Ноль пропущенных (гет)

Она замешивала тесто. Молока мало — может, не хватить, хотя должно быть ещё в холодильнике. Телефон завибрировал. Света бросилась к нему с такой скоростью, что мука взметнулась белым облаком — хоть гадай на ней, как на кофейной гуще.

Не он.

Ира, блин. «Ну чё, как вчера?»

Света выдохнула. Или вдохнула. Не поняла.

Нажала ответить.

— Света, ну сколько можно? — голос Иры был не злым. Усталым. Как у хирурга, который в сотый раз зашивает одного и того же пациента: «Я тебя предупреждала, а ты опять с ножом в драку».

— Ир, только без лекций, ладно? Я знаю. Я дура. Я повелась опять. Давай короче.

Ира помолчала. Света услышала щелчок зажигалки. Ира курит только в трёх случаях: стресс, секс или вместо секса. Сейчас — явно вместо.

— А чё ты сразу «дура»? — сказала Ира неожиданно. — Я тебе позвонила не лекции читать. Я тебе звоню, потому что у меня тоже.

— Что — тоже?

— Ну. Познакомилась в приложении. Милый такой, высокий, Тесла. На аватарке он с собачкой. Собачка в свитерочке, такая, знаешь, забавная. Я думаю: «О, ответственный. Животных любит. Не псих, не маньяк».

— И?

— И... — Света уже знала это «и». Как припев в песне, которую помнишь наизусть. Ира затянулась. Выдохнула. — Через час общения он прислал мне фото члена. Свет, через час! Я даже кофе допить не успела. Я на втором глотке была!

— О господи.

— Я говорю: «Ты чего, с ума сошёл?» А он: «Ты же современная женщина, я думал, ты оценишь». Оценишь, блин. Я ему: «Современная женщина сейчас тебя заблокирует на хер. А собачку твою пожалею — что с таким уродом живёт».

Света засмеялась. Не через силу. По-настоящему, так, что из глаз — слёзы.

— Ир, ты серьёзно?

— Абсолютно. Свет, я хочу серьёзные отношения. А получаю члены. Мне сорок два. У меня дочь в институте. Я хочу, чтобы мужчина спросил «как прошёл день», а не длину свою демонстрировал.

— И что ты сделала?

— Заблокировала. Села с вином, смотрю «Бриджит Джонс». В сотый раз. И знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что у неё получилось. Она дура была ещё та, а получилось. А у меня третий год не получается. Я уже коллекцию членов собрала. Свет, я могу галерею открывать. «Мужское достоинство в эпоху дейтинга». Билеты по пятьсот рублей. Для мужчин — бесплатно. Пусть приходят, любуются, меряют, сравнивают, плачут.

— Ир, прекрати, я сейчас блины собираюсь печь, а у меня молока мало.

— А вино есть?

— Есть.

— Ну вот. Блины на вине — тонко, интеллигентно. Бери пример с француженок.

Они замолчали. На сковородке задымило масло — Света не заметила, как включила газ.

— Ир, — сказала Света тихо. — А ты не боишься, что так и останемся?

— В смысле?

— Ну. С этими… С этими членами. С этим «ты классная, но». С «перезвоню». Что никогда уже не будет нормального, живого.

Ира замолчала. Света подумала, что связь оборвалась.

— Ир?

— Свет, — сказала Ира. — Я тебе страшную вещь скажу. Может, никого и не будет. Скорее всего, мы и правда одни останемся — с дочерьми, с кошками, с кредитами и с этой грёбаной надеждой, которая просыпается раньше будильника. Но знаешь что?

— Что?

— Лучше остаться одной, чем лежать с мужиком, который уснул и даже не обнял. Смотреть в потолок и чувствовать себя салфеткой использованной. Я так больше не хочу. Я лучше буду пить вино с тобой по телефону, и танцевать одна на кухне. И гладить свою кошку. Кошка, кстати, членов не присылает. И не обещает позвонить.

— Ир, — сказала Света и вытерла нос — рукой, рукавом, мукой — не разобрать. — Если бы мне платили рубль за каждое «ты классная, но...», я бы уже купила квартиру в Москве. С панорамными окнами.

— А если бы мне платили за каждое фото члена, — сказала Ира, — я бы купила эту грёбаную Теслу. Голубую. С белым салоном. И сожгла бы её.

— Ты же не умеешь водить.

— Я научусь. За день. Чтобы сжечь. Сяду, доеду до его дома — и скажу: «Горит твоя любовь, Вова. Собачку жалко, а тебя — нет».

— Ир, ты гений.

— Я просто устала. Давай, пеки блины. И купи молоко.

— Куплю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Не обещай. Просто купи.

Ира сбросила звонок. Света сидела с телефоном в руке и улыбалась дурацкой улыбкой Ире — той, что курит в сорок два, коллекционирует мужские достоинства и всё равно остаётся самым честным человеком в её жизни.

