блокнот и записал:

"Кабинет Дамблдора. Первое впечатление: Человек, который собирает вокруг себя столько вещей, либо боится пустоты, либо хочет, чтобы все видели, как он занят. Жужжащие приборы — иллюзия деятельности. Если бы они действительно работали, их было бы два-три, здесь их немыслимое количество. Они нужны, чтобы создавать шум, чтобы тот, кто входит, чувствовал: здесь всё время что-то происходит, здесь нельзя расслабиться, здесь всё под контролем.

Затем, Трон вместо кресла — не просто место для сидения, а утверждение иерархии. Человек, который садится на трон, хочет, чтобы все помнили: он не просто директор. Он — фигура, но трон это неудобно, на троне не раскинешься, не задремлешь, не уронишь голову на грудь. На троне сидят прямо всё время. Это напряжение.

Книги, склянки, вещицы, статуэтки: всё это щиты. Чем больше вещей вокруг, тем меньше пространства для разговора по душам, ведь каждая вещь это отвлекающий манёвр. "Посмотри на этот прибор, он такой интересный" вместо "посмотри на меня". Вещи работают как буфер между директором и тем, кто к нему пришёл.

Вывод. Дамблдор — человек, который боится близости, он прячется за символами власти, за коллекцией, за ритмичным жужжанием приборов, которые, возможно, ничего не делают, но создают иллюзию, что он занят чем-то важным и отвлекаться ему некогда. Ему нужно, чтобы все видели его силу, но никто не видел его уязвимость. Трон, золото, артефакты — это не роскошь. Это броня".

Гарри спрятал блокнот, подошёл к столу, потрогал один из приборов, тот обиженно зажужжал громче и выпустил струйку розового дыма. Гарри попятился от этого дыма и случайно задел край стола, отчего со стола упал небольшого размера пергамент, более похожий на записку. Поднимая его с пола, Гарри бросил взгляд на содержание записки.

Почерк был узким, острым, с резкими наклонами, он сразу узнал его. Это писал профессор Снейп. Гарри пробежал глазами текст.

"Директор, докладываю: подозрения в отношении профессора Квиррелла усиливаются. Его поведение необъяснимо. Он избегает прямых контактов, постоянно шепчет что-то себе под нос, и я заметил, что испытываю сильную боль в левом предплечье при его приближении, Метка даёт о себе знать. Рекомендую отстранить его от занятий и провести допрос с использованием Веритасерума. Жду ваших указаний. — С. Снейп".

Гарри не понял, что такое "Метка", но суть была ясна: Снейп тоже подозревает Квиррелла. Снейп, который ненавидит Гарри, считает профессора Защиты опасным. Это было... странно. И обнадёживающе. Но дальше, внизу, красными чернилами, кто-то приписал размашистым, но твёрдым почерком:

"Северус, воздержитесь, я в курсе ситуации. Квиррелл остаётся в школе. Он нужен мне для моих целей. Не вмешивайтесь, наблюдайте, но не трогайте. А.Д."

Гарри перечитал резолюцию три раза. "Он нужен мне для моих целей". Дамблдор знает. Дамблдор знает, что Квиррелл опасен, знает, что Снейп подозревает его, и ничего не делает. Более того, запрещает вмешиваться.

— Он нужен ему, — прошептал Гарри. — Для каких целей?

Он не смог закончить мысль, в голове шумело, он вдруг почувствовал себя не учеником, а пешкой, игрушкой в чьей-то большой игре. Дамблдор улыбается, говорит загадками, а за его спиной холодный расчёт. Он готов рисковать Гарри, только бы не спугнуть Квиррелла.

Гарри положил записку Снейпа на место, и стоял в нерешительности (что делать дальше?), когда дверь открылась и вошёл Дамблдор. Директор был в длинном лиловом халате с серебряными звёздами и выглядел очень довольным.

— А, Гарри! — его голос звучал приветливо, почти радостно. — Как хорошо, что ты пришёл. Я как раз хотел с тобой поговорить. Лимонную дольку?

— Нет, спасибо, профессор, — ответил Гарри, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто... хотел спросить кое-что. О Квиррелле.

— О профессоре Квиррелле? — Дамблдор сел в своё кресло и сложил пальцы домиком. — Что именно тебя беспокоит?

— Он странно себя ведёт. Иногда смотрит на меня так... и мой шрам болит, когда он рядом. А на квиддиче...

— Я знаю о бладжере, — перебил Дамблдор, и его голос стал чуть мягче. — Это был несчастный случай. Бладжеры иногда выходят из-под контроля.

— Хагрид сказал, что его заколдовали, — возразил Гарри.

— Хагрид прекрасный лесничий, но не специалист по бладжерам, — улыбнулся Дамблдор. — Не волнуйся, Гарри. В Хогвартсе ты в безопасности.

Гарри хотел сказать, что не чувствует себя в безопасности, но Дамблдор продолжил свою мысль .

— Кстати, о безопасности, — директор порылся в ящике стола и достал пергамент. — Я тут подумал, что тебе будет лучше остаться в Хогвартсе на Рождественские каникулы.

— Что? — Гарри опешил. — Но я хотел поехать домой.

— Я понимаю, — Дамблдор поднял руку, останавливая его. — Но, учитывая недавние события, я считаю, что здесь ты будешь в большей безопасности. В Хогвартсе мощные защитные чары.

— У меня дома папа — психолог. Он знает, как...

— Я уверен, что твои приёмные родители замечательные люди, — перебил Дамблдор. — Но они не волшебники. Они не смогут защитить тебя от того, с чем ты можешь столкнуться, а здесь я могу за тобой присматривать. Рон и Гермиона тоже остаются на каникулы, вы будете вместе.

Гарри сжал кулаки под столом. Он уже видел эту записку, уже знал, что Дамблдор в курсе про Квиррелла, но ничего не делает, а теперь он ещё и запрещает ему уехать, не просит, не предлагает, а именно запрещает, мягко, с улыбкой, но твёрдо.

— Хорошо, — сказал Гарри, понимая, что спорить бесполезно. — Я останусь.

— Вот и отлично, — Дамблдор улыбнулся и протянул ему лимонную дольку. — Рождество в Хогвартсе — это волшебно, ты не пожалеешь.

Гарри взял дольку, но не стал её есть. Он вышел из кабинета, чувствуя, как внутри закипает злость. Он не пожалеет? Он уже пожалел о том, что вообще пришёл и о том, что надеялся на помощь.

День был насыщен учёбой и суетлив, а вот вечером в гостиной факультета Гарри рассказал друзьям о разговоре с директором.

— Но это же несправедливо! — возмутилась Гермиона.

— А что ты хотела? — горько усмехнулся Гарри. — Дамблдор всегда знает лучше, даже когда речь идёт о том, где мне жить.

— Я тоже остаюсь, — сказал Рон. — Родители уезжают к Чарли в Болгарию, а нас не берут, так что мы будем вместе.

— И я, — добавила Гермиона. — Мои уезжают на конференцию, так что... каникулы в Хогвартсе.

Гарри посмотрел на друзей и впервые за день почувствовал тепло.

— Спасибо, — сказал он. — Хотя бы вы у меня есть.

Он записал в блокноте:

"Дамблдор знает про Квиррелла и запрещает мне уезжать, он изолирует меня, говорит о безопасности, но на самом деле хочет контролировать. Он не на моей стороне. Теперь я уверен, но Рону и Гермионе пока не буду говорить про записку. Они не готовы это услышать".

Он спрятал блокнот и посмотрел на камин, в котором пламя плясало, отбрасывая причудливые тени. Гарри чувствовал себя пленником, но он решил, что это ненадолго. Он обязательно выберется из под навязчивого контроля, что-нибудь придумает, пусть и не сейчас. И тогда Дамблдору придётся отвечать.

А сейчас нужно написать письмо домой, предупредить родных, чтоб не ждали его на каникулы. На тот случай, если корреспонденция тоже была под контролем директора, Гарри начал писать обычное, ничем не примечательное письмо домой:

"Дорогие папа и тётя Петуния!

У меня всё хорошо. Я много занимаюсь, учусь варить зелья и летать на метле. Друзья замечательные, мы часто сидим у камина и разговариваем. Профессора строгие, но справедливые. На Рождество я не приеду, остаюсь в школе с друзьями. Не волнуйтесь, у меня всё есть. Передавайте привет Дадли.

Люблю, Гарри."

А когда чернила высохли, он дорисовал на полях маленькие фигурки — танцующих человечков. Каждый человечек был изогнут в определённой позе, с поднятыми руками или ногами. Это был их семейный шифр ещё с детства, когда они с Генри играли в шпионов после прочтения Конан Дойля. Человечки означали буквы, и эти буквы сложились в слова: "Интрига. Но я справлюсь."

Потом юный шпион свернул письмо, запечатал и отправился в совятню. Генри, получив конверт, сначала прочитает обычный текст, улыбнётся, а потом заметит человечков и нахмурится. Он переведёт их в буквы и прочитает правду. Так Гарри сможет предупредить семью, не вызывая подозрений у тех, кто проверяет почту.

Гарри отправил сову и вернулся в гостиную. Рон уже дрых на диване, приоткрыв рот, Гермиона читала книгу при свете камина. Гарри отправился спать, но уснул не сразу. Ворочался, думал о записке, о Дамблдоре, о Квиррелле. А когда наконец провалился в сон, ему приснилось странное.

Ему снились танцующие человечки. Они плясали на полях пергамента, складываясь в буквы, а буквы в слова. Сначала получилось: "I AM LORD VOLDEMORT". Гарри смотрел на это имя, и оно пульсировало, как открытая рана, потом человечки запрыгали быстрее, буквы перемешались и сложились снова: "TOM MARVOLO RIDDLE".

Человечки заплясали ещё быстрее, и вдруг из-под них выбрался Квиррелл. Тюрбан на его голове шевелился, из-под него вылезали всё новые и новые человечки, они бежали по его мантии, прыгали на плечи и шептали: "Чёрная Метка, Чёрная Метка". Потом Квиррелл обернулся, и у него не было лица. Вместо лица плясали танцующие человечки, которые складывались в буквы, но Гарри не успел их прочитать.

Гарри проснулся в холодном поту. За окном было темно. Он достал блокнот и при слабом свете Люмоса из своей палочки начал анализировать. В памяти всплыло, что Том Риддл это имя, которое он видел в книге "Угасшие магические семейства", сын Меропы Гонт и маггла. А теперь подсознание, взволнованное шифрами, подкинуло новую анаграмму: две формы одного имени. Гарри понял это, и его пробрала дрожь.

"Сон это работа подсознания, — записал он. — Я собрал улики: ожог, бладжер, записка Снейпа, книга о Гонтах. И мой мозг, обработав все данные, выдал версию: Квиррелл служит Волдеморту. Нужно проверить, но осторожно. И не позволять страху управлять мной".

Гарри захлопнул блокнот, повернулся на другой бок и попытался уснуть. Танцующие человечки больше не снились, зато снился дом. Генри, Петуния, Дадли и пирог на столе. Тёплый яблочный пирог с хрустящей корочкой. Гарри улыбнулся во сне и наконец-то заснул спокойно.