Она положила телефон. Взяла лопатку.

— Ладно, блин, — сказала она сковородке. — Сегодня мы с тобой подружимся.

Первый блин вышел комом.

— Этот — мне, — сказала Света и перевернула его на тарелку. — Остальные — Алисе.

Открыла холодильник. Замерла.

Молока больше не было.

— Алиса!

— Что?

— А молоко где?

— Ты сказала, что купишь вчера.

— Я не говорила.

— Говорила. Когда уходила на работу в платье. Сказала: «Я молоко куплю, не переживай».

Света закрыла глаза. Она помнила. Помнила и не купила. Потому что думала о другом. О том, как у неё глаза, как она пахнет. О том, застегнула ли она пуговицу на джинсах…

— Я сейчас схожу, — сказала Света.

— Не надо. — Алиса набычилась. — Ты вечно всё забываешь. Обещаешь и забываешь. Блины, молоко, меня в школе забрать. Ты меня даже родить забыла, я сама вылезла!

— Алиса, это была не смешная шутка.

— А это и не шутка.

— Прекрати.

— А что прекратить? Бабушка права: ты думаешь только о своих дядьках. А я тут... я просто хочу, чтобы ты была дома. Не с ними. Со мной.

— Да пропади они пропадом, эти блины! — крикнула Света.

Голос вырвался сам. Такой громкий, что в сушилке жалобно звякнули ложки.

Алиса замолчала. Посмотрела на мать. В глазах — не обида. Страх. Маленький, звериный страх ребёнка, который не знает: мама сейчас заплачет или уйдёт?

Света увидела этот страх — и всё внутри упало. Оборвалось. Как та самая тряпка в груди, только теперь она упала окончательно.

— Алисонька... — начала она.

Алиса вышла.

Не хлопнула дверью. Просто вышла. Тихо. По-взрослому.

Света осталась одна. Смотрела на тесто, которое медленно опадало, как её планы на субботу. Выключила газ. Села на табуретку. Уронила голову в руки.

Слёз не было. Была пустота и стыд. Такой тяжёлый, что дышать трудно. Потому что она не дочь воспитывает — она её предаёт. Каждый раз. Каждым «опять».

В дверь позвонили.

Света открыла. На пороге стоял дядя Миша из тридцать второй квартиры. В тапочках на босу ногу. И с пакетом.

— Вот, — сказал он. — Молоко. Я услышал, у вас там... ну, разговор... Может, пригодится.

Она взяла пакет. Руки дрожали. Как в шестнадцать лет, когда первый мальчик сказал «ты красивая». Только тогда дрожали от надежды. А сейчас от стыда.

— Спасибо, дядя Миша.

— Не за что. — Он помялся. — Блинов напеки вкусных.

Он ушёл. Света закрыла дверь и долго стояла в прихожей. Прижимала пакет с молоком к груди. Потом подошла к двери Алисы. Не вошла. Прислонилась лбом.

— Дядя Миша молоко принёс.

Тишина.

— Хорошо… — ответили из-за двери.

— Алиса... прости меня. Я не должна была кричать.

Пауза затянулась.

— Ты хотела купить «ApaDent», — вдруг сказала Алиса.

— Что?

— Зубную пасту. Ты в магазине смотрела на неё. А потом положила обратно. Я видела.

Света не ожидала.

— Да. Хотела. Но дорого.

— А я хотела тебе накопить. — Голос Алисы стал тише. — На день рождения подарить. Но ты опять пойдешь с кем-то встречаться, а потом он уйдёт, как все. И паста тебе будет не нужна. И ты опять будешь плакать по ночам. А я слышу. Я всё слышу.

Света прислонилась к дверному косяку спиной, сползла на пол.

— Нужна, — сказала она. — Ты мне нужна. А паста... купим как-нибудь. Вместе.

— Купим, — сказала Алиса. И после долгой паузы: — Давай блины печь. Я сейчас выйду.

И вышла.

Света сидела на полу в прихожей, обнимала пакет с молоком и смотрела на дочь.

Алиса подошла. Молча взяла её за руку.

— Пошли.

— Алиса, — сказала Света. — Ты у меня... ты у меня самая лучшая.

— Знаю, — сказала Алиса. — Пошли уже. И телефон свой выключи.

— Зачем?

— А зачем он тебе нужен? Мы все дома.

Они пошли на кухню.

А за окном начинался день. Не тот, которого она ждала. А тот, который просто был. С молоком, с мукой, с девочкой в носках-потеряшках. И с дядей Мишей, который слышит всё, но не осуждает.

Света открыла пакет, налила молоко в тесто и подумала: «А может, и правда — выключить?» Потом подумала: «Выключу, через час».